Harry Harrison

KING AND EMPEROR

Copyright © 1996 by Harry Harrison and John Holm

All rights reserved

Публикуется с разрешения наследников автора при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

© В. Н. Гаврилов (наследник), перевод, 2021

© В. В. Еклерис, иллюстрация на обложке, 2015

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА^®

Стамфорд, март 875 года от Рождества Христова

— Это же просто деревня! — раздавались возмущенные голоса. — Несколько хижин на обочине. Столица Севера, подумать только! Даже не столица болот. Никогда там ничего не было и не будет.

Обитатели Стамфорда, как немногие старожилы, так и гораздо более многочисленные пришельцы, с легкостью переносили насмешки соседей. Они могли себе это позволить. Не важно, какая у города собственная история, ведь он сделался главной резиденцией короля Севера, бывшего когда-то соправителем Англии, до этого ярлом, еще раньше — карлом великой армии, а в самом начале — чуть ли не трэллом в болотной деревне. Теперь его величают единым королем, к имени и титулу — король Шеф — его норманнские подданные добавляют эпитет Sigrsaell, а английские — Sigesaelig, что означает на обоих языках одно и то же: Победоносный. Этот король никогда не повторяет свои распоряжения дважды. Коль скоро он объявил, что столица будет в захудалом Стамфорде, значит так тому и быть.

После его легендарной победы над братьями Рагнарссонами в великой битве при Бретраборге в 868 году по христианскому летосчислению, последовавшей за его победой в поединке со шведским королем у священного дуба в Упсале, Шеф, единый король, стал сюзереном всех мелких властителей скандинавских племен — данов, свеев и норвежцев. Пополнив свой флот за счет вице-королей, среди которых самыми выдающимися были его боевые товарищи Гудмунд Свейский и Олаф Норвежский, Шеф с новыми силами вернулся в Британию. Там он не только восстановил власть над Восточной и Средней Англией, которые сами признали его господство, но и быстро внушил благоговейный трепет мелким правителям Нортумбрии и южных графств, а потом принудил к подчинению еще и шотландцев, пиктов и валлийцев. В 869 году король Шеф предпринял морскую экспедицию вокруг Британских островов, выйдя из лондонского порта и направившись на север вдоль английского и шотландского побережья, коршуном налетев на беззаботных пиратов Оркнейских и Шетландских островов и заставив их призадуматься и устрашиться, а затем повернул на юг и снова на запад, пройдя сквозь бесчисленные острова шотландцев, вдоль разбойных западных берегов до самого Лендс-Энда. Только там он вновь встретил закон и порядок, убрал когти и поплыл на восток в сопровождении дружественных кораблей короля Альфреда, правителя западных саксов, и наконец вернулся в родную гавань.

С тех пор обитатели Стамфорда могут смело похвастаться тем, что дают приют королю, чья власть простирается от самого западного острова архипелага Силли до оконечности мыса Нордкап, на две тысячи миль к северо-востоку. Эта власть неоспорима и лишь номинально делится с королем Альфредом; границы его скудных владений король Шеф неизменно чтил, свято соблюдая договор о совместном правлении, который они заключили в годину бедствий, десять лет назад.

Но жители Стамфорда не смогли бы объяснить — да не особенно и задумывались над этим, — почему самый могущественный со времен Цезаря король Севера выбрал место для своего дома в болотах Средней Англии. Зато королевские советники много раз заговаривали с ним на эту тему. Ты должен править из Уинчестера, говорили одни, натыкаясь на хмурый взор единственного монаршьего ока, — ведь Уинчестер остался столицей Альфреда на Юге. Править надо из Йорка, предлагали другие, пребывая под защитой крепостных стен, которые король сам когда-то взял приступом. Лондон, твердили третьи, долгое время находившийся в запустении, так как там не было ни короля, ни двора, а теперь ставший центром оживленной торговли со всем светом, от богатых пушниной северных краев до винодельческих земель Юга, набитый судами с хмелем, медом, зерном, кожами, салом, шерстью, железом, жерновами и уймой прочего добра; и все купцы платят пошлины представителям обоих королей — Шефа на северном берегу и Альфреда на южном. Нет, говорили многие приближенные к Шефу даны, править надо из древней цитадели королей Скьёльдунгов, из Глетраборга, ведь там находится центр твоих владений.

Король не соглашался ни с кем. Будь это возможно, Шеф выбрал бы город в самом сердце болот, ведь он и сам был дитя болот. Но большую часть года до города Или, да и до Кембриджа, было попросту не добраться. В Стамфорде хотя бы проходила Великая северная дорога римлян, которую по приказу короля заново вымостили камнем. Именно здесь Шеф решил воздвигнуть Wisdom-hus, Дом Мудрости, который должен был увенчать дела его правления и стать новым святилищем Пути в Асгард: не просто заменить старое святилище в норвежском Каупанге, но превзойти и затмить его. Здесь будут собираться жрецы Пути, делиться своими открытиями и учиться сами.

Один из законов жрецов Пути гласил, что они должны сами зарабатывать себе на хлеб, а не жить на церковную десятину и подушную подать, как христианские попы. Тем не менее король назначил в святилище опытного казначея, бывшего христианского монаха отца Бонифация, и велел ссужать деньги всем нуждающимся жрецам Пути, с тем чтобы расплатились, когда смогут, работой, знаниями или звонкой монетой. Теперь со всего Севера стекались сюда люди Пути, чтобы увидеть, как мелется зерно на водяных и ветряных мельницах, и расходились по своим землям, научившись молоть, а также ковать железо с помощью падающих молотов и мехов постоянного дутья. Они узнавали, как применять новые машины там, где раньше пользовались лишь мускульной силой рабов. Отец Бонифаций, с разрешения короля, но без его ведома, нередко давал деньги таким посетителям, выторговывая себе долю в прибыли от новой мельницы или кузницы на срок в пять, десять и двадцать лет.

Серебро, которое текло в сундуки короля и в сундуки Пути, раньше привлекло бы десятки тысяч почуявших добычу викингов. Но теперь на Севере лишь изредка можно было увидеть бородатого пирата, да и то болтающегося на прибрежной виселице в назидание себе подобным. Королевские корабли патрулировали моря и подходы к гаваням, а несколько городов и фьордов, что остались за приверженцами прежнего обычая, один за другим подвергались визитам объединенного флота, в котором собрались силы слишком многих вице-королей, чтобы у кого-то возникло желание сопротивляться.

Жители Стамфорда не знали, да и не желали знать, что сама незначительность и безвестность их города была для короля лучшей рекомендацией. В конце концов тот признался своему старшему советнику Торвину, жрецу Тора, стоящему во главе святилища Пути:

— Торвин, место для новых знаний там, где нет древней истории и древних традиций, которым люди подражают и которые чтут, но которых не понимают. Я всегда говорил, что важно не только новое знание, но и старое, забытое всеми. Однако хуже всего старое знание, ставшее священным, не вызывающим сомнений, настолько общеизвестное, что о нем уже никто не задумывается. Мы начнем все сначала, ты и я, в таком месте, о котором никто не слышал. Там не будет витать дух чернил и пергамента!

— Не вижу ничего плохого в чернилах и пергаменте, — возразил жрец. — Особенно из телячьих кож. У Пути есть собственные книги древних сказаний. Даже твой железных дел мастер Удд научился записывать свои открытия.

Король нахмурился, подбирая слова:

— Я ничего не имею против книг и письма как ремесла. Но люди, которые учатся только по книгам, приходят к убеждению, что в мире ничего больше нет. Они делают себе из книг библию, и таким вот образом старые знания превращаются в устаревшие мифы. Мне нужны новые знания или старые, но позабытые. Поэтому в Стамфорде, в Доме Мудрости, мы возьмем за правило: любой, будь то мужчина или женщина, человек Пути или христианин, любой, кто сообщит нам новое знание или покажет, как с пользой применить старое, получит награду бо́льшую, чем за долгие годы добросовестного труда или за многие грабежи с викингами. Мне больше не нужны громилы Рагнарссонов. Пусть люди проявят свою доблесть по-другому!

В 875 году от Рождества Христова — а хронисты Пути, хоть и отвергли христианского Бога, придерживались христианского летосчисления — столицу построили, и политика Шефа стала приносить свои плоды: иногда сладкие, а иногда горькие.

Высоко в небе белели маленькие облака, гонимые сильным юго-западным ветром. Их тени скользили по свежей ярко-зеленой траве, по жирно-коричневым пятнам пахотной земли, по спинам тяжеловозов, неторопливо тянущих плуги по весенним полям. В просветах сияло горячее солнце — его заждалась пробудившаяся от зимней спячки Англия. Многие верили, что долгая ночь миновала, и приветствовали новый день, новый расцвет при молодом короле и его еретическом, но благотворном правлении.

На рыночной площади Стамфорда толпилось не меньше двух тысяч человек, собравшихся с окрестных полей, чтобы поглазеть на обещанную невидаль. Таны и керлы явились с женами и детьми; они откидывали капюшоны, подставляя лица солнцу; иные с опаской — не хлынет ли дождь — снимали свои грубые накидки. На простецких, невыразительных лицах светились удивление и даже восторг. Ведь нынче этим людям предстояло увидеть удальца, с которым не могли бы сравниться ни Ивар Бескостный, ни его брат Сигурд Змеиный Глаз.

Сегодня человек должен был прыгнуть с высокой башни Дома Мудрости. И взлететь!

По крайней мере, так говорили. Всей толпе посчастливится лицезреть этот полет: будет о чем рассказывать детям и внукам. Но с неменьшей радостью зеваки посмотрят и на падение храбреца. Подкрепляясь хлебом и кровяной колбасой, все с одинаковым интересом ожидали любого исхода.

Пение рожков заставило зрителей разбрестись по обе стороны площади, освободив дорогу для вышедших из дворца гостей короля и свиты. Во главе, сразу за отрядом силачей, неистово дующих в сохранившиеся с незапамятных времен гигантские рога зубров, с нарочитой церемонностью выступали два короля — Шеф и Альфред Саксонский. Те, кто не видел их прежде, смотрели на разительно контрастирующие фигуры и замирали в недоумении: кто же из двоих полновластный монарх, а кого только терпят в качестве соправителя, — пока более осведомленный сосед не шептал на ухо подсказку. И действительно, Альфред в своих царственных одеждах выглядел как настоящий монарх: алый плащ поверх небесно-голубой котты, золотой венец на светлых волосах, левая рука величаво возложена на золотую рукоять старинного меча.

Идущий рядом с ним человек тоже носил алые цвета, а его плащ был соткан из такой тонкой шерсти, что казался не менее мягким снаружи, чем со стороны роскошной шелковой подкладки. Но под плащом были простые сермяжные штаны и рубаха. Король шел без меча и вообще без оружия, он вышагивал, заткнув большие пальцы за пояс, словно возвращающийся с поля крестьянин. И все же при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что это вполне мог быть тот самый человек, которого северяне величали Убийцей Ивара и Убийцей Сигурда, потому что он собственными руками прикончил двух сыновей Рагнара Мохнатые Штаны — Ивара Бескостного и Сигурда Змеиный Глаз, равно как и свейского короля Кьяллака Сильного. А еще разбил под Гастингсом Карла Лысого с его франкскими копейщиками в год Господа нашего 866-й.

Возраст короля приближался к тридцати годам, и он сохранил телосложение кузнеца-оружейника: широкие плечи, могучие руки, длинные ноги и такая узкая талия, что мог бы померяться с женой — будь он женат. Но выглядел король намного старше своих лет. В черных волосах поблескивала седина, особенно заметная на висках и в короткой стриженой бороде. Правую глазницу закрывала черная повязка, а не прикрытая ею плоть была сморщенной и иссохшей. Лоб бороздили морщины. Это были следы затаенной боли, а может, и раскаяния. Поговаривали, что Шеф вышел из схватки с последними Рагнарссонами один-одинешенек, заплатив за победу потерей всех своих друзей. Злые языки заявляли, что его удача осталась на поле битвы, где лежали его мертвые товарищи. Другие, более информированные, утверждали: его удача так велика, что притягивает к себе чужое везенье, и он приносит смерть всем, кто оказывается слишком близко.

Как бы там ни было, король ничем не подчеркивал своего положения и богатства. Он не носил ни короны, ни дорогих украшений, не нуждался в искусных ювелирах. Правда, на руках выше локтей висело с десяток золотых браслетов, незамысловатых и грубо обработанных — видимо, не для показухи, а в качестве своеобразных денег.

Вместе с королями шествовали их приближенные: камергеры, телохранители, оруженосец Шефа, норманнские вице-короли, английские олдермены, стремящиеся находиться поближе к власти. По пятам за Шефом размашистым шагом шел человек, вызвавший уважительный шепоток среди деревенских жителей, — ростом под семь футов и такой сильный, что может запросто швырнуть предмет в двадцать, даже в двадцать пять стоунов весом.

Его голова и плечи возвышались над всеми людьми, кроме разве что самых могучих телохранителей из отборного королевского отряда. Это был викинг Бранд, носящий ныне титул богатыря всей Норвегии, а не только его родного Холугаланда. Уже и до английской глубинки дошли передаваемые шепотом слухи о том, что он родственник горных троллей и свойственник марбендиллов из морской бездны. Лишь немногие знали, что на самом деле произошло, когда за королем шла охота по всему Северу, а расспрашивать мало кто осмеливался.

— Но где же человек, который должен лететь? — взволнованно допытывался сельский житель у своего городского родственника. — Где человек, одетый птицей?

— Он уже в Доме Мудрости со жрецами, — отвечал городской всезнайка. — Боится, что его одежду из птичьих перьев помнут в давке. Идем за королями, и ты сам все увидишь.

Халим, эмир на флоте возлюбленного Аллахом Ибн-Тулуна, халифа Египта, недавно добившегося независимости от дряхлого Багдадского халифата, не испытывал тревоги, выводя в море сотню своих галер в самые темные часы перед рассветом. В ту пору, когда острый глаз уже отличит белую нить от черной, муэдзин призовет верующих на молитву, выкрикнув традиционный зачин:

И так далее: напев, который Халим услышал и подхватил сорок тысяч раз, с тех пор как стал взрослым мужчиной и воином. Он и его люди расстелют на качающихся палубах свои молитвенные коврики и начнут ракат, предписанный обряд молитвы. Лишь гребцы не бросят весел, будут поддерживать стремительный бег арабских галер. Потому что гребцы — христиане, рабы, захваченные в плен во многих выигранных битвах. Халим не сомневался в исходе нынешней. Воины у него сытые и отдохнувшие, гребцов заменили новыми и дали им вволю воды. К концу лета разрозненное сопротивление руми будет, как всегда, подавлено. На этот раз вся Сицилия вернется под власть его повелителя и под власть Дар-аль-Ислама, дома покорных воле Аллаха.

В тот самый момент, когда начался салат, ритуальная молитва, Халим услышал крик впередсмотрящего:

— В море корабли! Корабли с огнями!

Неожиданность разозлила Халима, но не удивила и не встревожила. Христиане, эти приверженцы ложных богов, за долгие годы изучили обычаи противников и время от времени пытались использовать свои знания. Но они просчитались, надеясь выиграть преимущество таким способом. На войне за веру пропустить час молитвы вполне допустимо, это даже ставится в заслугу. Молитва подождет. А если руми пытались застать воинов Аллаха врасплох, они тем самым лишь приблизили свой неминуемый конец.

Халим крикнул кормчему, чтобы разворачивал галеру в сторону приближающихся огней, и услышал, как надсмотрщик приказал гребцам левого борта поднять весла, а затем набирать ход для таранящего удара. Корабль эмира был построен по образцу древних галер, которые владычествовали на просторах Средиземного моря — невежественные руми называли его Внутренним — еще во времена эллинских философов, задолго до того, как пророк Иса, сын госпожи Марьям, взбудоражил мир своими идеями. Узкий и длинный, с невысокими бортами корабль нес в укрепленной передней части обитый железом таран, а над скамьями гребцов проходили мостки, чтобы воины могли перебегать к нужному борту.

Но Халим полагался не только на таран. Его повелитель Ибн-Тулун по происхождению был не араб, а тюрк из далеких восточных степей. На каждую галеру он поместил по дюжине своих соотечественников. Выстроившись вдоль бортов, тюрки подтягивали тетивы своих луков: это были наборные центральноазиатские луки, с деревянными планками в середине, с сухожилиями на внешней стороне — той стороне, куда лук выгибается, когда не натянута тетива, — с жесткими роговыми пластинами на внутренней стороне, проклеенные и собранные с фанатической аккуратностью. Халим не раз видел, как их стрелы разили не успевших приблизиться руми, ведь те из своих слабеньких деревянных луков за сотню ярдов не могли пробить даже слой прочной кожи.

Когда огни приблизились, Халим понял, что корабли противника выглядят не так, как он ожидал. Их носовые части были красного цвета, необычайно высокие, и вдоль бортов виднелись не румийские распятия, а позолоченные картинки — иконы.

Значит, это не сицилийский флот и не флот римского святого отца: это Красный флот византийцев, о котором Халим знал только понаслышке. Что-то шевельнулось в его сердце — не страх, чуждый приверженцу истинной веры, и даже не удивление, но какое-то мучительное недоумение: откуда здесь взяться византийскому флоту, за пятьсот арабских миль от баз, много больше самого дальнего перехода галеры? И озабоченность — о такой новости его повелитель должен узнать без промедления.

И узнает. Халим дал рулевому знак не идти на атакующий корабль лоб в лоб, а слегка отвернуть, уповая на лучшую, чем у противника, маневренность, а когда суда сблизятся, двинуться напролом вдоль ряда вражеских весел, одновременно разя врагов смертельными залпами тюркских лучников, каждый из которых может выпускать по стреле в секунду и никогда не промахивается. Халим пробежал на мостик правого борта и обнажил саблю — не для рубки, а чтобы воодушевить своих людей.

В его плане есть одно опасное место. Пока он будет разворачиваться, греки, если поторопятся, могут разогнаться и ударить тараном в борт, пробив его ниже ватерлинии, сразу же отгрести назад и стряхнуть с себя тонущую галеру, команде которой придется барахтаться в воде, а прикованным гребцам — в отчаянии идти на дно.

Но рабы тоже знали об этом. Когда до белого носового буруна византийского корабля не осталось и пятидесяти ярдов, гребцы правого борта затабанили, а на левом борту изо всех сил налегли на весла. Затем люди у обоих бортов быстро переглянулись, чтобы попасть в такт, и галера рванулась вперед, как будто гребцы целый день отдыхали. Стрелки подняли луки и прицелились в видневшихся над планширом греков.

Что-то странное возвышалось в середине византийского судна. Халим не мог разглядеть детали, но видел куполообразную металлическую конструкцию, освещенную не только лучами восходящего солнца, но и горевшим под ней пламенем. Над морем, перекрывая плеск весел и пение труб, разнесся громкий, напоминающий рев огромного зверя звук, перешедший в пронзительный сверхъестественный свист. Халим увидел, что два грека бешено качают рычаг, а еще двое разворачивают над бортом какой-то хобот.

Греческие корабли и греческий огонь. Халим слышал об этом оружии, но никогда не видел его в действии. Из видевших не многие уцелели, чтобы рассказать. И все-таки Халим знал одну полезную вещь: если тех, кто разводит греческий огонь, убить или как-нибудь отвлечь, оружие становится не менее опасным для самих греков.

Халим отчаянно выкрикнул приказ тюркским лучникам, горько сожалея, что не может предостеречь всю сотню галер, ринувшихся вслед за ним, чтобы атаковать, как теперь было видно, всего два десятка греческих кораблей.

Когда полетели первые стрелы, Халим перевел дух, но на греческом корабле свист уже перешел в оглушительный визг, там отдали какую-то команду. Эмир обнаружил, что хобот смотрит прямо на него, увидел вырвавшийся клуб дыма и ослепительное сияние. И вдруг огонь охватил все вокруг, выжигая глаза и обугливая кожу, так что Халима со всех сторон сжали тиски мучительной боли. Пытаясь закричать, он набрал полные легкие пламени. Уже проваливаясь в тот костер, что недавно был его флагманской галерой, Халим услышал одновременный агонизирующий вопль сотни рабов и в последнем проблеске сознания воспринял его как приветствие входящему в рай воину Аллаха.

Шеф озабоченно следил, как гости выходят из специально построенного для них дома. Ночной кошмар все еще не давал ему покоя. Казалось, на мир упала мрачная тень. Шеф обнаружил, что даже ступает более легко, более осторожно, словно земля в любой момент может раздаться и сбросить его в мир, который он видел во сне.

Однако все шло своим чередом. Вот его друг и соправитель Альфред, он повернулся на ступенях и ободряюще протянул руки к крепкому малышу, спускающемуся следом. Эдвард то ли прыгнул, то ли упал в объятия отца. За ними, улыбаясь счастливой материнской улыбкой и прижимая к бедру второго ребенка, шла та, которую Шеф не мог забыть. Его любовь, давно потерянная для него Годива, некогда подруга детства, проведенного в болотной деревушке, ныне всем известная и всеми любимая леди Уэссекс. Гости не могли видеть его в то мгновение, он стоял в тени странного механического сооружения, которое намеревался сегодня опробовать в деле. Он мог наблюдать, оставаясь незамеченным.

Не замеченным теми, на кого он смотрел. Но не его собственными людьми, которые неловко переминались и растерянно переглядывались, видя его молчаливую сосредоточенность.

Он знал, что должен считать своих гостей врагами. И строить планы — если не их убийства, то хотя бы изгнания. Ведь они действительно опасны. Многие поговаривали, хотя не осмелились бы произнести это при нем, что первая обязанность короля — обеспечить себе преемника. Несколько лет назад, в мрачные дни, когда в Англию вторглись сразу и франки Карла Лысого, и норманны Ивара Бескостного, Шеф и Альфред договорились разделить свою удачу и землю, которой им удастся завладеть сообща. Они также решили, что каждый будет наследовать другому, если тот умрет, не оставив потомства, и что наследник одного из них в такой же ситуации будет наследовать обоим. В то время этот договор не выглядел слишком серьезным. Они не знали, доживут ли до следующей зимы, не говоря уже о весне. И Годива ночевала в палатке Шефа, если не в его кровати. Он тогда считал, что, коль скоро они выживут, однажды сами собой вернутся и ее любовь, и его желание.

Он заблуждался. Умри он сейчас — и королевство перейдет к Альфреду. А от Альфреда — к смеющемуся карапузу, которого сейчас несут на руках, к принцу Эдварду. Вице-королям, конечно, будет наплевать на договор монархов. Никаких шансов, что скандинавские конунги Олаф и Гудмунд, да и десятки других правителей, согласятся подчиниться христианским властелинам. Сомнительно даже, что жители Мерсии или Нортумбрии признают над собой власть сакса из Уэссекса. Единый король Севера был еще и единственным в своем роде. Единым королем больше не признали бы никого.

Шаткое положение. Не закончится ли все это Рагнарёком, о котором хотел напомнить отец? Шеф должен обзавестись женой и родить наследника как можно скорее. Так считают все. При дворе блистает множество дочерей ярлов и прочих принцесс Севера, не теряющих надежды на малейший знак внимания со стороны короля. Рагнарёк или не Рагнарёк, но Шеф на это не пойдет. Просто не сможет.

Выйдя из тени, Шеф постарался изобразить радостную улыбку. Но гости разглядели под ней гримасу боли. Альфред сдержался, не бросил взгляд на жену. Он давно знал, что соправитель вовсе не охоч до мальчиков, как шептали некоторые, а влюблен в его жену Годиву. Иногда Альфред жалел, что не может отдать ее Шефу или разделить с ним. Но если он и допускал подобные мысли, то она — нет. По какой-то причине она год от году все сильнее ненавидела друга детства. Ее неприязнь росла вместе с его успехами: возможно, Годива слишком много думала о том, как могла бы сложиться ее судьба.

— Чем ты удивишь нас сегодня? — поинтересовался Альфред, и его смешок прозвучал фальшиво.

Лицо Шефа прояснилось, как бывало всякий раз, когда он мог показать новинку.

— Это телега. Но непростая: на ней могут ездить люди.

— На телегах всегда ездят люди.

— Три мили до рынка и обратно. Ухабы да рытвины мешают ей двигаться быстрее пешего, иначе седоки просто вывалятся. Даже на хорошей каменной дороге, которую недавно замостили мы с тобой, — последние слова были чистой лестью, это отметили все присутствующие, — было бы невыносимой мукой ехать с ветерком. Но не на такой повозке. Смотри. — Шеф похлопал по толстой стойке, которая шла вверх от крепления тележной оси. — Эта стойка упирается в упругую полосу. — Он показал на нее.

— Вроде тех полос, из которых ты мастеришь арбалеты.

— Точно. К полосе приделаны ремни из крепчайшей кожи. А на ремнях висит вот это. — Шеф похлопал по плетеному кузову, заставив его покачаться. — Залезай.

Альфред осторожно забрался внутрь, уселся на одну из двух скамеек. При этом кузов раскачивался, как гамак.

— Леди! — Аккуратно отступив на два шага, чтобы случайно не дотронуться до Годивы, Шеф пригласил ее последовать за мужем.

Она забралась в экипаж, отодвинула сидевшего рядом с отцом Эдварда и тесно прижалась к Альфреду. Шеф тоже сел и пересадил хнычущего ребенка рядом с собой на переднюю скамью. Дал знак расположившемуся впереди кучеру, тот щелкнул кнутом, и повозка стронулась с места.

