В 1789 году дерзкий французский народ в своем оплоте мысли – Париже – обрел великое видение будущего: Свобода, Равенство и Братство. Но затем французский идеализм утратил связь с реальностью и постепенно подчинился судьбе, воплотившейся в фигуре Наполеона. Благодаря четкой военной организации Наполеон восстановил порядок в стране и одновременно так изменил французскую власть, что сам закон в ней стал отрицанием свободы. История Великой французской революции и великой империи сказалась на всей дальнейшей политической теории; эта история выглядела трагедией в древнегреческом духе, катастрофой, предопределенной характером революционного идеализма.

Поэтому, когда в 1848 году народы Европы вновь предались профетическим умонастроениям, их идеализм был уже куда сложнее. Свободу дополнили принципом национальности в надежде на то, что свободу возможно обезопасить от чрезмерно ретивого организатора посредством независимого народного духа. К сожалению, в тот революционный год крепкий челн идеализма снова сорвался с якоря, а впоследствии его унесла в бурное море судьба в лице Бисмарка. Благодаря прусской упорядоченности Бисмарк исказил новый идеал немецкой нации точно так же, как Наполеон исказил ранние, более простые французские идеалы свободы и равенства. Впрочем, трагедия национального идеализма, о которой идет речь, была предопределена отнюдь не хаосом свободы, но материализмом, общеизвестным как Kultur и присущим организатору. Французская трагедия представляла собой всего-навсего крушение идеализма, но вот немецкая трагедия оказалась, говоря прямо, крахом замещенного реализма.

В 1917 году демократические народы всей земли решили, что над миром воссиял великий свет спасения: русское самодержавие пало, а американская республика вступила в войну. Какое-то время русская революция двигалась и продолжает двигаться по пути всех революций, однако мы до сих пор верим во всеобщую демократию. К идеалу свободы восемнадцатого столетия и идеалу национальности столетия девятнадцатого мы добавили в двадцатом веке наш идеал Лиги Наций. Если третья трагедия неизбежна, она охватит весь мир, ибо демократические идеалы сегодня составляют кредо большей части человечества. Немцы с их Real-Politik, иначе реальной политикой (это нечто большее, нежели просто практическая политика) считают, что катастрофа случится рано или поздно. Военачальники заодно с прусской военной кастой ведут, не исключено, схватку за сохранение своей власти, но даже многочисленные разумные представители немецкого общества действуют под влиянием политической философии, которой они искренне привержены, несмотря на нашу убежденность в ее ошибочности. В ходе недавней войны ожидания немцев не оправдались во многих отношениях, однако произошло так потому, что мы сумели навязать Германии несколько мудрых принципов управления, вопреки собственным политическим ошибкам. Впереди нас ждут еще более тяжкие испытания. Какая глубина международного сотрудничества необходима, чтобы мир оставался безопасным для демократий? А применительно к внутренней структуре этих демократий – какие условия требуется выполнить, чтобы успешно впрячь в тяжелый плуг социальной реконструкции идеалы, вдохновлявшие героев последней войны? Нет и не может быть вопросов важнее. Преуспеем ли мы в попытках трезво сочетать наш новый идеализм с реальностью?

Идеалисты суть соль земли; без них, не дающих нам покоя, общество обречено скатиться в упадок, а цивилизация – исчезнуть. При этом не следует забывать, что идеализм исторически связывался с двумя принципиально разными особенностями человеческого характера. Старый идеализм, будь то в буддизме, стоицизме или средневековом христианстве, опирался на самоотречение; францисканские монахи клялись блюсти целомудрие и бедность и служить обществу. Но современный демократический идеализм, иначе идеализм американской и французской революций, опирается на самореализацию. Его цель состоит в том, чтобы каждый человек смог жить полноценной жизнью, уважая себя. Согласно преамбуле к американской Декларации независимости, все люди созданы равными и наделены правами на свободу и стремлением к счастью.

Эти две стороны идеализма исторически соответствуют двум комбинациям фактов реальности. В былые времена власть природы над человеком была всеобъемлющей. Суровая реальность ограничивала людские амбиции. Иными словами, мир как целое прозябал в бедности, и аскеза являлась единственным общедоступным путем к обретению счастья. Несомненно, отдельные личности могли возвышаться над остальными, но лишь ценой беспощадного угнетения ближних. Даже так называемая демократия Афин и утопия Платона предусматривали хозяйственное и промышленное рабство. Однако современный мир богат. Ныне человек в немалой степени подчинил себе силы природы, и целые общественные классы, ранее покорные судьбе, усвоили представление о том, что при более справедливом распределении богатства должно возникнуть определенное равенство возможностей.

Эта современная реальность человеческого владычества над природой, без которой демократические идеалы были бы бесполезны, вовсе не полностью обусловлена развитием научных знаний и обилием изобретений. То могущество, каким обладает нынешний человек, условно, а не абсолютно, поскольку природа по-прежнему сильна и доказывает свою силу засухами и эпидемиями. Человеческие богатство и относительная безопасность опираются сегодня на разделение и координацию труда, а также на постоянную модернизацию сложных заводов и фабрик, что пришли на смену простым инструментам первобытного общества. Иными словами, производство современного богатства зависит от поддержания нашей социальной организации и капитала. Общество требует постоянной заботы, и отчасти наше благополучие можно сопоставить с нематериальной «доброй волей» бизнеса. Владелец бизнеса зависит от привычек своих клиентов ничуть не меньше, чем от исправности оборудования на фабрике; оба фактора должны учитываться на равных, они нуждаются в непрерывном внимании, но когда дело прекращается, эти факторы приобретают отрицательную ценность – оборудование становится металлоломом, а добрая воля сводится к возмещению долгов.

Общество зиждется на том факте, что человек – существо привычек. Объединяя различные привычки многих людей, общество вырабатывает структуру, которую можно сравнить с устройством работоспособной машины. Миссис Баунсер в состоянии образовать простейшее общество по обитанию в комнате, потому что Бокс спит по ночам, а Кокс – днем, однако общество распалось, когда один из постояльцев взял отпуск и на время изменил собственным привычкам. Попробуйте вообразить, что случится, если все те, от кого зависит повседневная жизнь – почтальоны, железнодорожники, мясники, пекари, печатники и многие другие, – вдруг изменят устоявшиеся привычки; в такой ситуации человек начнет понимать, сколь велика власть современного общества над природой, ибо общество представляет собой постоянную заботу (на языке инженеров – оно обладает инерцией). Если забросить заботу на достаточно долгий срок, чтобы привычки «вышли из сцепления», общество быстро скатится к простейшей реальности, то есть к власти природы. Причем немалое число людей попросту умрет.

Коротко говоря, производительная сила является гораздо более важным элементом реальности по отношению к современной цивилизации, чем накопленное богатство. Общее зримое богатство цивилизованной страны, несмотря на древность некоторых сокровищ, обычно оценивается как равное объему производства за срок не более семи или восьми лет. Значение этого утверждения заключается не в скрупулезной точности, а в быстром возрастании его практической значимости для современных людей вследствие их зависимости от производительных механизмов, механических и социальных, которые за последние четыре или пять поколений становились все более изощренными и сложными. На любой успех в приложении науки наблюдался соответствующий отклик в социальной организации. Отнюдь не случайное совпадение, что Адам Смит заговорил о разделении труда, когда Джеймс Ватт изобретал паровой двигатель. И в наше время вовсе не стечение обстоятельств, что помимо изобретения двигателя внутреннего сгорания – ключевого для автомобилей, подводных лодок и аэропланов – мы являемся свидетелями беспрецедентного расширения кредитной системы. Машины из металла работают благодаря привычкам живых существ. Предположения некоторых энтузиастов науки, уверяющих, будто гуманитарные дисциплины утратили свою важность, не выдерживают поверки практикой; управлять людьми, равно из высших и низших слоев общества, в современных условиях намного труднее и намного важнее.

Мы называем людей, управляющих социальной машиной, организаторами, но под это общее определение обыкновенно подпадают представители сразу двух категорий. Во-первых, есть администраторы, которые, строго говоря, не являются организаторами: они – не зачинатели, если можно так выразиться, новых органов в организме. Функция администратора заключается в том, чтобы поддерживать работающую социальную машину в исправном состоянии и следить за ее работой. Когда работники умирают или, по здоровью или возрасту, выходят на пенсию, администратор обязан заполнить освободившиеся рабочие места заранее подготовленными новичками. Типичный образчик администратора – это прораб. Судья отправляет закон, в тех случаях, когда действительно, а не только в теории, может это сделать. В работе администратора как таковой не заложена идея прогресса. При определенной организации эффективность является его идеалом – идеальная плавность работы. Достижение заданной организационной эффективности – вот его идеал: он жаждет бесперебойной деятельности. Недаром распространенная болезнь администраторов зовется пристрастием к красным ленточкам[81]. Сложное, хорошо управляемое общество, на самом деле тяготеет к стагнации, как в Китае, в силу самой своей природы. Добрую волю устоявшегося и хорошо управляемого бизнеса зачастую можно приобрести за крупную сумму на рынке. Быть может, наиболее яркой иллюстрацией социального устремления и социальной инерции будет неподвижность самих рынков. Каждый продавец хочет попасть туда, где имеют обыкновение собираться покупатели, чтобы обрести уверенность в сбыте своих товаров. С другой стороны, каждый покупатель, если это возможно, рвется туда, где сосредоточены продавцы, чтобы купить товар подешевле из-за конкуренции продавцов. Власти часто и тщетно пытаются децентрализовать лондонские рынки.

Чтобы правильно оценить иную категорию организаторов, а именно творцов общественных механизмов, давайте ненадолго обратимся к революциям и типичному их ходу. Некий Вольтер критикует действующий порядок, воплощенный в правительстве условной Франции; некий Руссо воображает идеал более счастливого общества; авторы некоей «Энциклопедии»[82] доказывают, что у такого общества имеется материальная основа. Мало-помалу новые идеи овладевают умами отдельных благонамеренных энтузиастов, неопытных в трудном для постижения искусстве изменения привычек среднего человека. Эти энтузиасты ловят возможность преобразовать структуры условного французского общества. Тем самым они, к сожалению, мешают обществу функционировать. Прекращение работы механизма, уничтожение орудий производства и прежнего правительства, устранение опытных администраторов, приход необученных дилетантов – все это оборачивается снижением темпов производства предметов первой необходимости, а в результате происходит рост цен, доверие к власти ослабевает. Вожаки революции, вне сомнения, готовы на время обеднеть, чтобы осуществить свои идеалы на практике, но ведь их окружают голодающие миллионы. Чтобы выиграть время, этим миллионам внушают, будто нехватка еды объясняется происками свергнутых властей, и такие объяснения неизбежно порождают террор. Наконец люди превращаются в фаталистов и, отрекаясь от идеалов, принимаются искать организатора, который сумеет восстановит порядок в обществе. Насущная необходимость порядка подкрепляется тем фактом, что из-за рубежей на национальную территорию вторгаются враги, а сокращение производства и ослабление дисциплины подрывают оборонительную мощь государства. Но организатор, способный реконструировать порядок, не просто администратор; он должен уметь проектировать и строить, а не просто смазывать шестеренки социальных механизмов. Потому-то Карно[83], «организовавший победу», и Наполеон с его Гражданским кодексом[84] заслужили вечную славу своими творческими усилиями.

Возможность организации как конструктивной деятельности зависит от дисциплины. Жизнеспособное общество состоит из множества взаимосвязанных людских привычек; если требуется преобразовать действующую социальную структуру, хотя бы внести какие-то сравнительно малые изменения, изрядное число мужчин и женщин должны одновременно изменить собственные привычки – взаимодополняющими способами. Невозможно навязать переход на летнее время без указа правительства, поскольку частные инициативы здесь неминуемо ввергли бы общество в хаос. То есть переход на летнее время подразумевает социальную дисциплину, которая, таким образом, заключается не в частных привычках, а в возможности единовременного и общего изменения этих привычек. В упорядоченном государстве приверженность дисциплине становится, если угодно, врожденной, и полицию редко привлекают для ее утверждения. Иными словами, социальная дисциплина, или изменение привычек по желанию или распоряжению, сама становится привычкой. Военная дисциплина, насколько ее можно описать как совокупность отдельных действий по команде, более проста, однако профессиональный солдат хорошо знает разницу между повседневной дисциплиной и боестолкновением, с техникой или без хорошо обученных людей.

В периоды беспорядка взаимосвязь продуктивных привычек разрушается звено за звеном, и общество в целом становится все беднее, хотя разбойники в широком значении этого слова могут временно обогащаться. Впрочем, еще трагичнее выглядит отказ от привычки к дисциплине, поскольку он подразумевает утрату стремления к выздоровлению. Подумайте, чем обернулся для России год следовавших одна за другой революций; ее состояние в итоге напоминало ужасный паралич, когда разум воспринимает и пытается направлять, но нервы не могут добиться отклика от мышц. Нация, конечно, не умирает при таком поражении ее тела, но весь общественный механизм придется восстанавливать как можно быстрее, при условии, что мужчины и женщины, пережившие обнищание, не забудут о своих привычках и не лишатся способностей, от которых зависит цивилизация. История доказывает, что только сила может сформировать новое ядро дисциплины в таких обстоятельствах; но организатор, который полагается на силу, неизбежно вынужден думать лишь о восстановлении порядка как о своей конечной цели. Идеализм при таком управлении не расцветет. Именно потому, что история содержит убедительные доказательства подобного развития событий, многие идеалисты последних двух поколений сделались интернационалистами; военное восстановление дисциплины обычно достигается либо посредством завоевания другой державой, либо (случайно) посредством успешного национального сопротивления иностранному вторжению.

Великий организатор – это великий реалист. Не то чтобы ему не хватает воображения – вовсе нет; просто его воображение обращено на поиски практических мер, а не на достижение эфемерных целей. Его разум – разум Марфы, а не Марии[85]. Будь он капитаном индустрии, для него важны труд и капитал; веди он за собой армию, его мысли будут занимать численность солдат и наличие припасов. Его усилия направлены на промежуточные цели – на деньги у промышленника, на победу у военачальника. Однако деньги и победы являются лишь ключами к достижению скрытых целей, а последние от него постоянно ускользают. Он умирает, продолжая делать деньги, или, окажись он победоносным полководцем, сетуя, как Александр, что больше нечего завоевывать[86]. Его единственная забота состоит в том, чтобы дело или армия, им организованные, хорошо управлялись, и потому он суров со своими администраторами. Превыше всего он ценит привычку к дисциплине; его механизм должен сразу откликаться на поворот рычага.

Организатор неизбежно воспринимает людей как инструменты. Его мышление принципиально отличается от мышления идеалиста, ибо он перемещает людей бригадами и потому должен учитывать материальные ограничения, тогда как идеалист взывает к каждому из нас по отдельности, его крылатая душа парит. Отсюда не следует, что организатор не заботится о благополучии общества; напротив, он ценит общество как источник живой силы, которой нужно обеспечить надлежащие условия существования. Так мыслят и военные, и капиталисты, если они прозорливы и дальновидны. В политике организатор считает, что люди существуют на благо государства – этого Левиафана, как писал Гоббс, философ эпохи Стюартов[87]. Но демократический идеалист едва терпит государство, поскольку оно ограничивает свободу, видя в нем необходимое зло.

В устоявшихся демократических государствах Запада идеалы свободы превратились в предрассудки рядового гражданина, и именно от этих «привычек мышления», а не от мимолетных экстазов идеалистов, зависит безопасность наших свобод. На протяжении тысячи лет эти предрассудки укоренялись в Великобритании, отделенной морем от континента; они суть плоды непрерывного эксперимента, и к ним следует, по крайней мере, относиться с уважением, если только мы не готовы признать своих предков глупцами. Один из таких предрассудков гласит, что неразумно назначать специалиста членом кабинета министров. Недавняя война, когда свобода даже в условиях демократии должна ограничиваться ради выживания страны, обнаружила некоторое число тех, кто утверждал, что, раз в военные годы отдельные специалисты занимали ряд высоких постов, им должны наследовать другие специалисты, а предрассудок, о котором идет речь, давно устарел. Тем не менее, даже в годы войны Великобритания вернула гражданского военного министра! Дело, конечно, в том, что беспомощность действующей британской конституции отражает факт несовместимости демократии с организацией общества, необходимой для войны против автократий. Когда нынешний чилийский премьер-министр впервые прибыл в Англию, его встречали несколько членов палаты общин. Рассуждая о «матери всех парламентов», наблюдаемой из отдаленного уголка мира, и реагируя на непрестанное ворчание по поводу парламентского правления, столь привычное для Лондона, этот человек воскликнул: «Вы забываете, что одно из главных назначений парламента – мешать что-либо делать!»

Мышление организатора преимущественно стратегическое, тогда как мышление истинного демократа – этическое. Организатор думает, как использовать людей, а демократ думает о правах людей, причем эти права нередко становятся препятствиями для организатора. Несомненно, организатор должен быть повелителем, ведь, учитывая своенравную людскую природу и укорененность привычек, в противном случае он не добьется существенных успехов. Но вследствие практической направленности ума верховный повелитель из него никудышный.

Немезида демократического идеализма, разорвавшего оковы реальности, служит высшим идеалом организатора и является залогом механической эффективности. Организатор начинает достаточно невинно; его исполнительный ум восстает против беспорядка, прежде всего, против недисциплинированности вокруг. Нет сомнений, что именно военная сила спасла революционную Францию. Но такова движущая сила непрерывного развития, что она сметает даже собственных творцов. Чтобы повысить качество живой силы, такой творец вынужден в конце концов стремиться к тому, чтобы контролировать всю деятельность – работать, думать и сражаться. При этом он взял на себя верховное командование, и неэффективность для него мучительна. Потому-то Наполеон дополнил Великую армию и гражданский кодекс конкордатом с папой римским, благодаря чему первосвященник становился слугой светской власти. Он мог бы наслаждаться прочным миром после Амьенского договора[88], но ему требовалось продолжать подготовку к войне. В итоге он двинулся на Москву, а всякий великий коммерсант на его месте, переоценив себя, закончил бы банкротством.

Бисмарк – это Наполеон пруссаков, их железный канцлер; кое в чем он отличался от своего французского образца, и на этих отличиях для нашего изложения следует остановиться подробнее. Финал его жизни был иным, нежели у Наполеона. Не было ни изгнания на Эльбу после Москвы, ни ссылки на остров Святой Елены после Ватерлоо. Да, после тридцати лет у руля старого кормчего в 1890 году сверг новый капитан[89], склонный к пиратству, но это объяснялось предосторожностью, а не чрезмерными амбициями. Оба, Наполеон и Бисмарк, обладали сугубо практическим умом, но в Бисмарке все же имелось нечто большее. Это не просто великий деловой человек, каким предстает Наполеон в описании Эмерсона[90]. Ни один государственный деятель, желавший приспособить войну к политике, не судил более здраво, чем Бисмарк. Он провел три коротких победоносных кампании и заключил три мирных договора, каждый из которых принес Пруссии полезные преимущества. Но насколько различались между собой эти договоры! После войны 1864 года против Дании Бисмарк присоединил Шлезвиг-Гольштейн, нацелившись, без сомнения, на Кильский канал. После войны 1866 года против Австрии он отказался забрать Богемию и тем самым настолько оскорбил своего короля, что полное примирение между ними состоялось лишь после победы 1870 года. Не приходится сомневаться в том, что за этим отказом Бисмарка скрывалось прозорливое желание увидеть Австрию союзницей Пруссии. В 1871 году, после Седана и осады Парижа, Бисмарк уступил давлению военной партии и захватил Лотарингию и Эльзас.

Великий канцлер обладал качеством, которого обычно лишены пруссаки: он умел понимать образ мышления других народов. Он предпочитал действовать психологическими методами. Объединив Германию под главенством Пруссии, он больше не развязывал войн. Но он свершил великие дела – на время сделался даже правителем Европы – и пришел к этому не просто на волне военных успехов. На Берлинском конгрессе 1878 года он добился передачи Австрии Боснии и Герцеговины и тем самым усугубил соперничество Австрии и России на Балканском полуострове. На том же Берлинском конгрессе он в частном порядке подстрекал Францию к оккупации Туниса, а когда Франция в конце концов так и поступила, Италия, как и предвидел Бисмарк, немедленно возмутилась. Союз с Австрией заключили в 1879 году, а Тройственный союз Германии, Австрии и Италии сформировался в 1881 году. Со стороны казалось, что его овчарки носятся вокруг стада, сгоняя упрямых овец. Теми же хитроумными, неочевидными способами он рассорил Францию и Великобританию, а также Великобританию и Россию. Аналогично он действовал и во внутренней политике. В 1886 году он прекратил борьбу с Ватиканом и заручился поддержкой католической партии, благодаря чему сумел нейтрализовать социалистическую угрозу в промышленной и католической Рейнской области, заодно усмирив сторонников независимости из католической Баварии на юге.

Пожалуй, параллель следует проводить не между Наполеоном и Бисмарком, а между Наполеоном и всей прусской правящей кастой. Гибель этой касты, свидетелями которой мы сейчас являемся, подобна последним годам Наполеона; слепой организатор рвался к Москве, а слепое государство-организатор стремится к своему Армагеддону. Kultur[91] – вот определение той философии и того образования, которые приучили целый народ мыслить исключительно практично. Французы – народ артистический, следовательно, склонный к идеализму; Наполеон воспользовался их идеализмом и в итоге его опорочил в блеске своего гения. Бисмарк, с другой стороны, был отпрыском материалистической Kultur, но, как человек выдающийся, не забывал о духовности.

Kultur как явление возникла не после побед Фридриха Великого, но после поражения при Йене[92]. Правление Фридриха в восемнадцатом столетии было единоличным правлением, как и у Наполеона, а в Пруссии девятнадцатого века, что бы ни утверждалось публично, правила олигархия интеллектуалов-«специалистов» – военных, чиновников, профессоров. Фридрих, организатор-одиночка, возвышал администраторов, а когда умер, оставил на месте Пруссии механизм, который уничтожили под Йеной.

В зиму битвы при Йене философ Фихте приехал читать лекции в Берлин, еще оккупированный французами. В те дни в прусской столице не было университетов, лекции читались не для юных студентов, а для зрелых граждан страны, охваченной кризисом. Фихте преподавал философию патриотизма в период, когда немецкие университеты увлекались абстрактным поклонением знаниям и искусству. В следующие несколько лет, с 1806-го по 1813 год, установилась прочная связь между армией, бюрократией и школами, иными словами, между потребностями правительства и целями образования; эта связь составляла сущность прусской системы и наделяла его извращенной силой. Всеобщая воинская повинность вполне согласовывалась с обязательным всеобщим образованием, которое в Пруссии ввели за два поколения до принятия закона об образовании в Англии (1870); Берлинский университет с его блестящей профессурой создавался как своеобразный аналог генерального штаба. Словом, знаний как таковых в Пруссии больше не искали, в них стали видеть средство для достижения цели, а целью было возрождение государства, пережившего страшную катастрофу. Более того, страна превратилась в военный лагерь посреди равнины, лишенной естественных преград, которые благоволили Испании, Франции и Великобритании. Цель, как известно, оправдывает средства, а раз целью Пруссии было обретение военной силы через насаждение строгой дисциплины, средства в этом случае оказались по необходимости материалистическими[93]. С точки зрения Берлина наличие великолепной Kultur, или стратегического мышления, у образованной части общества было преимуществом, однако для мировой цивилизации это было роковое обстоятельство – роковое в конечном счете либо для цивилизации в целом, либо для конкретного государства.

В ходе боевых действий в наше распоряжение попала немецкая военная карта. Тут, кстати, возникает любопытный вопрос: осознает ли большинство жителей Великобритании и Америки ту роль, которую сыграла картография в немецком образовании для последних трех поколений? Карты относятся к основным инструментам Kultur, и каждый образованный немец является до некоторой степени географом, чего не скажешь о подавляющем большинстве англичан или американцев. Немца учат видеть на картах не только условные границы, проведенные по клочку бумаги, но и отличительные физические особенности, те самые практические характеристики местности. Real-Politik обретает истинный смысл на мысленной карте в голове. Серьезное преподавание географии в немецких школах и университетах ведется с самой зари Kultur. Все началось после поражения при Йене, радениями главным образом четырех человек – Александра фон Гумбольдта, Бергхауза, Карла Риттера и Штилера[94], они получили назначения в новый Берлинский университет и тем самым очутились в ныне знаменитой картографической мастерской Пертеса Готского[95]. До сегодняшнего дня, несмотря на достижения двух или трех других замечательных мастерских этой страны, вам, если нужна действительно хорошая карта, точно и красиво отображающая главные особенности ландшафта, следует обращаться к картографу немецкого происхождения. Причина элементарна: многие немецкие картографы являются географами по образованию, а не просто землемерами или рисовальщиками. Они живут за счет спроса на их услуги со стороны образованной публики, которая умеет ценить мастерски отрисованные карты[96].

В нашей стране ценится моральная сторона образования, и не исключено, что мы интуитивно пренебрегаем материальной географией. До войны немало учителей, насколько мне известно, возражали против географии как школьной дисциплины на том основании, что она способствует распространению империализма (а в физкультуре эти учителя усматривали проявление милитаризма). Можно сколько угодно смеяться над подобными измышлениями – в старину, позвольте напомнить, было принято потешаться над отшельниками, отрекавшимися от мирской суеты, – но за ними скрывались опасения по поводу того, что такое развитие ситуации вполне возможно.

Берлин – Багдад, Берлин – Герат, Берлин – Пекин – не просто слова, а маршруты на мысленных картах – эти названия означают для большинства англосаксов новый способ мышления, лишь недавно и в довольно несовершенной форме представленный нам грубыми газетными картами. Но нынешние пруссаки, их отцы и деды обсуждали эти маршруты всю свою жизнь с карандашом в руке. Составляя подробные условия мирного соглашения, наши государственные деятели наверняка воспользуются советами превосходных специалистов-географов, но за спинами членов немецкой делегации будет стоять не просто кучка специалистов, а вся многочисленная географически образованная общественность, давно знакомая со всеми важными вопросами, которые могут быть подняты в ходе переговоров, и готовая оказать осознанную поддержку своим лидерам. Данное обстоятельство может стать решающим преимуществом, особенно если наши политики впадут в великодушное настроение. Будет любопытно, если успехи Талейрана и Меттерниха в тайной дипломатии 1814 года сумеют повторить дипломаты из побежденных государств нашего времени, да еще в условиях, навязанных дипломатам народовластием![97]

Привычка мыслить картографически для экономики полезна ничуть не меньше, чем для стратегии. Правда, принцип laissez-faire[98] тут не годится, но оговорка относительно «режима наибольшего благоприятствования относительно друг друга», которую Германия навязала побежденной Франции по Франкфуртскому миру[99], имела совершенно иное значение для стратегического немецкого разума и для ума честного кобденита[100]. Немецкий бюрократ выстроил на ней целую гору преференций для немецкой торговли. А какое значение для Великобритании в ее северном углу имела эта оговорка, когда Германия выдала Италии концессию в отношении ввозных пошлин на оливковое масло? Разве железнодорожные вагоны, идущие обратно в Италию, не станут грузить «заодно» немецким экспортом? Вся система масштабных и хитроумных коммерческих договоров между Германией и ее соседями опирается на тщательное изучение торговых маршрутов и промышленных районов. Немецкий чиновник мыслит практическими категориями «проживания», тогда как его британский коллега одержим негативным стремлением «позволить жить».

Кайзер Вильгельм заявил, что недавняя война была схваткой двух взглядов на мир. Слово «взгляд» выдает организатора, тот ведь смотрит на мир сверху. Киплинг соглашался с кайзером, но на языке простых людей, когда писал, что есть человеческое чувство, а есть чувство немецкое[101]. Организатор, будучи организатором, неизбежно бесчеловечен – или, скорее, мыслит нечеловечески. Без сомнения, кайзер и поэт преувеличивали, желая подчеркнуть противоположные устремления; даже демократии необходимы организаторы, и даже среди верных последователей Kultur найдется толика добросердечия. На самом деле вопрос в том, кто возьмет верх в государстве – идеалисты или организаторы? Интернационалисты тщетно восстают против всякой организации, когда рассуждают о войне пролетариата с буржуазией.

Демократия отказывается мыслить стратегически до тех пор, пока ее не принудят к этому ради собственного спасения. Это, конечно, не мешает демократии объявлять войну за идеалы, как случалось после французской революции. Одна из бед наших современных пацифистов в том, что они слишком часто призывают к вмешательству в дела других народов. В Средние века огромные неорганизованные толпы шли воевать с неверными и по дороге гибли. Вовсе не из-за внезапности нападения западные демократии оказались не готовыми к последней войне. При этом, еще в начале столетия, если рассматривать лишь Великобританию, к нашему суверенному народу обращались сразу три уважаемых политика – и не были услышаны (лорд Роузбери ратовал за дееспособность, мистер Чемберлен призывал к экономической обороне, а лорд Робертс настаивал на военной подготовке)[102]. При демократии правление осуществляется по согласию рядового гражданина, который не озирает мир с вершины холма, ибо ему надо трудиться на плодородных равнинах. Нет смысла бранить народовластие, уж таковы его признаки, что они одновременно являются недостатками. Президент Вильсон это признает: недаром он сказал, что отныне мы должны сделать мир безопасным местом для демократий. Ему вторит британская палата общин, перед которой ответственные министры посмели заявить, что мы, за исключением призванного обороняться флота, не были готовы к войне.

Демократ мыслит в принципах, будь они – согласно его увлечениям – идеалами, предрассудками или экономическими законами. Организатор, с другой стороны, планирует строительство, и, подобно архитектору, должен учитывать все, от котлована и фундамента до материалов, из которых будет строить. Его картина мира должна быть предельно конкретной и подробной, поскольку кирпичи лучше подходят для стен, камень – для перемычек, а древесина и шифер – для крыши. Если организатор создает государство – а не развивающуюся нацию, отмечу особо, – ему надлежит внимательно изучить территорию, которую предполагается занять, и социальные структуры (а не экономические законы), которые для него доступны на данный момент. Потому-то он противопоставляет свою стратегию этике демократов.

Суровые моралисты не допускают греха, сколь бы велико ни было искушение, и достойная награда на небесах, несомненно, ждет обитателей трущоб, сумевших «не склониться». Но реформаторы-практики по-настоящему озабочены проблемой жилья! В последнее время наши политические моралисты превзошли сами себя. Они принялись проповедовать жесткий принцип – «никаких аннексий, никаких контрибуций». Иными словами, они отказались считаться с реалиями географии и экономики. Верь мы, как в силу горчичного зернышка[103], в обычную человеческую природу, что нам стоило бы свернуть горы!

Но здравый смысл подсказывает, что будет разумно воспользоваться предоставившейся возможностью, раз уж демократические государства всерьез вознамерились сделать мир безопасным для демократий, а не предаются обычной болтовне. Иными словами, мы должны решать политические задачи в грядущей Лиге Наций. Нужно заранее учесть реалии пространства и времени, не довольствоваться простым изложением на бумаге принципов правильного поведения. Добро далеко не всегда выглядит одинаково даже для тех, кто является союзниками, и уж точно покажется злом, хотя бы временным, нашим нынешним врагам.

Принцип «без аннексий, без контрибуций», вне сомнения, представлял собой отличный объединяющий лозунг, и его авторы ничуть не стремились поддерживать существующие тирании. Но не будет преувеличением отметить, что налицо принципиальное различие между мнением адвоката, который считает вот так, пока не появилось доказательств обратного, и мнением делового человека, нисколько не связанного формулами. Один совершает поступки, а другой в лучшем случае позволяет поступкам совершаться.