Когда запряженные в нее четыре лошади разогнались на хорошей дороге до неслыханной скорости, Альфред даже подпрыгнул от неожиданности — сзади раздался ужасающий скрип, превратившийся в бешеный визг, словно резали свинью. Там сидел человек, пунцовый от напряжения, и дул в волынку, при этом умудряясь ухмыляться щербатым ртом.

— Мой тан Квикка. Заслышав его музыку, встречные убегают с дороги.

Раскачивающийся на рессорах экипаж живо домчал седоков до окраины Стамфорда. Вдоль дороги то и дело попадались керлы и их жены; народ был в восторге от скачки во весь опор. Отставшая королевская свита неслась галопом, возбужденно улюлюкала. Годива прижимала к себе дочку, озабоченно поглядывая на Эдварда, которого железная рука Шефа держала за штаны, не позволяя свеситься за борт.

Альфред с трудом перекричал шум:

— Это и есть самое полезное достижение Дома Мудрости?

— Нет, — повысил голос в ответ Шеф, — их много. Вон там еще одно, сейчас покажу. Стой, Озмод, — закричал он кучеру, — остановись ради Христа!.. Я хочу сказать, ради Тора, остановись. Ты что, не слышишь?

На повернувшемся к нему лице тоже играла улыбка:

— Прости, государь, но лошади испугались чего-то — видать, отвыкли от такой скорости.

Альфред глядел с неодобрением. Королевский двор в Стамфорде прослыл странным местом. Альфреда прозвали в народе Esteadig, Милосердный, за доброту и широту взглядов. Тем не менее таны и олдермены обращались к нему не без должного уважения. А с соправителем даже керлы частенько разговаривали как школьные друзья, вместе с которыми он ворует яблоки. Что же касается Квикки и Озмода, то, сколько ни называй их танами, с лиц и тел не сойдут следы рабства. Еще совсем недавно единственное, что могло бы связывать их с королями, — это монарший приговор, зачитанный перед казнью. Да, Квикка и Озмод участвовали в невероятном путешествии единого короля по странам Севера, поэтому им прощались многие вольности. И все же…

Единый король уже выпрыгнул из повозки, оставив ее дверцу открытой, и направился к группе крестьян, копающихся в топкой земле рядом с дорогой. Они оставили свое занятие и с уважением поклонились. Однако и на этих лицах гуляла улыбка.

— Что труднее всего при расчистке нового поля? Нет, не вырубить деревья — с этим любой дурак справится, имея хороший топор. Нет, самое сложное — корчевка. Раньше крестьяне старались срубить дерево поближе к земле, а потом выжигали пень. Это долго, к тому же дуб, ясень и вяз, даже когда от них ничего не остается, могут пустить новые побеги. А вот как мы справляемся теперь. — Шеф ухватился за длинную рукоять, торчащую из сложного механизма с железными шестернями и блоками. — Канат привязываем к самому крепкому пню на поле. Другой конец накидываем на самый слабый пень. Затем налегаем всем весом. — Шеф сопровождал объяснение соответствующими действиями: качнул рукоять храповика назад, а потом вперед, и так несколько раз. В двадцати ярдах от него из земли с ужасающим треском полез пень. К рычагу подскочил какой-то керл, стал помогать королю. Рывок за рывком пень вытащили — к общей радости крестьян и наблюдающей свиты.

Король вытер грязные руки о серые рабочие штаны, дал знак керлам оттащить выкорчеванный пень и привязать канат к следующему.

— Англия — страна лесов. Я ее превращаю в страну полей. Этот механизм для корчевки сделали в Доме Мудрости жрецы Ньёрда — они моряки, все знают о блоках и канатах — и несколько моих катапультеров, они знакомы с зубчатыми колесами. Удд, железных дел мастер, руководит изготовлением шестерен. Они должны быть маленькими, но прочными.

— А ты всякому позволишь обзавестись такой машиной?

Пришла очередь улыбнуться Шефу.

— Я бы, может, и позволил, если бы решать это предоставили мне. Но куда там! Отец Бонифаций, казначей Дома Мудрости, дает машины в аренду тем, кто собирается расчистить поле. Керлы платят за пользование корчевалкой, но расчищенная земля достается им бесплатно. Не навсегда — через три поколения она будет возвращена короне. Я разбогатею на арендной плате за эти машины. А мои наследники, — Шеф кивнул на маленького Эдварда, — разбогатеют, когда к ним вернется земля.

Он указал на силуэт ветряной мельницы, бойко машущей крыльями среди плоских полей Стамфордшира.

— Еще одно новшество. Не само ветряное колесо — об этом вы давно знаете. То, что к нему приделано. Тоже способ улучшать земли. Подъедем поближе, я покажу.

Повозка заметно сбавила ход, когда Озмод свернул с Великой Северной дороги, вымощенной камнем, на старую, тонущую в грязи колею. Шеф воспользовался возможностью в сравнительно спокойной обстановке продолжить рассказ о достижениях Дома Мудрости.

— Мы едем смотреть на большую машину, — склонился он к Альфреду, — но есть и много малых приспособлений, которые приносят не меньше пользы. К примеру, научившись у Бранда и его людей запрягать лошадей в хомуты, мы через какое-то время обнаружили, что лошади иногда при повороте рвут постромки, потому что тяга приложена только к одному боку. Сначала решили брать для ремней кожу попрочнее, а потом один человек, получивший от меня ферму и лошадей, сообразил, что постромки не обязательно крепить к передку. Крепишь их к концам крепкой поворотной поперечины, и эту поперечину — мы ее называем валек — за середину привязываешь коротким ремнем к передку телеги. В результате натяжение постромок одинаковое даже при повороте. И это не только сберегает нам кожу! Очень часто настоящая польза изобретений проявляется не в том, для чего они предназначались, и происходит это не сразу. Мы придумали валек — и теперь керлы могут делать короткие пахотные борозды, обрабатывать совсем маленькие поля, ведь им гораздо легче развернуть упряжку. Из этого следует, что даже самый бедный крестьянин, у которого земли акр или два, может управиться сам, не завися от лендлорда.

— Керлы благодарны своему королю, — задумчиво проговорил Альфред. — Они становятся твоими людьми, а не людьми лендлордов. И это, как и деньги за аренду машин, делает тебя сильнее.

Вмешалась Годива:

— Вот для этого он и старается. Ничего не делает без причины — я это поняла уже очень давно.

Шеф ничего не сказал, разглядывая свои грязные ладони.

Через минуту Альфред нарушил молчание:

— А эти новинки, которые мы будем смотреть… Расскажи о них.

Шеф отвечал безжизненным тоном:

— Ладно. Земля здесь, как вы знаете, быстро заболачивается. А кое-где всегда были болота. Само собой, их стараются осушить. Но при рытье канавы в этих местах не всегда можно угадать, куда потечет вода, попадет ли она вообще в твой ров. — Постепенно к Шефу возвращалось воодушевление. — Любой любитель пива знает, что есть два способа розлива: либо просверлить бочку внизу, тогда ее надо затыкать хорошей пробкой, либо сверху подсосать через трубочку и опустить ее конец. Дальше пиво само потечет в кувшин или ведро.

— Никогда о таком не слышал. А в чем тут штука?

Шеф пожал плечами.

— Никто не знает — пока. Но достаточно того, что мы можем изготовить большие трубы, которые не влезут человеку в рот, и устройство для отсасывания воды. Словно кузнечные мехи, только наоборот. Тогда-то мы и заставим воду течь из болот в канавы, даже в те канавы, которые расположены на большом расстоянии.

Повозка и свита наконец подъехали к ветряному колесу, и Шеф спрыгнул, опять оставив дверцу открытой. Вокруг ветряка простиралась паутина грязных канав, тут и там соединенных парусиновыми трубами.

— Вы видите будущие пахотные угодья. — Шеф понизил голос, так что его могли слышать только гости, но не свита. — Я даже не знаю, сколько тут ждущей осушения земли. Наверное, ее хватило бы на полудюжину шайров. И эту землю я никому не отдам. Я делаю ветряные колеса, плачу рабочим. Осушенные поля достаются короне, деньги за их аренду пойдут в казну.

— И опять все только для твоей выгоды, — резко сказала Годива, точно бичом хлестнула, и Альфред заметил, что его уязвленный соправитель еще раз вздрогнул. — А скажи-ка, что ты сделал для женщин?

Шеф помялся, заговорил было, потом умолк. Он не знал, с чего начать. Напомнить о ветряных мельницах, освободивших от нескончаемой рутины десятки тысяч рабынь, толокших зерно в ступах? Рассказать об опытах, которые ставились в Доме Мудрости, чтобы разлучить в кои-то веки английскую крестьянку с ручной прялкой? Нет, решил Шеф, самое главное для женщин — построенная им мыловарня. Изготовляемое на ней из золы и жира твердое, скрипучее мыло — вещь сама по себе не новая, но, по уверениям Хунда, способная добрую половину женщин уберечь от родильной горячки. Лекарь убедил короля повелеть, чтобы все повитухи носили с собой мыло и тщательно мыли руки.

Шеф слишком долго раздумывал.

— Так я и знала. — Годива пошла к повозке, уводя за собой детей. — Все только для мужчин. Все ради денег.

Она и не подумала понизить голос. Альфред, Квикка, Озмод, мельник и его жена, обе королевские свиты — все провожали ее взглядом. Потом все посмотрели на Шефа.

Тот опустил глаза.

— Это не так, — пробормотал Шеф, чувствуя, что в нем поднимается ярость — как после падения человека-птицы, когда короля просили все равно заплатить неудачнику. — Всех дел не переделаешь. Сначала делаешь то, что умеешь делать, а потом смотришь, что можно сделать еще. Все, что мы делаем, приносит пользу женщинам. Стало больше земли, больше еды, больше шерсти.

— Так и есть, — согласился Квикка. — Раньше каждую зиму то тут, то там можно было видеть маленьких босых оборванцев, плачущих от холода и голода. Теперь у них, по крайней мере, есть теплая одежда и горячая еда. Потому что они под защитой короля.

— Это точно, — сказал Шеф с внезапным ожесточением. — Потому что все это, — он повел рукой, указывая на мельницу, поля, дренажные канавы и поджидающий экипаж, — держится на одном — на силе. Еще несколько лет назад все обстояло по-другому. Если бы какой-нибудь король, например Эдмунд или Элла, сделал что-нибудь хорошее, на что ему хватило бы серебра, тут же напали бы викинги, все отобрали и снова ввергли страну в нищету. Чтобы сохранить то, что у нас есть, мы должны топить корабли и уничтожать армии!

По обеим королевским свитам прокатился одобрительный гул, эти люди оружием прокладывали себе путь в жизни.

— Да, — продолжал Шеф, — это приносит пользу женщинам и детям, чему я только рад. Но что мне нужно больше всего и за что я буду платить золотом, а не серебром, — это не новый способ запрягать лошадей или осушать болота, а новый способ драться с императором. С Бруно Германским. Потому что мы с нашими болотами можем и забыть про него, но он про нас не забудет. Риг, отец мой! — Шеф повысил голос до крика и вытащил из-за пазухи амулет, серебряную лесенку. — Ниспошли мне новое оружие для битв! Новый меч, новый щит! Новые катапульты и арбалеты. Это самое главное, что нам нужно. И если приближается Рагнарёк, мы сразимся и победим!

Гханья, сводный брат халифа Кордовы, прекрасно понимал всю важность своей миссии на Севере, в стране, где, по слухам, жили полуголые дикари, поклоняющиеся огню магусы, люди дьявола. Но это не мешало ему испытывать жгучую ненависть к предстоящей экспедиции. Лояльность Гханьи не знала границ. Еще бы, иначе он бы не выжил при восшествии своего брата на престол — мягкий, обложенный подушками диван Кордовского халифата. Халифа могли называть, в честь их великого предка Абда эр-Рахмана, Слугой Сострадательного, но сострадания его сердце не знало. Когда он унаследовал трон от отца, меч и лук не остались в бездействии. Дети мужского пола из отцовского гарема были перебраны внимательно и со знанием дела. Дети настоящих арабок из племени курейшитов вскоре умерли: они могли посеять семена раздора. Дети христианских рабынь тоже умерли, если не могли доказать свою полезность, а часть из оставшихся получила посты в ссылке, под надзором, в основном на границе со слабыми христианскими княжествами и герцогствами в гористой северной Испании. Сам Гханья был сыном берберки. Его кровь была недостаточно чистой, чтобы он мог набрать сторонников, но он и не был мустарибом, рвущимся в арабы, как презрительно называли детей христиан, которые приняли ислам ради спасения от голода или из-за честолюбия.

Гханья знал, что он достаточно высокороден, чтобы быть полезным, но недостаточно, чтобы его боялись. Честолюбие было этим удовлетворено, по крайней мере на время. Он отнюдь не стремился рисковать жизнью на кожаном ковре перед диваном, где по краям стояли огромные стражники с постоянно обнаженными скимитарами.

И то, что Гханью послали в такое путешествие, — хороший знак. Он знал, как серьезен стал его сводный брат, когда получил новости с Мальорки и Сицилии. Хотя халиф Кордовы, разумеется, не мог устрашиться христиан, будь то греки или франки. В 875 году в Кордове было добрых полмиллиона жителей, больше, чем в сельских Византии и Риме и во всех франкских столицах, вместе взятых. Каждый день правоверных сзывали на молитву с трех тысяч минаретов. Каждый день тысячи телег свозили для горожан продукты из неисчерпаемо плодородной поймы Гвадалквивира и со всей Андалузии. Да христианам никогда не пробиться к Кордове, если все правоверные просто встанут у них на пути.

И все же эр-Рахман с величайшей озабоченностью выслушал рассказ Муатьи, ученика Ибн-Фирнаса, а также сообщения вернувшихся из Египта купцов о панике и страхе, овладевших Тулунидами. Халиф даже снизошел до того, чтобы поделиться своими мыслями со сводным братом.

— Острова нам нужны, — заявил он. — Они защищают наши торговые суда, защищают наши берега. И опять же, — продолжал он, — халиф должен думать о будущем. Много лет мы теснили неверных — с того дня, когда наш предок переправился через Джебель-аль-Тарик и сказал своим людям, что позади море, а впереди враги и остается только победить или умереть. Теперь мы встретили препятствие. Но преодолимое ли оно, или же чаша весов начинает клониться в другую сторону? — Эр-Рахман не знал, что такое высшая точка прилива, когда тот кончается и начинается отлив, а если бы знал, обязательно воспользовался бы этим сравнением. — Решив, что чаша клонится в другую сторону, — заключил халиф, — наши враги осмелеют. Мы должны еще раз отбросить их. И еще одно. Мы всегда знали, что христиане отстают от нас по цивилизованности. Разве найдутся у них такие люди, как Ибн-Фирнас? — Халиф сделал жест в сторону ученика мудреца. — И все-таки они высадились на нашу землю с оружием, которому мы не можем ничего противопоставить. Мы должны знать больше. Наши враги не раскроют своих тайн. Но и у наших врагов есть свои враги, — по крайней мере, так мы слышали. Несколько лет назад дошли слухи о поражении великого повелителя франков в битве с теми, кто не верует в Христа. Разыщи этих людей, брат мой. Узнай то, что знают они. Возвращайся назад с их оружием или с их знаниями. Возьми с собой ученика Ибн-Фирнаса, чтобы выяснить, какие машины придумали варвары.

Халиф взмахнул рукой, отсылая Гханью с его товарищами и телохранителями, с его советником — учеником Ибн-Фирнаса — в ужасную страну вечного холода и ветра.

Путешествие не заладилось с самого начала. Корабль, на который они сели в Малаге, оказался беспомощным, как только прошел через пролив Джебель-аль-Тарик. Море бушевало, ветер ярился, гребцы не могли продвинуть судно против течения, идущего из океана в центральное море вселенной — Средиземное. В Кадисе Гханья пересел на другое судно, парусное, со шкипером и командой, в чьих жилах, судя по их лицам и поступкам, текла кровь христиан. За золото они охотно согласились пойти на север, а их семьи остались в качестве заложников. И все же Гханья с самого отплытия не испытывал к ним доверия.

Но даже матросы — пожиратели свинины — притихли, когда экспедиция добралась до холодных морей Севера. Вблизи порта, который, по их сведениям, должен был стать конечной целью путешествия к Лон-эд-Дину, по обеим сторонам стали вырисовываться серые берега и из непрекращающегося ливня возник странный корабль. Вдвое больше их судна, с двумя мачтами из гигантских деревьев и с парусами, устремленными ввысь. На носу и корме высокие боевые платформы, за их железными бортиками виднеются огромные машины и свирепые бородатые лица. Корабль не приближался, просто пошел рядом и аккуратно швырнул огромный камень, обрушившийся в море в десяти ярдах от носа арабского судна. Последовали долгие и шумные переговоры на неизвестном языке, похожем на собачий лай, затем корабль распустил паруса и неторопливо отвернул в море.

— Нам разрешили идти к берету, — перевел шкипер-мустариб. — Они хотели только удостовериться, что мы не служим франкам и империи, с которой они ведут нескончаемую войну.

«Хороший знак, — стал убеждать себя Гханья. — Враг моего врага — мой друг, а эти люди, очевидно, враги франков». И все же ему не понравилась та беззаботность, с которой встретили и пропустили судно из Кордовы. Не понравились и странные очертания патрульного корабля. Даже высокомерный Муатья слишком долго пялился ему вслед.

Кораблестроителям Шефа выпало несколько мирных лет, за которые они усовершенствовали торопливые нововведения 860-х годов. Под руководством короля и опытных специалистов Пути, в том числе Хагбарта, жреца Ньёрда, была разработана новая конструкция, сохранившая лучшие черты прежних кораблей и свободная от их недостатков. Идея вооруженного катапультами корабля осталась неизменной, но была значительно усовершенствована благодаря кольцевым опорам, изобретенным железных дел мастером Уддом. Проблема смещения центра тяжести вверх была решена с помощью расширения корпуса и загрузки балласта. Ужасающая медлительность первых «Графств» была частично преодолена за счет установки второй мачты. Удвоенная площадь парусов означала, что от предложенного рыбаками косого и широкого паруса можно отказаться. Шкиперы жаловались, что остаются еще кое-какие проблемы, например при галсе фордевинд, так как задние паруса отбирали ветер у передних. Новым кораблям приходилось по возможности брать ветер в бакштаг. Некоторые шкиперы экспериментировали с маленьким дополнительным парусом на стеньге фок-мачты, держа в команде полдюжины очень легких мальчишек, которые должны были поднимать и убирать эту снасть. И при том оставалась главная проблема, Бранд считал ее вообще неразрешимой: слабость киля, который теперь был больше, чем любое самое длинное дерево.

Железных дел мастер Удд настаивал, что к дереву можно добавить металл. А киль нужно усилить креплениями, вот и все. В конце концов с помощью сложной системы бронзовых болтов — ведь даже Удду пришлось признать, что соленая вода губительна для любой стали, — удалось усилить составной киль и массивные деревянные шпангоуты так, что они выдерживали атлантический шторм. И вот наконец мореходные, со сплошной палубой, с поворотными катапультами на носу и корме, с рядами тяжелых арбалетов по обоим бортам, новые корабли флота соправителей закрыли Узкое море для всех судов, не имеющих разрешения их величеств. Торговля от Фризских островов до устья Луары шла только с молчаливого согласия английских королей. Торговые пошлины окупали содержание патрульных судов. Но как только вдоль атлантического побережья не стало пиратских драккаров, объем торговли удвоился и еще раз удвоился. Путешественники на медленно входящем в лондонский порт кордовском судне обнаружили, что это место не уступит Гвадалквивиру если не по количеству населения, то по его активности.

Однако послам без труда удалось привлечь к себе внимание. Как только поднявшийся на борт мэр города узнал, что арабы добиваются аудиенции его короля и готовы платить золотыми дирхемами, он предоставил посольству лошадей — несчастных недоносков, как с облегчением и презрением обнаружил Гханья, — охрану и проводника и отправил на север по дороге, которая вела в Стамфорд, к королевской резиденции.

Однако в пути беспокойство Гханьи усилилось. Истинного курейшита ничто не могло восхищать у варваров, но он улавливал тревожные признаки их могущества. Он бы не променял свой наряд из хлопка на одежду из овечьей шерсти, которую носили местные жители. Но вскоре Гханья понял, как мало подходит хлопок для вечно дождливой и ветреной погоды. Он заметил, что в плотную шерстяную ткань одеты даже работающие на полях крестьяне. От их еды с презрением отвернулись бы кордовские собаки: черный хлеб и свиное сало, скисшее коровье молоко, листья и зубчики едких пахучих растений. Но похоже, пищи этим людям хватало. Он не видел изможденных лиц и тянущихся за милостыней рук.

А по сторонам дороги снова и снова попадались вращающиеся водяные колеса. На первые два или три он глянул с улыбкой превосходства. Они очень напоминали используемые в Кордове нории, только там устройства поднимали воду, а здесь их использовали для помола зерна; колеса помещали в медленно текущую воду, которая их и крутила. Но, увидев четвертую мельницу, Гханья перестал улыбаться и нахмурился. Здесь туземцы осознали свою ошибку и использовали преимущества водосброса: поток бил по верхним лопаткам колеса со всей силой падающей, а не текущей воды. И изнутри мельницы доносился не скрежет мелющих зерно жерновов, а неутихающий Иблисов грохот кующего железо молота. Гханья не был подготовлен к подобным идеям, но где-то в глубине сознания родилась мысль, что варвары, хотя они ничуть не лучше, чем он думал, за несколько лет добились больших достижений, чем арабы за века царствования даже не упомнишь скольких халифов.

Гханье ничуть не нравились слухи о странном короле, благодаря которому все это стало возможным. Хорошо, что король не христианин. Вполне приемлемо, что он не преследует христиан, — халиф Кордовы тоже их не преследовал, вместо этого облагая налогами, которые не мог бы взимать с правоверных. Но невозможно поверить, что он Сын Бога, еще один воплощенный Иса. И хуже того, если он не сын Единого Бога, которому молятся и христиане и мусульмане, а сын языческого божка, одного из многих. Гханья испытывал гадливость, которую всякому монотеисту внушают идолопоклонники.

К гадливости примешивались серьезные опасения: однажды путешественники услышали зловещий гул и вскоре увидели марширующую им навстречу колонну в пятьсот человек, со стонущими волынками и развевающимися знаменами. Вместо креста на знаменах был изображен молот, потому что это были люди Пути, больше не подчеркивающие свой союз с христианином Альфредом. Гханья, съехав на обочину, рассматривал воинов: обычные северные пехотинцы в металлических рубахах, сильные люди с топорами и мечами, но двигающиеся на удивление медленно, и другие бойцы, коротышки с тяжелыми, необычной формы луками за плечами, а в хвосте колонны мулы везли дюжину машин, сделанных из дерева и веревок. Дротикометы и камнеметалки, объяснил арабам проводник, — катапульты, которые могут разрушить любую стену, пробить любую броню или щит. Но больше всего Гханью огорчили веселые лица и оживленные разговоры воинов — это был знакомый ему икбал, предвкушение победы, за которой последует еще много побед.

Однако по прибытии в город, который чужеземцы называли своей столицей, Гханья заметил, как чувство превосходства снова поднимается в нем, словно плоть входящего в гарем халифа. Городишко не потянул бы даже на предместье Кордовы. Его каменная башня была новой и крепкой, но невысокой и единственной во всем городе. На базаре народу было меньше, чем при дворе повелителя правоверных. С одного конца города виднелся другой! Вместо толпы просителей, осаждающих неприступных камергеров, гости обнаружили единственного человека, который даже не стал лгать, что король слишком занят, чтобы принимать кого бы то ни было. Разумеется, для такого короля большой честью будет предложение дружбы от халифа Кордовы, потомка пророка и наместника Аллаха на земле!

Гханья окончательно обрел уверенность, готовясь к аудиенции с хозяином людей и кораблей. «Мы должны произвести на них впечатление, — размышлял он, — моим собственным богатством или ученостью Муатьи — ни с тем ни с другим варвары наверняка раньше не сталкивались». Беспокоило Гханью только то, что в этой чуждой стране он должен во всем полагаться на искусство своего переводчика, еврея Сулеймана.

В тот момент, когда подгоняемый течением флот вышел из устья Темзы и повернул на юг, чтобы Узким морем пройти в Бискайский залив, Шефа удивила собственная неистребимая жизнерадостность. Ведь оснований для оптимизма не было. Своим видениям он доверять не мог. Друзья, чувствовал он, что-то от него скрывают. И все же он ощутил прилив энтузиазма, едва под ногами закачалась палуба корабля.

Может быть, размышлял Шеф, все дело в новизне, которую всегда обещает морское путешествие. Словно бы ветер перемен, достаточно свежий на земле, по крайней мере в его стране, на море еще сильнее. Он не мог не сравнивать нынешнее плавание с предыдущим, восьмилетней давности, когда он заплыл далеко на север, в конце концов победил Рагнарссонов и уступил Святое Копье своему сопернику Бруно. Тогда у него были экспериментальные корабли, предназначенные только для одного: нести на себе катапульты. Сколько же мучений было с этими судами! Лучшие моряки на свете не смогли бы удержать их от нескончаемого сноса в подветренную сторону. А ведь его команда тоже была экспериментальной. Рыбаки в качестве шкиперов и сухопутные вояки в качестве матросов. Им, слишком неуклюжим и неопытным, нельзя было доверить разведение огня на борту, даже со всеми предосторожностями, поэтому приходилось неделями есть холодную пищу, запивая ее пивом и мечтая о ночевке на берегу, где можно разжечь костер.

Совсем другое дело сейчас. Флот Шефа не был велик. Прикинув так и этак, решили не трогать эскадру новых двухмачтовых кораблей с катапультами, оставив их сторожить уязвимое устье Эльбы. Никто не сомневался, что флот императора всегда готов проскользнуть через заслоны и высадить на английский берег грозных воинов-монахов из ордена Копья, как небо от земли отличающихся от недисциплинированных рыцарей Карла Лысого, разбитых под Гастингсом девять лет назад. Так что тридцать кораблей остались бороздить прибрежные воды по кругу между позициями в море близ устья Эльбы, главной базой в Норидже и вспомогательными портами на датском полуострове Ютландия. Шеф взял с собой только шесть судов и флагман — «Победитель Фафнира».

Однако это были славные корабли. Им был нипочем встречный юго-западный ветер, который остановил бы их прототипы; они без труда прошли длинными галсами по Английскому каналу, причем команда ловко управлялась с удвоенным парусным вооружением. Им также не были свойственны те устрашающие изгибы корпуса, которые так напугали Шефа и его ныне покойного товарища Карли, когда они впервые оказались пассажирами на настоящем судне викингов. Вместо того чтобы подстраиваться под форму каждой накатывающей волны, большие и тяжелые корабли просто разбивали валы, сохраняя устойчивость благодаря грузу и балласту и легко удерживая вес своих высоко установленных катапульт. На них даже была — Бранд лишь с грустной завистью покачал головой, когда впервые увидел, — такая новомодная роскошь, как сплошные палубы. На ладьях викингов можно было укрыться разве что под скамьей гребца, да иногда для защиты от дождя натягивались кожаные пологи. Спали в морском походе на днище, между шпангоутами, завернувшись в груду одеял. Теперь же большая ширина и высота укрепленного бронзовыми болтами корпуса означали, что можно настелить сплошную палубу и под ней подвесить койки; места хватало не только королю и его приближенным, но и всей команде. Шеф улыбался как мальчишка, когда шкипер Ордлаф показал ему это новшество. А потом, выбравшись из гамака, его величество отметил, что благодаря палубе можно увеличить продолжительность плавания без заходов в порт, что крайне важно для патрульных судов.

— Он никогда ничему не радуется, — шепнул позже Ордлаф своим помощникам. — Вечно у него забот полон рот, вечно он старается все предусмотреть. Попомните мое слово: это никому не принесет добра.

Но Ордлаф ошибался. Шеф радовался каждой мелочи, когда, стоя на платформе кормовой катапульты, увидел удаляющийся берег Англии и услышал устрашающие рвотные звуки, издаваемые послом халифа и его людьми, снова обреченными на атлантическую качку. Король отметил, как искусно его двенадцать кораблей — семь боевых, с катапультами, и пять разведывательных, с викингами, — выстроились в журавлиный клин размахом в пять миль, чтобы не упускать друг друга из виду и в то же время просматривать горизонт как можно дальше. Он одобрительно кивнул, увидев новое «воронье гнездо» на топе каждой мачты. Неплохо бы вооружить впередсмотрящих подзорными трубами вроде той, что показывали арабы, но секрет ее изготовления до сих пор не раскрыт. В данный момент жрецы Пути трудились в Доме Мудрости, плавили стекло, придавали ему различные формы, пытались разгадать тайну тем же способом, который применяли при усовершенствовании стали и оружия: не с помощью логики, а последовательно перебирая возможные варианты. Тот, у кого получится, сможет сам назначить себе награду.

На новых кораблях был даже каменный очаг, защищенный от ветра и дождя! Шеф уловил запах густой похлебки с колбасой и вспомнил, какие ему доводилось испытывать муки голода. Говорят, что бедность не входит в число добродетелей. Возможно, добродетели помогают переносить нужду, но она никого не делает лучше.

Его приятные размышления были внезапно прерваны суматохой на форкасле, передней боевой платформе: оттуда донеслись возбужденные голоса мужчин и перекрывающий их визг, невозможный в море визг женщины. И притом, судя по звуку, женщины негодующей. Шеф торопливо пробрался к борту и зашагал по палубе семидесятифутовой длины.

Это действительно оказалась женщина, однако в первый момент Шефа больше поразил вид его друга детства, лекаря Хунда: набычившись, тот всем телом отталкивал шкипера Ордлафа. Хунд был далеко не силач — такой субтильный, миролюбивый и кроткий, что жалко смотреть. С трудом верилось, что он теснит грузного Ордлафа.

Но еще более странно выглядела женщина. Шеф сразу заметил каштановые волосы и сверкающие голубые глаза, и какие-то воспоминания шевельнулись в его мозгу. Но потом он уже не видел ничего, кроме ее одежды.

Медленно до сознания доходило то, что уже отметил взгляд. Определенно, это одеяние жреца Пути. Белоснежная, многократно отбеленная шерстяная ткань. На шее амулет, но не из тех, которые легко опознать. Не яблоко лекарей и не молот кузнецов. Лыжи бога Улла? Нет, перо, грубо сделанное, но узнаваемое перо птицы. А вокруг талии низка священных ягод рябины.

Шеф обнаружил, что рядом стоит Торвин. И еще он понял, что крик и возня затихли, прерванные его появлением и пристальным взглядом.

— Она с тобой? — с изумлением спросил король у Торвина. — У вас теперь есть жрицы?

— Не со мной, — был угрюмый ответ. — Она не имеет права носить наши амулеты и одежду. Надо снять платье и все прочее.

— И что потом?

— А потом за борт ее, — вмешался Ордлаф. — Слыханное ли дело — баба на корабле? — Он тут же спохватился: — Я хотел сказать — носящая прялку.

Шеф хорошо знал, что среди его моряков, даже среди англичан вроде Ордлафа, которые оставались христианами, распространен особый табуированный жаргон, слова haf. Викинг Бранд и его люди были уверены, что упоминание в море о таких непотребных существах, как женщины, кошки и христианские священники, — верный способ накликать беду и хуже этого может быть только путешествие на одном с ними корабле. Также нельзя было запросто называть составные части своего корабля, для них имелись особые ритуальные названия. Об этом и вспомнил Ордлаф. Но все это вылетело у Шефа из головы, едва он снова присмотрелся к стоящей напротив женщине. Король рассеянно отодвинул рвущегося на защиту Хунда, чтобы без помех окинуть ее взглядом.

— Я видел тебя раньше, — сказал Шеф. — Ты меня ударила, расквасила нос. Это было возле Бедриксворда, в лагере… в лагере могучего воина. Ты была в палатке, которую я разрезал, в палатке… — Шеф запнулся. Он не помнил правил Бранда на этот счет, но что-то подсказывало, что имя Ивара Бескостного может ничуть не хуже, чем женщины и кошки, разъярить и накликать морских ведьм Ран, богини глубин. — В палатке бледного человека, — наконец выкрутился он.

Она кивнула:

— Я тоже тебя помню. У тебя тогда было два глаза. Ты разрезал палатку, чтобы вытащить английскую девушку, но перепутал меня с нею. Я тебя ударила, и ты меня отпустил.

По-английски она говорила с норвежским акцентом, таким же заметным, как у Бранда, но не таким, как у многих приверженцев Пути, говорящих на смеси английского и норвежского. Эта женщина из племени данов. Похоже, чистокровная. Откуда она взялась?

— Я провел ее на борт, — заявил Хунд, которому наконец-то удалось привлечь к себе внимание. — Спрятал ее под палубой. Шеф, ты был учеником Торвина, я был учеником Ингульфа. А Свандис — моя ученица. Прошу защитить ее, как Торвин защищал тебя, когда псы Ивара желали твоей смерти.

— Если она твоя ученица, почему не носит яблоко Идун, знак лекарей? — спросил Шеф.

— Женщины не могут быть учениками, — проворчал Торвин.

— На это я могу ответить, — сказал Хунд. — Но есть еще много вещей, которые необходимо разъяснить. С глазу на глаз, — добавил он.

Шеф задумчиво кивнул. Хунд ничего не просил лично для себя с того самого дня, когда Шеф снял с него рабский ошейник. Однако он верой и правдой служил своему королю. У него есть право быть выслушанным. Шеф молча указал на закуток, где был подвешен королевский гамак. Он обернулся к Ордлафу, Торвину, всей команде и стоящим позади нее смуглолицым арабам.

— Больше никаких разговоров о раздевании и швырянии за борт, — распорядился Шеф. — Ордлаф, раздавай еду и не забудь про нас с Хундом. А что до женщины, отведи ее на корму, и пусть двое твоих помощников присмотрят за ней. Ты отвечаешь за ее безопасность. Леди, — добавил он, — следуй за этими людьми.

Какое-то мгновение она сверлила Шефа взглядом, будто собираясь ударить снова. Когда она обмякла и опустила глаза, Шеф с содроганием сердца вспомнил, где видел эти свирепые черты. В поединке на сходнях. Это женское воплощение Бескостного, которого Шеф убил и сжег, чтобы его дух никогда не вернулся. Что за тень вызвал Хунд из прошлого? Если это драугр, дважды рожденный, Шеф последует совету Торвина. И тем самым снимет камень с души у своих моряков, мрачно принявшихся за еду.

На сердце у халифа Кордовы Абда эр-Рахмана было неспокойно. Он сидел скрестив ноги на любимом ковре в самом маленьком и потаенном дворике своего дворца и мысленно перебирал свалившиеся на него неприятности. Рядом успокаивающе журчал фонтан. В сотнях ваз, расставленных по всему дворику в кажущемся беспорядке, росли цветы. Балдахин закрывал халифа от прямых лучей солнца, уже набравшего силу за короткую андалузскую весну. Во всем дворце говорили шепотом, а снующие везде слуги делали свою работу молча. Телохранители на цыпочках отошли в тень колоннады, наблюдая, но оставаясь невидимыми. Христианка из гарема, получив знак от хаджиба — управителя дворца, заиграла на цитре ненавязчивую мелодию, готовая стихнуть при малейшем признаке неудовольствия. Никто не смел войти во дворик, и халиф погружался в свои размышления все глубже и глубже.

Купцы принесли плохие вести, рассуждал он. Ясно, что христиане захватили все места, на которых можно разместить морские базы: Сицилию, Мальту, Мальорку, Менорку, остальные Балеарские острова, даже Форментеру, и вдобавок — хотя это была уже не его забота — греческие острова Кипр и Крит. Купцы сообщали, что на всех торговых линиях, даже вдоль африканского побережья, их суда подвергаются нападениям христианских пиратов. «Странно, что все изменилось так стремительно», — подумал халиф.

Тому была причина, хотя халиф ее не знал. При всей своей величине Средиземное море все-таки больше похоже на озеро. Из-за доминирующих ветров и постоянного течения, несущего воды из Атлантики, чтобы восполнить убыль от испарения в почти замкнутом водоеме, там гораздо легче плыть с запада на восток, чем с востока на запад, а с севера на юг — легче, чем с юга на север. Первое обстоятельство давало преимущество халифу, а второе — его христианским противникам. Как только объединенные арабские флоты на севере были разгромлены, а базы захвачены, путь на юг стал открыт для жителей любой островной деревушки, желающих снарядить судно и отыграться за многовековой мусульманский грабеж на купцах из Египта и Туниса, Испании и Марокко.

«Нет, — подумал халиф. — Угроза торговле — это неприятность, но не она так тревожит меня. Кордовский халифат ни в чем не испытывает недостатка. Если заморская торговля прекратится, кое-кто разорится, зато разбогатеют другие, поставляя то, что мы привыкли покупать у египтян. Меня гневят потери кораблей и людей, но за них можно будет отомстить. Не это смущает мою душу».

Значит, новости о франках? Халиф не испытывал симпатий к прибрежным разбойникам, чьи гнезда разорил новый император франков. Разбойники не платили дань халифу, и среди них не было его родственников; многие в свое время сбежали от его праведного суда. Но именно здесь сидела какая-то заноза, которая не давала покоя халифу. Он не забывал слова пророка Мухаммеда: «О те, которые уверовали! Сражайтесь с неверными, которые находятся вблизи вас». Может быть, дело в том, что он, Абд эр-Рахман, пренебрег своим священным долгом? Недостаточно ревностно боролся с кафирами на северных границах? Не пришел на помощь тем мусульманам, которые выполняли заповеди пророка? Халиф прекрасно знал, почему нельзя трогать свои северные границы: добыча скудна, потери велики, вдобавок горы служат каким ни на есть щитом между его владениями и могучей империей франков. «С перемешавшихся в горах христиан, еретиков, евреев легче сдирать налоги, чем править ими, — подумал халиф. — Но может быть, в этом-то и ошибка».

«Нет, — решил Абд эр-Рахман, — эти неприятные новости заставят меня заново обдумать мою политику, но они не таят в себе большой угрозы. Леон и Наварра, Галиция и Руссильон, и прочие крошечные княжества падут, как только я протяну к ним руку. Может быть, уже в следующем году. Нет, главную причину нужно искать глубже».

Не могут ли это быть сообщения, поступившие от кади, главного городского судьи? В них действительно было что-то, глубоко задевающее халифа. Уже двадцать лет Кордову потрясали выходки то одного, то другого юного дурака или дурочки из христианского меньшинства. Они лезли на рожон. Они поносили пророка на рыночной площади. Они приходили к кади и заявляли, что раньше верили в заповеди пророка, но теперь нашли истинного Бога. Они пускались во все тяжкие и совершали проступки, за которые полагалась смерть от клинка палача. Потом приспешники объявляли их святыми и, если кади не удавалось проследить за сожжением нечестивцев, торговали их костями как реликвиями. Халифу доводилось читать священные книги христиан, и он прекрасно понимал, какое здесь напрашивается сравнение со смертью пророка Исы: римлянин Пилат очень не хотел приговаривать его к казни, но в конце концов был вынужден послать на смерть. Сколь много мир потерял оттого, что Пилат оказался слишком мягок! Судя по сообщениям кади, христиане пытались повторить ситуацию, провоцируя мусульман возмутиться и учинить в городе погром.

«Но суть дела опять же не в этом, — решил халиф. — Мой предшественник нашел лекарство от этой болезни. Христиане с легкостью готовы принять мученическую смерть, но гораздо хуже относятся к публичному унижению. Еще сам Пилат понял, как с ними надо обращаться: раздеть и публично высечь батогами. Потом с презрением отпустить домой. Это умиротворяло толпу мусульман и не позволяло сделать из наказанных ни святых, ни мучеников. Некоторые переносили экзекуцию с достоинством, другие малодушествовали, но очень немногих приходилось наказывать второй раз. Главное — не поддаваться на провокацию. Тот, кто действительно исповедовал ислам, а потом стал христианином, заслуживает смерти. А того, кто заявляет о своем мнимом обращении, чтобы подвергнуться казни, следует игнорировать».

«Но в этом-то и заключена суть дела», — вдруг понял халиф.

Он заворочался на ковре, и треньканье цитры моментально прекратилось. Халиф уселся поудобнее, и музыка очень осторожно зазвучала снова.

В исламе главное — шахада, исповедание веры. Тот, кто однажды при свидетелях принял ее, навсегда стал мусульманином. Всего-то нужно произнести слова: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его». «Ля иляха иль Аллах Мухаммад расул Аллах», — пробормотал халиф в стотысячный раз. Эти слова предписаны самим пророком. Их нельзя взять назад.

И все же пророку, да славится имя его, никогда не приходилось иметь дело с христианами, стремящимися к мученической смерти! Иначе он усложнил бы обряд!

Абд эр-Рахман спохватился. Вот почему ему так тревожно. Он чуть было не впал во грех. Еще немного — и ослаб бы в вере, начал бы критиковать пророка и думать о реформировании ислама.

Он поднял палец, изобразив, будто развертывает свиток. Не прошло и минуты, как перед ним молча застыл катиб, хранитель библиотеки. Халиф кивнул на подушку, предлагая Ицхаку сесть, и изогнул палец, чтобы принесли шербет и финики.

— Расскажи мне мутазилитах, — произнес он.

Ицхак, похолодев, осторожно разглядывал своего повелителя. Какими подозрениями вызван этот вопрос? Что нужно халифу, новые сведения или подтверждение собственных мыслей? Похоже, что новые сведения. Но не следует скупиться на проклятия еретикам.

— Мутазилиты, — начал библиотекарь, — были вскормлены недостойными приверженцами Абдуллы, врага вашего дома. Хотя к нынешнему времени даже в Багдаде, обители нечистых, они попали в немилость и были разогнаны.

Слегка сузившийся взгляд халифа подсказал Ицхаку, что пора переходить к сути.

— Основа их ереси такова, — продолжал он, — вера должна, как учили греки, подчиняться рассудку. Мутазилиты дерзко утверждают, будто Коран не вечен и может быть пересмотрен. Они заявляют, что вечен один лишь Аллах. А Коран, следовательно, нет.

Ицхак запнулся, боясь перегнуть палку. Как и многие ученые Кордовы, он всей душой сочувствовал тем, кто проповедовал свободу в поисках знаний, отвергал цепи хадита, традиции. Он давно научился скрывать свои симпатии. Однако сейчас хотелось рискнуть и рассказать о дилемме, как ее назвали бы греческие философосы-мудрецы.

— Да будет известно халифу, мутазилиты ставят нас перед трудным выбором, перед дилеммой, — продолжал он. — Если мы согласимся с ними, то признаем, что можно изменить законы шари, пути очищения. Но где же тогда проходит путь очищения? А если не согласимся, то придется считать, что Коран появился раньше самого пророка. Признав это, мы отнимаем у пророка честь создания Корана.

— А что думаешь ты сам, Ицхак? Говори откровенно. Если мне не понравятся твои слова, я сделаю вид, что не услышал, и больше не буду спрашивать.

Библиотекарь тяжко вздохнул, вспомнив, как знаменитый визирь халифа Гаруна аль-Рашида, выходя из дворцовых покоев, всякий раз хватался за голову — цела ли она?

— Я думаю, что в учении мутазилитов есть крупицы истины. Пророк был человеком, он жил и умер как человек. Часть из того, что он сказал, была от человека, а часть от Бога. Вполне допустимо, что часть, подсказанную его человеческим умом, можно изменять, как и любое человеческое творение.

— Но мы не знаем, где какая часть, — подвел итог халиф. — Вот и посеяны семена сомнений.

Ицхак опустил глаза, услышав в голосе халифа железные нотки определенности, которые так часто предвещали смертный приговор. Увы, он снова перешел границы допустимого.

Сквозь тонкие тенета наигрываемой рабыней мелодии во дворик проник топот ног. Халиф поднял глаза, зная, что никто не осмелился бы явиться к нему с вестью, которую он уже слышал. Из колоннады вышел гонец, приблизился, тяжело дыша, чтобы подчеркнуть свое усердие и быстроту, и низко поклонился.

— Вернулись посланные в страну магусов, — объявил он. — И не одни! С ними король магусов и эскадра необыкновенных кораблей.

— Где они?

— Вошли в устье Гвадалквивира, и часть их судов, те, что поменьше, идут вверх по течению на веслах. Они движутся быстро, почти так же быстро, как скачут наши лошади. Чужеземцы будут в Кордове через два дня, утром.

Халиф кивнул, щелкнул пальцами, чтобы визирь вознаградил вестника, и стал отдавать распоряжения о размещении гостей.

— Король, — сказал он под конец. — Король варваров. Не такая уж важная птица, но давайте постараемся поразить его воображение. Узнайте, что он любит: девочек, мальчиков, лошадей, золото, механические игрушки. Всегда найдется то, чем соблазнятся эти северные дети.

Шеф нетерпеливо проталкивался через толпу, лесенка-краки, амулет его бога Рига, открыто покачивался на груди. Пока тянулись дни ожидания, он и его войско избавлялись от одежды — слой за слоем. Начали с кольчуг. Стало ясно, что отряд в двести человек, хоть и находится в самом сердце потенциально враждебной страны, не может и помыслить о том, чтобы дать бой. В то же время на улицах Кордовы поддерживался такой строгий порядок, что не следовало опасаться случайных стычек. Шеф распорядился сложить кольчуги викингов и арбалеты англичан в комнате телохранителей не столько для того, чтобы его люди могли защищаться, сколько для того, чтобы казенное оружие не обменяли на выпивку.

— В Кордове нигде нет горячительных напитков, — возражал Хунд. — Мухаммед их запретил.

— Кое-где есть, — ухмыльнулся Шеф и решил лично следить за выдачей оружия.

Потом пришла очередь кожаных колетов. Пару дней побродив по узким каменным улочкам Кордовы, даже самые консервативные северяне, пыхтя и обливаясь потом, убедились, что кожаная одежда представляет собой тяжкую обузу, если не сказать угрозу для жизни. Ныне все люди Пути разоблачились вплоть до конопляных рубах и шерстяных штанов, а те, кто побогаче, щеголяли в ярко раскрашенной одежде из хлопка. На солнце серебряные гривны — не нашлось такого тупицы и богохульника, чтобы продать их, — сверкали и раскачивались, еще больше выделяя своих владельцев из толпы смуглых и пестро одетых жителей Кордовы.

Наконец ожидание закончилось. Шеф, учитывая серьезность своей миссии, полагал, что его сразу познакомят с Ибн-Фирнасом, летающим человеком. Но прошло немало дней, и причина заключалась, как объяснил переводчик Сулейман, не в чьем-то желании потянуть дело, а тем более унизить гостя, но в уважении к самому мудрецу. Халиф, конечно, мог приказать тому явиться и показать свое искусство, но предпочитал слать гонцов, дарить подарки и спрашивать, не соблаговолит ли достопочтенный встретиться с варваром, которого привели из далекой страны слухи об учености Ибн-Фирнаса, — словом, исполнял все принятые в Андалузии дипломатические ритуалы. И сам Ибн-Фирнас, уверял все тот же Сулейман, вовсе не имел намерения тянуть с ответом. Просто он боялся разочаровать гостя, ведь слухи о его славе, несомненно, были многократно преувеличены, пока дошли до далекого севера.

В ходе дальнейшего обмена гонцами выяснилось, что Ибн-Фирнас ждет ветра.

Шеф и его люди проводили дни ожидания, со все возрастающим любопытством гуляя по улицам Кордовы, — они впервые видели тысячи мельчайших примет развитой рыночной цивилизации. Например, телег, подвозящих ежеутренне продовольствие, было так много, что прибывающие в город двигались по одной стороне главной улицы, а убывающие — по другой, и притом у городского кади были помощники, которые весь день ничего не делали, только следили за соблюдением этого правила! Вечно вращающиеся водяные колеса, нории, поднимали воду из реки и изливали ее в каменные желоба, откуда воду мог брать любой бедняк. Строжайшим законам о сточных водах подчинялись даже самые богатые. Существовали специальные дома, где лечили больных; в городе проводились публичные диспуты, на которых мудрецы обсуждали одновременно Коран, иудейское вероучение и греческую философию; были аптеки, мечети, суды — в последних вершилось строгое и беспристрастное правосудие по законам шариата. Словом, было на что посмотреть. В короткий срок даже самые робкие перестали опасаться чужаков, а самые свирепые и жадные — думать о Кордове как о еще одном городе, который можно разграбить. Возникшее чувство правильнее всего было бы назвать благоговением: этим словом викинги обозначали не страх, а ощущение собственной ничтожности. Неужели здешние жители всемогущи?

Лишь немногие способны были преодолеть робость, разглядеть слабости и недостатки. По крайней мере, Шеф старался это сделать, хотя допускал, что им движет простая зависть. И вот пришло сообщение от халифа, что пора увидеть невозможное — летающего человека.

«Наверняка произойдет еще один несчастный случай, как с тем человеком в куриных перьях, — сказал себе Шеф, приближаясь к башне, с которой должен был начаться полет; его товарищи шли, расталкивая толпу; к этому они постепенно приучились в вечной сутолоке Кордовы. — Но сейчас имеются две добрые приметы, которых не было в тот день, когда подданный короля Альфреда прыгнул с башни. Во-первых, хотя и шли разговоры про ветер, как и тогда, никто не упоминал птиц и перья. А во-вторых, мы встретили людей, заслуживающих доверия, если мы со Скальдфинном что-нибудь понимаем в этом, — и эти люди уверяли, что пятнадцать лет назад видели полет. Не просто слышали, не просто были где-то поблизости. Видели своими глазами. Их рассказы если и не совпадают полностью, то сходятся в части времени и места».

Теперь перед ним была дверь башни, от напора любопытных зрителей ее охраняли стражники халифа в желтых и зеленых одеждах. Стражники убрали копья, завидев наглазную повязку и амулет короля франков, сопровождаемого жрецами в белом. Войдя в темное и холодное нижнее помещение, Шеф заморгал и сощурился.