В прошлом демократия с подозрением воспринимала любые проявления народовластия, но постепенно приобщилась к мудрости самопознания. Ранее полагали (рано или поздно так будут думать снова), что основная функция государства в свободных странах состоит в том, чтобы предотвращать тиранические действия, будь то со стороны граждан или иноземных захватчиков. Обычный гражданин никак не может считаться образцом дерзких нововведений. Поэтому искатели приключений, равно частные лица или компании, вынуждены самостоятельно торить путь прогрессу. В военных и бюрократических государствах все иначе; Наполеон мог вести за собой, как и Иосиф II[104], если бы консервативные подданные последнего не восстали. В Пруссии весь прогресс тщательно обеспечивало государство, а потому прогресс там оказался всего-навсего повышением эффективности[105].

Но недавно мы, ради спасения демократии, приостановили действие наиболее строгих правил и позволили нашим правительствам организовать нас – не только для обороны, но и для нападения. Окажись война короткой, она удостоилась бы разве что примечания в учебнике истории. Но она длилась долго, социальные структуры частично разрушились, а частично изменились, подстраиваясь под новые цели, так что привычки и корыстные интересы рассеялись, и общество сделалось сырой глиной в наших руках, ожидающей, пока ей придадут форму. Но ремесло гончара, как и мастерство сталевара, подразумевает следующее: человек должен знать, что он хочет сделать, и держать в уме свойства материала, с которым он работает. Он должен ставить художественные цели и обладать техническими познаниями; человеческая инициатива должна соотноситься с реальностью; необходимо развивать практическое мировоззрение и одновременно пытаться сохранить верность идеалам.

Художник даже на склоне лет стремится узнать нечто новое о материале, с которым он работает; узнать не просто для того, чтобы знать, а чтобы обрести практическое, «тактильное» знание; чтобы овладеть, как принято говорить, материалом. То же самое происходит с человеческим знанием о реалиях земного шара, на котором нам развивать великое искусство совместного проживания. Дело не сводится к составлению обширных энциклопедий со множеством фактов. В каждую новую эпоху мы смотрим на прошлое и настоящее по-новому, с новой точки зрения. Очевидно, что четыре года последней войны привели к такому изменению мировоззрения, подобного которому не случалось ни с кем из нынешних людей, успевших поседеть. Тем не менее, когда мы, обладая нынешним знанием, оглядываемся, разве нам не становится ясно, что бурные потоки, выплеснувшиеся из берегов, начинали набирать силу около двадцати лет назад? В заключительные годы прошлого столетия и в первые годы столетия нового организаторы в Берлине и меньшинства в Лондоне и Париже уже приступали к игре, вытягивая соломинки[106].

Далее я намерен описать некоторые реалии, географические и экономические, в перспективе двадцатого столетия. Конечно, большинство фактов покажется знакомым. Но в языке средневековых школяров различались vera causa и causa causans[107] – простым школьным обучением и осознанием, побуждающим к действию.

Физические факты географии на протяжении пятидесяти или шестидесяти столетий человеческой истории, о которых нам известно, оставались фактически неизменными. Да, леса вырубались, болота осушались, а пустыни, возможно, расширялись, но очертания суши и воды, наряду с расположением гор и рек, если и менялись, то незначительно. Влияние географических условий на человеческую деятельность определялось, однако, не только реалиями, какими мы их знаем и знали ранее, но и, в большей степени, людским воображением. Мировой океан был и остается единым на протяжении всей нашей истории, но людям для практических целей понадобилось придумать два океана – западный и восточный; картина преобразилась всего четыреста лет назад, когда удалось обогнуть мыс Доброй Надежды. Поэтому не удивительно, что адмирал Мэхэн в последние годы минувшего столетия в своих рассуждениях о морском могуществе опирался на строки из первой главы библейской книги Бытие. Океан, повторю, всегда оставался единым, но практические выводы из этого великого факта были сделаны лишь несколько лет назад – и лишь сегодня, быть может, осознаны полностью.

Каждое столетие обладает собственной географической перспективой. Наших современников, уже непригодных по возрасту к воинской службе, учили географии по карте мира, на которой почти все внутреннее пространство Африки пустовало; однако еще в прошлом году генерал Смэтс[109] рассказывал Королевскому географическому обществу о притязаниях Германии на власть над миром и покорение ныне изученной Центральной Африки. Географическая перспектива двадцатого столетия отличается от перспективы всех предыдущих веков не только своей глубиной. В общих чертах наше географическое знание полноценно. Недавно мы достигли Северного полюса и обнаружили, что полюс находится посреди глубокого моря, а Южный полюс был найден на высоком плато. Благодаря этим свежим открытиям книга первооткрывателей оказалась дописанной. Уже никто впредь не отыщет новых плодородных земель, новых неведомых горных хребтов или прежде неизвестных широких рек. Более того, политические претензии на владение теми или иными территориями проявились, едва мы успели составить карту мира. Что бы нас ни интересовало – физическая, экономическая, военная или политическая взаимосвязь явлений на поверхности земного шара, – мы сегодня, впервые в истории, вынуждены иметь дело с замкнутой системой. Известное больше не скрывается за известным наполовину, за которым прячется неведомое, а в землях за пределами освоенного нет отныне места политической экспансии и податливости. Каждое событие, каждая катастрофа мгновенно ощущаются даже антиподами[110] и достигают нас от антиподов (вспомним воздушные волны от извержения вулкана Кракатау в 1883 году – они расходились кольцеобразно по земному шару до определенной точки в другом полушарии, а оттуда катились обратно к Кракатау, месту своего «рождения»). Всякое человеческое деяние теперь обречено повторяться и воспроизводиться по всей планете. Вот почему, говоря строго, каждому из значимых государств пришлось вовлечься в недавнюю войну, поскольку та, увы, продолжалась достаточно долго.

Впрочем, и по сей день наше отношение к географическим реалиям, если отталкиваться от практических целей, формируется предвзятыми взглядами из прошлого. Иными словами, человеческое общество по-прежнему воспринимает факты географии не сами по себе, но в немалой степени так, как люди привыкли их воспринимать в ходе истории. Требуется сознательное усилие, чтобы взглянуть на эти факты в беспристрастной, полной и, следовательно, отстраненной перспективе двадцатого столетия. Недавняя война многому нас научила, но до сих пор множество наших сограждан восхищаются ярким западным фасадом и отворачиваются от мутного, по их мнению, фасада восточного. Поэтому, чтобы оценить свое местоположение, желательно кратко проанализировать стадии нашего развития. Давайте начнем с последовательных этапов мировоззрения моряка.

Вообразите огромную рыжую пустыню, приподнятую на несколько сотен футов над уровнем моря. Вообразите долину с обрывистыми скалистыми склонами, прорезающую это пустынное плато, и дно долины, полоску плодородной черной почвы, по которой на север на протяжении пятисот миль течет, серебрясь, судоходная река. Это Нил, текущий оттуда, где гранитные утесы Асуана делают невозможным судоходство у Первого порога, и постепенно разливающийся в обширную дельту. От одного края пустыни до другого через долину всего десять миль. Встаньте на обрыве так, чтобы пустыня была позади; каменистый склон под ногами ведет к равнине; если сейчас не летний паводок, если внизу не зеленеет по зиме или не золотится по весне растительность, вашему взору откроется лишь дальняя каменная стена, за которой снова лежит пустыня. Трещины в этих каменных стенах еще в незапамятные времена были расширены, в них создавались пещерные храмы и гробницы, на скалах вытесывались грозные лики царей и богов. Египет, издавна обитавший в этом плодородном поясе, обрел цивилизованность уже в древности, поскольку здесь имелись все значимые физические преимущества для прибыльного труда. С одной стороны, тут богатая почва, обилие влаги и избыток солнечного света, так что плодородие земли поддерживало рост и достаток местного населения. С другой стороны, в наличии удобный водный путь – полдюжины миль или даже меньше от каждого поля. Кроме того, река способствовала развитию судоходства: речное течение влекло лодки на север, а этезийские ветры[111], известные в океане как «торговые ветра», или пассаты, помогали возвращаться на юг. Плодородие и налаженные коммуникации, то есть живая сила и средства для ее организации, положили начало Древнему царству.

Нам предлагают воображать древний Египет как долину, где властвовала горстка племен, которые сражались друг с другом на флотах крупных боевых лодок, по аналогии с современными речными сражениями племен на реке Конго. Отдельные племена, победив соседей, завладели более длинными участками долины, получали более прочную материальную базу для живой силы и благодаря этому затевали дальнейшие завоевания. Наконец вся долина покорилась единому правлению, и египетские фараоны утвердились в Фивах. Их администраторы – посланники и порученцы – отправлялись на лодках по Нилу на север и на юг. К востоку и западу простиралась пустыня, защищая страну от врагов, а на северных рубежах египтян оберегал от морских пиратов болотный пояс Дельты[112].

Теперь перенесемся мысленно на «Великое море», в Средиземноморье. В целом физические условия там совпадают с египетскими, разве что масштаб увеличен, и потому там возникает не просто царство, а уже империя – Римская империя. В двух тысячах миль к западу от финикийского побережья пролегает широкая водная артерия с «устьем» в Гибралтарском проливе, по обе стороны расположены плодородные земли (дожди зимой и обилие солнечного света весной и летом). Но бросается в глаза существенное различие между обитателями долины Нила и населением побережий Средиземного моря. Условия человеческой деятельности были относительно одинаковыми во всех районах Египта: каждое племя имело своих крестьян и лодочников. А вот народы Средиземноморья понемногу специализировались: одни довольствовались обработкой полей и плаванием по рекам, зато другие охотно предавались освоению морского дела и внешней торговли. Например, рядом друг с другом проживали оседлые египтяне, приверженные сельскому труду, и предприимчивые финикийцы. Поэтому для объединения всех образований Средиземноморья в единую политическую систему потребовались более длительные и последовательные организационные усилия.

Современные исследования ясно доказывают, что ведущая морская сила древности неизменно прибывала из квадратного водного пространства между Европой и Азией, чаще именуемого Эгейским морем (включая Архипелаг[113]), или «Главным морем», как выражались древние греки. Выходцы из этого моря, вероятно, обучили финикийцев своему ремеслу в те дни, когда на «островах народов»[114] еще не говорили по-гречески. Для наших текущих изысканий крайне важно отметить, что центром до-греческой цивилизации Эгейского моря, согласно мифологии и недавним археологическим раскопкам, являлся остров Крит. Возможно, это была первая база морской силы? Оттуда ли мореходы отправлялись в путь, плыли на север и видели берег восходящего солнца справа, а закатный берег – слева от себя? Это, соответственно, Азия и Европа. Именно с Крита ли морские народы заселяли побережья Эгейского моря, вследствие чего сложился этакий прибрежный «греческий пояс», отделивший море от других народов, что обитали в нескольких милях от берега? В Архипелаге столько островов, что его название, как и название нильской дельты, сделалось со временем одним из распространенных описательных терминов в географии. Но Крит – самый крупный и плодородный из этих островов. Неужели мы обнаружили зримый пример важности размеров для базы морской силы? Живая сила моря должна подпитываться плодородием суши; тогда при прочих равных условиях – скажем, безопасности жизни и наличии припасов – эта сила подчинит себе море, где ресурсов больше.

Следующий этап в развитии Эгейского бассейна преподает нам, по-видимому, тот же урок. Приручившие лошадей племена, говорившие на древнегреческом, проникли с севера на полуостров, который ныне образует материковую часть Греции, и обосновались там, эллинизируя местных жителей. Эти эллины выдвинулись к оконечности полуострова Пелопоннес, связанного с континентом тонким Коринфским перешейком. Отсюда, утвердив морское могущество на этой относительно крепкой полуостровной базе, одно из эллинских племен, а именно дорийцы, сумело покорить Крит, меньшую, зато полностью изолированную базу.

Прошло несколько столетий, на протяжении которых греки плавали вдоль южного побережья Пелопоннеса в Ионическое море и колонизировали берега этого моря. В итоге полуостров превратился в цитадель греческого морского мира. На «внешних» берегах Эгейского и Ионического морей поселения греческих колонистов образовали что-то наподобие узкой полосы, уязвимой для нападений с тыла. Лишь на центральном полуострове греки чувствовали себя в относительной безопасности (впрочем, из истории известно, что они были чрезмерно самоуверенным народом).

На восточный, «внешний» берег Эгейского моря вышли из внутренних районов Азии персы, обрушившиеся на греческие города у моря, и афинский флот доставлял по воде подмогу из полуостровной цитадели; сама же война переросла в столкновение морской и сухопутной силы. Персидский набег с моря удалось отразить при Марафоне[115], после чего персы вернулись к привычной стратегии сухопутного доминирования: при царе Ксерксе они совершили обход по суше, переправились на лодках через пролив Дарданеллы и двинулись на греков с севера, рассчитывая «растоптать осиное гнездо», откуда прилетали больно жалившие насекомые. Но персидские усилия не увенчались успехом, а заслугу завершения первого этапа в становлении морского могущества следует приписать македонцам, наполовину грекам и наполовину варварам, которые явились с «основания» полуострова и завоевали лежавшую южнее греческую морскую базу, а затем двинулись в Азию, через Сирию в Египет, уничтожив по дороге финикийский Тир. Тем самым они создали «закрытое море» в восточном Средиземноморье, лишив греков и финикийцев морских баз. После этого царь македонцев Александр мог смело идти дальше, в Переднюю Азию. Можно, конечно, рассуждать о подвижности кораблей и о «длинной руке» флота, но морское могущество как таковое зависит прежде всего от наличия соответствующих баз, производительных и безопасных. Греческая морская мощь развивалась аналогично египетской речной мощи, и финал для обоих был одинаковым; торговля по морю успешно велась и без защиты военного флота, поскольку все побережья принадлежали одной стране.

Теперь отправимся в западное Средиземноморье. Расположенный там Рим возник как укрепленный город на холме, а у подножия последнего находились мост и речной причал. Этот город на холме с мостом и портом был цитаделью и рынком для малочисленных крестьян, которые возделывали почву Лация, «широкую землю», или равнину, между Апеннинами и морем. «Отец»-Тибр с точки зрения судоходства представлял собой небольшой поток, пригодный для плавания на малых мореходных судах, которые поднимались от побережья на несколько миль против течения, но этого оказалось достаточно, чтобы обеспечить Риму преимущество перед соперниками – городами на альбанских и этрусских холмах. У Рима были мост и внутренний порт, как и у Лондона.

Опираясь на производительность Лация, римляне через Тибр выплывали в западное Средиземноморье. Вскоре началась их конкуренция с карфагенянами, которые развивали хозяйство в плодородной долине Мержедех на мысу через море. Вспыхнула Первая Пуническая, или Финикийская, война, и римляне победоносно утвердились на море. Затем они расширили свою базу, присоединив к Лацию весь Италийский полуостров вплоть до реки Рубикон.

В ходе Второй Пунической войны карфагенский полководец Ганнибал попытался разрушить римское морское могущество, совершив обходной маневр по суше, подобно Ксерксу и Александру, которым также противостояли морские силы. Он переправил свое войско из Африки в Иберию (Испанию) через узкий пролив, а затем устремился через южную Галлию в Италию. Но Ганнибал потерпел поражение, а Рим аннексировал средиземноморские побережья Галлии и Испании. Захватив сам город Карфаген в Третью Пуническую войну, римляне превратили западное Средиземноморье в «закрытое море», поскольку теперь все берега принадлежали одной сухопутной державе.