Когда глаз привык к темноте, король увидел, что перед ним стоит хозяин башни, слегка кланяясь и прижимая к груди сложенные кисти рук. Шеф ответил тем же, поклонился, проговорил приветствие на своем неуклюжем арабском. Но в следующий момент он с изумлением понял, что встретивший его человек — калека. Несколько мгновений тот мог держаться прямо, а потом хватался за перекладину стоящей перед ним деревянной рамы. Когда надо было идти, он толкал раму и подтягивал себя к ней.

— Что у тебя с ногами? — с трудом выговорил Шеф. — Это из-за полета?

Араб улыбнулся, по-видимому не обидевшись.

— Из-за полета, — подтвердил он. — Полет прошел отлично, а вот приземление — не совсем. Видишь ли, я забыл одну вещь: что у всех летающих есть хвост.

Когда искалеченный Ибн-Фирнас пустился в нелегкий путь по лестнице, Шеф оглянулся на Торвина, Хунда и других жрецов с выражением сомнения и разочарования на лице.

— Ну вот, еще один человек-птица, — проворчал он. — Подождите, он сейчас покажет накидку из перьев.

Но на верху башни, на квадратной открытой площадке, возвышавшейся над крутыми берегами Гвадалквивира, не оказалось ни единого пера. И вообще не было видно приготовлений к прыжкам. Под ярким солнцем Шеф увидел, что Ибн-Фирнаса окружают слуги и помощники, в том числе участники экспедиции на Север: юный Муатья, а также вездесущий и незаменимый Сулейман. Одни склонились над небольшой лебедкой, другие держали на весу конструкцию из жердей и ткани. Рядом с Шефом сгрудились жрецы Пути, те немногие, кому разрешили посещение башни. Подойдя к краю площадки, Шеф посмотрел вниз и увидел уйму запрокинутых лиц. Там были почти все его люди, а гигантская фигура Бранда просто бросалась в глаза. Шеф отметил, что рядом с Брандом, по-прежнему в чадре, стоит Свандис, хотя эти двое стараются не смотреть друг на друга. Бранд принял от своего лекаря и приятеля Хунда поручение охранять эту женщину, но категорически не желал общаться с ней. Это лицо Ивара, признался он, бередит старую рану в животе.

— Первым делом мы сделаем вот что, — услышал Шеф слова Ибн-Фирнаса. — Не соизволит ли король франков взглянуть? Итак…

Мудрец скомандовал, и человек у лебедки начал стравливать бечеву. Воздушный змей поднялся, поймал ветер и стал набирать высоту, насколько пускала бечевка. Шеф глядел с интересом. Это была открытая спереди и сзади коробка, ее четыре стенки состояли из натянутых на жерди кусков ткани, в которых тут и там были прорезаны отверстия.

— Это, разумеется, не более чем игрушка для детей, — продолжал Ибн-Фирнас. — Змей может поднять только собственный вес. Но обратите внимание, что бечева удерживает его открытой стороной к ветру. Управлять развернутым вдоль ветра змеем гораздо проще. Казалось бы, развернувшись поперек ветра, змей сможет плыть по небу, как парусник, но — увы! — тогда хозяином становится ветер, а не человек. Так случилось со мной. Теперь я бы поступил по-другому.

До Шефа донеслись крики толпы, увидевшей воздушного змея. Люди заполнили берег реки, кое-кто из них поднялся почти до высоты башни по крутому склону, уходившему в сторону тысячи минаретов Кордовы.

— Итак, с воздушным змеем тебе все понятно?

Шеф кивнул, ожидая дальнейших объяснений. Но Ибн-Фирнас подошел к лебедке, достал нож и полоснул по бечеве. Освобожденный воздушный змей устремился вверх, клюнул и, развернувшись поперек ветра, стал снижаться, беспорядочно крутясь и раскачиваясь. Двое застывших в ожидании слуг вскочили на ноги и побежали вниз по лестнице, чтобы разыскать и принести игрушку.

— Теперь мы сделаем кое-что посложнее.

По сигналу четверо слуг вынесли еще одну конструкцию. Она имела такую же форму. Эта открытая с обоих концов коробка из натянутой на жерди ткани была в два раза больше и заметно прочнее. А внутри висел своеобразный гамак с куском материи. С каждого бока выступали короткие крылышки. Шеф был озадачен.

Через толпу слуг прошел маленький мальчик и с сосредоточенным выражением лица остановился перед новым змеем. Ибн-Фирнас погладил ребенка по голове и заговорил по-арабски, слишком быстро, чтобы Шеф мог разобрать. Мальчик в ответ кивал. И вот два темнокожих великана быстро подхватили его и опустили внутрь коробки. Подойдя ближе, Шеф увидел, что ребенок расположился в гамаке; голова возвышалась над краями змея, руки держались за рукоятки. Когда мальчик их поворачивал, крутились матерчатые крылья по бокам коробки.

Четверо слуг осторожно подняли змея, развернули по ветру и поднесли к краю башни. Люди у лебедки принялись крутить ворот, выбрали ярд-другой слабины. Шеф услышал, как толпа восторженно взревела и постепенно затихла.

— Это не опасно? — негромко обратился он к Сулейману, не доверяя своему знанию арабского. — Я не хочу, чтобы малыш погиб по моей вине.

Сулейман переговорил с Ибн-Фирнасом. Тем временем мальчик с сосредоточенным лицом сидел над краем пропасти, а ветер уже тянул змея в воздух.

Переводчик обернулся к Шефу:

— Ибн-Фирнас говорит, что, разумеется, все в руках Аллаха. Но еще он утверждает: пока трос держит змея, никакого риска нет. Опасно будет, если они отпустят веревку, отправят мальчика в свободный полет.

Шеф кивнул и отступил. Заметив его жест, Ибн-Фирнас в последний раз проверил силу ветра и дал знак слугам. Те, крякнув, подняли змея на вытянутых руках, дождались, когда его подхватит ветер, и разом отпустили.

Мгновение змей скользил вниз вдоль стены башни, затем поймал восходящий поток и взмыл. Прислуга лебедки выпустила десяток ярдов бечевы, затем еще столько же… Змей медленно поднимался в небо, над его верхним краем все еще можно было различить маленькое личико. Шеф наблюдал, как слегка изгибаются и поворачиваются крылья, как змей поднимается на дыбы, затем останавливается, выравнивается. Ветер качал коробку вверх и вниз, но, похоже, мальчик был в состоянии управлять змеем, удерживать его в нужном положении. Если эта штуковина завалится слишком сильно, как та, предыдущая, когда перерезали бечеву, мальчика выбросит из гамака, подумал Шеф. Но нет, качка была не настолько сильна. Не страшнее, чем у корабля в неспокойном море.

Ибн-Фирнас молча протянул Шефу трубку, похожую на ту, которой хвастался Муатья. Так же без слов он показал, чем она отличается от той подзорной трубы, — одна половина могла надвигаться на другую, скользя по смазанной жиром коже. Ибн-Фирнас выразительно прищурил глаз, сдвигая и раздвигая инструмент. Шеф взял у него трубу, направил на змея, подвигал части, настраивая фокусировку.

Вот он, мальчик. Высунув от усердия язык, сосредоточился на управлении рукоятками, старается ровно держать змея относительно набегающего потока воздуха. Во всяком случае, нет сомнений, что змей способен нести его вес.

— Как далеко можно отпускать змея? — спросил Шеф.

— Насколько хватит веревки, — ответил Сулейман.

— А что, если ее перерезать?

— Он спрашивает, не хочет ли король франков сам увидеть.

Шеф убрал от глаза трубу, нахмурился.

— Нет. Если так уже делали, я предпочел бы просто услышать, что тогда произошло.

Он снова прильнул к трубе, не слушая долгий диалог. Наконец Сулейман обратился к нему:

— Он говорит: пятнадцать лет назад змея впервые отпустили в свободный полет с мальчиком внутри. Закончилось это благополучно, и тогда сам Ибн-Фирнас рискнул взлететь. Он говорит, что узнал три вещи. Во-первых, гораздо легче управлять полетом против ветра, чем по направлению ветра. Во-вторых, для управления крыльями нужен навык, который мальчик приобрел после многих полетов на привязи, а самому Ибн-Фирнасу не хватило на это времени. Он говорит: тело должно реагировать быстрее, чем разум успеет отдать приказ, а этому сразу не научишься. В-третьих, он понял, что нужно было поставить крылья, чтобы управлять боковой качкой с боку на бок, а не только продольной, то есть поворотами вверх и вниз. Когда Ибн-Фирнас летел вниз вдоль реки, змей завалился набок, и выправить его движение не удалось. И вместо того чтобы грациозно приводниться, как водоплавающая птица, он рухнул кувырком на скалы. С тех пор он не может ходить без опоры, хотя его лечили лучшие хирурги Кордовы. Он считает, что его ноги — жертва Аллаху за приобретенное знание.

— Спускайте мальчика, — сказал Шеф. — Скажи достопочтенному мудрецу, что я безмерно признателен за увиденное и преклоняюсь перед его решимостью все испытать самому. Скажи, что мы бы очень хотели сделать точный рисунок его змея. Мы найдем более подходящее место для испытаний, чем каменистый берег Гвадалквивира. А еще скажи, что нас восхищают трубы со стеклами и мы не прочь освоить искусство их изготовления. Интересно, как он до этого додумался.

— Ибн-Фирнас говорит, — был ответ, — что линзы, которые делают маленькие буквы большими, нам известны с незапамятных времен. Остальное было делом настойчивых попыток.

— Сделали старое знание новым, — с глубоким удовлетворением произнес Шеф. — Он умнее, чем его ученик.

— Что значит — ты не можешь сказать, где эта не догрызенная Нидхёггом женщина? Я велел не спускать с нее глаз!

Бранд, с которым никто не разговаривал таким тоном со дня, когда у него стала расти борода, сжал огромные кулаки и зарычал было в ответ. Рядом стоял Хунд, на добрых два фута ниже ростом, встревоженный двумя обстоятельствами: пропажей Свандис и назревающей ссорой между провинившимся Брандом и разгневанным Шефом.

Вокруг царила неразбериха. Северяне занимали целое здание, что-то вроде казармы на берегу Гвадалквивира. В данный момент люди бегали туда-сюда через двор, воздух полнился криками ярости и недоумения. Амуницию складывали прямо на песок внутреннего дворика, воины охраняли ее от своих же товарищей, на случай если те решат возместить собственные недостачи за счет ротозеев. Норманнские шкиперы и английские пехотные командиры пересчитывали подчиненных и пытались выяснить, кого нет на месте.

— Ты только посмотри на это стадо баранов! — негодовал Шеф. — Двенадцати человек не хватает. Скарти говорит, какой-то мерзавец продал половину весел с его ладьи — весел, Христос, то бишь Тор, нас помилуй! А эти мавры с полотенцами на голове орут, что пора выступать, что христиане привели свой флот, и армию, и один Локи знает, что еще. Вот придем к берегу и обнаружим, что корабли сгорели, не успев ни разу выстрелить, потому что охрана спала мертвым сном. А сейчас я должен все бросать и искать какую-то дурную бабу, потому что ты не смог вовремя оторваться от бутылки!

Рычание Бранда перешло в стон, он уперся руками в бока, стараясь удержаться и не задушить своего короля, командира и боевого товарища; крошка Хунд вклинился между двумя здоровяками в смехотворной попытке разнять их. И тут Шеф заметил, что ухмыляющиеся лица зрителей теперь обращены в другую сторону. Он тоже повернулся.

Через ворота дворика, все еще осененные утренней тенью, вошла Свандис. Как всегда, чадра прикрывала ее лицо. Но жрица откинула ее, завидев полсотни враждебных лиц. Взгляд ледяных глаз сочетался с волевым подбородком. Бранд с глухим стоном инстинктивно схватился за живот.

— Ну вот она и вернулась, — успокоительно заговорил Хунд.

— Да, но где она была?

— Шлялась, как кошка, — проворчал Бранд. — Ночь напролет. Наверно, какой-нибудь араб взял ее в свой гарем, а потом сообразил, что с такой стервой лучше не связываться. И не стоит его винить.

Шеф в упор посмотрел в ее сердитые глаза, потом покосился на Хунда. В его стране каждая женщина была собственностью какого-нибудь мужчины: мужа, хозяина, отца, брата. Ее сексуальные похождения затрагивали прежде всего честь этого мужчины. В данном же случае, насколько он понимал, если у Свандис и был какой-то хозяин, так это человек, который взял ее в ученицы. Хунд. Если он не чувствует себя оскорбленным или униженным, то все в порядке.

«И вообще, — размышлял Шеф, — похоже, Свандис не ищет любовных приключений, что бы там ни говорил Бранд. При всей своей красоте она держится скорее агрессивно, чем фривольно».

И это было вполне естественно, если учесть то, о чем Шефу рассказал и на что намекнул Хунд.

Свандис была готова к выволочке, а то и к побоям — обычному наказанию за подобные поступки. Но Шеф лишь бросил через плечо: «Цела, и ладно». После чего взял Бранда под руку и повел к куче сложенных весел, которые заново пересчитывал Хагбарт.

Запасенный для самозащиты гнев вырвался наружу.

— Ты не хочешь знать, где я была?! — выкрикнула Свандис. — И что делала?

Шеф снова обернулся.

— Нет. Поговори об этом с Хундом. Хотя вот что… На каком языке ты общалась с местными? Скальдфинн был уверен, что ты не найдешь переводчика, разве что с латыни, которую не знаешь.

— На английском, — прошипела Свандис. — Ты хоть представляешь себе, сколько здесь англичанок? В кордовских гаремах?

Шеф отпустил Бранда, возвратился и пристально посмотрел на жрицу. Свандис заметила, что его лицо снова помрачнело. Он заговорил, словно отвечал собственным мыслям, хотя обращался к Хунду:

— Так уж и не представляю? В Гедебю на невольничьем рынке я видел, как викинги продавали венедских девушек арабам. Стражник тогда сказал, что цена на рабынь подскочила, так как их перестали привозить из Англии. Но живым товаром торгуют уже не меньше полувека. Где бы мы ни были, Хунд, мы встречали молодых полонянок. На норвежских хуторах, в землянках Шетландских островов, здесь, в Испании. Кажется, в мире нет места, где не встретишь раба из Норфолка или Линкольна. Или Йоркшира, — добавил он, вспомнив своего берсерка Катреда. — Однажды мы потолкуем по душам с заядлым работорговцем; готов поспорить, в наших рядах прячется несколько бывших. Мы спросим, как он угонял людей, как продавал на рынках. Изнуренных — шведам для жертвоприношений, сильных — на горные хутора. А красавиц — сюда, и не за серебро, а за золото. — Рука Шефа сама потянулась было к оружию, но оружия он, как всегда, не носил, даже меча на поясе. — Ладно, Свандис, как-нибудь расскажешь свою историю. Я не виню тебя за сделанное твоим отцом, он получил по заслугам. Сейчас, как видишь, нам пора отправляться. Иди позавтракай, собери вещи. Хунд, проверь, нет ли у нас больных.

Он решительно подошел к груде весел и приказал Скальдфинну выяснить, нельзя ли выкупить украденные у новых владельцев. Свандис растерянно глядела Шефу вслед. Бранд тоже ушел, бормоча что-то в бороду. Хунд посмотрел на свою ученицу.

— Ты поделилась с ними своими идеями? — спокойно спросил он.

— Расскажи мне еще раз об этом проклятом… — Бруно, император Священной Римской империи, защитник веры, гроза еретиков, вероотступников и язычников, оборвал фразу.

У него выдался трудный день. Еще один трудный день. Здесь, в этой пересеченной ущельями стране, где Франция соединяется с Испанией и одновременно отделяется от нее высокими Пиренеями, в каждой деревне был замок на скале, и большинство из них называлось не иначе как Пигпуньент, «Остроконечная Вершина». Вот почему здесь окопалось так много мусульманских бандитов. Но с этим покончено. Император очистил от нехристей эту землю. И теперь, когда он вправе ждать благодарности и помощи от христиан, избавленных им от врагов, его встречают упрямым сопротивлением, запирают ворота, отгоняют в горы стада, прячутся в неприступных жилищах. Правда, не все. Если верить баронам, которые приняли его сторону, сопротивление оказывает только некая еретическая секта, давно обосновавшаяся на пограничных землях. С ней вели непримиримую войну многие поколения католиков.

Проблема заключается в том, что, по всеобщему мнению, тайну Святого Грааля хранят именно эти еретики. Если Грааль существует — а Бруно страстно верит, что он существует, точно так же, как Святое Копье, на котором держится его власть, ранее существовало, затерянное среди язычников, — реликвия спрятана еретиками на одном из этих скальных пиков.

И поэтому император решил покорить врагов, сжечь, разгромить, запугать, подкупить или выманить из их горных берлог. Иногда это получалось, иногда нет. Сегодня был плохой день. Яростное сопротивление, ворота, недоступные для камней тяжелой катапульты, — и двадцать славных братьев из ордена Копья полегли вместе со многими воинами, набранными с помощью баронов в Южной Франции.

Но даже это не оправдывает едва не совершенный императором смертный грех — богохульный отзыв о священной реликвии. Бруно помолчал, пристально огляделся. Он сам назначит себе наказание. В былые времена он держал на голой ладони горящие щепки. Однако волдыри мешали в бою. Нельзя, чтобы добровольно принимаемая кара мешала служению вере. И опять же, согрешила-то не рука.

Вынув кинжал, Бруно поднес его к свече, подождал, пока острие раскалится докрасна. Затем решительно высунул язык, прижал к нему жгучую сталь. Продержал не одну секунду и не две. В покрывавшей щеки корке пыли медленно пробили дорожку слезы, но ни один мускул не дрогнул на чеканном лице императора. В ноздри ударил смрад горелой плоти, ставший привычным в эти дни боев и сражений.

Бруно отнял кинжал, критически осмотрел кончик — не испорчена ли закалка. Кажется, все в порядке. Он обернулся и встретил неодобрительный взгляд своего наперсника и духовного наставника, дьякона Эркенберта. Священнику не нравились эти упражнения в смирении, он считал, что они ведут к гордыне.

— «И если твой глаз соблазняет тебя, вырви его», — сказал Бруно в ответ на невысказанный укор.

— Лучше следовать наставлениям твоего исповедника, — ответил Эркенберт, — неустанно уповая, что он способен дать таковые.

Дьякон завидовал исповеднику императора Феликсу, поскольку тот, будучи рукоположен в сан, мог выслушивать исповеди и давать отпущение грехов, чего Эркенберт, так и оставшийся в чине дьякона, делать не мог.

Бруно нетерпеливым жестом пресек спор в самом начале.

— А теперь, — повторил он, — расскажи мне еще раз об этом благословенном Святом Граале Господа нашего. Увы, моя вера снова нуждается в укреплении.

Эркенберт, сохраняя укоризненный вид, повел рассказ. В каком-то смысле дьякону сопутствовал успех. Англичанин был вместе с императором, когда тот, простой риттер из ордена Копья, отправился в северную глушь, чтобы вернуться со Святым Копьем и укрепить распадающуюся империю Шарлеманя, Карла Великого. И поскольку все это время Эркенберт был с Бруно, проводил исследования, которые в конце концов позволили опознать Копье, подбадривал павшего духом императора, когда тот уже отчаялся завершить свои поиски, сейчас дьякон считался знатоком реликвий и докой в деле их розыска.

Но о Копье рассказал и удостоверил его существование сам святой Римберт, архиепископ Гамбургский и Бременский. История, которая сейчас завладела воображением императора, имела совсем другое происхождение.

Тем не менее Эркенберт изучил немногочисленные документы, которые удалось для него разыскать: теперь он знал эту историю как никто другой. Может, и к лучшему, что излагать ее будет человек, ничуть ею не увлеченный.

— Как тебе известно, — начал он, — повествования четверых евангелистов о распятии Господа нашего несколько различаются. Разумеется, это лишь подтверждает их достоверность, ведь мы нередко убеждаемся, что разные люди, которым довелось увидеть одно и то же событие, описывают его по-разному. Но в тех случаях, когда все четыре Евангелия совпадают — например, как в эпизоде с центурионом, который проткнул копьем грудь Иисуса и с благоговением говорил о Нем как о Сыне Божьем, — у нас не может быть сомнений, что речь идет о чем-то великом и священном, поскольку все четверо были вдохновлены Святым Духом, дабы увидеть и записать одно и то же.

Бруно кивнул, на его мрачном и суровом лице отразилась радость, как у ребенка, который услышал начало хорошо знакомой вечерней сказки.

— Однако великая мудрость или великое знание может скрываться и в том, что удостоверено только одним свидетелем. Так вот, Евангелие от Иоанна рассказывает нам о многих вещах, о которых другие умалчивают. И есть обстоятельство, которое звучит странно, но не совсем невероятно. Я читал в некоторых книгах, что у римлян, не знающих милосердия безбожников, был обычай оставлять тело распятого на съедение птицам.

Бруно, чьи виселицы с непогребенными телами раскачивались по всей Европе, снова кивнул, выражая не то удовлетворение, не то монаршье одобрение такой политики.

— Но по иудейскому закону мертвеца нельзя оставлять на виду в священные дни Пасхи. Поэтому и послали воинов убить Иисуса и распятых вместе с ним разбойников — не из жалости, а чтобы их можно было снять в пятницу вечером, до того как начнется Шаббат, иудейская суббота. Что тогда произошло? Об этом упоминает лишь Иоанн, однако его история вполне правдоподобна и не обязательно должна была быть известна остальным. Иоанн говорит, что один богатый еврей выпросил у Пилата разрешение снять тело, завернул его в плащаницу и положил в каменный склеп, — таков обычай в гористых странах, там не хоронят в земле. Иоанн называет этого еврея Иосифом из Аримафеи. А дальше речь идет о воскресении, и все евангелисты рассказывают о нем по-разному. Известно много других историй об этом Иосифе. У моего народа — не у жителей Нортумбрии, а у племен дальнего запада моей родины — есть предание о том, что этот Иосиф после смерти Иисуса покинул берег Святой земли и в конце концов попал в Англию, тогда еще не Англию, а Британию. И там он якобы построил церковь в Гластонбери и совершил много чудес. А еще говорят, что он привез с собой Святой Грааль и тот до сих пор там и лежит.

— Но мы ведь в это не верим? — осведомился Бруно, хотя слышал ответ не меньше десятка раз.

— Нет. То, что богатый еврей покинул Святую землю, потому что стал врагом своего народа, вполне возможно. Но Британия во время смерти Господа нашего еще не входила в состав империи. Это была глушь, где жили только дикие кельты. Кому пришло бы в голову туда отправиться?

— Тогда почему мы думаем, что Святой Грааль существует?

Эркенберт еле удержался от неодобрительного хмыканья. Он-то как раз не думал, что Святой Грааль существует. Просто по опыту знал: коль скоро позволишь себе выразить сомнение, набожный, но властный хозяин вцепится в тебя как охотничий пес и заставит признать, что ты, скорее всего, не прав.

— В основном потому, что в это верят слишком многие. Тем не менее, — поспешил продолжить Эркенберт, пока государь не потребовал более вразумительного ответа, — при ближайшем рассмотрении рассказы о смерти Господа нашего не могут не вызвать несколько законных вопросов. Я уже говорил, что только Евангелие святого Иоанна Богослова рассказывает об Иосифе из Аримафеи. И только в этом Евангелии упоминается еврей Никодим, причем упоминается трижды. В конце, когда он и Иосиф подготовили тело для погребения. Ранее — среди фарисеев и книжников, когда Никодим потребовал для Иисуса справедливого суда. И еще раз — когда Никодим приходил к Иисусу ночью, чтобы задать свои вопросы. Однако есть и еще одно Евангелие, которое я читал.

— Кроме четырех, вошедших в Библию? — спросил Бруно.

— Да. Это Евангелие от Никодима. Отцам церкви достало мудрости не включать его в текст, который считается каноническим. И все же ясно, что книга эта очень древняя. А повествует она о том, что произошло после смерти Христа. И до Его воскресения.

— Когда Он спускался в ад! — восторженно выдохнул Бруно.

— Именно из-за этого Евангелия у нас в Символе веры появились слова descendit ad infernos, «сошел в ад». Итак, Никодим видел погребение Христа, знал о Его воскресении — и говорил с теми, кого Христос вывел из ада. Иначе откуда он мог узнать? Никодим, по-видимому, был посвящен во многие дела Спасителя. Наверное, знал даже больше, чем Иосиф. Такие люди догадывались, что Христос — Сын Божий, почти так же скоро, как центурион Лонгин, который сохранил свое копье в качестве реликвии. У них было много возможностей собрать предметы, которых касался Спаситель, и одним из таких предметов мог быть Грааль. Некоторые говорят, что это была чаша с Тайной вечери, сосуд, в который была собрана Святая Кровь, после того как Копье пролило ее.

— Но это потому, что они проклятые французы! — внезапно вскричал Бруно, со своей обычной неуловимой быстротой и силой вонзая кинжал глубоко в стол. — Они же не хотят обзавестись собственным языком! Только портят и без того испорченную латынь до сущей неузнаваемости! Берут «aqua», превращают в «eau», берут «caballerus», превращают в «chevalier». Вот ответь, как могло звучать слово «graal», прежде чем попало на язык к этим косноязычным канальям?

В палатку ворвались два телохранителя с оружием наготове и убедились, что их господин, цел и невредим, сидит за столом. Бруно вдруг улыбнулся, помахал им рукой, сказал на своем родном нижненемецком:

— Все в порядке, парни. Просто высказал, что я думаю о французах.