Оставалось объединить владычество над западным и восточным бассейнами Средиземного моря, которые соединяются через Сицилийский и Мессинский проливы. Римские легионы заняли Македонию и промаршировали по Азии, но различие между латинским Западом и греческим Востоком сохранялось, что сделалось очевидным, когда разгорелась гражданская война между римскими правителями Запада и Востока, Цезарем и Антонием. В морской битве у мыса Акций, одном из решающих сражений мировой истории, западный флот Цезаря уничтожил восточный флот Антония. С тех пор пять столетий все Средиземное море являлось «закрытым», «внутренним»; потому мы сегодня привыкли думать о Римской империи как о преимущественно сухопутной державе. Ей не требовалось большого флота, не считая нескольких «полицейских» кораблей, чтобы поддерживать порядок над основными торговыми путями Средиземного моря; точно так же египетские фараоны в свое время подчинили себе весь Нил. Снова сухопутная сила завершила этап соперничества на воде, лишив морскую силу ее баз. Да, состоялось кульминационное морское сражение при Акции, а флот Цезаря сумел первым добиться заслуженной награды всех последующих флотов-победителей – полной власти над морем. Но впоследствии эта власть удерживалась не на море, а на суше, конкретно на побережьях.

Когда Рим завершил организацию своей власти в Средиземноморье, наступила долгая переходная эпоха, на протяжении которой постепенно происходило океаническое развитие западной цивилизации. Переход начался с римской дорожной системы, призванной обеспечить большую свободу действий легионам.

После окончания Пунических войн оказалось, что четыре латиноязычные провинции окружают западное Средиземноморье – речь об Италии, южной Галлии, восточной и южной Испании, а также о карфагенской Африке. Безопасность внешних границ африканской провинции гарантировалась пустыней Сахара, Италию защищал Адриатический «ров», но вот в Галлии и Испании обнаружились неудобные соседи – непокоренные кельтские племена. Иначе говоря, перед империей встала знакомая дилемма – либо наступать и положить конец угрозе, либо окопаться и отражать набеги, но саму угрозу не уничтожать. Отважный народ избрал первый путь, и в итоге римские дороги пролегли до океана на пространстве в тысячу миль от мыса Сент-Винсент до устья Рейна. Тем самым латинская часть империи обрела опору в двух особенностях физической географии: с одной стороны находилось Латинское море (западное Средиземноморье), а с другой располагался Латинский полуостров – между Средиземным морем и океаном[116].

Юлий Цезарь закрепился на побережье Бискайского залива и построил флот, позднее разгромивший флотилию венетов, приплывших из Бретани. Затем, поскольку британские кельты поддерживали своих сородичей в Галлии, он пересек Ла-Манш и сокрушил их островную базу. Спустя сто лет римляне завоевали всю низинную, наиболее плодородную Британию, устранив опасность возникновения морской силы на галльском побережье. Ла-Манш по этой причине также превратился в «закрытое море» во власти сухопутной силы.

Минуло четыре столетия, и сухопутная сила Рима ослабела, так что моря по обе стороны Латинского полуострова вскоре перестали быть «закрытыми». Северяне из своих фьордов совершали набеги в Северном море, отваживались пересекать Ла-Манш и даже Гибралтарский пролив, проникали в Средиземноморье; их морская сила мало-помалу утверждалась на всем Латинском полуострове. Они основали передовые базы на Британских островах и на Сицилии, а порой дерзко нападали на побережья Нормандии и южной Италии.

Между тем сарацинская конница на верблюдах вырвалась из Аравии и отняла у империи Карфаген, Египет и Сирию, то есть провинции, лежавшие к югу от Средиземного моря. Затем они построили собственный флот и сумели оккупировать часть Сицилии и Испании. Таким образом, Средиземноморье утратило положение «внутренней» области империи, сделалось рубежом, разделявшим христианский и исламский миры. При этом многочисленность кораблей позволяла сарацинам сохранять за собой Испанию (к северу от моря) – точно так же, как в более ранние времена господство Рима позволяло ему владеть Карфагеном (к югу от моря).

Добрую тысячу лет латинский христианский мир оставался узником Латинского полуострова и островной Британии. Он тянулся на полторы тысячи миль на северо-восток, если мерить по прямой, от океанского побережья и Священного мыса древних[117] до Копенгагенского пролива, а в пятнадцати сотнях миль на восток, меряя тем же способом, лежало извилистое средиземноморское побережье, вплоть до проливов в Константинополе. Малый полуостров придвигается к большому через проливы: с одной стороны Скандинавия, с другой стороны Малая Азия; а за этими сухопутными преградами образовались два опоясанных сушей бассейна – Балтийское и Черное моря. Если допустить, что Британия как бы компенсировала Италию, то симметрия дистальной оконечности[118] большого полуострова позволяла мысленно наложить на карту латинский крест: макушка – Германия, боковины – Англия и Италия, опора – Испания, а центр – Франция; тем самым словно подчеркивалось существование церковной империи пяти народов, которая, даже сместившись к северу, выступала средневековым наследником государства римских цезарей. Однако на востоке, где Балтийское и Черное моря впервые начали определять полуостровной характер Европы, рубежи выглядели менее четкими, поскольку Балканский полуостров устремлялся на юг, постепенно сужаясь и перетекая в исторический небольшой Греческий полуостров.

Разве не заманчиво предаться фантазиям относительно того, что могло бы произойти, не откажись Рим в свое время от завоевания территорий к востоку от Рейна? Кто посмеет утверждать, что могущественная морская держава, полностью латинизированная вплоть до Черного и Балтийского морей, не стала бы повелевать миром со своей полуостровной базы? Но классический Рим был прежде всего средиземноморской, а не полуостровной силой, поэтому границы по Рейну и Дунаю следует рассматривать как крайние рубежи средиземноморского влияния, а не как промежуточные успехи полуостровной политики.

Именно повторное «открытие» морей с обеих сторон уплотнило Европу и сделало ее полноценным полуостровом. Реакцию надлежало упорядочить, иначе давление с севера и юга уничтожило бы христианский мир. Поэтому Карл Великий создал свою империю на Рейне, наполовину латинскую и наполовину немецкую по языку, но целиком латинскую в отношении религии. Из этой империи в качестве базы позднее предпринимались крестовые походы. Если оценивать события в ретроспективе из нашего времени и с точки зрения моряка, крестовые походы в случае успеха сулили очередное «закрытие» Средиземного моря. Долгая череда войн, что длились два столетия, разворачивалась в два этапа. Флоты из Венеции и Генуи выдвигались к Яффе и Акре на побережье Сирии; сухопутные войска шли через Венгрию, вдоль знаменитого «коридора» в долинах Моравы и Марицы, а затем, через Константинополь и Малую Азию, оказывались в Сирии. Само собой напрашивается сравнение этих сухопутных кампаний крестоносцев (база в Германии, выход к Средиземному морю) с аналогичными походами Александра из Македонии. Действительно, можно провести довольно много параллелей между македонцами, которые лишь частично были греками, и немцами, которые лишь частично латинизировались. Любой истинный грек, истинный эллин смотрел на варвара-македонца с презрением! Но исходное местоположение у основания Греческого полуострова позволило македонцам захватить греческую морскую базу, а местоположение немцев у основания большого Латинского полуострова всегда воспринималось как угроза для латинских морских баз за Рейном и Альпами.

Так народы латинской цивилизации закалялись в пору, именуемую темными веками, на протяжении которой им приходилось непрерывно отражать нападения магометан, вследствие чего крестовые походы завершились неудачей. Лишь в пятнадцатом столетии наконец настала пора великих океанских плаваний, которые подчинили Европе весь земной шар. Пожалуй, здесь стоит задержаться и коротко описать уникальную среду, в которой «западная поросль» человеческой породы развила в себе предприимчивость и упорство, обеспечившее ей лидерство в современном мире. Европа – всего-навсего крохотный уголок огромного острова, к которому также относятся Азия и Африка, но колыбель европейской цивилизации была Европой только наполовину: речь о Латинском полуострове и нескольких малых полуостровах и островах вокруг. К югу лежали широкие пустыни, которые возможно пересечь минимум за три месяца верхом на верблюде и которые строго отделяли чернокожих от белых людей. К западу раскинулся неизведанный океан, а на севере громоздились льды. На северо-востоке вставали стеной сосновые леса, а реки там текли либо к ледяной кромке Арктического моря, либо к внутренним морям наподобие Каспия, лишенным выхода в океан. Разве что на юго-востоке отмечались условия, позволявшие проникать во внешний мир, но эти пути и маршруты надежно перекрывали, с седьмого по девятнадцатое столетие, арабы и турки.

Впрочем, европейская система водных путей в любом случае оставалась отделенной от Индийского океана Суэцким перешейком. Следовательно, с точки зрения моряка, представление о Европе как отдельной области неоспоримо складывалось, хотя обитатель суши вполне мог мыслить эту область как сливающуюся с Азией. Это был особый мир, достаточно плодородный сам по себе, а его водные пути обеспечивали естественные условия сближения разных народов. По этим водным путям с их притоками и переправами люди на лодках, не выходя в открытое море, плавали вдоль побережий к горизонту или скромно держались берегов рек. Более того, в те дни, когда в Европе практически не осталось дорог, поскольку римская дорожная система разрушилась, лодочники часто добирались до верховий рек (мы сегодня туда заглядываем редко, считая, что результат не стоит усилий).

Применительно к средневековой «осаде» Европы следует выделить два благоприятных обстоятельства. Во-первых, магометане не обладали неисчерпаемой живой силой, ведь они опирались на засушливые и субаридные пустыни и степи с немногочисленными оазисами; во-вторых, Латинский полуостров не испытывал серьезного давления по океанской границе, ибо северяне, жестокие и безжалостные язычники, базировались на фьорды, еще менее просторные и плодородные, чем оазисы, а там, где они расселялись – в Англии, Нормандии, на Сицилии или в России, – малая их численность означала, что они быстро растворялись в местном населении. Потому-то всю оборонительную мощь Европы можно было направить на угрозу с юго-востока. Но по мере того, как европейская цивилизация укреплялась, она все чаще присматривалась к океаническому фронту; Венеции и Австрии вполне хватало, чтобы противостоять туркам.

После безуспешных попыток скандинавов прорваться сквозь ледяной покров Гренландии португальцы взялись за поиски морского пути в Индию вокруг побережья Африки. Их вдохновил на поиски принц Генрих Мореплаватель, наполовину англичанин[119] и наполовину португалец. На первый взгляд кажется странным, что мореходы наподобие Колумба, всю жизнь совершавшие каботажные плавания, частенько отбывавшие из Венеции в Британию, так долго откладывали экспедиции на юг, хотя нередко ходили через Гибралтарский пролив. Еще более странным кажется то обстоятельство, что, когда они наконец двинулись исследовать Африку, понадобилось два поколения с почти ежегодными плаваниями, прежде чем Да Гама проложил путь в Индийский океан. Причина этих затруднений сугубо физическая. На протяжении тысячи миль, с широты Канарских островов до широты Кабо-Верде, африканское побережье представляет собой мертвую пустыню, пассаты здесь неустанно сдувают землю в океан. Да, плыть на юг под этими устойчивыми ветрами относительно просто, но вставал, разумеется, вопрос о возвращении – на тех же кораблях, которые не могли идти против ветра, как современные клиперы, не осмеливались выбираться на просторы океана и не рисковали пускаться в путь без запасов свежей пищи и воды, ведь цинга являлась настоящим бичом мореходов.

Обнаружив океанский путь в «индийские моря», португальцы вскоре сумели покончить с угрозой арабских дау[120]. Европа напала на врагов с тыла; она обогнула сухопутные препятствия, как в свое время поступали Ксеркс, Александр Македонский, Ганнибал и крестоносцы.

С того времени и вплоть до открытия Суэцкого канала в 1869 году европейские моряки все чаще предпочитали огибать мыс Доброй Надежды и плыть на север по восточному океану, до берегов Китая и Японии. Один-единственный корабль, «Вега» шведского барона Норденшельда[121], отважился пройти вдоль северного побережья Азии, подвергая себя непрестанному риску; через два года – как выяснилось, не завершив обход Тройного континента[122], корабль вернулся домой через Суэцкий канал. До прошлого столетия не предпринималось и попыток добраться в Индию по суше, за исключением вылазок авантюристов. Торговля с Индией велась вдоль побережий, что тоже требовало немалой отваги, от одной точки на карте к другой, мимо огромного южного мыса, берега которого, с одной стороны, европейские и африканские, а со второй – африканские и азиатские. Если изучить картину продвижения в Индию, мир выглядит огромным мысом, вытянутым на юг от Британии до Японии. Этот мировой мыс подчиняется морской силе, как случилось ранее с Греческим и Латинским мысами: все его побережья доступны для морской торговли и для нападений с моря. Естественно, мореходы выбирали для своих баз и торговых постов острова поодаль от материка – примерами могут служить Момбаса, Бомбей, Сингапур и Гонконг – или малые полуострова вроде мыса Доброй Надежды и Адена, поскольку так обеспечивалось укрытие для кораблей и безопасность товаров. Осмелев и набравшись сил, европейцы стали возводить коммерческие города, скажем, Калькутту и Шанхай[123], поблизости от устьев широких рек, благодаря чему открылись дороги в богатые и густонаселенные внутренние области. Так, пользуясь преимуществами свободы перемещений, мореходы Европы около четырех столетий навязывали свою волю обитателям суши в Африке и Азии. Ослабление непосредственной угрозы христианскому миру из-за относительного отступления ислама явилось, вне сомнения, одной из причин распада средневековой Европы на исходе Средневековья; уже в 1493 году папе римскому пришлось прочертить знаменитую линию на карте – от полюса до полюса через океан, – чтобы предотвратить дальнейшие распри испанцев с португальцами. Плодом этого разделения мира стало появление пяти соперничающих океанских держав – Португалии, Испании, Франции, Голландии и Англии – вместо единой христианской державы, о которой явно грезили когда-то крестоносцы.

Итогом тысячелетнего перехода от древних к современным условиям морского могущества, таким образом, стали условия, побуждающие сравнить между собой Греческий и Латинский полуостров заодно с их прибрежными островами. Полуостровная Греция с островом Крит послужили своего рода прообразом Латинского полуострова с островной Британией. При дорийцах изрядные ресурсы материковой части полуострова пошли на завоевание Крита, но позднее соперничество между Спартой и Афинами помешало полноценной эксплуатации полуострова как морской базы. А если взять больший полуостров и больший остров, Британия была завоевана и покорена Римом с материкового полуострова; но к исходу Средневековья на Латинском полуострове существовало уже несколько конкурирующих морских баз, каждая из которых подвергалась угрозе нападения с суши, как когда-то Афины со Спартой, доступные для сухопутного вторжения из Македонии. Среди этих латинских морских баз одна, а именно Венеция, противостояла исламу, тогда как остальные ввязались в междоусобную распрю за владычество над океаном, поэтому малая британская островная база, рядом с которой не было единой полуостровной базы, сделалась оплотом силы, что распространилась на больший полуостров.

Для самой Великобритании справедливо указать, что до восемнадцатого столетия на ее территории не было полноценного единства, однако факты физической географии обеспечили преобладание английской крови на юге острова, где англичане попеременно выступали врагами или союзниками шотландцев и валлийцев. С вторжения норманнов до появления современных промышленных предприятий на угольных месторождениях английский народ оставался едва ли не уникально простым по своему составу. Эпической история английского народа становится потому, что лишь с определенного срока к ней примыкают истории Шотландии и Ирландии. Плодородная равнина среди гор на западе и севере, простершаяся между морями на востоке и юге, крестьянство, один король, один парламент, приливная река, один крупный город с центральным рынком и портом – вот кирпичики, из которых была построена Англия, чьи сигнальные огни горели на вершинах холмов, от Плимута до Бервика-на-Твиде, в ту ночь в правление Елизаветы, когда испанская Армада вошла в Ла-Манш. В меньших масштабах Лаций, Тибр, город, сенат и жители Рима тоже обладали подобным единством и сходной силой. Исторически реальной базой британского морского могущества была Английская равнина, плодородная и обособленная; уголь и железо из-за ее пределов появились позже. Белый флаг Королевского флота подчеркивает историческую преемственность: это стяг святого Георгия, «дополненный» для обозначения младших союзников.

Британская история последних трех столетий позволяет опознать и изучить все характеристики морского могущества, но домашняя база, производительная и безопасная, есть единственное необходимое условие, к которому постепенно добавляется все прочее. Нам говорят, что мы должны ежедневно благодарить Бога за Ла-Манш, но, когда я оцениваю славный урожай Английской равнины в чрезвычайно важном 1918 году, мне почему-то кажется, что благодарить мореходов следует ничуть не меньше, чем плодотворную почву. Ведь остров Крит, напомню, вынужден был сдаться дорийцам, приплывшим с материкового полуострова.

Четырежды за минувшие три столетия державы большого полуострова предпринимали попытки покончить с британским морским владычеством – так поступали Испания, Голландия и дважды Франция. После Трафальгара британская морская сила наконец утвердилась на Латинском полуострове, основав вспомогательные базы в Гибралтаре, на Мальте и на Гельголанде. Континентальная береговая линия сделалась, по сути, британской границей, несмотря на бесчинства вражеских каперов, и Британия обрела возможность готовиться к войнам на море по собственному распорядку. Поэтому она предприняла «полуостровные» походы в Испанию и высадила войско в Нидерландах для помощи своим военным союзникам. В какой-то степени предвосхищением Галлиполи стала эвакуация с Валхерена и из Коруньи[124].

Когда наполеоновские войны закончились, британское морское могущество, почти не испытывая преград, распространилось почти на весь великий мировой мыс (с оконечностью в виде мыса Доброй Надежды) между Великобританией и Японией. Британские торговые корабли олицетворяли Британскую империю на море; британский капитал, отправляемый за границу, являлся частью британских ресурсов, контролируемых из Лондона и доступных для поддержания власти над океаном. Эта гордая и прибыльная позиция выглядела настолько неуязвимой, что викторианцы считали едва ли не естественным порядком вещей тот факт, что островная Британия должна править морями. Возможно, это вызывало изрядное недовольство остального мира; наше пребывание за Ла-Маншем виделось многим несправедливым преимуществом. Но военные корабли не в состоянии перемещаться по горам, а мы после французских войн Плантагенетов[125] не стремились к европейским завоеваниям, вследствие чего можно надеяться, что отношение иноземных историков к Великобритании XIX столетия в конце концов сведется к знаменитой формуле, которой один школьник описал директора своего заведения: «зверь, но справедливый»[126].

Быть может, важнейшим результатом применения британской морской силы стала ситуация в Индийском океане накануне недавней войны. Британские «раджи»[127] в Индии зависели от поддержки с моря, но в водах от мыса Доброй Надежды до Индии и Австралии обычно было не отыскать ни британского линкора, ни даже крейсера первого ранга. Фактически, Индийский океан являлся «закрытым морем». Британия владела или «защищала» большую часть побережья, а остаток береговой линии создавали либо острова, такие как Голландская Ост-Индия, либо территории наподобие португальского Мозамбика или германской Восточной Африки, континентальные, но недоступные для проникновения из Европы по суше. За исключением Персидского залива, не было и не могло быть соперничающей базы морского могущества, которая сочетала бы безопасность с необходимыми ресурсами; а применительно к Персидскому заливу Великобритания провозгласила и отстаивала политику, согласно которой морские базы не должны создаваться ни на персидском, ни на турецком побережье. Налицо некое внешнее и поразительное сходство между «закрытым» Средиземноморьем римлян, с легионами вдоль границы по Рейну, и «закрытым» Индийским океаном, с британской армией на северо-западной границе Индии. Различие в том, что «закрытие» Средиземного моря обеспечивали упомянутые легионы, но «закрытие» Индийского океана осуществлялось за счет морского могущества и домашней базы.

В вышеупомянутом кратком обзоре превратностей бытования морской силы мы не останавливались на рассмотрении многократно обсуждавшейся темы единоличного владычества над морями. Теперь все осознают, что, благодаря непрерывности океана и подвижности кораблей, решающее сражение на море приносит немедленные, далеко идущие результаты. Цезарь победил Антония при мысе Акций, и власть Цезаря после этого стала неоспоримой по всем берегам Средиземного моря. Великобритания одержала важнейшую победу при Трафальгаре и с тех пор могла не замечать вражеские флоты в океане, свободно транспортируя войска туда, куда требовалось, и выводить их обратно, доставлять припасы из дальних стран и оказывать давление в ходе любых переговоров с теми государствами, которые имели выход к морю. Нас интересуют здесь прежде всего основы морского могущества и взаимодействие моря и суши. В конечном счете, именно этот вопрос является фундаментальным. На Ниле имелся флот боевых лодок, и доступ к реке для врагов был закрыт стараниями единственной сухопутной силы, что контролировала плодородные базы всего Египта. Критская островная база была завоевана с более крупного греческого полуострова. Македонская сухопутная сила прогнала из восточного Средиземноморья военные корабли греков и финикийцев, отняв у них базы. Ганнибал нанес сухопутный удар по домашнему полуострову римской морской державы, и эту базу спасла победа на суше. Цезарь завоевал господство в Средиземноморье победой на море, а впоследствии Рим оберегал свою власть за счет охраны сухопутных границ. В Средние века латинский христианский мир защищал себя на море со своей полуостровной базы, но позднее на этом полуострове образовались соперничающие государства и появились несколько баз морского могущества, все уязвимые для нападения с суши, из-за чего владение морями перешло к державе, которая базировалась на острове – к счастью, плодородном и обладающим запасами угля. Опираясь на эту морскую силу, британские искатели приключений основали заморскую империю – империю колоний, плантаций, факторий и протекторатов; посредством перевозимых по морю войск они утвердили сухопутное владычество в Индии и Египте. Итоги британского морского могущества столь внушительны, что, пожалуй, проявилась склонность пренебрегать уроками истории и воспринимать морское могущество в целом, из-за единства океана, как последний довод в соперничестве с сухопутной силой.

Никогда ранее морская сила не играла такой роли, как в недавней войне и в событиях, которые ей предшествовали. Эта цепь событий началась около двадцати лет назад с трех великих побед, одержанных британским флотом без единого выстрела. Первой стала Манила в Тихом океане, когда немецкая эскадра пригрозила вмешательством на стороне испанцев, которым противостояли американцы; британская эскадра поддержала американцев[128]. Не буду уделять чрезмерное внимание этому единичному случаю, но укажу, что его можно считать типичным для взаимоотношений держав в годы войны между Испанией и Америкой; эта война принесла Америке полновластие как в Атлантике, так и на Тихом океане, и обернулась тем, что Америка взялась за строительство Панамского канала, дабы обрести «островное» преимущество для мобилизации своих военных кораблей. Так был сделан первый шаг к примирению британцев и американцев. Более того, была принята и поддержана доктрина Монро, касавшаяся Южной Америки.

Вторая из этих побед британского флота была одержана, когда британцы сохранили владычество над океаном в ходе южноафриканской войны, чрезвычайно важной для сохранения британского правления в Индии; а третья состоялась, когда мы наблюдали за русско-японской войной[129] и сумели обезопасить свой доступ в Китай. Во всех трех ситуациях история могла бы сложиться совершенно иначе без участия британского флота. Тем не менее – возможно, именно поэтому, – активное строительство германского флота согласно веренице «морских» законов заставило отозвать британские эскадры с Дальнего Востока и Средиземноморья и побудило к сотрудничеству в этих бассейнах с японскими и французскими морскими силами.

Сама Великая война началась «по старинке», и лишь в 1917 году сделались очевидными признаки новой реальности. В начале войны британский флот подтвердил свое господство на море, охватив при содействии французского флота весь полуостровной театр военных действий на суше. Немецкие войска в колониях были изолированы, немецкое торговое судоходство вынужденно прекратилось, британские экспедиционные силы переправлялись через Ла-Манш без малейших потерь (не погибали ни люди, ни лошади), а британские и французские грузы из-за океана доставлялись благополучно. Если коротко, территории Великобритании и Франции сделались единым целым благодаря войне, их общая граница придвинулась на расстояние пушечного залпа к побережью Германии (достойное возмещение за временную, пусть и трагичную, утрату ряда французских департаментов). После битвы на Марне истинная военная карта Европы показывала, что франко-британская граница тянется вдоль побережья Норвегии, Дании, Германии, Голландии и Бельгии – на расстоянии трех миль от нейтральной суши – и далее вьется извилистой линией через Бельгию и Францию до швейцарской границы в Юре[130]. К западу от этой границы, на суше и на море, союзники возводили укрепления, ожидая натиска врага. Девять месяцев спустя Италия осмелилась присоединиться к союзникам, главным образом потому, что ее порты оставались открытыми благодаря морской силе двух держав.

На Восточном фронте война тоже велась по старинке. Сухопутную силу там олицетворяли два противоборствующих лагеря, и второй из них, несмотря на свое закоснелое самодержавие, выступал союзником морских сил демократического Запада. Коротко говоря, расстановка противников в целом повторяла историю столетней давности, когда британская морская сила поддерживала португальцев и испанцев на «полуострове» и заключила союзы с автократиями в лице восточных сухопутных сил. Наполеону пришлось сражаться на два фронта, которые с точки зрения сегодняшнего дня мы должны именовать западным и восточным.

Однако в 1917 году все принципиально изменилось – из-за вступления в войну Соединенных Штатов Америки, падения российского самодержавия и последующего краха России как участника боевых действий. Мировая стратегия соперничества полностью преобразилась. Мы продолжили сражаться ради того, чтобы – сегодня об этом можно говорить, не рискуя оскорбить никого из наших союзников, – сделать мир безопаснее для демократий. Звучит, разумеется, как проявление идеализма. Но не менее важно помнить новую обстановку реальности. В последнее время, на исходе войны, мы участвовали в прямом столкновении сухопутных и морских сил, причем морские силы осаждали силы сухопутные. Мы победили, но, возьми верх Германия, она бы утвердила свое морское могущество на широчайшей базе из возможных, на базе, равной которой не ведала еще история. Объединенный континент Европы, Азии и Африки ныне в действительности, а не просто теоретически, стал островом. Время от времени, чтобы не забывать об этом, давайте называть его Мировым островом.

Одна из причин, по которой моряки лишь не так давно приняли обобщение, которое содержится в определении «Мировой остров», заключается в том, что они были не в состоянии совершить кругосветное путешествие. Ледяная шапка, две тысячи миль в поперечнике, покрывает полярное море, достигая одним краем мелководья у севера Азии. Поэтому с точки зрения навигации континент не является островом. Мореходы в последние четыре столетия воспринимали его как громадный мыс, выдающийся на юг с отдаленного севера подобно горной вершине, что торчит из гущи облаков, скрывающих ее подножие. Даже в прошлом столетии, уже после открытия Суэцкого канала, плавание на восток подразумевало огибание мыса, пусть и с заходом в Сингапур вместо Кейптауна.

Этот факт и его значение побуждают думать о континенте так, словно он отличается от прочих островов не только размерами. Мы говорим о его частях, будь то Европа, Азия или Африка, точно так же, как рассуждаем о частях Мирового океана – Атлантике, Тихом или Индийском океанах. Теоретически даже древние греки воспринимали континент как остров, но предпочитали именовать просто «миром». Сегодняшних школьников учат считать континент «Старым Светом», которому противопоставляется пара полуостровов, вместе составляющих «Новый Свет». Моряки же обычно говорят о «континенте», то есть о сплошной массе суши.

Давайте отвлечемся на миг и попробуем оценить пропорции и размеры этого заново осознанного великого острова[131]. Если отталкиваться от местоположения Северного полюса, он лежит как бы на плече земного шара. Измеряя расстояние от полюса до полюса вдоль центрального меридиана Азии, мы получим следующее: сначала тысяча миль покрытого льдом моря до северного побережья Сибири, далее пять тысяч миль суши до южной оконечности Индии, затем семь тысяч миль моря до антарктической ледяной шапки. А если мерить вдоль меридиана Бенгальского залива или Аравийского моря, Азия в поперечнике достигает всего около трех тысяч пятисот миль. От Парижа до Владивостока приблизительно шесть тысяч миль, расстояние от Парижа до мыса Доброй Надежды такое же, но эти измерения относятся к шару с окружностью двадцать шесть тысяч миль. Если бы не ледяные препятствия для кругосветного плавания, практичные моряки уже давно рассуждали бы о Великом острове именно под таким названием, поскольку его площадь равняется всего одной пятой площади Мирового океана.

Мировой остров заканчивается мысами на северо-востоке и юго-востоке. В ясный день с северо-восточного мыса через Берингов пролив можно разглядеть северную оконечность пары полуостровов, каждый размерами примерно в одну двадцать шестую часть земного шара, которые мы называем Северной и Южной Америками. На первый взгляд кажется, что не приходится сомневаться в симметричности Старого и Нового Света; тот и другой состоят из двух полуостровов – в одном случае из Африки и Евразии, в другом – из Северной и Южной Америк. Но между ними нет подлинного сходства. Северное и северо-восточное побережье Африки, длиной почти четыре тысячи миль, настолько тесно связано с противоположными ему берегами Европы и Азии, что пустыня Сахара видится гораздо более выраженным пределом континента, нежели Средиземноморье. В грядущие дни воздухоплавания морские державы будут использовать водные пути Средиземноморья и Красного моря только под давлением сухопутных сил, посредством новой земноводной кавалерии, когда речь зайдет о противостоянии морской силе.

Зато Северная и Южная Америка, соединенные тонким Панамским перешейком, с практической точки зрения, скорее, острова, а не полуострова по отношению друг к другу. Южная Америка лежит не только к югу, но и преимущественно к востоку от Северной Америки; две земных массы будто выстроились в шеренгу, как сказали бы военные, и вследствие этого Мировой океан облекает всю Южную Америку, за исключением небольшой ее части. То же самое справедливо и в отношении Северной Америки применительно к Азии, потому что континент прорывается в океан через Берингов пролив, и по глобусу можно убедиться, что кратчайший путь из Пекина в Нью-Йорк пролегает через этот пролив; данное обстоятельство, не исключено, однажды окажется важным для путешественника по железной дороге или по воздуху. Третий из новых континентов, Австралия, находится в тысяче миль от юго-восточной оконечности Азии и занимает всего одну пятую поверхности земного шара[132].

Итого, три так называемых новых континента по площади являются не более чем спутниками старого континента. Единый океан покрывает девять двенадцатых площади земного шара, а единый континент – Мировой остров – охватывает две двенадцатых этой площади; множество небольших островов, среди которых выделяются Северная и Южная Америки, в совокупности занимают оставшуюся одну двенадцатую часть. Название «Новый Свет», как очевидно всякому, кто дал себе труд ознакомиться с реальностью и отбросил историческое наследие, искажает перспективу.

Истина, предстающая беспристрастному взору, состоит в том, что великий мыс, выдающийся на юг до самого мыса Доброй Надежды, и североамериканская морская база воплощают собой, в огромном масштабе, третью сторону различия между островом и полуостровом, помимо случая с Греческим полуостровом и островом Крит и случая с Латинским полуостровом и островом Британия. Существенное отличие заключается в том, что мировой мыс, объединенный современными наземными коммуникациями, на самом деле является Мировым островом, потенциально наделенным всеми преимуществами острова и колоссального запаса ресурсов.

Некоторое время американские мыслители восхищались тем фактом, что их страна больше не обосабливается от мира, и президент Вильсон обратил в эту веру весь свой народ, согласившись принять участие в войне. Но Северную Америку больше нельзя считать даже континентом; в двадцатом столетии она уменьшается до размеров острова. Американцам привычно думать о своем клочке суши в три миллиона квадратных миль как об аналоге Европы; однажды, утверждают они, у Соединенных Штатов Америки появится родич – Соединенные Штаты Европы. Возможно, далеко не все из них до сих пор сумели осознать, что больше нет смысла представлять Европу отдельно от Азии и Африки. Старый Свет сделался островом, или, иными словами, единым целым, крупнейшим географическим объектом земного шара.