Его люди улыбнулись в ответ и исчезли. Братья ордена Копья разделяли мнение императора, особенно после сегодняшней стычки, в которой французы участвовали с обеих сторон, но свои рвались в бой далеко не так рьяно, как французы, воюющие на стороне противника.

— Что ж, — сказал Эркенберт, стараясь ответить на вопрос. — Грааль может быть каким-то блюдом или чашей.

— В блюдо ведь кровь не собрать, так?

— А может быть, это и есть кровь. Люди говорят «sancto graale» или «saint graal», то есть «Святой Грааль» на разный лад. Возможно, их предки старались выговорить «sang real», «царская кровь». И на латыни это будет примерно так же. «Sanctus graduale» вместо «sanguis regalis». Может быть, «грааль» — это просто «священная кровь».

Некоторое время Бруно молчал, задумчиво трогая пальцем волдырь на языке. Эркенберт следил за ним с возрастающим интересом. Они уже несколько раз затрагивали эту тему, но Эркенберт никак не мог понять, почему Бруно держится так уверенно и так уверенно задает вопросы. Действительно, встречались кое-какие странности в Евангелиях от Иоанна и от Никодима. Но в деле Святого Грааля не существовало и следа таких серьезных современных свидетельств, которые были в деле о Святом Копье. Копьем еще на живой человеческой памяти владел Карл Великий. Не было и ничего похожего на письмо центуриона, которое Эркенберт видел собственными глазами. Дьякон уже успел заподозрить, что Бруно что-то скрывает.

— Как ты производишь от «graduale» «блюдо» или «чашу»? — спросил наконец Бруно.

— Сначала берем «gradus», что значит… э-э… «переход», — ответил Эркенберт. — Получаем перемену блюд во время обеда, то, на чем подается другая еда.

— Но «gradus» не означает никакого проклятого «перехода»! — рявкнул Бруно. — Это только ты так говоришь. А на самом деле он означает проклятую ступень. То, на что ступают. A «graduale» — то, на чем много ступенек. И мы с тобой называем эту штуку одинаково, говоря хоть по-английски, хоть по-немецки. В обоих языках это слово звучит одинаково, я проверял. И ты знаешь, что это такое! Это проклятая…

— Лестница, — холодно и отрешенно договорил Эркенберт.

Наконец-то он понял, к чему клонит его повелитель.

— Лесенка. Вроде той, которую сам знаешь кто носит на шее.

— Но как она могла стать реликвией? Сравниться с чашей, что была на Тайной вечере?

— А ты никогда не задумывался, — спросил Бруно, откидываясь на своем походном стуле, — что произошло после распятия?

Эркенберт молча покачал головой.

— Римляне не забрали тело, верно? Я полагаю, что мой предок Лонгин, — (Эркенберт про себя отметил, что Лонгин превратился уже в предка Бруно), — повел воинов в казарму, любуясь своим верным копьем. Но тело Господа нашего… Ну да, ты только что сам сказал, оно было отдано евреям. Его приверженцам, а не тем, кто распял Его. Если хочешь узнать, что было дальше, нужно вспомнить об иудеях. Не о римлянах, они ушли в казармы, не о христианах, они все попрятались. Что могли иудеи сделать в первую очередь?

Эркенберт молча покачал головой. Появилось ощущение, что он присутствует при чем-то ужасном, тянущемся из прошлого, из прежней жизни Бруно, дальше, в будущее. Он не имел ни малейшего представления, что происходит.

Бруно налил из кувшина вино в большие кубки и придвинул один к Эркенберту.

— От этой говорильни во рту сухо, — заметил он, и на его лице появилась редкая добродушная и дружелюбная улыбка. — Так вот, ты когда-нибудь всерьез задумывался о том, как на самом деле распинают человека? И как снимают его с креста? А?

Вражеский флот вырос на горизонте, прежде чем впередсмотрящие Шефа опознали его. Греческий наварх прекрасно выбрал момент: сразу после полудня, когда объединенный флот арабов и северян разделился, как обычно, на три части. Передовое охранение и основные силы находились вровень с тучей пыли на берегу, которая свидетельствовала о продвижении пехоты и конницы, но на этих судах уже сушили весла и готовились к сиесте. Северяне отстали на две морские мили и, как ни старались, безнадежно застряли, их паруса служили лишь защитой от знойного солнца. Еще на милю позади флагман наварха и сопровождающие его галеры тоже останавливались на сиесту: вечером они легко догонят медлительные парусники.

Всеобщее внимание северян было приковано к берегу. До корабля Шефа доносилось отдаленное пение труб, высокое и пронзительное, как любили арабы. Не раздастся ли ответный рев хриплых боевых горнов германцев или франков? На парусниках все моряки сгрудились у обращенных к берегу бортов, напрягая слух и зрение, пытаясь определить, что происходит на суше. В тучах пыли поблескивает металл — оружие, никаких сомнений.

Шеф поморгал единственным глазом, уставшим напряженно всматриваться через полоску ослепительно сияющей воды, и посмотрел в открытое море, в знойное марево на горизонте. К флоту подходили рыбачьи лодки, ловя косыми парусами малейшее дуновение ветра. Лодок очень много, понял вдруг Шеф. Нашли косяк тунца? Передвигаются на диво быстро для рыбаков в такую жару, еще и веслами гребут. Слишком быстро…

— Впередсмотрящий! — рявкнул Шеф, указывая. — Что видишь?

— Рыбачьи лодки, государь, — последовал слегка озадаченный ответ. — Тьма лодок.

— Точнее!

— Я вижу… двадцать, тридцать… Нет, из дымки появляются новые, гребут вовсю…

— У них там что, гринды идут? — спросил Торвин, ветеран похода на дальний Север. Он имел в виду обычай холугаландцев с лодок загонять стадо китов на берег и забивать их на мелководье.

— Там нет гринд, — рявкнул Шеф. — И это не рыбаки. Это вражеский флот, а мы все таращимся в другую сторону. Сколько времени прохвосты уже видят нас, а мы говорим: «О, рыбачьи лодки!»

Шеф перешел на крик, пытаясь стряхнуть с людей полуденную дрему; к нему стали обращаться недоуменные взоры.

— Квикка, Озмод, к катапультам! Остальная прислуга к дротикометам! Хагбарт, мы можем хоть чуть-чуть набрать ход? Торвин, дуй в горн, оповести остальной флот! Да Тора ради, шевелитесь же! Они готовы, а мы — нет!

Впередсмотрящий неразборчиво закричал, указывая пальцем в море. Но в этом уже не было нужды. Шеф и сам увидел, как из знойного марева в полный корпус показались красные греческие галеры. Они приближались с ужасающей скоростью, расходясь широким клином. Лопасти выкрашенных в белый цвет весел сверкали на солнце, пена вскипала у грозных носовых таранов. Шеф разглядел женские глаза с черными ресницами, намалеванные на высоких скулах бортов, сверкающие доспехи моряков, которые угрожающе размахивали оружием.

— Сколько до них? — спросил подслеповатый Хунд.

— С милю. Но они идут не на нас. Собираются напасть на арабов с фланга и тыла.

На выставленное андалузийцами охранение никогда нельзя было положиться. Сиеста в разгаре, натянуты навесы, драгоценные минуты уходят на то, чтобы их сорвать и взяться за весла. Более быстрые суда самоотверженно развернулись, чтобы встретить атаку неприятеля, надвигающегося со скоростью двадцать миль в час. Пока они пытались маневрировать, Шеф увидел летящие с обеих сторон дротики и стрелы. В воздухе прочертился тонкий дымный след, послышался отдаленный сверхъестественный свист.

И появился огонь. Наблюдатели на «Победителе Фафнира» разом вскрикнули, когда оранжевое пламя внезапно лизнуло галеру. Не так вспыхивает уголек в костре, не так сгорает в лесном пожаре. Нет, над водой повис медленно расширяющийся огненный шар, в котором сгинула галера. Шеф как будто даже видел корчащиеся внутри черные силуэты, а другие, пламенные, прыгали в море.

И тут в дело вступили остальные корабли греков.

Приблизившись к основным силам вражеского флота, красные галеры замедлили ход, разобрали цели и стали одна за другой выбрасывать пламя. Первыми гибли самые храбрые, которые пошли на перехват; их слабых стрел никто не замечал: как будто мошки пытались остановить стадо огромных рыжих быков. Затем погибли нерасторопные, так и не успевшие стронуться с места. Когда же красные галеры набрали скорость для таранного удара, настала очередь трусов, которые развернулись, чтобы удрать. За один проход греческая эскадра подожгла больше ста кораблей. В ее кильватерном следе шли рыбачьи лодки из христианских деревень, набитые разъяренными мстителями вперемешку с людьми Агилульфа, чтобы взять на абордаж те суда, что избежали пламени, уничтожить их экипажи и поживиться законной добычей.

— Отлично сработано, — заметил Георгиос шкиперу своего флагмана. — Это собьет с них спесь. Займемся теперь камнеметными парусниками. Тихий ход, и дать разбавленного вина гребцам.

Когда красные галеры разошлись в широкую дугу, Шеф оставил попытки разогнаться при помощи ветра. Пять минут на уборку парусов, чтобы не заслоняли обзора катапультерам. Затем спустить с борта гигантские весла, на каждом корабле их двенадцать штук, каждым гребут четыре человека, вся остальная команда — на катапульты.

И вот люди принялись грести, толкать по воде широкие, тяжелые корабли.

— Если греки не захотят сражаться, то и не будут, — озабоченно сказал Хагбарт. — У них скорость выше нашей раз в пять, а то и в десять.

Шеф не ответил. Он следил за дистанцией. Возможно, враги не знают, на что способны катапульты. Если подойдут… Но важно не подпустить их слишком близко, чтобы они не пустили в ход огненное оружие. Оно бьет на сотню ярдов, не больше. Камень из катапульты летит на верные полмили. Уже сейчас можно их достать. Пусть еще подойдут… и еще немного. Лучше дать сосредоточенный залп со всех кораблей одновременно. Так можно сразу потопить половину галер, изрыгающих огонь.

— Мула не нацелить! — крикнул Квикка с передней катапульты.

Мгновением позже с кормы эхом откликнулся Озмод:

— Мула не нацелить.

Потрясенный Шеф быстро сообразил, в чем загвоздка. Его корабли выстроились в длинную колонну. Ни один из них не мог стрелять через нос или корму. Идущая прямо на него галера без помех пройдет расстояние от предела дальности катапультного выстрела до точки, где сможет использовать греческий огонь, за… в точности он не знал, но гребков за пятьдесят. И враги старались вовсю. По крайней мере, одна из красных галер уже набрала ход и далеко вырвалась вперед, весла ее мелькали с замечательной синхронностью.

— На веслах! — крикнул Шеф. — Правый борт, греби! Левый борт — табань!

Секунды промедления, пока гребцы разбирались со своими громоздкими, больше похожими на бревна, веслами. Затем нос «Победителя Фафнира» стал неторопливо отваливать в сторону, и Квикка, начальник переднего онагра, напряженно всмотревшись поверх броневого щитка, приготовился взмахом руки сообщить, что враг попал под прицел.

Пока нос «Победителя Фафнира» разворачивался, идущая на него галера стала уклоняться в ту же сторону. Если так пойдет и дальше, она успеет увести длинный хрупкий борт из-под прицела мула, до которого теперь меньше четверти мили — дистанция уверенного попадания и уничтожения цели. С завораживающей скоростью и маневренностью галера удерживалась в мертвой зоне катапульт «Победителя Фафнира». Греки прекрасно знали, что делают.

Почему не стреляют с других парусников? Шеф огляделся и понял, что недавно услышанный им яростный крик издал шкипер соседнего корабля, «Зигмунда». Крутящийся перед ним «Победитель Фафнира» полностью перекрыл направление стрельбы с борта. А греческая галера совершила полный разворот и пошла в безопасную зону, отказавшись от продолжения атаки.

Пока Шеф раздумывал и осматривался, ситуация успела измениться еще раз. Когда передовая галера вернулась после своей вылазки, остальные красные суда не убрали весла. Они разделились и разошлись в две широкие дуги, ровнехонько вне пределов досягаемости катапульт — в свое время кто-то очень внимательно следил за их учебными стрельбами, — и стали кольцом окружать флот северян. Одна из них уже пыталась зайти со стороны кормы к «Хагену», последнему кораблю в колонне, а шкипер «Хагена» словно ничего не замечал. Стоит только одной галере с греческим огнем подойти на расстояние своего выстрела, и тогда она сможет пройти вдоль всей беспорядочной колонны английских парусников, поджигая корабль за кораблем и пользуясь каждым из них в качестве прикрытия от катапульт следующего.

Катапультоносцы должны защищать друг друга. Подходы к носу и корме каждого корабля должны простреливаться его соседями. Каким же боевым ордером им построиться? Надо подумать, а пока необходимо срочно подать сигнал на «Хаген», ведь он неподвижен, даже не опустил на воду весел; шкипер и впередсмотрящий глядят совсем в другую сторону. Шеф закричал шкиперу «Зигмунда», чтобы тот передал предупреждение дальше.

Бранд оказался расторопнее. Пока приказ выкрикивали вдоль колонны, в поле зрения Шефа стремительно ворвался «Нарвал», его весла мельтешили даже быстрее, чем у греков. За ним торопились остальные суда викингов. Шеф понял, что все пять хотят подойти и выстроить перед эскадрой из семи больших парусников заслон со стороны моря, чтобы закрыть их от греческого огня. Хотя Бранд, конечно, понимал, что это слабая защита. Он просто выигрывал время для товарищей.

С вырывающимся из груди сердцем Шеф пробежал на корму, проворно вскарабкался и утвердился на почти неподвижном драконьем хвосте, на шесть футов возвышающемся над палубой. Вспомнив о подзорной трубе, вытащил ее из-за пояса — ах, если бы у него было с дюжину таких труб, впередсмотрящие не прозевали бы врага!

Не время для сожалений. Он раздвинул трубу, поводил половинки, настраивая фокус.

Сквозь мутные стекла, обесцвечивающие далекие предметы, Шеф увидел три корабля: греческий и два норманнских. Они сближались с чудовищной скоростью, недоступной никакому скакуну. Галера в два раза превосходила драккар размерами, могла запросто протаранить и потопить оба, не обременяя себя стрельбой греческим огнем. Но задержать ее необходимо. Шеф понял замысел Бранда и его товарищей. Они пытались сманеврировать и пройти вдоль всего ряда галерных весел, ломая их и убивая не успевших увернуться гребцов. А потом, наверное, встать борт о борт и выяснить, как греческие моряки относятся к топорам викингов.

Но огонь, огонь… Впервые Шефу удалось бросить взгляд на загадочное устройство, поджигающее корабли, словно лучинки. Медный купол посреди палубы, вокруг суетятся люди, двое обливаются потом у рукояток, перекидывая их вверх-вниз, в точности как у водяного насоса где-нибудь на полях восточной Англии…

И вдруг качающих насос людей будто метлой смело, как и тех, кто суетился вокруг и закрывал их. Шеф водил трубой, пытаясь выяснить, что происходит. Вот драккар Бранда, на носу сам Бранд размахивает топором. А вдоль борта выстроилась дюжина арбалетчиков, они стреляли одновременно и так же дружно взводили арбалеты с помощью ножной рейки. Греки не были готовы к залпам тяжелых, пробивающих доспехи арбалетных болтов.

Зато их шкипер прекрасно разбирался в маневрах, таранах и проходах вдоль борта. Когда «Нарвал» Бранда скользнул за дальний борт галеры, там вырос целый лес весел. Гребцы подняли их хорошо отработанным движением. Едва они это сделали, Шеф увидел в своем круглом поле обзора людей, снова подбирающихся к насосу огненной машины. Блеснул надраенный медный носик, развернутый в сторону второго драккара, который ярдах в пятидесяти от Бранда заходил с ближнего борта. Стоящий у машины человек дернул что-то вроде веревочки…

Шеф слишком поздно опустил трубу, поэтому увидел ослепительную вспышку, распухающий огненный шар. И в его середине — шкипера «Морской свинки» Суммарфугля. Много лет назад он, Шеф и Бранд вместе штурмовали стены Йорка, а сейчас Суммарфугль потрясал копьем, бросая вызов злой судьбе…

На палубе «Победителя Фафнира» раздался громкий стон, моряки увидели гибель «Морской свинки» — пламя взметнулось выше мачты, снова фигурки бросались в море, некоторые попали в горящую воду. Люди, которых воины знали и с которыми вместе пили.

Шеф снова огляделся, его пронзил ужас при мысли, что опять все его подчиненные смотрят в одном направлении, совершенно забыв о том, что стремительная смерть может подкрасться с любой стороны. Он вспомнил, что уже дважды слышал голос катапульты — хлопок высвобожденного каната и глухой удар метательного рычага по обложенной мешками с песком перекладине — удар, от которого сотрясается все судно. Неподалеку в море плавали обломки, за них цеплялись моряки. Но это не красная галера. Просто рыбачья лодка. Греческий наварх послал ее, чтобы отвлечь внимание противника и увеличить количество целей. Словно в игре в лис и кур, когда лис становится слишком много и курице не уследить за ними.

«Они нас не боятся, — подумал Шеф. — Поэтому все так плохо. Мы в ужасе от их огня; мы видели, как наши товарищи гибнут в нем; некоторые все еще умирают в горящей воде, — кстати, как может гореть вода? Но греки-то просто играют с нами. Для людей на обломках лодок это просто купание, надо чуть-чуть подождать, и прибудет помощь. Надо, чтобы враги встревожились. Испугались.

Но сначала обеспечим собственную безопасность. Мы должны построиться квадратом. Хотя нет, семь кораблей, четыре стороны — одна останется слабой, туда и бросится противник. Потеряем корабль-другой и вскоре погибнем все. Надо построиться кругом, тогда любое направление будет простреливаться. Был бы сейчас хоть малейший ветер, мы могли бы маневрировать с помощью рулей».

Шеф схватил Хагбарта за плечо, объяснил ему, что делать, послал к борту, велев прокричать приказ шкиперам «Зигмунда» и «Победителя Грендаля». Сам стал высматривать, какие еще новые напасти обрушатся на его голову.

Кажется, сражение, в отличие от виденных им раньше, распалось на серию мелких стычек. Прежде Шеф всегда знал, что может произойти. А сейчас даже не помнил, как долго он разговаривал с Хагбартом.

Тем временем «Хаген» успел войти в дело. «Нарвал» и «Морская свинка» задержали красную галеру на крайне важные секунды, и греки не успели опустить весла и уйти в мертвую зону. «Хаген» развернулся бортом и выстрелил одновременно из обеих катапульт; к цели с расстояния в неполные четверть мили устремились тридцатифунтовые каменные шары. Суда викингов, обшитые досками внакрой и снабженные кормовым и носовым штевнями, при попадании такого снаряда просто разваливались бы на куски. Галера, при всем презрении Хагбарта к ее конструкции, оказалась попрочнее. Киль сломался в двух местах, судно пошло ко дну, но на поверхности осталась целая куча обломков — этакий плот, на который уже карабкались гребцы и воины. К нему, прячась от обстрела, приближались рыбачьи лодки, чтобы подобрать уцелевших.

От этой сцены, удаленной на несколько сотен ярдов, Шефа отвлекло уже знакомое пламя, вспыхнувшее в другой стороне, примерно в миле. Со свойственной мусульманам отчаянной храбростью — и помня, что неудачников сажают на кол, — арабский флотоводец решил дать грекам честный бой. С десяток красных галер развернулись ему навстречу, а остальные продолжали кружить вокруг эскадры северян, подобно волкам вокруг увязнувшего лося. Снова и снова, точно из пасти дракона, вылетали языки пламени, и каждый означал гибель арабского корабля. Но похоже, натиск правоверных, лавирующих между догорающими останками, сделал свое дело. Шефу удалось разглядеть — чтобы убедиться, он снова взялся за подзорную трубу, — как взлетели абордажные крючья, когда последние арабские галеры добрались-таки до греков. Теперь для огненных снастей слишком близко. Теперь в ход пойдут сабли и скимитары против пик и щитов.

Сердце замедлило свой сумасшедший ритм — впервые с того момента, как Шеф увидел рыбачьи лодки и понял, что это неприятельский флот. Он опустил подзорную трубу. Вдруг стал слышен довольный гул, раскатившийся по палубе «Победителя Фафнира»; он перерос в свирепые восторженные крики.

«Нарвал» Бранда неторопливо плыл среди обломков греческой галеры, его арбалетчики залп за залпом разили беззащитных, цепляющихся за доски людей. Некоторые крестились, другие с мольбой о пощаде протягивали руки. Кое-кто даже подплыл к «Нарвалу», пытаясь ухватиться за весла. На глазах у Шефа сам Бранд — его легко было узнать даже с расстояния в фарлонг, — перегнувшись через борт, крушил головы своим топором «Боевой тролль». Там, где вода не была черной от золы и пепла, она стала красной от крови. Подошел и «Хаген», его команда спокойно упражнялась в стрельбе по живым мишеням из тяжелых стационарных арбалетов.

Шеф понял, что кто-то дергает его за локоть, глянул вниз. Это был Хунд.

— Останови их! — закричал маленький лекарь. — Эти люди больше не опасны. Они не могут сражаться. Это же бойня!

— Лучше быть забитым, чем поджаренным, — буркнул кто-то рядом.

Корабельный юнга Толман, неуклюжий парнишка, вцепившийся в топор длиннее себя.

Шеф огляделся. «Победитель Фафнира» двигался по пологой дуге, чтобы занять место в оборонительном круге, который выстроил Хагбарт по требованию Шефа. Этот маневр и едва уловимое прибрежное течение привели корабль туда, где плавали оставшиеся от «Морской свинки» головешки. Среди них Шеф увидел нечто похожее на туши свиней, пережаренных на вертеле.

— Может быть, кто-то еще жив. Хунд, возьми лодку, проверь.

Он отвернулся и направился к фок-мачте, чтобы понаблюдать за горизонтом и впервые с начала битвы взять передышку. Кто-то заступил дорогу. Свандис. Визжит, хватается… Кажется, сегодня все кричат и путаются под ногами. Он грубо оттолкнул жрицу и прошел к мачте. Есть правило, подумал он. Должно же быть правило: не лезь к занятому человеку, если он сам не обращается к тебе.

Хагбарт, Скальдфинн и Торвин, очевидно, разделяли мнение Шефа. Они перехватили визжащую женщину, оттащили ее, дали знак остальным, чтобы не мешали государю. Ему надо подумать.

Обняв слегка покачивающуюся на волне мачту, Шеф осмотрел горизонт. На юге суда арабского флотоводца: горящие, тонущие, взятые на абордаж, удирающие. Там уже никто не сражается. На востоке, со стороны открытого моря, четыре красные галеры выстроились пологой дугой, далеко за пределами досягаемости катапульт. На севере еще две галеры и множество мелких судов, некоторые пытаются подобраться, снуют туда-сюда под своими необычными и такими эффективными треугольными парусами.

На западе еще три галеры замыкают круг. А что за ними, на суше? Шеф направил туда трубу, старательно осмотрел берег. Облако пыли. Люди. Передвигаются на юг, и быстро. Трудно сказать, что за войско подняло эту пыль. Однако… вот чуть поближе, на вершине холма, благодаря какой-то игре света мутная оптика отчетливо показывает шеренгу. Люди, закованные в металл. Шлемы, кольчуги и оружие сверкают на солнце. Воины шагают одновременно. Медленно, неуклонно, дисциплинированно шеренга бойцов в доспехах продвигается вперед. Орден Копья выиграл битву на суше без всяких помех со стороны моря. Вот такая ситуация! Шефу стало ясно, что нужно делать.

Он крикнул в незаметно наступившей тишине:

— Хагбарт, когда снова поднимется ветер? Через полчаса? Как только он достаточно окрепнет, чтобы мы могли управлять рулями, пойдем вдоль берега на юг. Построение — клин, промежуток между кораблями — пятьдесят ярдов. Если галеры попытаются напасть сзади на последний корабль, мы все развернемся и потопим их. Когда ветер надует наши паруса, это будет легко. До заката нужно уйти как можно дальше, а на ночь остановимся в любой бухточке, вход в которую сможем запечатать, — я не хочу, чтобы греки со своим огнем напали на нас в потемках.

Квикка! Видишь лодки, которые пытаются подкрасться к нам? Когда четыре из них будут в пределах досягаемости, попробуйте с Озмодом потопить этих наглецов.

Торвин, позови Бранда. Когда Квикка и Озмод разберутся с рыбаками, пусть он подойдет на двух своих судах и перебьет уцелевших. Никого не щадить. Позаботьтесь, чтобы это видели христиане.

Торвин раскрыл было рот, чтобы возразить, но придержал язык. Шеф глянул ему в лицо:

— Они совсем не боятся. Это дает им преимущество. Надо их припугнуть, понимаешь?

Он повернулся и подошел к борту. Хунд и его помощники поднимали из воды человека. Когда над планширом показалось его лицо — без глаз, без волос, обожженное до блестящих костей свода черепа и скул, — Шеф узнал своего старого товарища Суммарфугля. Тот шептал, точнее, шипел остатками рта:

— Я не выживу, легкие сожжены. Если здесь есть кто-нибудь из друзей, пусть дарует мне смерть. Смерть воина. Если это будет продолжаться, я сойду с ума от боли. Дайте мне уйти достойно, как уходит дренгр, боец. Есть тут мой друг? Я ничего не вижу.