Имеются замечательные параллели между короткой историей Америки и долгой историей Англии; обе страны к настоящему времени успели пережить одинаковую последовательность колониальной, континентальной и островной стадий развития. Поселения англов и саксов на восточном и южном побережьях Британии часто сравнивают с тринадцатью английскими колониями на восточном побережье будущих США; при этом нередко забывается континентальный этап английской истории, подобием которого в Америке видится эпоха Линкольна. Войны Альфреда Великого и Вильгельма Завоевателя во многом были междоусобными внутрианглийскими войнами, в которые вмешивались скандинавы, и Англия как таковая стала островом лишь при Елизавете, когда избавилась от враждебности шотландцев и уладила внутренние распри, отныне выступая как целое во взаимоотношениях с соседним континентом. Америка сегодня тоже едина, ибо американцы преодолели внутренние различия, и она превратилась в остров, потому что события вынудили американцев понять: их так называемый континент находится на том же земном шаре, что и континент Европы – Азии – Африки.

Изобразим на карте мира военные действия 1918 года. Это была война между островитянами и континенталами, в чем попросту не может быть сомнений. Она велась в основном на континенте и главным образом на сухопутном фронте полуостровной Франции; на одной стороне были Великобритания, Канада, США, Бразилия, Австралия, Новая Зеландия и Япония – все острова. Франция и Италия – страны полуостровные, но даже при этом преимуществе они не продержались бы в войне до конца без поддержки островитян. Индия и Китай – если считать, что Китай воевал на маньчжурском фронте – могут считаться передовым отрядом морского могущества Великобритании, Америки и Японии. Голландская Ява – единственный остров с крупным населением, который не вошел в альянс западных стран, но даже Ява не выступала за континенталов. Очевидное единодушие островитян не может быть истолковано превратно. Крах России позволил яснее увидеть реалии, а русская революция очистила идеалы, за которые мы сражались.

Факты предстанут в той же перспективе, если взять все население земного шара. Четырнадцать шестнадцатых всего человечества обитает на великом континенте, еще почти одна шестнадцатая населяет близлежащие острова – Британию и Японию. Даже сегодня, после четырех столетий миграции, лишь около одной шестнадцатой всех людей проживает на малых континентах. С течением времени эти пропорции вряд ли изменятся. Если ныне средний запад Северной Америки предоставит, скажем, еще сто миллионов человек, вполне вероятно, что внутренняя Азия одновременно прирастет на добрых двести миллионов; а если тропики Южной Америки прокормят новую сотню миллионов, то тропики Африки и Индии наверняка дадут пропитание двумстам миллионам человек. Одни леса Конго, если развивать там сельское хозяйство, способны прокормить около четырехсот миллионов душ, если плотность населения будет как на Яве, а численность населения Явы продолжает расти. Имеем ли мы, кроме того, какое-либо право предполагать, что, с учетом климата и истории, внутренняя Азия обладает населением меньше, чем Европа, Северная Америка или Япония?

Что, если великий континент, весь Мировой остров или большая его часть, в будущем станут цельной, объединенной базой морского могущества? Не устареют ли мгновенно прочие островные базы по кораблям и по количеству моряков? Их флоты, несомненно, будут сражаться героически, что доказывает история, но все равно они обречены. Даже в нынешней войне островная Америка должна была прийти на помощь островной Британии не потому, что британский флот оказался не в состоянии владычествовать над морями, но для того, чтобы Германия в период мира (точнее, перемирия) не сумела построить столько кораблей и набрать столько моряков, что Великобритании пришлось бы смириться с поражением несколько лет спустя.

Капитуляция германского флота в Ферт-оф-Форте[133] – замечательное событие, но трезвомыслие заставляет задаться вопросом: исключена ли полностью возможность объединения большей части великого континента в один прекрасный – или трагический – день под властью одной страны? А также мы должны спросить, сможет ли из этого объединения вырасти непобедимая морская сила? Быть может, мы не смогли устранить эту опасность в недавней войне и оставили в мирном договоре некую лазейку на будущее? Должны ли мы отрицать, что такая лазейка является величайшей угрозой свободе мира с точки зрения стратегии? Надо ли противостоять этой угрозе в нашей новой политической системе?

Давайте взглянем на эти вопросы глазами человека сухопутного.

Кто правит Восточной Европой, тот владеет Хартлендом.

Кто правит Хартлендом, тот владеет Мировым островом.

Кто правит Мировым островом, тот владеет миром.

Виконт Грей[189] однажды попробовал свести все трагические события последнего времени к нарушению международного права, сославшись на поступок Австрии, которая разорвала Берлинский договор и присоединила в 1908 году Боснию и Герцеговину. Несомненно, это важная веха в европейской истории, однако исходная оккупация этих двух славянских провинций Турцией в 1878 году – все по тому же Берлинскому договору – видится, пожалуй, более веской причиной. Для славян происходящее означало, что Пруссия стоит позади Австрии (немец за немцем), притязающей на их земли, за которые они воевали с турками; напомню, что война 1876 года, которая завершилась Берлинским договором, началась с восстания славян Боснии и Герцеговины против Турции и стала общеевропейской благодаря славянам в соседних Сербии и Черногории, которые также выступили против турок. После 1878 года Россия несколько лет медлила в нерешительности, а Германия начала наращивать свою живую силу. Затем, в 1895 году, был заключен союз между самодержавной Россией и Французской республикой. Франция нуждалась в союзнике, поскольку эльзасская рана продолжала кровоточить; России союзник требовался, чтобы сделать внушение чрезмерно воинственной Германии. На карте Россия и Франция отнюдь не соседи, поэтому несовместимость демократии и автократии в этих обстоятельствах не стала препятствием для союза. Тем не менее, этот союз в некоторой степени был для России вынужденным.

В 1905 году, когда Россия ослабела вследствие поражения в русско-японской войне и вследствие ее первой революции, Германия обложила страну грабительскими пошлинами. В 1907 году Россия настолько отчаялась, что согласилась даже помириться с Великобританией, ее соперником на протяжении двух поколений и союзником ее недавнего врага (Японии). Опять-таки, у нас нет никаких доказательств подготовки к мировой войне, особенно если вспомнить влияние Германии на русский двор и русскую бюрократию.

Поэтому, когда в 1908 году Австрия предприняла те действия в отношении Боснии и Герцеговины, которые так не понравились виконту Грею, удар был нанесен там, где уже, образно выражаясь, имелись синяки. Крошечная Сербия протестовала, ее старшая сестра Россия поддержала сербов, ведь действия Австрии грозили положить предел мечтам о собственном великом сербском государстве (эти мечты пестовались в народе с сокрушительного поражения при Косово в четырнадцатом столетии[190]). Но берлинский кайзер облачился в «блистающую броню» в Вене и погрозил «железной десницей» царю в Петрограде. Минуло несколько тревожных лет, и в 1912 году началась Первая Балканская война, когда балканские славяне объединились и прогнали обученную немцами турецкую армию. В 1913 году славяне в Болгарии, вместо того чтобы передать на рассмотрение русскому царю спор о разделе территорий, отнятых у Турции, как следовало по договору о Балканском союзе, развязали войну против сербов, польстившись на посулы Германии. Вспыхнула Вторая Балканская война, в которой болгары потерпели поражение благодаря вмешательству румын, а Бухарестский договор существенно ограничил немецкие амбиции и внушил новую надежду славянским подданным Австрии.

Весьма примечательный доклад французского посла Жюля Камбона, отправленный из Берлина в Париж через три месяца после подписания Бухарестского договора, ясно дает понять, что Германия решила добиваться своих целей огнем и мечом при любой возможности (мирным путем этих целей достичь не удавалось). Накопившиеся доказательства свидетельствуют о том, что спустя неделю после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда Германия решила воспользоваться этим предлогом, чтобы форсировать события. Австрия стремилась навязать Сербии за предполагаемое соучастие в убийстве такие карательные условия, которые не принял бы ни один свободный народ; а когда Сербия сделала по-настоящему серьезные уступки и даже Австрия задумалась, не умерить ли пыл, Германия поспешила окончательно рассориться с Россией, в которой видели оплот славянства. Покорись тогда Россия, как было в 1908 году, ей пришлось бы возобновлять тарифный договор с Германией (1916) с единственным выбором – соглашаться на экономическое рабство. Все сказанное известно, разумеется, однако о ходе событий следует напомнить, если мы готовы признать, что ключом к переустройству мира является Восток, хотя военная победа была одержана на Западе.

Как получилось так, что Германия совершила двойную ошибку – не просто вторглась во Францию, но вторглась туда через Бельгию? В Германии знали о слабости России и не опасались иллюзорной «восточной угрозы». Вероятно, направление наступления обусловило предположения, что британская и американская демократии крепко спят (первая – не исключено, а вторая – наверняка). Немецкому супермену суждено править миром, и немцы решили, что им открылся кратчайший путь к этой цели, вместо более длинного пути через Хартленд, власть над которым неизбежно им достанется, если только они сумеют лишить островитян «плацдарма» во Франции. Но была и другая, еще более веская причина, побудившая Германию к войне: такой выбор диктовала экономика. Немцы напали на славян ради рынков, сырья и плодородных земель; ведь ежегодно население Германии прирастало на миллион человек. Чтобы реализовать эту текущую политику живой силы, готовой завоевывать мир, но страдавшей от голода, Германия возродила Гамбург[191] и построила все то, что означало имя этого города применительно к зарубежным авантюрам и развитию домашней индустрии. Сам же Гамбург ориентировался вовсе не на восток. По сути, немецкая стратегия определялась политической необходимостью.

В результате Берлин совершил принципиальную ошибку; Германия сражалась на двух фронтах, не решив для себя, на каком фронте она намерена победить. Можно, конечно, наносить удары сразу по двум флангам противника, правому и левому, но, если у вас недостаточно войск для полного уничтожения врага, вы должны заранее прикинуть, какой удар будет обманным, а какой – реальной атакой. Берлин замешкался с выбором политических целей – Гамбург и заморское владычество или Багдад и Хартленд, – а потому не смог поставить перед собой внятную стратегическую цель.

Немецкая ошибка по воле судьбы принесла нам победу и подарила чрезвычайно полезную возможность сосредоточиться мыслями на окончательном урегулировании ситуации в Восточной Европе и Хартленде. Если не стремиться к полному улаживанию так называемого «Восточного вопроса» в самом широком значении этого выражения, мы просто отложим решение вопроса на будущее, а нашим потомкам придется заново мобилизовывать силы для осады Хартленда. Урегулирование должно перераспределить территории, поскольку в Восточной Европе, а также – в большей степени – в остальном Хартленде мы имеем дело с областями, экономическое развитие которых едва началось. Если не заглядывать в будущее, прирост населения постепенно разрушит все договоренности.

Без сомнения, кто-то заявит, что немецкое мышление изменится вследствие поражения Германии. Впрочем, тот, кто готов поверить, будто мир во всем мире способно принести изменение мышления любой нации, – человек, безусловно, наивный. Обратимся за примерами в прошлое, к Фруассару[192] или Шекспиру; у них мы обнаружим англичан, шотландцев, валлийцев и французов, вполне узнаваемых сегодня по основным характеристикам. Пруссаки – особый тип человеческого характера, со своими достоинствами и недостатками, и будет мудро действовать, исходя из предположения, что они и далее останутся верны своему типу. Сколь сокрушительное поражение мы бы в конце концов ни нанесли неприятелю, нам не следует чрезмерно радоваться победе; нельзя забывать о том, что северная Германии олицетворяет собой одну из трех или четырех наиболее жестоких пород в истории человечества.

Пусть в Германии состоялась революция, это не дает ни малейших оснований уповать на лучшее. Немецкие революции 1848 года оказались почти комическими в своей тщетности.

После Бисмарка в единой Германии был всего один канцлер, обладавший политической проницательностью (фон Бюлов), и в своей книге «Имперская Германия» он писал, что «немцы всегда достигали величайших свершений под крепким, надежным и твердым руководством». Следствием нынешнего беспорядка может быть только возникновение новой безжалостной организации, и жестокие организаторы ни за что не остановятся на достижении первоначальных целей.

Конечно, мне могут возразить, что, хотя прусское мышление ничуть не изменилось, а действительно стабильная прусская демократия развивается медленно, Германия, тем не менее, настолько обеднела после поражения, что она попросту не в состоянии угрожать кому-либо минимум полвека. Но не кроется ли за такими воззрениями ошибочное истолкование истинной природы богатства и бедности в современных условиях? Разве сегодня важна не производительная сила, а мертвое богатство? Разве не все мы – считая в том числе даже американцев – растратили свой мертвый капитал, разве не все мы, включая немцев, снова готовы начать гонку производительности, пускай практически с нуля? Франция потрясла весь мир, стремительно возродившись после катастрофы 1870 года, а ведь тогда промышленное производство было ничтожным, если сравнивать с сегодняшним. Трезвые расчеты приводят к выводу, что прирост производительности Великобритании, благодаря реорганизации и новым методам производства, обусловленным войной, должен намного превысить совокупный объем колоссальных военных долгов. Да, у нас есть Парижские соглашения; да, мы вправе лишать Германию всякого сырья, которое позволило бы ей конкурировать с нами. Однако, если прибегать к таким методам, о Лиге Наций рассуждать бессмысленно; мы обречены оставаться лигой союзников. Кроме того, откуда берется уверенность, будто мы непременно победим в экономической войне? Безусловно, у нас имеется преимущество перед Германией, но гандикап способен побудить противника удвоить или утроить усилия. Наполеон после Йены ограничил численность прусской армии 42 000 рекрутами, но стремление Пруссии избавиться от этого ограничения явилось залогом постепенного становления современной системы национальных призывных армий. Экономическая война с Германией, эксплуатирующей славян и опирающейся на Хартленд, в конечном счете лишний раз подчеркнет различие между континентом и островами, между сухопутной и морской силами, и никто из тех, кто мыслит о единстве Великого континента, связанного железными дорогами, не вправе безответственно пренебрегать подготовкой к неизбежной новой мировой войне и потенциальными итогами этой войны.

Мы, западные страны, понесли столь значительные потери в недавнем конфликте, что не можем позволить себе принимать на веру происходящее в Берлине; мы должны гарантировать собственную безопасность. Иными словами, мы должны наладить отношения между немцами и славянами, должны проследить за тем, чтобы Восточная Европа, подобно Западной, разделилась на автономные нации. Если мы этого добьемся, то тем самым не только заставим немецкий народ занять надлежащее положение в мире (достаточно важное для любого отдельного народа), но также обеспечим условия для создания Лиги Наций.

Мне скажут, что, утверждая мир со всей решительностью, мы посеем в побежденных горькие чувства, и эту горечь не исцелит никакая Лига Наций. Конечно, на ум сразу приходят последствия аннексии Эльзаса в 1871 году. Но уроки истории нельзя извлекать из единичного примера.

Великая американская гражданская война велась до победного конца, и сегодня южане так же верны союзу, как и северяне; вопросы с рабством негров и с правом отдельных штатов на отделение удалось разрешить окончательно, и они перестали служить поводами к распрям. Бурская война тоже велась до конца, а сегодня генерал Смэтс является уважаемым членом британского кабинета министров. Война 1866 года между Пруссией и Австрией также велась до конца, а через десяток лет Австрия заключила Двойственный союз с Пруссией. Если не закрепить победу политическими шагами и не урегулировать раз и навсегда давний конфликт между немцами и славянами, мы сами породим обиды, которые не растают в гаснущей памяти о поражении – наоборот, миллионы людей, чья гордость уязвлена, будут ежедневно о них вспоминать.

Условием стабильности в территориальном переустройстве Восточной Европы выступает то обстоятельство, что разделение здесь должно предусматривать три, а не две государственные системы. Жизненно необходимо наличие пояса независимых государств между Германией и Россией[193]. Русские минимум одно, если не два поколения не сумеют ничего противопоставить давлению Германии; единственной защитой для них видится военная автократия, поэтому их следует оберегать от прямого нападения. Русское крестьянство неграмотно, оно обрело свою скромную награду, примкнув к городским революционерам, а теперь, сделавшись мелкими собственниками, крестьяне едва понимают, как управлять собственными владениями. Средний класс в России настолько пострадал, что готов признать порядок, даже установленный ненавистными немцами. Что касается городских рабочих, меньшинства русского населения – которое благодаря своей относительной образованности и тому факту, что ему подвластны центры коммуникаций, превратилось в правителей страны, – они всецело подвержены «влиянию» Kultur. По мнению тех, кто лучше всего знает Россию, авторитарное правление того или иного рода в ней практически неизбежно, если страна будет вынуждена полагаться только на свои силы в противоборстве с немцами.

Впрочем, славяне и родственные им народы, населяющие рубежные земли между немцами и русскими, крайне разнородны по своему характеру. Возьмем для примера чехов: разве они не выступили против большевизма, не утвердили свою самостоятельность, находясь в большевистской России? Разве они не проявили исключительный политический талант, воссоздав славянскую Богемию, с трех сторон примыкающую к Германии, а с четвертой стороны граничащую с Венгрией? Разве они не превратили Богемию в центр современной промышленности, в оплот современной образованности? У них, во всяком случае, достаточно воли, чтобы обеспечить порядок и независимость.

Между Балтикой и Средиземноморьем проживают семь негерманских народов, каждый из которых, по меркам европейской государственности, можно признать второстепенным: это поляки, богемцы (чехи и словаки), венгры (мадьяры), южные славяне (сербы, хорваты и словенцы), румыны, болгары и греки. Среди перечисленных два народа сегодня считаются нашими врагами – мадьяры и болгары. Но они находятся в окружении пяти остальных народов, и ни тот, ни другой не в состоянии что-либо предпринять без поддержки Пруссии.

Давайте присмотримся к этим семи народам. Начнем с поляков, их около двадцати миллионов, река Висла служит им главной водной артерией, а наиболее известные исторические города Польши – Краков и Варшава. Поляки в целом цивилизованнее русских, даже в той части Польши, которая перешла во владение России; в прусской провинции Позен они наслаждались преимуществами Kultur, почти не подвергаясь гонениям со стороны господствующих немцев. Несомненно, среди поляков сильны политические разногласия, но теперь, когда польскую аристократию в Галиции больше не улещивают взятками поддерживать Габсбургов и не позволяют ей угнетать русинов Восточной Галиции, должен исчезнуть хотя бы один повод для таких разногласий.

Тем или иным способом новой Польше желательно приобрести выход к Балтийскому морю, не только потому, что это необходимо для экономической независимости страны, но и потому, что нам нужны польские корабли на Балтике, которая стратегически является «закрытым» морем Хартленда; кроме того, необходим полноценный территориальный буфер между Германией и Россией. К сожалению, провинция Восточная Пруссия, преимущественно немецкая по языку и юнкерская по умонастроениям, будет отделена от Германии, если Польша получит хоть какой-то выход к морю. Почему бы не задуматься о переселении народов между Пруссией к востоку от Вислы и польским Позеном?[194] В ходе недавней войны мы предпринимали множество более масштабных действий с точки зрения транспортных операций и организации. В прошлом, чтобы справиться с подобными трудностями, дипломаты прибегали к всевозможным «прикреплениям» населения, как сказал бы юрист. Но права владения собственностью обычно чересчур строгие и нередко чреваты спорами. Не лучше ли заплатить в этом случае немалую цену за лекарство, за справедливое и разумное взаимовыгодное решение, которое устроит всех? Каждому человеку нужно предоставить возможность обменять свою собственность и сохранить нынешнее гражданство либо сохранить собственность и принять новое гражданство. Если он выберет второй вариант, не должно быть никаких условий насчет особых прав, будь то обучение в школе или иные социальные привилегии. Соединенные Штаты Америки в школьном обучении навязывают английский всем детям иммигрантов. Завоеватели в старину были безжалостны, и потому страны наподобие Франции и Великобритании сегодня однородны и свободны от разноязычия, превращающего тот же Ближний Восток в настоящий кошмар. Почему бы не воспользоваться современными способами транспортировки и организации на общее благо, на установление счастливого и справедливого положения дел? Ведь последствия в данном случае очевидны: польский Позен вклинится угрожающе в восточную границу Германии, а германская Восточная Пруссия будет трамплином для проникновения в Россию[195].

Следующими среди наших «пограничных» народов идут чехи и словаки, до недавнего времени разлученные линией, что отделяла Австрию от Венгрии, как поляков разделяли границы России, Пруссии и Австрии. Совокупно чехов и словаков насчитывается, возможно, девять миллионов человек; это один из наиболее энергичных малых народов Европы, проживающий в замечательной стране, где есть уголь, металл, древесина, запасы воды, зерно и вино, а сама страна лежит на главном железнодорожном пути от Балтики и Варшавы к Вене и Адриатике.

Далее идут южные славяне – слово Jugo означает «юг» – а именно, к словенцам, хорватам и сербам. Их насчитывается вместе около двенадцати миллионов человек. Ранее эти народы также разделяла внутренняя граница между Австрией и Венгрией; кроме того, среди них налицо соперничество латинской (католической) и греческой (православной) церквей. Для тех, кто знаком с Балканами, это красноречивое следствие заключенного на Корфу под давлением австро-венгерской тирании соглашения между католиками (словенцы и хорваты) и православными сербами. Южные славяне должны получить выход к далматинским портам Адриатики, а одна из грузовых железнодорожных веток пройдет по долине Савы до Белграда и далее, через Моравский «коридор», до Константинополя.

Румыния – следующее государство этого Ближнего Востока Европы. Природным центром Румынии является трансильванский бастион Карпат с его плодородными долинами, богатыми металлами горами, нефтяными месторождениями и великолепными лесами. Трансильванское крестьянство образуют именно румыны, но правит здесь «привилегированное» меньшинство мадьяр и «саксов». Опять-таки, полагаю вполне возможным в рамках нового государственного устройства обеспечить справедливое переселение или обязать к полному принятию румынского гражданства, хотя следует признать, что враждебность между «саксами» и румынами не столь остра, как вражда между пруссаками и поляками.

Остальная часть Румынии, нынешнее королевство к востоку и югу от Трансильвании, омывается местными реками. Этот плодородный естественный «бастион» снабжает Европу нефтью, пшеницей и кукурузой; двенадцать миллионов румын обречены разбогатеть. Галац, Браила и Констанца[196] – важнейшие румынские порты на Черном море, и все свободные нации заинтересованы в появлении румынских кораблей в этом море, поскольку оно, естественно, обоснованно считается «закрытым» водоемом Хартленда. Не думаю, что когда-либо настанет такое время, чтобы Лига Наций перестала уделять внимание Балтийскому и Черному морям, ибо Хартленд порождает и будет порождать всемогущий милитаризм. Цивилизация заключается в подчинении природы и установлении дисциплины в обществе; Лига Наций как высший орган объединенного человечества должна внимательно следить за Хартлендом и возможными организаторами из представителей его населения по той же причине, по которой полицейская служба в Лондоне и Париже считается общенациональной, а не сугубо муниципальной заботой.

Греки первыми из семи народов нашего промежуточного пояса сбросили с себя ярмо немецкого гнета в текущей войне по той простой причине, что их страна лежит за пределами Хартленда и поэтому открыта для морского могущества. Но в дни подводных лодок и аэропланов утверждение власти над Грецией со стороны какой-либо великой державы Хартленда повлечет за собой, вероятно, овладение всем Мировым островом – и так повторится история древней Македонии.

Перейдем теперь к мадьярам и болгарам. Правда состоит в том, что оба народа эксплуатируются пруссаками, пусть и не находятся у тех в прямом подчинении. Всякий, кто бывал в Будапеште, осведомлен о глубоком недоверии мадьяр к немцам; недавний альянс обусловили чисто прагматические соображения, а не высокие чувства. Правящая мадьярская каста, около миллиона человек, угнетала остальные девять миллионов населения ничуть не меньше, чем другие подвластные ей народы. Союз с Пруссией – это действительно был союз с Пруссией, а не с Австрией – заключали ради поддержки мадьярской олигархии и на благо последней. Несомненно, мадьяры спровоцировали сильное отвращение к себе среди славян и румын, но, если впредь не будет порабощения славян ради выгоды Германии, демократическая Венгрия рано или поздно приспособится к новым условиям. Болгары же, давайте вспомним, являлись союзниками сербов в войне против турок, и конфликты между сербами и болгарами, обострившиеся сегодня, на самом деле лишь семейная ссора. Это следствие текущего развития, и оно сводится в основном к религиозному соперничеству. Нельзя допустить, чтобы болгары воспользовались плодами своего предательства во Второй Балканской войне[197], но, если союзники сумеют навязать этим народам справедливые условия мира, обе нации, изрядно утомленные войной, примут эти условия с радостью. Ведь всего-навсего двадцать лет в Болгарии имело значение мнение одного человека – царя Фердинанда[198], немца по происхождению.

Наиболее важным со стратегической точки зрения фактом применительно к этим промежуточным государствам Восточной Европы является то обстоятельство, что самые цивилизованные страны, Польша и Богемия, располагаются на севере и по своему положению больше всего уязвимы для прусской агрессии. При гарантиях сохранения независимости Польша и Богемия превратятся в вершину широкого клина, который проляжет от Адриатического и Черного морей до побережья Балтики; эти семь самостоятельных государств, с общим населением свыше шестидесяти миллионов человек и с железными дорогами, надежно связывающими их друг с другом, вместе смогут, обладая доступом к океану через Адриатическое, Черное и Балтийское моря, создать крепкий заслон перед немцами Пруссии и Австрии. А возведение такого заслона представляется ныне насущной необходимостью. При этом Лига Наций должна сохранить за собой право, по международным законам, направлять военные корабли в Черное и Балтийское моря.

Когда перечисленные пункты в повестке международной политики будут реализованы, станет, полагаю, вполне возможным воплотить в жизнь демократический идеал, учредить Лигу Наций, грезы о которой посещали западные народы на всем протяжении недавней войны. Каковы же основные условия, которые должны быть выполнены, если мы хотим обрести полноценную, дееспособную Лигу Наций? Виконт Грей в недавней брошюре изложил два таких условия. Первое заключается в том, что эта «идея должна быть воспринята со всей серьезностью и убедительностью главами государств». Второе условие подразумевает, что «правительства и народы государств, желающих основать Лигу, должны ясно сознавать, что такое действие налагает определенные ограничения на национальную политику каждой страны и может повлечь за собой принятие ряда неудобных обязательств. Более сильные страны поэтому должны отказаться от права принуждения более слабых к принятию решений в своих интересах».

Это разумные, крайне важные условия, но достаточно ли их в нынешней ситуации? Прежде чем брать на себя какие-либо общие обязательства, разве не стоит задуматься о том, каково может быть их конкретное выражение? Лиге Наций предстоит учитывать совершенно определенные реалии. До войны у нас было некое подобие такой Лиги, в состав которой входили государства-участники системы международного права. Но разве война началась не потому, что две великих державы нарушили нормы международного права, сначала в отношении одного, а затем в отношении другого малого государства? Разве двум упомянутым великим державам едва не удалось разгромить могущественную Лигу, вставшую на защиту международных законов? С учетом этого факта разве достаточно высказывать пожелание к более сильным странам «отказаться от права принуждения» в навязывании своих интересов малым странам? Коротко говоря, разве наши идеалы не вовлекают нас в порочный круг, который не разорвать, игнорируя реалии?

Чтобы Лига продолжала существовать и была дееспособной, в ее составе, очевидно, не должно быть государства, сильного настолько, что оно способно противостоять общей воле человечества. Или сформулируем иначе: в составе Лиги не должно быть доминирующего партнера или группы партнеров. Кто приведет пример жизнеспособной федерации, подчиненной преобладающему партнеру? В Соединенных Штатах Америки имеются великие штаты Нью-Йорк, Пенсильвания и Иллинойс, но все они являются равноправными с другими членами североамериканского союза. В Канаде Квебек и Онтарио уравновешивают друг друга, а потому малые провинции доминиона могут не опасаться какого-либо давления с их стороны. В Австралийском содружестве мы находим относительно равноправные штаты Новый Южный Уэльс и Виктория. В Швейцарии даже крупный кантон Берн нисколько не притязает на господство. А вот германская федерация была, по существу, фикцией из-за господства Пруссии. Что касается Великобритании, смею сказать, что главным препятствием на пути к единству островов, даже допуская, что ирландцы договорятся между собой, является доминирование Англии. Недавняя война вспыхнула из-за того, что мы позволили Германии утвердиться почти над всей Европой. Вспомним – разве великие войны прошлого в Европе начинались не вследствие того, что одно государство европейской системы (при Наполеоне, Людовике XIV или Филиппе II) становилось чрезмерно могущественным? Если мы желаем, чтобы Лига Наций добилась успеха, нужно признать эти суровые реалии и не пытаться их замаскировать.

Есть также еще одна реалия, с которой нужно считаться, реалия текущей политики. На мой взгляд, для того, чтобы нации в составе Лиги смогли примириться и зажить спокойной жизнью, имеются два разных пути, и на каждом нам суждено отталкиваться от текущей политики: это путь настоящего и путь будущего. Что я вкладываю в представление об этой реалии в настоящем, нагляднее всего передать через описание конкретных государств, которые намерены объединиться в ту или иную лигу.

Британская империя может служить образцом текущей политики. Никто не убедит большинство бриттов в необходимости рисковать единством империи, которая так стойко выдержала испытание войной, ради некоей, существующей пока лишь на бумаге всемирной лиги. Отсюда следует, что управляющие органы Британской империи лишь постепенно могут превратиться в соответствующие органы этой лиги. Но все же шесть членов империи уже связаны некими отношениями. Они фактически равноправны и, в рамках «Британской лиги», независимы. Только в прошлом году прозвучало последнее слово по этому поводу. Премьер-министры доминионов отныне обладают прямым доступом к премьер-министру Соединенного Королевства, больше им не придется прибегать к посредничеству министра по делам колоний; а Вестминстерский парламент лишился наименования Имперского и впредь считается исключительно парламентом Соединенного Королевства. Остается только заявить, что монарх более не является правителем Соединенного Королевства и заморских доминионов; впрочем, равноправие всех доминионов должно отражаться в его титуле – скажем, король всех бриттов. Говоря о реалиях (правда, в таких вопросах имена тоже становятся реалиями), разве мы сейчас не уверены в том, что Соединенное Королевство, Канада и Австралия должны иметь собственные флот и армию, которые передаются под единое стратегическое командование только во время войны? Что касается численности населения, разве кто-то сомневается, что через несколько лет Канада и Австралия нагонят по этому показателю метрополию? А три малых доминиона – Новая Зеландия, Южная Африка и Ньюфаундленд – тем важнее, чем крепче равноправие трех крупных доминионов.

У Франции и Италии своя текущая политика. Согласны ли они вступить в лигу, где будет представлена Британская империя? К счастью, на более поздних этапах недавней войны мы сумели учредить единое стратегическое командование, так что название «Версаль» приобрело дополнительное историческое значение[199]. Уже не только через посланников, но через прямое общение премьер-министров Великобритания, Франция и Италия наладили совместное обсуждение важнейших вопросов. Эти три страны Западной Европы являются бесспорными кандидатами на вступление в лигу, несмотря на различие в размерах, и не составляет труда вообразить случай, когда премьер-министры Канады или Австралии могут быть приглашены на совещание с премьер-министрами Соединенного Королевства, Франции и Италии. Такие совещания окажутся еще полезнее, если мы научимся учитывать текущую политику каждой страны и перестанем добиваться сугубо бумажного единства. Напомню, для утверждения единого стратегического командования в 1918 году понадобилось, чтобы вызрела угроза немецкого наступления[200].

А что Соединенные Штаты Америки? Нет смысла притворяться, будто отдельные американские штаты могут быть членами лиги; Американская республика выстояла в страшнейшей, не считая последнюю, войне в истории, чтобы объединить свои территории в одно целое. Но все-таки Соединенные Штаты Америки выглядят доминирующим партнером в сравнении с союзными странами Западной Европы. США должны войти в лигу, никто не спорит, но это означает, что для дееспособности учреждения шести доминионам Великобритании нужно забыть о разногласиях. По счастью, три тысячи миль незащищенной границы Северной Америки видятся добрым предзнаменованием, хотя, если говорить откровенно, лучше бы страны по обе стороны этой границы были более равноправными (тогда выводы были бы обоснованнее).