Шеф медленно подошел. Ему доводилось видеть, как Бранд облегчал участь смертельно раненным. Он подложил руку под голову Суммарфугля, твердо сказал:

— Fraenda, это я, Шеф. Я помогу тебе. В Валгалле отзовись обо мне хорошо.

Он вытащил короткий нож, приставил его туда, где раньше было ухо Суммарфугля, и сильным ударом загнал в мозг.

Когда изувеченное тело обмякло, он опять услышал женщину. Должно быть, выбралась из-под палубы позади него.

— Мужчины! Вы, мужчины! Все зло в мире только от вас! Не от богов — от вас!

Шеф глянул вниз, на мертвеца без кожи и с сожженными гениталиями. За бортом раздавались вопли, это команда Бранда охотилась за уцелевшими рыбаками, гарпуня их, словно тюленей.

— От нас? — Шеф посмотрел на нее и сквозь нее своим единственным глазом, как будто хотел пронзить взором землю и увидеть подземный мир. — Думаешь, от нас? Разве ты не слышишь поступь Локи?

На следующее утро, в тот момент, когда стоящий выше всех дозорный заметил первый проблеск солнца, маленький флот северян, насчитывающий теперь лишь одиннадцать кораблей, был готов к отплытию. Ночью многим снилось пламя, и никто не хотел оказаться в ловушке между враждебным берегом и красными галерами греков.

Организацию отхода Шеф предоставил Бранду, которому не раз доводилось покидать береговые плацдармы. Неуклюжие двухмачтовики пошли первыми, выгребая громоздкими веслами в ожидании ветра, который каждое утро дул с остывшей за ночь суши в сторону теплого моря. Четыре уцелевших драккара приготовили весла, едва касаясь кормой берега. К ним всем гуртом, но командиры сзади, подбежали дозорные, охранявшие береговую тропу, одновременно отталкивая корабли и забираясь в них, а Бранд заботливо пересчитал людей. Десять гребков — и суда викингов вышли на открытую воду, легко поспевая за «Победителем Фафнира».

Осталось снять две последние группы. На каждом из утесов, стороживших вход в бухту, Шеф держал по дюжине человек, готовых зажечь сигнальные факелы, если враг попытается прорваться в гавань. У викингов и для таких людей была разработана процедура отхода. По команде появились канаты, и дозорные стали спускаться подобно паукам на конце паутинки. Викинги сначала отправляли вниз своих неопытных английских товарищей, понял Шеф. Люди коснулись земли, бросились в воду, ухватились за выставленные весла и были втянуты на борт.

Теперь за дело взялись мастера, они спускались в три раза быстрее, словно по другому склону холма уже поднималась вражеская армия. Канат крепили к прочно вбитым колышкам и дважды обматывали вокруг пояса, затем викинг, лицом к скале, упираясь в нее ногами, быстро скользил вниз. Попав в воду, он освобождался от веревок.

И все-таки кого-то оставили! Когда последний спустившийся воин забрался на корабль, Шеф заметил наверху голову и машущую руку. Это был вчерашний изобретатель, который хотел привязать к факелу ткань от воздушного змея. Шеф уже знал его имя: Стеффи, по прозвищу Косой, самый худший стрелок из арбалета на флоте. Парень отнюдь не выглядел встревоженным, даже широко улыбался. До Шефа донеслись его слова:

— Я придумал новый способ спускаться! Смотрите!

Стеффи подошел к высшей точке утеса, в ста футах над водой, на которой легко покачивались корабли. За ним волочилось что-то привязанное к спине. Шеф закрыл глаза. Еще один глупец возомнил, что может летать. По крайней мере, под ним вода. Если повезет, он не ударится о скалу и не захлебнется, прежде чем его вытащат.

Парень отступил на несколько шагов, неуклюже разбежался и прыгнул. Едва он оказался в воздухе, что-то раскрылось за спиной. Квадрат футов восьми в поперечнике, привязанный бечевками к своеобразному поясу. Когда маленькая фигурка устремилась вниз, ткань наполнилась воздухом, образовала нечто вроде купола. Несколько мгновений падение замедлялось, фигура чудесным образом висела в воздухе, снова стала отчетливо видна улыбка Стеффи.

Затем что-то пошло не так. Парень начал раскачиваться из стороны в сторону, улыбка исчезла, он отчаянно дергал за бечевки и размахивал ногами. Всплеск не далее чем в двадцати футах от борта. Два викинга Бранда, как тюлени, обрушиваются в воду. Они вынырнули вместе со Стеффи, у которого текла из носа кровь, отбуксировали его к «Победителю Фафнира», передали в протянутые руки и уплыли на свой «Нарвал».

— Все шло хорошо, — бормотал Стеффи. — А потом воздух стал выплескиваться, словно… словно из переполненной кружки. Я сохранил ткань, — добавил он, дернув бечевку, что тянулась к уже снятому поясу. — Ничего не потерял.

Шеф похлопал его по плечу.

— В следующий раз, когда решишь прыгать, предупреди нас, человек-птица.

Он отвернулся, помахал рукой Хагбарту. Флот медленно двинулся на веслах в море, каждый впередсмотрящий искал на горизонте вражеские галеры или не менее опасных разведчиков под косым латинским парусом.

Никого. Хагбарт покашлял, задал главный вопрос:

— Государь, какой курс взять? На юг? Вернемся на базу?

Шеф покачал головой.

— Идем прямо в море, постараемся до полудня уйти как можно дальше. Когда ветер стихнет и мы снова станем беспомощны, лучше находиться в такой дали, где ни один христианский разведчик нас не найдет. Скоро они шеренгой прочешут прибрежные воды. К тому времени мы должны скрыться за горизонтом. Военный совет в полдень, — добавил он. — Передай Бранду — пусть прибудет к нам на борт.

Он повернулся, чтобы повесить гамак. Проведя ночь на кишащем клещами песке, измотанные люди толком не отдохнули. Свободные от вахты при парусах и в «вороньих гнездах» последовали примеру короля.

Из малоизвестного до недавних пор Пигпуньента во всех направлениях скакали всадники. Некоторые гнали лошадей что есть мочи, поскольку ехать им предстояло недалеко. Этим людям было поручено явиться в замок каждого барона, в каждую горную башню и потребовать, чтобы все способные держаться в седле мужчины присоединились к своему императору. Требования гонцов не выполнялись, ведь в сложной политической обстановке пограничья, когда франкам противостояли испанцы, а христианам — еретики, когда постоянно совершали набеги мавры, а иудеи выставляли кордоны на дорогах и перевалах, никакие бароны, даже те, кого осведомители Бруно считали преданными святой церкви, и помыслить не могли о том, чтобы оставить собственные земли без защиты. Да Бруно все равно не доверился бы им. Но они составят кольцо оцепления на первое время, а потом их заменят более надежными воинами. В настоящий момент империи и ее императору требовалось как можно больше вооруженных людей.

Другие гонцы передвигались солиднее, маленькими группами, с запасными лошадьми в поводу. Им предстояли более долгие путешествия, иным надо было преодолеть за несколько дней сотни миль, чтобы добраться до безопасных внутренних частей империи; в дороге по предъявлении императорского жетона они будут получать сменных лошадей. Дальше всех ехали те, кого послали в крепости ордена Копья, находившиеся в немецких землях на севере и востоке, отделенные горами или могучим Рейном: во Фрейбурге и Вормсе, Трире и Цюрихе, и даже в высокогорном альпийском Берне. Оттуда нужно привести людей, на которых особенно полагался император Бруно, всех монахов-воинов ордена Копья, необходимых, чтобы выиграть эту войну и довести поиски до конца. В обителях ордена нет места для колебаний и расчетов. Но преданные бойцы не прибудут тотчас, и их гораздо меньше, чем хотелось бы императору.

Были и всадники, ехавшие на промежуточные расстояния, в епископства всех марок Италии и Южной Франции: в Массилию и Верчелли, Лион и Турин, Каркасон и Дакс. Приказ, который они везли, был прост: «Пришлите всех, кого сможете. Не обязательно рыцарей, не обязательно тяжеловооруженных и благородного происхождения, хотя они тоже должны явиться, чтобы командовать остальными. Пришлите каждого, у кого есть пара глаз и охотничий лук. Пришлите охотников и браконьеров, сокольничих и углежогов. В любой деревне пастор должен знать, кто умеет находить дорогу в темноте, кто может преследовать оленя в горах и маквисе. Обещайте отпущение всех грехов тем, кто сослужит сейчас службу церкви, Кресту и империи. Больше всего, — подчеркивал Бруно, — мне нужны ваши bacheliers, люди, которые на правильной латыни, на латыни прежней империи, звались vaccalarii, то есть люди vaches, коров. Пастухи, которые на крепких крестьянских лошаденках пробираются в болотах Камарга, вооруженные своим профессиональным инструментом — острыми десятифутовыми стрекалами, возящие намотанные на шляпы ленты вяленого мяса, все время готовые к нападению буйных диких быков. Слишком неопытные и легковооруженные для сражений, но способные прочесать и очистить местность, как кухарка песком очищает котел от ржавчины».

— Я хочу, чтобы это место было запечатано плотнее, чем у монахини… чем у монахинь спальня, — сказал Бруно, забыв о своей обычной почтительности ко всем сторонам религиозной жизни. — Нам не хватает людей, и, когда они начнут прибывать, принимайте и размещайте их. А до тех пор, Тассо, — добавил он для командира своей гвардии, — можешь объявить нашим парням, что спать никто не будет. В том числе и я. Выведи их, и пусть следят за каждым камнем.

— Для чего? — спросил Тассо.

— Ты видел, как эти еретики убили сами себя. А почему? Не хотели, чтобы кто-то из них проговорился. Сказал, где лежит то, что нам нужно. Оно должно быть где-то здесь. И можешь быть уверен: кто-то попытается его забрать. Поэтому мы возьмем под охрану всю местность.

— Так мы ничего не найдем, — заявил Тассо, старый боевой товарищ, которому позволялось вольно разговаривать с собратом по ордену, даже если собрат являлся его кайзером.

Бруно обеими руками ухватил его за бороду.

— Но и не потеряем ничего! Мы знаем, что нужная нам вещь здесь, и, когда перекроем доступ ко всей этой местности, нам останется только поискать.

— Мы уже искали.

— Но не под каждым камнем. А теперь мы заглянем под каждый камень в этих горах и, если понадобится, зашвырнем его в море! Эркенберт! — Бруно позвал своего дьякона, который деловито инструктировал гонцов. — Вели епископам прислать еще и кирки. И тех, кто будет ими орудовать.

Отпущенный императором Тассо отправился осматривать местность и проверять слишком редко расставленные посты. С каждым часом крепли его тревога и озабоченность. По происхождению баварец, взращенный на южных виноградниках, Тассо считал ущелья и заросли кустарников, характерные для крутых и скалистых Пиренейских гор, чересчур неприятной местностью.

— Да здесь нужно не меньше тысячи человек, — бормотал он под нос. — Две тысячи. А где взять для них еду? И воду? Спокойно, Тассо. Befehl ist Befehl. Приказ есть приказ. Хельмбрехт, Зигнот, Хартмут, охраняйте эту тропу. И помните: никому не спать, пока не придет смена. Кайзербефель, ясно?

Он таскался по жаре, выставляя тут и там охранение. При том даже не подозревал, что в какой-нибудь четверти мили вне замыкаемого кольца дозорных, прячась среди редких колючих кустов и прижимаясь к земле, как ласка, кто-то неотступно следит за каждым его шагом.

Со всех сторон к горе Пигпуньент стекались подкрепления. Озабоченный и раздраженный император распределял прибывших либо на усиление дозорных постов, образующих все новые и новые внешние кольца охраны среди колючих кустарников и ущелий, либо в быстро растущий отряд людей с кирками, которые камень за камнем разбирали башни и стены крепости еретиков.

За сотни миль южнее наварх Георгиос и полководец Агилульф в недоумении смотрели друг на друга, получив приказ повернуть назад, оставить в покое арабов, прекратить поиски исчезнувшего флота северян, немедленно вернуть всех, до последнего корабля и до последнего человека.

Еще немного к югу сам халиф, впервые за долгие годы лично выйдя на поле брани для служения пророку, вел на врага самую большую армию, которую Кордова собирала с тех пор, как воинство ислама пыталось покорить Францию и прилегающие земли, но было отброшено королем Карлом, которого франки прозвали Мартель, Молот.

А Бискайский залив пересекали войска, по сравнению с остальными малочисленные, но превосходящие всех по дальнобойности и мощи своих метательных машин: флот единого короля Англии и Севера, стянутый с позиций, блокирующих суда империи в устье Эльбы, и посланный на юг по слову провидца Фармана. Это были двадцать двухмачтовых «боевых кораблей» с катапультами и с ними тридцать драккаров, наполненных нетерпеливыми и соскучившимися без дела викингами, глубоко осевших под грузом мяса, пива и сухарей для пропитания двух с лишним тысяч человек. Альфред внял грозному предостережению, увиденному Фарманом, но отказался принять командование над экспедиционными силами, заявив, что Англию нельзя оставлять без правителя, и флот плыл под водительством Гудмунда Золотого, шведского вице-короля, ранее известного (и ныне упоминаемого) в качестве Гудмунда Жадного.

И даже в Риме, даже в Византии все внимание было приковано к отдаленным границам, где римский император искал Священный Грааль, чтобы завершить строительство своей империи, а Дар-аль-Ислам впервые за сто с лишним лет начал отступать.

Но сам единый король сидел на солнышке и, сплетя пальцы со своей ненаглядной, блаженно улыбался.

Когда лодка приблизилась к набережной, Шеф обнаружил, что встречать его собралась целая толпа. Князя Бенджамина ха-Наси не было видно, но присутствовали Соломон, запомнившиеся Шефу придворные и начальник телохранителей. У всех были озабоченные лица. Какие-то неприятности. Не может ли оказаться, что увиденный этими людьми полет змея нарушил какие-нибудь религиозные запреты? Не предложат ли Шефу убираться вместе со своим флотом? Кажется, агрессивных намерений никто не проявляет. Шеф постарался придать лицу выражение непроницаемой серьезности. Когда лодку подтянули к ступенькам спуска, он молча вылез, приосанился и начал подниматься по лестнице в сопровождении Скальдфинна.

Соломон зря слов не тратил.

— В городе нашли убитого человека, — сказал он.

— Мои люди не могли этого сделать. Часть из них была в море, а другая на кораблях в гавани.

— Это могла сделать ваша женщина. Но она исчезла.

При всем своем напускном спокойствии Шеф побледнел.

— Исчезла? — переспросил он. Получился лишь хрип. — Исчезла? — произнес он более твердо. — Если она исчезла, то не по своей воле.

Соломон кивнул:

— Возможно. Из христианского квартала прибежал мальчишка. Его наняли, чтобы отнес письмо начальнику городской стражи и сказал, что оно для одноглазого иноземного короля.

С нехорошим предчувствием Шеф взял записку — на бумаге, отметил он — и развернул ее. По-латыни он умел читать лишь по складам, полученное в детстве образование было скудным. Понимать смысл прочитанного ему вообще не удавалось.

— Nullum malum contra te nec contra mulierem tuam intendimus, — старательно выговорил он. — Скальдфинн, что это значит?

Скальдфинн взял у него письмо, прочитал, наморщил лоб.

— Здесь сказано: «Мы не желаем зла тебе и твоей женщине. Но если хочешь вернуть ее, приходи во втором часу следующего дня к десятому мильному столбу на дороге в Разес. Там узнаешь, что нам нужно от тебя. Приходи один». И приписка, другим почерком — на мой взгляд, очень плохим почерком, и латынь безграмотная: «Она убила человека, когда мы брали ее. Ее кровь за его кровь».

Шеф оглянулся, — оказывается, вокруг уже собралась огромная толпа, все молчали и смотрели на него. Гул базара утих. Люди короля вышли из лодки и встали плечом к плечу у него за спиной. Шеф увидел, что и экипажи стоящих на якоре кораблей тоже почуяли неладное и выстроились вдоль бортов, глядя на набережную. Много лет назад он, подчиняясь порыву, решил спасти от рабства женщину, Годиву. Но тогда никто не знал, что делает Шеф, за исключением Хунда и тана Эдрика, который давно мертв. Король ничуть не сомневался в необходимости выручить Свандис. Однако на этот раз придется убедить многих людей, что он поступает правильно. В качестве короля он менее свободен, чем был в качестве трэлла.

В двух вещах он был совершенно уверен. Во-первых, Торвин, Бранд и другие не позволят ему действовать самостоятельно. Слишком часто бывали свидетелями его исчезновений. Если он придет не один, убьют ли похитители заложницу? И во-вторых, здесь, в этой толпе, наверняка присутствуют наблюдатели из тех людей, которые захватили Свандис. То, что он сейчас скажет, будет передано другим злоумышленникам. Нужно постараться, чтобы его слова прозвучали разумно. И приемлемо для Бранда и Торвина.

Он повернулся, посмотрел назад. Как и ожидал, другие лодки подошли вслед за ним к пристани. По лестнице поднимался Бранд, он казался сердитым, даже грозным, и как никогда огромным. Хунд выглядел не по-детски озабоченным ребенком. Квикка и Озмод тоже были мрачны. Они держали арбалеты заряженными и как будто высматривали цели.

Люди, на которых он может положиться. Те, кого он должен убедить.

Шеф обратился к Бранду, но повысил голос так, чтобы донеслось даже до заякоренных судов.

— Бранд, ты слышал, что прочел Скальдфинн?

Бранд в ответ тряхнул «Боевым троллем», своим топором с серебряными украшениями.

— Бранд, много лет назад, когда мы шли брать Йорк, ты учил меня пути дренгра. Бросает ли дренгр своих товарищей?

Бранд мгновенно понял, как построен вопрос и к чему он ведет. Сам он, как прекрасно знал Шеф, с удовольствием бы выбросил Свандис за борт в качестве жертвы для Ран, богини морских глубин. Великан видел в жрице не товарища, а ненужный балласт. Но коль скоро другие считают ее своей, членом экипажа, пусть и самым младшим по рангу, и коль скоро как англичане, так и викинги единодушно против того, чтобы оставить ее в беде, причем наиболее сочувствуют ей самые младшие — юнги, рядовые бойцы, гребцы и оруженосцы, — значит надо быть осторожным в речах.

Прежде чем Бранд сумел сформулировать уклончивый ответ, Шеф продолжил:

— Сколько человек должно попасть в плен, чтобы на выручку двинулась вся армия?

Этот вопрос не оставлял Бранду выбора.

— Достаточно одного, — буркнул он.

Впитавшаяся в плоть и кровь гордость заставила его распрямить плечи, с вызовом посмотреть на толпу южан.

— А из-за этого одного командиры тоже будут рисковать жизнью?

— Ладно, — сказал Бранд. — Ты пойдешь за ней. Но не один! Возьми флот. И если эти свиньи попробуют остановить тебя…

Великан шагнул вперед с занесенным топором — досада оттого, что его перехитрили, мгновенно обернулась яростью против врагов. Начальник стражи схватился за меч, толпа ощетинилась копьями.

Соломон поднял руку и встал между противниками.

— Мы не брали женщину, — сказал он. — Убийство и похищение произошли в нашем городе, у нас тоже есть причина не оставить преступление безнаказанным. Если нужна наша помощь, вы ее получите. Но все-таки — что вы намерены делать?

Это Шеф уже знал. На сей раз, повысив голос, он обращался к человеку, который непременно должен был находиться в толпе и которому предстояло сообщить похитителям, как было воспринято письмо. Шеф заговорил на самом простом арабском, на международном языке этого побережья.

— Я пойду к десятому мильному камню, если мне скажут, где он. Но не один! Я буду одним из тринадцати.

Скальдфинн стал переводить, а Шеф заметил — сбоку стоит Хунд.

— Кого ты возьмешь с собой? — спросил маленький лекарь напряженным голосом.

Шеф обнял его.

— Тебя, дружище. Квикку и Озмода. Нам нужен Скальдфинн. Хагбарта и Торвина я оставлю командовать флотом. И Бранда тоже не могу взять, он слишком грузен для горных дорог. Но его и Квикку я попрошу подобрать моряков, которые отменно дерутся на топорах и стреляют из арбалетов.

Соломон тоже стоял возле него.

— Если вы готовы доверять мне, я тоже пойду. По крайней мере, я, кажется, понимаю, зачем они это сделали.

— Я рад, что хоть кто-то понимает, — ответил Шеф.

Сидя в холодном каменном подвале лучшего дома в крошечной деревеньке, перфекти шепотом обсуждали, как им следует поступить.

— Он не говорит на нашем языке. Как же мы подвергнем его испытанию?

— Он немного знает арабский, как и мы. Этого будет достаточно.

— Перевод исказит смысл. Испытание должно быть проведено на языке испытания.

— Правила устанавливаем мы, и мы можем изменить их.

Вмешался третий голос:

— Вообще-то он уже выдержал одно испытание. Причем не зная, что подвергается ему.

— Ты имеешь в виду испытание водой?

— Да, водой. Вы видели, как эти люди поднялись на гору. Они ослепли от усталости и обезумели от жажды. Это северяне из холодных стран, моряки, которые не ходят пешком. Тот великан едва не помер. А у самого короля так пересохло в глотке — мы все это видели, — что он не мог говорить. И все-таки он вылил воду на землю.

Еще один голос поддержал третьего:

— А ведь перед этим он набрал воду в рот. И выплюнул. Это тоже испытание. Не давать человеку воды, так что он уже не может думать ни о чем другом, а потом предложить питье. Проверить, может ли он набрать воду в рот и все-таки отказаться от нее, одержать победу над своим телом. Над этим храмом Злого, князя мира сего. Именно это и сделал одноглазый.

Первый голос продолжал возражать:

— Испытание было слишком коротким! Обычно мы оставляем человека без воды на один день и одну ночь.

— Неподвижно сидящего в тени, — ответил один из противников этого скептика. — Согласно нашим правилам, испытание продолжается до тех пор, пока человек не теряет способность думать о чем-либо, кроме воды. Мне не случалось видеть испытуемых в более плачевном состоянии, чем этот король, когда он поднялся на гору.

— Как бы то ни было, испытания будут продолжены, — вмешался человек, до этого не произнесший ни слова, но сейчас заговоривший непререкаемым тоном. — Ведь, пока мы рассуждаем, люди императора отбивают камень за камнем над тайником с нашими святыми реликвиями, с телами наших товарищей.

Люди в серых капюшонах склонили головы. На этот раз никто не возражал.

Человек, который стоял наверху, самый молодой из перфекти, растерялся, увидев, как над краем каменного уступа появилась голова короля варваров. Парень знал, что от него требуется, уже раз десять проделывал это. Если испытуемый пройдет через Утробу, выдержит испытание Змея, Женщины, Смерти и по Градуалю выберется из Преисподней, то его должен встретить младший член совета, тот, кто самым последним прошел испытание. Надо приставить обнаженный меч к груди испытуемого и задать ритуальный вопрос: «Как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей?»

Но это должно происходить в темноте! Испытуемому дается лишь крошечная свеча, символ тайного знания; он не вправе ничего видеть, пока у его груди не окажется меч! Все это имело чисто символическое значение, поскольку каждый кандидат, готов ли он был к испытанию или нет, заранее знал и вопрос, и ответ. Но все-таки не полагалось видеть спрашивающего с мечом до той минуты, когда окажешься с ним лицом к лицу.

В ярком свете пылающих мумий Шеф прекрасно разглядел стоящего наверху человека, острый меч в его руке; было ясно, что незнакомец не намерен пустить оружие в ход. Позади этого парня обращенным к Шефу полукругом сидел еще десяток людей в серых капюшонах. Они тоже должны были таиться, пока не заговорят. Сообразив, что король северян обнаружил их раньше времени, они стали переглядываться, ерзать, суетливо перешептываться. По мере того как Шеф поднимался из Преисподней, встречающему юноше и судьям он казался все больше и больше, его тень угрожающе росла перед ним — жуткая картина, словно покойники из зала испытаний прислали своего мстителя. Золотой венец на голове Шефа и браслеты на его плечах отсвечивали в красном зареве и метали гневные отблески на стены.

— Зачем ты это сделал? — прошипел встречающий. — Я думал… — Испытание пошло неправильно. Он направил меч вперед и обнаружил, что человек держит его за руку богатырской хваткой.

— Попробуй еще раз, — сказал Шеф.

— Как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей?

«Вопрос из моего сна», — подумал Шеф. Тогда он не знал ответа. Но сейчас подвергся испытанию и выдержал его. Ответ должен быть как-то связан с пройденным ритуалом. Что-нибудь христианское или хотя бы наполовину христианское. Как бы ответил отец Андреас? Раздумчиво, на том же арабском языке, на каком к нему обратились, самом распространенном языке пограничья, Шеф произнес:

— Отбросить сомнения. И похоть. И страх смерти. И выйти из могилы.

— Это не ответ! Слова неточные!

— Но достаточно близкие, — ответил Шеф.

Схваченная им рука была тонкой — запястье охотника или пастуха, а то и жреца, но не пахаря. Резкое движение натренированных в кузнице рук, крик боли, звон упавшего на каменный пол меча. Шеф отпустил парня, подошел к мечу, поднял. Слегка изогнутый клинок заточен с одного края, острие тонкое как иголка. Оружие для удара в спину. С мечом в руке Шеф подошел к сидящим и стал, грозно глядя сверху вниз.

— Почему ты… сжег их?

— Потому что они были людьми. Как вы и я. Я не противник человекоубийства, но не хочу, чтобы издевались над погибшими. На Севере мертвых принято или закапывать в землю, или сжигать. А теперь вот что. Вы заставили меня прийти сюда, похитив мою женщину. Вы подвергли меня испытанию, и я его выдержал. Вы собирались что-то сказать мне. Говорите. Полагаю, есть более легкий путь наружу, чем тот, которым пришел я. Выкладывайте, что вам от меня нужно, и давайте разойдемся по домам. И ради всех богов, зажгите еще свечей! Мне совсем не хочется разговаривать при свете погребального костра.

Глава совершенных колебался, видя, что инициатива от него ускользнула. Однако это, может быть, и к лучшему. Во всяком случае ясно, что этот испытуемый, этот король — человек незаурядный. Может быть, очень может быть, что это и есть тот, кого они искали. Чтобы хоть чуть-чуть выиграть время, глава совершенных откинул капюшон, мановением руки приказал, чтобы из потайных ниш достали лампы и зажгли их.

— Что это у тебя на шее? — спросил он.

— Лесенка. Вы ее называете Градуалем, мне об этом сказал сам римский император много лет назад и за много миль отсюда. Сидя на зеленом холме около городской стены.

Перфектус нервно облизал губы. Он уже потерял инициативу в разговоре.

— Это Святой Грааль, — подчеркнул он. — Seint Graal на нашем языке. Но прежде чем я объясню, что это такое, поклянись никому не рассказывать об услышанном в этом зале. Ты должен поклясться, что станешь одним из нас. Ведь если сказанное здесь дойдет до чужих ушей, это принесет… — он сделал паузу, — смерть христианству. Ты должен поклясться, что будешь молчать! Чем поклянешься?

Шеф на мгновение задумался. По-видимому, эти люди не вполне себе представляют, как с ним обращаться. Смерть христианства — что ему до нее? Им следовало бы знать об этом. Однако он не хотел давать ложные клятвы. Так можно накликать беду.

— Вот этим. — Шеф положил руку на свою лесенку.

Его отца — существует он на небе или только в воображении — не смутила бы ложная или чисто формально принесенная клятва.

— Я клянусь своим амулетом и вашим Святым Граалем никому не раскрывать то, что узнаю в этом зале.

Атмосфера разрядилась; лицо главного перфекти, которое Шеф уже мог разглядеть — пожилое, умное, хитрое лицо удачливого сельского купчика, — разгладилось.

— Хорошо же. До нас дошли слухи, что Святое Копье, с которым не расстается император, он получил от тебя. Следовательно, ты должен знать, в чем святость этой вещи. Это оружие центуриона, который пронзил распятого Спасителя.

Шеф кивнул.

— Почему же вместе с копьем должна быть лесенка? Я отвечу. После того как сотник пронзил Господа нашего и истекли кровь и вода, благочестивые люди выпросили у римлян тело Спасителя. Это были Иосиф из Аримафеи и его родственник Никодим.

При упоминании последнего имени все люди в капюшонах разом подняли руку и осенили себя зигзагообразным знаком.

— Они сняли тело с креста. И конечно же, воспользовались лесенкой. Эта лесенка и есть Грааль. Они положили тело на лесенку, чтобы отнести его в каменный склеп, приготовленный Иосифом для человека, которого он считал пророком. А теперь, король, я вот о чем попрошу тебя. Говорят, ты был крещен, воспитан в христианстве. Так скажи мне: что христиане могут предложить верующим?

Шеф задумался. Вряд ли это часть ритуала, вопрос прозвучал искренне. Ответа он не знал. Насколько ему помнилось, отец Андреас говорил, что христиане должны оставаться христианами, а не то попадут в ад вместе с язычниками. В ад? Или на небеса? Возможно, это и есть ответ.

— Они предлагают жизнь, — сказал Шеф. — Вечную жизнь.

— А как они могут ее предлагать? Как они смеют обещать загробное существование? Они утверждают, что вправе это делать, ибо сам Христос воскрес из мертвых. Но я скажу тебе вот что: Он не воскресал в гробнице Иосифа. Ибо не умер на кресте! Он остался жив.

Глава посвященных откинулся в кресле, чтобы насладиться эффектом от своих слов. Но его подстерегала неожиданность. Шеф категорически покачал головой.

— Его добил германский центурион по имени Лонгин. Пронзил Христа копьем римского пехотинца, пилумом. Я держал это копье, и я видел удар.

— Удар был нанесен. Но он пошел вбок. — Перфектус отметил непостижимую уверенность собеседника и продолжил: — Возможно, у распятых, у людей с поднятыми выше головы руками, поза необычная и сердце смещено в сторону. И странно, что из раны вытекла вода. Может быть, Лонгин пронзил какой-то другой орган. Но когда Иосиф и Никодим после праздника опресноков пришли с ароматами и мастями к сделанной ими гробнице, чтобы помазать Иисуса, они обнаружили, что Он жив. И по-прежнему завернут в плащаницу.

Пришла очередь Шефа задуматься, постараться выявить истину. Десять ночей назад ему приснился ужасный сон о человеке, очнувшемся от смерти со спеленутыми руками и с болью в сердце. Однако такое вполне могло быть. Он знавал людей, оживших после битвы, когда товарищи уже приготовились опустить их в могилу; подобное случалось и с друзьями Бранда. И сам Бранд выжил, получив глубокую рану в живот. Такое бывало, хоть и нечасто.

— Что было потом?

— Нескольким доверенным людям сказали правду. Но вскоре распространились слухи, что пришедшие к склепу узнали евангелие, благую весть, и что гробница оказалась пуста и являлся ангел Господень. Что Христос спускался в ад, дабы спасти патриархов и пророков. Христиане считают, эта история исходит от Никодима, потому что тот разговаривал с Христом после распятия. До сих пор они читают эту историю в своем ложном Евангелии от Никодима. Но все это неправда. Христос не умирал и не являлся своим приверженцам. Его выходили Иосиф с Никодимом и женщина, которую звали Марией Магдалиной. Потом богатый Никодим тайно распродал свое добро, и то же самое сделал Иосиф из Аримафеи, и все они, вместе с Христом и Магдалиной, пробрались в нашу страну. Они покинули Палестину, из-за которой боролись римляне с евреями, и отправились на другой край Внутреннего моря, находившийся в пределах древней Римской империи. Здесь они жили. Здесь они растили своих детей, детей Иисуса и Марии. Здесь они умерли. И их семя не сгинуло. Ведь все мы, народ гор, можем проследить наше происхождение от них. И поэтому мы сыновья Господа!

Последние слова были произнесены триумфально, им вторили все сидящие в зале.

Да, подумал Шеф. Такая история христианам не понравилась бы. Но тут есть неувязка: ведь если Иисус, происхождением от которого они гордятся, был простым смертным, почему они объявляют себя сынами Господа и почему верят в Христа? У них есть причина не верить. Но у этих еретиков на все найдется ответ, в точности как у Торвина и Фармана. У верующих всегда готовы объяснения.

— И чего же тогда хотите от меня? — тихо спросил он.

— Грааль. Мы сохранили его. Сейчас он в глубочайших глубинах Пигпуньента. Но император знает, что Грааль там, его люди копают денно и нощно. Мы боимся, что скоро он найдет реликвию, а также наши святыни и заветы. Он уничтожит реликвии и вместе с ними все источники нашего тайного знания. Мы должны спасти Грааль и наши книги. Или прогнать императора. Ты… ты пришел к нам в страну, неся на груди наш священный знак, ты выдержал сакральное испытание без помощи и подсказки. Некоторые из нас думают, что ты — явившийся вновь святой Никодим! Мы просим помочь нам.

Шеф почесал в бороде. Интересная история. Но гораздо интереснее выбраться отсюда. Он все еще во власти фанатиков.

— Я не Никодим, — заявил он. — И позвольте спросить. Если я сумею сделать то, о чем вы просите — а я не знаю, как это сделать, — что вы тогда сделаете для меня? Ваша вера — не моя вера, и ваши беды — не мои беды. Какова цена? И вам следует помнить, что я богат.

— Твое богатство — золото. Мы, впрочем, слышали, что ты все время ищешь новые знания, что ты и твои люди пытаетесь летать, сделать то, чего никто еще не делал. Нам сказали, что ты хочешь выведать тайну греческого огня.

Шеф выпрямился, у него сразу пробудилось любопытство.

— Вы знаете тайну греческого огня?

— Нет. Во всем мире лишь нескольким грекам ведом этот секрет, и, скорее всего, каждому известна лишь его часть. Но мы кое-что знаем об огне, и то, что знаем, расскажем тебе. Если вернешь нам наши святыни.

Красные отблески позади перфекти уже угасли, зал освещался теперь лишь чистым светом десятка ламп и выглядел, несмотря на каменные стены, как и любая другая комната, где люди занимаются своими делами.

— Я сделаю, что смогу.

Император римлян понял наконец то, что на протяжении истории довелось узнать многим измученным военачальникам: чем больше помощников в серьезном и трудном деле, тем больше проблем, если только подчиненные не настолько дисциплинированны, чтобы отказаться от самодеятельности и от преследования личных интересов. Те, кто хорошо знал Бруно, обратили внимание на его побелевшие костяшки пальцев и одеревеневшие шейные мышцы. Остальные заметили только тихий голос и сосредоточенность, с которой государь слушал.

Похоже, барон Бежье был на ножах с епископом Безансона. Их отряды имели примерно одинаковую численность, сто человек и сто двадцать, и считались средними по проявляемой лояльности и рвению. Оба отряда пришли издалека, поэтому в них не могло быть тайных еретиков, но не было и соотечественников императора. Этих воинов определили в среднее кольцо охраны из трех, которыми Бруно окружил Пигпуньент, и они днем прочесывали почти непроходимые кустарники, а в часы ночного отдыха изнемогали в зное, поднимавшемся от обожженной солнцем почвы. Они спорили из-за воды, как и вся остальная армия. Барон считал, что епископ слишком рано снимает своих людей с патрулирования, чтобы они первыми добрались до источника, напоили лошадей и мулов, а люди барона потом вынуждены пить мутную воду. Как будто на десять миль можно сейчас найти чистый колодец или родник.

А в это время, думал Бруно, рабочие с кирками и лопатами все ближе и ближе подбираются к главной тайне. Не далее как сегодня утром они обнаружили в каменной стене, которую разбирали, потайной ход. Он тянулся от замаскированных ниш вниз, к самому основанию крепости, и заканчивался на дне ущелья. Не иначе предназначался для бегства в том случае, если крепость не выдержит штурма. Бруно был уверен, что никто этим путем не воспользовался. В противном случае гарнизон не сражался бы до последнего. Но где есть один тайный ход, там может быть и другой. Время от времени шум огромного военного лагеря перекрывался грохотом камня, который несколько десятков человек сковырнули подъемным механизмом с места и сбросили в глубокое ущелье. У Бруно болела голова, по шее текли ручьи пота. Он испытывал сильнейшую потребность вернуться на раскопки и поторопить рабочих. Вместо этого приходилось слушать спор двух дураков на языке, который он с трудом понимал.

Внезапно барон Бежье вскочил, ругаясь на своем диалекте. Епископ демонстративно пожал плечами, притворяясь, что истолковал движение барона как намерение уйти. Зевнув, он протянул через стол руку с блеснувшим епископским перстнем: дескать, целуй перстень и иди себе.

Разъяренный барон ударил по руке. Епископ, в чьих жилах, как и у барона, текла кровь десяти поколений воинов, вскочил, хватаясь за оружие, которого не носил. Барон мгновенно обнажил кинжал, длинную и узкую мизерикордию, предназначенную для того, чтобы колоть в сочленения лат или в глазную щель.

Намного быстрее, чем двигался барон, неуловимо для зрения взметнулась рука императора, перехватив запястье барона. Крутые мускулы перекатились под кожаными доспехами, которые все еще носил Бруно, — рывок, хруст костей, и возмутитель спокойствия врезался в стену палатки. Телохранители для проформы извлекли мечи, но не сдвинулись с места. Во многих сражениях и стычках они убедились, что их император не нуждается в защите. Он с голыми руками более опасен, чем искусный рыцарь в полном вооружении. Баварец Тассо вопросительно поднял бровь.

— Уведите его, — коротко приказал Бруно. — Он схватился за оружие в присутствии своего императора. Прислать к нему священника, а потом повесить. Его графу скажите, что я жду рекомендаций, кому передать во владение Бежье. Его людей отошлите домой. — Через мгновение он передумал. — Они могут взбунтоваться. Возьмите десяток из них, каждому отрубите левую руку и правую ногу, скажите, что это милосердие императора. А ты, преосвященство, — обратился он к епископу, — его спровоцировал. Я налагаю штраф в размере годового дохода твоей епархии. И пока ты его не выплатил, тебе дозволяется усмирять чересчур горячий нрав. Десять ударов хормейстерской плеткой ежедневно. Мой капеллан проследит за этим.

Он смотрел через стол в побледневшее лицо епископа, который очень быстро сообразил, что не следует больше ни секунды раздражать императора своим присутствием. Барон Бежье уже исчез, его увели к никогда не пустовавшим на краю лагеря виселицам. Епископ попятился, кланяясь и соображая, как бы поскорее собрать тысячу золотых солидов.

— Что там за шум? — поинтересовался император.

Тассо, брудер ордена Копья, вгляделся вдоль рядов палаток и бараков.

— Агилульф, — ответил он. — Наконец-то прибыл.

На лице императора расплылась одна из его неожиданных чарующих улыбок.

— Агилульф! Долго же он добирался. Зато это означает тысячу человек, истинных германцев, под командованием рыцарей ордена Копья. Мы сможем заменить этих мерзавцев, которые охраняют западные подходы, нашими надежными парнями. И вдобавок у Агилульфа найдется пара десятков настоящих мужчин с кнутами, чтобы заставить этих ленивых чертей в крепости работать. Ха, его ребята хорошо отдохнули на море, они будут рады взяться за дело.

Тассо кивнул. Похоже, император развеселился: в эти дни его настроение быстро менялось. Если бы болваны, устроившие склоку в палатке, получше изучили Бруно, они поняли бы, что его лучше не раздражать, когда он не в духе. А вот сейчас можно и рискнуть.

— Ты велел отрубить людям барона руки и ноги, — сказал Тассо. — Десять человек, ты сказал? Или хватит пяти? Не только руки, но и ноги, так?

Улыбка императора исчезла, он пересек палатку, прежде чем Тассо успел моргнуть или подумать о самозащите. Брудер, впрочем, и не пытался.

— Я знаю, к чему ты клонишь, Тассо, — процедил Бруно, глядя с высоты своего среднего роста в глаза высокого баварца. — Считаешь, что я слишком жесток с этими недоносками. Да, я жесток, потому что наступили жестокие времена. Мы больше не можем позволить себе неудачи. Дьявол вырвался на свободу. Я не шучу.

— Дьявол не вырвался на свободу, — вмешался другой голос, хриплый и мрачный голос дьякона Эркенберта, который пришел для доклада повелителю с испытательной площадки, где неустанно трудился над усовершенствованием осадной катапульты. — Когда это случится, мы увидим знамения в небе.

Столпившиеся на палубе «Победителя Фафнира» люди смотрели на Соломона — кто с недоверием, а кто и с ужасом.

— А ну-ка повтори еще раз, — проговорил Бранд. — Он хочет, чтобы мы разобрали змея и доставили его в горы и захватили с собой материалы еще на двух змеев, и целую милю бечевы, и Толмана, и еще двух мальчишек?

Соломон склонил голову:

— Так распорядился ваш государь.

Все взгляды обратились к Стеффи Косому, стоявшему на шаг позади Соломона. Он в полном замешательстве переминался с ноги на ногу и не рисковал смотреть в лицо начальству двумя глазами одновременно.

— Верно, так он и сказал, — запинаясь, подтвердил Стеффи. — Чтобы три змея погрузить на мулов и под охраной доставить к нему в горы как можно быстрее.

В преданности Стеффи сомнений не возникало, что бы там ни говорили о его сообразительности. По крайней мере, переданное сообщение не было ловушкой. Взгляды моряков встретились, снова перешли на Соломона.

— Мы не сомневаемся, что Шеф так и сказал, — начал Торвин. — Но с тех пор как он уехал, здесь кое-что произошло. То, о чем он не знает.

Соломон поклонился:

— Мне об этом известно. Ведь не кто иной, как мой собственный повелитель, распорядился, чтобы все наши люди, находящиеся вне крепостных стен, все торговцы и сельскохозяйственные рабочие ради своей безопасности немедленно вернулись в город. Мы еще несколько недель назад узнали, что римский император подошел чересчур близко к нам, хотя его армия, видимо, скована действиями по ту сторону границы. Зато мусульманам до нас осталось всего два дня пути — для хорошего всадника и того меньше. Арабы, когда хотят, двигаются быстро, как бы ни был медлителен сам халиф. Не удивлюсь, если завтра утром у наших ворот появится их легкая конница. Возможно, мавры уже в горах.

— Да черт с ней, с легкой конницей! — буркнул Хагбарт. — Что меня тревожит по-настоящему, так это красные галеры. Взяли и повернули назад. Как в свое время делали Рагнарссоны. Мы недавно вышли в море — наши полдюжины кораблей, — запускаем змеев, а галеры вдруг появились из дымки, как будто так и задумано. Даже не спешили, просто шли себе со скоростью двенадцать гребков в минуту. Но все равно чуть не отрезали нас от гавани. Если бы Толман не заметил их первым, мы бы все сгорели.

— Если бы не пришлось опускать Толмана и вытаскивать из воды, можно было бы уйти в открытое море и там переждать, — сказал Бранд, продолжая давний спор.

— Пусть так. Греки на галерах подоспели к гавани сразу вслед за нами, заглянули внутрь, спалили зазевавшуюся рыбачью лодку — просто для острастки, показав нам, на что способны, — и погребли себе дальше на север. Но они ушли недалеко. Могут вернуться еще до заката.

— Мы считаем, что будет мудрее, — заключил Торвин, обращаясь сразу ко всем, — если король вернется сюда и приготовит флот к отплытию.

Соломон развел руками:

— Я передал вам его распоряжения. Вы сами говорите, что он ваш государь. Когда мой князь принимает решение, я с ним больше не спорю. Возможно, у вас, северян, все по-другому.

Долгое молчание. Его нарушил Бранд:

— Твой князь отпустит нас из города?

— Да, отпустит. Вы не находитесь под его защитой. Он позволит мне сопровождать вас. Я нынче в опале — резко высказывался по поводу освобождения юного араба. Князь готов со мной расстаться. Больше никто из его людей с вами не пойдет.

— Ладно, — сказал Бранд, — все-таки придется это сделать. Торвин, дай Соломону серебра на покупку мулов. Стеффи, начинай паковать материалы для змеев и выясни, сколько тебе потребуется вьючных животных. Собери летную команду.

— Бранд, ты отправишься с нами? — спросил Стеффи.

— Нет. Я не очень-то подхожу для стремительных маршей, а что-то мне подсказывает, что вы спуститесь с этой горы намного быстрее, чем поднимались. Это если вам еще повезет. Я намерен остаться здесь и подумать, как оборонять эту гавань. От всего на свете, в том числе и от пламени.

Скрипя зубами от гнева, император Бруно послал своего коня на освещенную пламенем узкую тропу; огромный жеребец взвился на дыбы и взмахнул подкованными сталью копытами. Одно из них ударило в висок пробиравшегося мимо беглеца, тот рухнул в кусты, где и остался лежать в ожидании огненного погребения. Позади разъяренного императора его гвардия и свита кулаком и кнутом наводили порядок среди паникеров, заставляя их построиться, распределиться вдоль тропы и вырубить противопожарную просеку. Но Бруно не обращал внимания на мордобой и неразбериху.

— Агилульф! — проревел он. — Найди среди этих скотов одного, который может говорить на нормальном языке. Я хочу узнать, куда упала эта дрянь с неба!

Агилульф соскользнул с лошади, исполнительный, но не скрывающий своих сомнений. Он поймал ближайшего человека и стал кричать ему в ухо на солдатской латыни, на которой разговаривал с греками. Пойманный, который знал только родной окситанский диалект и никогда не слышал, чтобы люди изъяснялись на других языках, с ужасом таращился на немца.

Наблюдая эту сцену со своего неказистого мула, дьякон Эркенберт решил вмешаться. Среди согнанных в кучу беглецов он высмотрел черную рясу. Несомненно, деревенский священник, последовавший за своими прихожанами. Эркенберт подъехал к нему, освободил несчастного от хватки свирепствующего сержанта.

— Presbyter est, — начал он. — Nonne cognoscis linguam Latinam? Nobis fas est…[4]

Священник вскоре опомнился и начал вникать в непривычный английский выговор Эркенберта — достаточно, чтобы отвечать на вопросы. Да, он и его земляки видели огни в небе, приняли их за предзнаменование Страшного суда и воскрешения мертвых, за души, поднимающиеся в небеса к своему Господу. Потом кто-то заметил взмах ангельских крыл, и весь полк разбежался в ужасе, который только усилился из-за начавшегося лесного пожара. Да, он лицезрел падающую огненную фигуру.

— И как она выглядела? — возбужденно спросил дьякон.

— Как ангел, в пламени низвергнутый с небес, несомненно, за его непокорность. Ужасно, что опять будет падение ангелов…

— И куда же он упал? — перебил Эркенберт, пока не возобновились причитания.

Священник показал на север.

— Вон туда, где горят кусты.

Эркенберт огляделся. Основной пожар приближался с юга. Похоже, людям императора удастся остановить пламя — просека уже достаточно широка. В работу включились сотни, деловитость и порядок распространялись повсюду, как масло по воде. На севере находился небольшой очаг огня, раздуваемого южным ветром. Он не выглядел опасным, так как примыкал к голому каменистому склону. Эркенберт кивком отпустил священника, повернул мула и подъехал к императору, по-прежнему кричавшему, но уже обнажившему меч.

— Следуй за мной, — буркнул дьякон.

Через сотню шагов император понял, куда направляется Эркенберт, и галопом поскакал вперед, не обращая внимания на густые колючие заросли. Эркенберт неторопливо трусил следом. Когда он приблизился к очагу пламени, император уже спешился и, намотав на руку поводья, смотрел вниз, на землю.

Там лежало разбитое о камни тело. Не оставалось и тени сомнений, что ребенок мертв. Череп был размозжен, оголившиеся кости торчали из разорванных бедер. Император медленно наклонился, взялся одной рукой за край рубахи, приподнял мальчика, точно пушинку.

— Должно быть, у него все кости переломаны, — сказал Бруно.

Эркенберт сплюнул в ладонь и слюной начертал на окровавленном лбу крест.

— Возможно, это милость Господня, — сказал он. — Смотри, перед падением он сильно обгорел.

— Но почему мальчик угодил в огонь? И почему упал? Вернее, откуда упал? — Бруно уставился в небо, словно испрашивая ответа у звезд.

Эркенберт решил осмотреть место и сразу обнаружил валяющиеся на земле обломки, почти полностью спаленные пожаром, который теперь удалялся по направлению ветра. Обломки жердей, легких, сделанных из какого-то растения с полым стволом, похожего на ольху, но более прочного. И несколько обугленных клочков ткани. Дьякон помял их в руке. Это не шерсть и не лен. «Что-то южное, редкое, — подумал он. — Хлопок. Очень тонкий. Тонкая ткань нужна, чтобы держать ветер, подобно парусу».

— Это была машина, — сделал он вывод. — Машина, чтобы нести человека по воздуху. Но не взрослого, а ребенка. Маленького мальчика. Тут никакого колдовства, никакой ars magica. Это была не слишком совершенная машина. Однако новая. И я скажу еще кое-что, — продолжал он, снова поглядев на мертвого ребенка, на его светлые волосы, на глаза, которые вполне могли быть голубыми, прежде чем их опалил огонь. — Мальчишка — мой соотечественник. Я это вижу по его лицу. Словно у церковного певчего. Это лицо англичанина.

— Английский мальчишка летает на новой машине, — прошептал Бруно. — Это может означать только одно: здесь присутствует человек, которого мы оба знаем. Но зачем он это сделал?

Подоспевший Агилульф услышал последний вопрос императора.

— Кто знает? — откликнулся он. — Кто способен проникнуть в замыслы этого дьявола? Помните его загадочный корабль? В сражении при Бретраборге я проплыл в двадцати футах от него, но все равно до самого конца битвы не понимал, что это за судно.

— Самый простой способ разгадать план, — сказал Эркенберт, обращаясь к императору на нижненемецком языке, так похожем на родной англо-нортумбрийский диалект дьякона, — это предположить, что он удался.

— Ты о чем?! — рявкнул Бруно.

— Итак, мы видим римского императора ночью в глухих зарослях, он стоит со своими советниками, и никто не понимает, что происходит и что нужно делать. Возможно, именно этого и добивался противник. Чтобы мы просто здесь топтались, ничего не предпринимая.