Необходимость разумного баланса сил между значительным числом членов лиги, призванного гарантировать, что в грядущих кризисах, которые неизбежны, никому не угрожала опасность подчинения, менее насущна для островных и более насущна для континентальных государств. Морское могущество имеет очевидные ограничения; естественные границы вдобавок определяют пределы распространения той или иной островной или даже полуостровной силы. Лигу надлежит испытывать на прочность в Хартленде Великого континента. Там природа создает все предпосылки для установления полного господства над миром; не допустить подобное развитие событий по силам проницательным политикам и при безусловном соблюдении международных обязательств. А ведь германский и русский народы, несмотря на революции, стремятся к большему, и каждый из них обладает мощными историческими стимулами.

Поэтому пусть идеалисты, которые ныне, когда народы объединились в единую мировую систему, оправданно усматривают в Лиге Наций единственную альтернативу кровопролитной войне, сосредоточатся на справедливом разделении Восточной Европы. При наличии промежуточного пояса по-настоящему независимых государств между Германией и Россией эта цель вполне достижима. Любая другая граница между германскими государствами и Россией, как предлагал Науманн в своей «Центральной Европе»[201], означает, что немцы и славяне продолжат соперничать, так что о прочной стабильности можно позабыть. Но промежуточный пояс, при поддержке других членов Всемирной лиги, позволит разделить Восточную Европу на несколько систем управления. Более того, государства этого пояса, обладая относительным равенством сил, сами окажутся желанными членами будущей лиги.

Когда мы таким образом избавим от искушения претендентов на мировую империю, кто скажет, какая судьба ожидает немецкий и русский народы? Уже проявляются признаки того, что Пруссия, которая, в отличие от Англии или Франции, представляет собой сугубо искусственное образование, распадется на несколько федераций. В одной области пруссы исторически принадлежат к Восточной Европе, а в другом – к Европе Западной. Разве совершенно исключено, что русские вместе с какими-то соседними государствами создадут свободную федерацию? Германия и Россия сделались великими империями благодаря противостоянию друг с другом; однако народы промежуточного пояса – поляки, богемцы, венгры, румыны, сербы, болгары и греки – слишком различаются, чтобы образовывать федерацию для иных целей, кроме обороны, и все они настолько несхожи с немцами и русскими, что от них логично ожидать сопротивления любой новой организации могучих соседей, вознамерившихся покорить Восточную Европу.

В Хартленде и Аравии имеются определенные стратегические позиции, которые должны рассматриваться как обладающие критической значимостью, поскольку владение этими позициями способно принести мировое господство или помешать его установлению. Впрочем, отсюда вовсе не следует, что было бы целесообразно немедленно передать управление ими какой-то спешно собранной международной администрации; здесь очень важно помнить о текущей политике отдельных стран. Кондоминиумы, как правило, распадаются по той причине, что агенты союзных держав почти неизбежно встают на сторону местных националистов или местных партий. Представляется, что надежнее всего для международного управления поручить какой-то одной державе опеку над человечеством (разумеется, в каждой конкретной области это будет конкретная держава). Этот экспериментальный метод Австро-Венгрия опробовала, когда Берлинский конгресс вверил ей управление Боснией и Герцеговиной; с точки зрения материального развития провинций успех не подлежит сомнению. Нет оснований считать, что этот принцип, с учетом текущей политики, неприменим в отношении Панамы, Гибралтара, Мальты, Суэца, Адена и Сингапура, если мы поручим Американской республике и Британской империи беречь мир на земном шаре, охранять моря и проливы, которые соединяют океанские бассейны. С другой стороны, это будет равнозначно подтверждению уже сложившейся ситуации. Как и в большинстве других случаев, данный принцип предстоит проверить на прочность в Хартленде и Аравии. Островитяне не могут проявлять равнодушие к участи Копенгагена, Константинополя или Кильского канала, поскольку великая держава Хартленда, завоевав Восточную Европу, может, через Балтийское и Черное моря, развязать войну в океане. В ходе недавней войны морские силы союзников едва удержали Северное море и восточное Средиземноморье. Действия подводных лодок на Черном море с самого начала войны, вероятно, обеспечили бы крепкий тыл сухопутной армии, наступающей на Суэцкий канал. Посему Палестина, Сирия и Месопотамия, Босфор и Дарданеллы, а также балтийские проливы должны быть каким-то образом интернационализированы. В случае с Палестиной, Сирией и Месопотамией Великобритания и Франция с общего одобрения ввели надлежащее управление. Так почему бы нам не решить проблему Константинополя, сделав этот исторический город Вашингтоном Лиги Наций? Когда сеть железных дорог охватит Мировой остров, Константинополь окажется одним из наиболее доступных мест мира, будь то по железной дороге, на пароходе или самолетом. Из Константинополя ведущие нации Запада смогут освобождать те области, угнетаемые на протяжении множества столетий, где свобода наиболее желательна с точки зрения человечества в целом; из Константинополя мы могли бы соединить Запад и Восток и навсегда обезопасить Хартленд, привнеся туда океанскую свободу.

Создание еврейского национального государства в Палестине станет одним из важнейших результатов войны. Сегодня мы можем говорить об этом прямо. На протяжении многих столетий евреи, загоняемые в гетто и лишенные права занимать достойное положение в обществе, существовали как бы вне цивилизации, и обычные христиане их презирали – как за положительные, так и за отрицательные черты, присущие этому народу. Проникновение Германии в крупные коммерческие центры мира состоялось в том числе благодаря посредничеству евреев, а немецкое господство в юго-восточной Европе установилось благодаря мадьярам и туркам при поддержке тех же евреев. Евреи ныне занимают высокие посты среди большевиков в России. Бездомные и гонимые, евреи охотно предались интернационализации, и христианский мир больше не имеет права удивляться этому факту. Но подобным действиям не будет места в лиге, объединяющей независимые и дружественные нации. Потому национальный дом в физическом и историческом центре мира должен «примирить» евреев с современными условиями бытия. Появятся нормы поведения, навязываемые евреями евреям, даже среди тех крупных еврейских общин, которые предпочтут остаться за пределами Палестины. Это будет означать, что евреи наконец признают себя полноценным самостоятельным народом, вопреки желаниям отдельных представителей этого народа. Кое-кто пытается проводить различие между евреями как народом и иудейской религией, но, вне сомнения, обывательский взгляд на глубинное сходство между ними не так уж грешит против истины.

В обширных и густонаселенных областях Азии и Африки, за поясом великих пустынь и возвышенностей, существуют свои опасения (примером служит британская Индия), и было бы действительно глупо отрицать их наличие в спешных попытках установить мировую симметрию в рамках Лиги Наций. Но нельзя позволить, чтобы Цзяо-Чжоу или Восточная Африка вернулись в распоряжение той державы, что лелеяла в их отношении далеко идущие стратегические планы, предполагая, что однажды ее сухопутные армии смогут использовать эти точки на карте как подготовленные цитадели; более того, эта держава явно намеревалась использовать китайцев и негров как вспомогательную живую силу в завоевании Мирового острова. Какую роль в конечном счете может сыграть половина человечества, обитающая в «Индиях», – на этот вопрос пока никто ответить не в состоянии, но островные народы попросту обязаны защитить индийцев и китайцев от поползновений Хартленда.

Германскую Юго-Западную Африку и немецкие колонии в Австралазии нельзя возвращать ни в коем случае; принцип независимости в уставе Лиги предполагает, что при наличии международного доверия применительно к ряду критически важных местоположений, каждая нация должна быть хозяйкой в собственном доме, и этот принцип действует в отношении Южной Африки и Австралии. Любая иная трактовка чревата будущими ссорами и препятствует разоружению.

Относительно создания Лиги Наций и необходимости учитывать текущую политику в настоящем сказано достаточно. Нам осталось обсудить текущую политику в будущем. Виконт Грей описал образ мышления, которое нам понадобится, когда мы возьмемся за это великое международное начинание; можно ли что-то добавить к уже сказанному по этому поводу?

Выше я выразил свою убежденность в том, что свободная торговля по типу laissez-faire и хищническая протекция немецкого типа являются имперскими тактиками, которые ведут к войне. К счастью, молодые британцы отказались от свободной торговли в духе манчестерской школы; финансовую независимость, предоставленную им родиной, они использовали для достижения экономического идеала, которым восторгался великий американский государственный деятель Александр Гамильтон, – идеала по-настоящему независимой нации, сбалансированной во всем своем развитии. Это ни в коей мере не означает, что международная торговля не должна осуществляться; просто эту торговлю следует контролировать, чтобы ее влияние всегда было направлено на достижение баланса, а не на усугубление экономической однобокости сверх пределов разумного.

На мой взгляд, дееспособная Лига Наций не появится, пока мы не запретим всем странам коммерческое «проникновение», поскольку целью такого проникновения является лишение других стран их справедливой доли квалифицированного труда, и оно неизбежно влечет за собой общее разочарование и уныние. Вдобавок, скажем прямо, нет существенного различия, и когда некоторые страны видят, что их превращают в хозяйственные «придатки» через промышленную специализацию какой-либо страны, ратующей за повальный кобденизм; везде, где промышленность развивается до такой степени, что ее аппетит способен удовлетворить только мировой рынок, экономический баланс других стран, как правило, нарушается. После недавней войны никакая крупная страна не допустит, чтобы ее лишили «ключевой» или «значимой» отрасли[202]. К тому времени, когда эти две категории окажутся исчерпанными, всем станет ясно, что с таким же успехом можно было стремиться к привлекательному идеалу общей экономической независимости, а не метаться из стороны в сторону в глухой обороне. Попытки сохранить негативный по своей сути кобденизм, внедряя некие исключения, очень быстро – в условиях современного открытого мира – обернутся появлением громоздких и неуклюжих социальных механизмов. Общая система низких пошлин и вознаграждений позволит легко справляться с затруднениями по мере их возникновения, поскольку в нашем распоряжении будет соответствующий механизм контроля. Не стану глубже вдаваться в эти специальные вопросы; меня интересуют идеалы и цели. Кобденит считает, что международная торговля хороша сама по себе и что специализация в отношениях между странами, если она возникает «вслепую», по естественным причинам, не должна насильственно ликвидироваться. Сторонник Берлинской школы[203], с другой стороны, тоже одобряет экономическую специализацию государств, но он опирается на научную точку зрения, настаивает на накоплении в стране тех отраслей, которые обеспечивают наибольшую занятость высококвалифицированных работников. Результат одинаков; текущая промышленная политика стискивает нацию в своих объятиях и лишает ее, как и другие страны, подлинной независимости. Как следствие, копятся обиды, чреватые ссорами и столкновениями.

Позволю себе выделить сразу три типа восприятия текущей политики, грозящих, по моему мнению, трагедией. Во-первых, это политика laissez-faire, политика капитуляции и обреченности. Мы словно оказываемся в состоянии человека, которого сразила некая хворь вследствие отсутствия заботы о себе; человеческое тело требует присмотра, как известно, и при разбалансировке функций подвергается органическому воздействию, а в итоге, если им пренебрегать, не помогут ни совет врача, ни скальпель хирурга, ибо вмешательство доктора равносильно уходу из жизни. Разумеется, под теплым британским солнышком в середине минувшего столетия казалось мудрой политической философией жить как живется и верить в Провидение. К счастью, болезнь не успела перейти в смертельную стадию, когда мы легли на операционный стол в августе 1914 года. При этом миллион призывников, признанных негодными для воинской службы, выглядит тревожным симптомом: хочется даже поблагодарить Господа за то, что война началась тогда, когда началась.

Второй тип восприятия текущей политики – это паника. Именно так реагировала Пруссия, маскируя панику льстивой философией сверхчеловека, не менее приятной, чем утешительная религия laissez-faire, но более рациональной. Впрочем, если отбросить экивоки, Kultur подразумевала одержимость идеями конкуренции и естественного отбора, того самого, который описан в дарвинизме; испугавшись, пруссаки решили, что, если людям суждено питаться другими людьми для выживания, уж они-то готовы стать людоедами! Поэтому они усердно наращивали силу и ловкость, как и положено призовому бойцу. Вот только монстр, в которого они превратили собственную страну, изнывал от голода, и в конце концов им пришлось его накормить. Пожалуй, половина всех жестоких поступков на этом свете творится именно из-за паники.

Третий тип восприятия свойственен анархистам и большевикам – безусловно, сами они себя не перепутают, но со стороны нет принципиальной разницы в том, сломаете ли вы какой-то предмет без возможности починить или расколете его на куски: это мало что меняет. По сути, такой тип восприятия равнозначен социальному самоубийству. Крайне важно поддерживать дисциплину в западных демократиях в период восстановления, как бы ни бушевал большевизм в Центральной и Восточной Европе. Запад победил, и только мы способны избавить весь мир от необходимости повторять тот путь, каким нередко идут отдельные народы – от идеализма к беспорядкам, голоду и тирании. При условии, что мы не будет спешить с демонтажом существующих социальных механизмов, что мы станем воплощать идеи дисциплинированно и последовательно, у нас получится сохранить устойчивое производство, эту фундаментальную реалию, на которой ныне – прочнее, чем когда-либо ранее – зиждется цивилизация. Давайте не будем забывать, что беспорядок в мире подразумевает отсутствие какой-либо национальной базы как опоры для восстановления порядка, следовательно, он сулит бесконечную анархию и тиранию. Когда рухнул римский порядок античности, понадобилось несколько столетий, чтобы вернуться на прежний уровень цивилизованности.

Но если дрейф по волнам текущей политики ведет к болезни государства, а паника оборачивается преступными действиями, тогда как результатом восстаний становится самоубийство нации, какой же путь нам выбрать? Конечно, тот, который подразумевает контроль: при демократии это самоконтроль. Если недавняя война чему-то нас научила, то мы усвоили, что эти гигантские силы современного производства способны контролировать общество. Прежде многие предполагали, что мировая война завершится финансовым крахом, поэтому ее нельзя – категорически нельзя – допускать. Но когда война все-таки случилась, стало ясно, что британская и немецкая системы кредитования справились, за счет национальных займов, которые оторвали побеги индивидуальных кредитов от вражеской почвы.

Признав однажды, что целью является контроль текущей политики, мы одновременно заявляем, что идеальной государственной единицей Лиги Наций должна являться страна сбалансированного экономического развития. Сырье распределено по земному шару неравномерно, но основные виды человеческой деятельности, помимо выращивания продуктов питания, своих для каждого региона, в наши дни составляют лишь относительно малую часть всей производственной активности. Минералы нужно добывать в шахтах, тропические плоды выращивают только в тропиках, но и минералы, и тропические плоды ныне довольно просто транспортировать, поэтому соответствующие отрасли промышленности могут располагаться где угодно. Люди таковы, какими их делают занятия; всякий взрослый человек демонстрирует характеристики своего призвания. Так же обстоит дело и с нациями, и никакая уважающая себя нация не позволит лишить себя доли производства. Но отрасли труда настолько взаимосвязаны, что их невозможно развивать, не обеспечив баланс. Отсюда следует, что каждый народ будет стремиться к развитию важных сфер промышленной деятельности, и никакому народу не следует в этом препятствовать.

Я твердо убежден в том, что таков идеал, который будет способствовать миру. В обычном обществе людям неравного достатка и положения чрезвычайно трудно стать друзьями в истинном смысле этого слова; искренние отношения несовместимы с покровительством и зависимостью. Цивилизация, вне сомнения, опирается на обмен услугами, но обмен должен быть равным. Наша денежная экономика считает равнозначными услуги различной ценности с точки зрения качества производства, в них заложенного. Для блага наций и государств нам нужно стремиться к сравнительному равенству возможностей ради национального развития.