Встревоженное лицо императора неожиданно прояснилось. Он нагнулся, взял Эркенберта за крошечное плечико со своей обычной деликатностью, словно боялся раздавить.

— За это я тебя сделаю архиепископом, — сказал он. — Все понятно, это отвлекающий маневр, чтобы мы смотрели не в ту сторону. Можно сравнить с ночной атакой на фланге, вдалеке от направления главного удара. И трюк удался! Все это время мерзавцы подбирались к месту, которое еще несколько часов назад было запечатано накрепко. — Он с легкостью вскочил в седло. — Агилульф, как только просека будет готова, верни всех рыцарей ордена во внутреннее кольцо, удвой караулы вокруг крепости. Отправь шесть человек вдоль оцепления, чтобы объяснили часовым, кого высматривать, и приказали сторожить дорогу в обоих направлениях — и внутрь, и наружу. — Он еще немного помедлил, прежде чем пришпорить жеребца. — И пришли сюда человека, чтобы забрал тело этого мальчишки. Он умер как герой, мы его похороним с почестями.

Шпоры вонзились в бока коня, и тот понесся вниз по каменистому склону. Агилульф поехал следом выполнять распоряжения. Оставшийся в одиночестве Эркенберт взгромоздился на своего мула и неторопливо потрусил в том же направлении.

«Надо же, архиепископ! — думал он. — Император всегда выполняет свои обещания. И ведь имеется одна свободная архиепископия, в Йорке. Если церковь сможет снова принять под свое крыло тамошних еретиков и вероотступников. Кто бы мог подумать, что я стану преемником самого Вульфхера: он человек из знатного рода, а я сын деревенского попа и презренной наложницы. Странная вещь произошла с Вульфхером. Говорят, его хватил удар прямо в ванне. Любопытно, долго ли его пришлось держать под водой? Император великодушен и может простить неудачу. Но не лень. Все его псы должны лаять. И кусать тоже».

— Так мы потеряли Маури, — закончил Ришье рассказ.

Горестный крик вырвался у одной из женщин в толпе селян — должно быть, у матери мальчика. Ансельм не произнес ни слова, неуверенно посматривая на самую драгоценную реликвию секты, стоявшую на виду у непосвященных и язычников.

«Похоже, он наконец-то осознал, что после выноса Грааля из крепости хлопот только прибавится», — мрачно подумал Шеф.

Он тихо отошел в сторону, испытывая знакомую боль в ногах после езды на краденой лошади.

— А кого потеряли вы? — спросил Шеф Квикку, возглавлявшего отряд людей Пути. — Мы видели, как кто-то упал.

— Двоих. Толман жив, но расшибся.

— Двоих? Мы видели только одного.

— Это был Убба, — вмешался Стеффи. — Мы не знаем, что с ним произошло, но, прежде чем Толман выпил отвар мака и уснул, он успел рассказать, что было очень трудно поджигать факелы, ничего не задев, ведь змей все время раскачивался. Видно, Убба поджег сам себя. У него не было шансов.

— А тот, другой, как его звали? Хелми? Сирота Хелми, невысокий бледный мальчик.

— Он справился с задачей, но обратно летел слишком быстро, вот и врезался в скалу ниже нашей площадки. Змей рассыпался, и Хелми упал с высоты футов двести. Мы не нашли тела.

На Шефа уже наваливалась усталость; сказывались и страхи, которые он слишком долго подавлял в себе. Он пришел, чтобы спасти Свандис, и спас — но от чего? Эти люди не собирались ее убивать. Если бы Шеф не явился в указанное место, ее бы попросту отпустили. Спасая одного человека, он убил двух. И это не считая чужих. Что же до Градуаля, или Грааля, или как еще его называют, может быть, Маури и умер за него с радостью, но вряд ли эту жертву оправдывает старая деревянная лесенка, которую король все еще держал в руках. Шеф равнодушно бросил ее Ансельму, тот машинально поймал, а потом брезгливо откинул, словно гадюку.

Шеф надеялся выведать секрет греческого огня, но что он в конце концов узнал? Что от селитры огонь горит ярче и что пламя можно окрашивать в разные цвета. Это не имеет к грозному боевому зелью никакого отношения.

— Толман не так уж сильно пострадал, — заговорил Квикка, увидев выражение лица государя. — Просто жестковато приземлился, покувыркался на камнях. Авось поправится. — Квикка помялся. — Но все-таки он летал, государь. Причем над сушей, да еще ночью. Без дурацких перьев и прочей ерунды.

Шеф кивнул. Какое-никакое достижение.

— Что теперь будем делать? — продолжал Квикка.

— Сейчас скажу. — Шеф оглядел кольцо слушателей — людей Пути и еретиков, смешавшихся на крошечной площади горного села.

— Ансельм, — обратился он, — император наверняка захочет выяснить, кто такой Маури и откуда он явился. И что унесли мы. Будь уверен, скоро вся армия двинется к вам из Пигпуньента.

— Мы высоко в горах, а они не знают тайных троп…

Шеф прервал его:

— А ты не знаешь императора. Вели увести всех людей в самые надежные убежища. Вы лишитесь и домов, и скота. — Он пнул один из валявшихся на земле свертков. — На вашем месте я бы потратил это золото на восстановление хозяйства, когда Бруно уйдет.

Ансельм нерешительно кивнул:

— Пещеры… пещеры летучих мышей. Можно спрятаться там…

— Сделайте это немедленно. — Шеф показал на деревянную лесенку. — И заберите свой Грааль. За него, между прочем, заплачено тремя человеческими жизнями. Надеюсь, для вас эта цена не слишком высока.

Шеф повернулся кругом и заговорил другим тоном:

— Что касается нас, Квикка, ты помнишь, как Бранд сказал, что мы спустимся с гор быстрее, чем поднимались? Собери наш обоз, загрузи мулов, не забудь взять Толмана, и возвратимся к кораблям как можно скорее. Конница императора уже в пути, и я хочу опередить ее.

— А когда вернемся на корабли?

— В путь, едва Хагбарт поставит паруса.

Ансельм и Квикка начали отдавать распоряжения, толпа потихоньку рассосалась. Шеф отошел в сторонку, устало присел на стенку деревенского колодца, потянулся за ковшом, который бросил на землю два дня назад. Через несколько мгновений он обнаружил рядом с собой Свандис, ее порванное белое платье было уже аккуратно зашито.

— И что же бог еретиков дал тебе в обмен на жизнь мальчишек? — спросила она. — Деревянную лесенку? Или вы со старым дураком пожертвовали детьми напрасно?

Шеф вяло удивился: почему люди считают, что они могут чем-то помочь, задавая подобные вопросы? Как будто он сам не задумывался над ними. Если богов вообще не существует, о чем неустанно твердит Свандис, что ж, тогда и впрямь все было напрасно.

Освободившись от хлопот, к ним приблизился Ансельм. Он преклонил колени перед молодым королем:

— Ты спас нашу реликвию, и мы должны возблагодарить тебя.

— Я спас ее, потому что вы похитили Свандис. Думаю, вы все еще должны мне кое-что.

Ансельм помялся:

— Золото?

Шеф покачал головой:

— Знания.

— Мы рассказали все, что нам известно про огонь.

— Кроме золота и Грааля, мы вынесли из крепости книги. Истинные Евангелия, как назвал их Ришье. Почему вы не откроете их миру, как христиане поступают со своими Евангелиями?

— Мы верим, что знания — только для мудрых.

— Что ж, возможно, я достаточно мудр. Дайте мне одну из ваших книг. Иудеи, христиане и мусульмане — они все смеются над нами, людьми Пути, и говорят, что мы не люди Книги. Так что дайте мне вашу священную книгу, книгу с подлинным вероучением Иисуса. Возможно, после этого к нам станут относиться серьезнее…

«Книги только для посвященных, — подумал Ансельм. — Писание недостаточно лишь прочитать — его нужно объяснить так, чтобы даже невежда не смог понять превратно. У нас только три экземпляра, и наш закон запрещает сделать больше. У варварского короля здесь тридцать человек, вооруженных непонятным оружием. Он, если захочет, заберет все книги и Грааль заодно. Из-за нас погибли его мальчишки. Лучше его не злить».

— Я дам книгу, — неохотно сказал Ансельм. — Но сможешь ли ты прочитать ее?

— Если я не смогу, прочтет Соломон. Или Скальдфинн. — И Шеф вспомнил английскую пословицу: — Истина сама себя покажет.

«Что есть истина?» — подумал Ансельм, вспомнив слова Пилата в христианском Евангелии.

Но не осмелился ничего сказать.

Кольцо вокруг Септимании постепенно сужалось. Сначала блокада стала плотной, потом явной, потом слишком явной. Князь города-крепости Бенджамин ха-Наси на первых порах не хотел об этом и слышать, будучи уверен, что беды, накликанные на него гостящими в городе чужеземцами, пройдут стороной. Особенно если приложить к этому руку — выдать чужаков разъяренному римскому императору или прогнать в море, навстречу грекам с их огнем.

Вскоре он избавился от подобных заблуждений. Стало очевидно, что император в своем священном гневе не делает различия между христианскими еретиками, которые спрятали от него драгоценный Грааль, язычниками, которые этот Грааль выкрали, и евреями, которые отвергли Христа и кричали: «Распни Его!» Парламентеры, посланные однажды Бенджамином, на рассвете «вернулись» — их головы перебросили в мешке через стену. Распространился слух, что перед смертью их насильно крестили, чтобы, по собственным словам императора, дать неверным собакам последний шанс на спасение души. В тот же день защитникам крепости с безопасного расстояния прокричали о поставленных императором условиях. Первое и самое главное — Грааль. Второе — выдача его похитителей во главе с одноглазым королем. А третье — капитуляция всего гарнизона и явка должностных лиц города с повинной, босиком, в одних рубахах и с веревками на шее, в знак полной покорности воле Господа и Его наместника на земле.

Но Грааля в Септимании не было. А без него рассчитывать на милосердие императора не приходилось. С печалью вспоминая римского императора Веспасиана и событие своей давней истории — падение Масады, — иудеи Септимании приготовились к отчаянному сопротивлению. Гонцы спускались по веревкам со стен или пробирались берегом, пытаясь передать сообщение их номинальному повелителю, кордовскому халифу, о нападении христиан на Дар-аль-Ислам, дом ислама. Увы, слишком часто окрики и вопли в ночи свидетельствовали, что гонцов перехватили. Ни у кого не возникало сомнений, что халиф откликнется на вызов христиан. Другое дело, как долго он будет собираться, насколько охотно станет защищать своих подданных, исповедующих другую религию, и каких сплетен о предательстве евреев он уже наслушался.

Северные моряки с воодушевлением помогали горожанам готовиться к обороне. Как только сторожевые костры противника стали появляться по ночам на окрестных холмах, Квикка разослал помощников с заданием принести каждый обрывок веревки и кусок дерева, который удастся найти в крепости или на двух десятках рыбачьих лодок и других судов, оказавшихся запертыми в гавани. Квикка собирался изготовить как можно больше катапульт, насколько хватит материала и места на стенах. К этому времени англичане и викинги знали три разновидности метательных боевых машин.

Первая — хотя и последняя по времени появления на полях сражений — это онагры, потомки древнеримских устройств, возвращенные к жизни дьяконом Эркенбертом, скопировавшим их из трактата Вегеция «De re militari», «О военном деле».

Онагры с силой бросали камни по очень пологой, почти горизонтальной траектории. Их снаряды могли разрушить корабль, пробить в стене дыру. Прочные и громоздкие, они были трудны в изготовлении. «Малопригодны для стрельбы по пехоте и коннице, — как заметил Бранд. — Все равно что бить мух кузнечным молотом».

Вторую разновидность называли дротикометом. Такая же катапульта, как и мул, использующая силу скрученной пружины, но мечущая огромные стрелы или копья, словно гигантский станковый арбалет. Она пробивала любой щит или мантелет и наносила врагу несопоставимый с ее небольшими размерами урон. Но катапульты тоже были трудны в изготовлении и вдобавок опасны для прислуги. Когда вздумается лопнуть слишком сильно натянутой тетиве, с уверенностью не мог сказать никто, даже самые опытные только догадывались об этом. Обрывки канатов хлестали в стороны, разлетались куски деревянных рычагов, а стоящие поблизости люди получали страшные удары по рукам и ребрам. Освобожденные английские рабы, из которых много лет назад набрали первые расчеты для таких катапульт, со временем научились ставить на деревянные рамы предохранительные стальные рессоры. Но в Септимании не нашлось нужной стали. И тогда Квикка сказал своим помощникам на языке, которого местные жители не понимали:

— Да ведь не мы же будем крутить эти проклятые канаты, правильно? И катапульты убьют больше врагов, чем своей прислуги, так что все в порядке.

А третьей разновидностью были примитивные машины, которые король Шеф изобрел самолично и которые назывались вращательницами. Привод у них был ручной, несколько человек одновременно дергали за короткое плечо качающегося метательного рычага, а его длинное плечо вскидывалось и выбрасывало камень из прикрепленной к его концу пращи. Легкие в изготовлении и дешевые, вращательницы не требовали от своей прислуги никаких особых умений. Нетрудно было взять прицел по направлению, но почти невозможно — по дальности. Их снаряды летели по крутой траектории, толкаемые силой повисших на коротком конце рычага людей, а не закрученных торсионов или натянутых тетив. Наибольшую эффективность эти машины показывали при стрельбе по плотным боевым порядкам, когда воины не могли уклониться. Команда Квикки соорудила несколько десятков таких устройств, понаставила их на крепостных стенах; снаряды для них в неограниченном количестве можно было добывать прямо из каменистой почвы. Через некоторое время стрелять из вращательниц научились горожанки, которые не хуже мужчин налегали на рычаг, тем самым высвободив воинов для рукопашных схваток.

После первых попыток штурма, предпринятых с разведывательными и демонстративными, целями — хотя каждый раз на земле перед крепостными стенами оставались лежать убитые и раненые, — стало ясно, что дальнейший ход борьбы будет определяться характером местности.

Подобно многим прибрежным городам, Септимания выросла из поселения близ калы, устья реки, которая несла свои воды в море меж высоких утесов. Город располагался на двух холмах и на крутых берегах потока, однако с ростом населения строилось все больше мостов, и местами речка полностью скрывалась под их каменными пролетами. Вдобавок в пору летнего зноя она пересыхала. Близ городской стены ее русло было перегорожено массивной железной решеткой, упиравшейся в сухое каменистое дно.

Тем не менее русло оставалось слабым участком обороны, здесь штурмующие могли пробираться под стенами, а не лезть через них. Бранд, обходя защитные сооружения в сопровождении Малаки, начальника княжеской гвардии, увидев это, ничего не сказал, но сразу велел Квикке устроить за железной решеткой окоп для дротикометов и приставить к машинам самых лучших стрелков.

Вдоль всего полукружия городской черты шли каменные стены, прочно построенные и, как убедился Шеф, содержащиеся в должном порядке. Их штурм дорого обошелся бы противнику. На обеих окраинах Септимании, где стены примыкали к морю, вьющаяся вдоль побережья дорога вела внутрь города, чтобы торговым гостям приходилось платить за въезд. Ворота на том и другом концах были чрезвычайно прочные, из обитого железом дуба, а с защищавших их башен простреливались все подступы. Однако эти двое ворот тоже были слабыми местами в обороне.

И наконец, сама гавань. Средиземное море не знает приливов, поэтому здесь отсутствовала затопляемая береговая полоса и стены окунались в воду. Однако море было мелким, сюда можно было подобраться даже вброд. Там, где атакующих ожидали стены, такие же неприступные, как на суше, беспокоиться было не о чем. А вот гавань была с севера и юга огорожена длинными каменными молами; северный тянулся на добрую сотню ярдов, южный был в два раза короче. Они закрывали устье реки от свирепых штормов Внутреннего моря и строились в течение многих лет, по мере того как развивалась торговля и увеличивался размер судов. Оба мола возвышались над водой на шесть футов — удобно перебираться с палубы корабля. Необходимость защищать их сильно тревожила Бранда.

— Они длинные и низкие, и, чтобы оборонять их мечами и копьями, нам понадобится пятьсот, даже шестьсот человек, — прикинул Бранд. — И это должны быть силачи, отборные воины, — добавил он.

— Угу, — ответил Квикка. — Значит, мы не будем оборонять их мечами и копьями — равно как и топорами. Они длинные и низкие, на них негде укрыться, и к ним нет подходов. Арбалеты на малых дистанциях и мулы на больших. Мы размажем нападающих как дерьмо.

— А ночью? — спросил Бранд, поглаживая бороду.

Они с Малаки принялись обсуждать, сколько у защитников людей и как их лучше всего расставить.

Самой последней проблемой было море. Вход в гавань, шириной в сотню футов от мола до мола, сейчас пересекало плавучее заграждение из бревен, соединенных массивными бронзовыми цепями и кольцами. Прорывающаяся в гавань галера разбила бы себе форштевень и повредила днище. Однако то, что сделано одним человеком, может быть переделано другим. Любой опытный воин знает, что никакое заграждение не способно надолго задержать атакующих, если его не обороняют вооруженные люди, притом находящиеся в более выгодном положении, чем противник.

Бранд аккуратно расставил семь парусников флота Пути так, чтобы им не грозили камни, летящие с бронированного плота, но чтобы они одновременно могли простреливать морские подходы из своих мулов. Любой корабль или лодка, которые попытаются высадить десант, будут немедленно потоплены. Если все пойдет как должно. Если никто не ошибется. Если противник не придумает какую-нибудь хитрость.

Бранд и сам усиленно пытался изобрести что-нибудь умное, глядя из укрытия на бронированный плот и силуэты красных галер за ним. Но в голову ничего не приходило. Он уже отказался от идеи снять стальные пластины, загруженные в качестве балласта на все парусники, навесить их на «Победителя Фафнира» или «Хаген», уподобив судно «Неустрашимому», и послать его против бронированного плота. Но даже броня не защитит от греческого огня: Беовульф, в честь которого назван «Победитель Грендаля», имел для защиты от дракона железный щит, однако, как возразил выслушавший эту историю Бранд, у героя не было деревянного корпуса. Разумеется, обшитый сталью катапультоносец потопит с большой дистанции красную галеру — если будет нужный ветер, — но ведь он не может одновременно сражаться с бронированной и притом непотопляемой крепостью. «Возможно, наступит день, когда нам придется так и сделать, — решил про себя великан, — но не раньше чем ситуация на суше станет по-настоящему скверной». Все-таки одно дело умереть от удара копьем и совсем другое — сгореть заживо, как Суммарфугль. Занозой сидело воспоминание о том, как греки демонстративно сожгли маленькие торговые суда.

— Положение сложное, — пробасил Бранд своему шкиперу и родичу Стирру, которого жрецы Пути тоже позвали на свой неофициальный совет. — Но ведь никогда не знаешь, насколько оно сложно для противника. Все, что нам остается, — не совершать ошибок и ждать, пока врагам не надоест. В конце концов, они должны на что-то решиться: или штурмовать, или убираться прочь. А мы будем просто сидеть сиднем.

— Пока что-нибудь не произойдет, — скептически сказал Хагбарт.

— Да.

— Что, например?

— Может быть, халиф придет со стотысячной армией. Может быть, кто-то отдаст императору эту проклятую лесенку или что ему еще нужно. Может быть, боги заступятся за нас.

Последнее предположение было встречено крайне холодно.

— Скажу вам одну вещь. — Бранд попытался внести некоторое оживление.

— Говори.

— В данный момент император облегчает нам задачу.

Действительно, осаждающие будто нарочно все делали, чтобы придать защитникам крепости уверенности в себе, не подвергая их серьезной опасности. Дня через два после того, как на окружающих холмах появились ночные костры конного авангарда и был переброшен мешок с головами парламентеров, император — если там был император — пошел в лоб на крепостные стены, одновременно на суше и там, где город граничил с морем. На рассвете на каждом из этих участков по тысяче человек покинули укрытия и ринулись вперед со штурмовыми лестницами и крючьями.

Во время подготовки они наделали слишком много шума, и защитники успели занять свои места. Лестницы отталкивали рогатинами, рубили канаты крючьев. В толпящихся под стенами воинов летели стрелы и камни. Через несколько минут, когда стало ясно, что ситуация под контролем, Бранд оттащил еврейского стражника, рвущегося отбросить лестницу, отпихнул английского арбалетчика, что целился в карабкающегося врага, и сам укрылся в засаде за каменным зубцом, заслонившись сбоку щитом от стрел.

Над стеной появилось лицо с неистовым оскалом, воин перепрыгнул через парапет, он радовался удаче и спешил расчистить на стене место для прорыва обороны. Бранд примерился и рубанул своим «Боевым троллем», надвое развалив голову вместе со шлемом. Отступил, махнул рукой арбалетчику и стражнику. Один выстрелил, другой толкнул рогатиной, и лестница вместе с тяжеловооруженными воинами рухнула в быстро растущую у стены кучу. Бранд осмотрел убитого, его оружие, доспехи и то, что осталось от лица.

— Франк, — пробормотал он. — Причем не бедный.

Он снял с пояса кошелек убитого и перехватил жадный взгляд арбалетчика.

— Не смотри так, потом все разделим поровну. Это hermanna lög, закон воинов. Но я его пустил сюда не ради денег.

— А для чего же? — спросил опечаленный арбалетчик.

— Хотел посмотреть, кто он. И это не ублюдочный монах из ордена, у тех за душой нет ни пенни.

— И что это значит?

— Это значит, что император еще не воюет по-настоящему. Он просто проверяет, не слабаки ли мы.

Не обращая внимания на крик радости, который дружно издали северяне и иудеи, воины и мирные жители при виде беспорядочного отступления неприятеля, Бранд проталкивался между ними по крепостной стене, гадая, где же начнется настоящая атака.

Как он и ожидал — со стороны пересохшего русла. Спустя полтора дня после первого, почти игрушечного приступа камни онагров стали беспорядочно долбить в крепостные стены, иногда перемахивая через зубцы и разрушая черепицу на крышах домов, но не причиняя вреда защитникам. Затем плотность обстрела усилилась, и наблюдатель заметил стену из щитов, медленно надвигающуюся по руслу, которое вело в самое сердце Септимании. Это были не просто щиты, а мантелеты с тяжелыми деревянными рамами; каждый несли два человека, защищенные от стрел, арбалетных болтов и даже бросаемых сверху камней. Конечно, снаряд мула уничтожит мантелет вместе с укрывающимися за ним людьми, но на стенах отсутствовали баллисты, слишком трудно было бы нацеливать их вниз. Линия мантелетов потихоньку продвигалась вперед, и через некоторое время вызванный с командного поста Бранд увидел, что нападавшие в бешеном темпе выбрасывают из русла камни и землю. А позади мантелетов по расчищенной дороге приближалось некое бронированное сооружение. Взмахом руки Бранд приказал дать залп зажигательными стрелами. Те воткнулись в мокрые бычьи кожи и погасли. Сооружение продвинулось еще чуть-чуть.

— Ты когда-нибудь видал такую штуку? — спросил Малаки у своего рослого коллеги на исковерканном арабском — единственном языке, на котором они могли понимать друг друга.

— Да.

— И что это?

— Таран. — Бранд употребил норвежское слово «murrbrjotr», «стенобитное орудие», и пояснил его жестами.

— Что будем делать?

Сосредоточенно прикинув, куда подойдет неповоротливая машина, Бранд приказал воинам вынуть камень с противоположной от нападающих стороны моста. Они за час аккуратно выломали его кайлами и клиньями, стараясь не повредить остальную кладку, и массивный блок завис на краю пролета, в двадцати футах над руслом. Бранд задумчиво наблюдал, как на верху камня укрепили толстое железное кольцо, а из порта притащили самую прочную железную цепь. Он сделал на конце цепи петлю, вставил в нее деревянную распорку, к которой привязал длинный канат.

Еще оставалась уйма времени. Мантелеты подбирались к мосту, за ними следовал таран, со стен их осыпали камнями из вращательниц. Неслись радостные вопли, когда подбитый мантелет отправлялся в тыл или неосторожный воин, получив удар стрелой либо камнем, оставался лежать на пыльной земле. Все это не имело большого значения. За железной решеткой расчеты двух дротикометов постепенно меняли прицел, мантелеты и таран виднелись уже так близко, что промахнуться было невозможно. Бранд осторожно, чтобы не задеть подваженный каменный блок, перегнулся через тыловой зубец стены и подал дротикометчикам сигнал замереть.

Внизу раздались крики, и люди с мантелетами хлынули назад и в стороны, по-прежнему удерживая над головами свои неуклюжие приспособления. Позади тарана, но за пределами досягаемости вращательниц — и с большим запасом — виднелось что-то вроде изготовившейся к атаке тяжеловооруженной пехоты. Похожи на монахов из ордена Копья, отметил Бранд. Видимо, в этот раз император атакует всерьез. Жалко, что нельзя заманить несколько брудеров в засаду, пустить им кровь. Но мудрее будет не рисковать.

Таран, который под массивным защитным навесом толкала сотня человек, прокручивая десять огромных колес, встал на позицию. Его обитое железом острие качнулось назад и затем ударило по решетке. Послышался звон гнущихся железных прутьев. Град стрел неожиданно пронесся в каких-то дюймах над крепостными зубцами, одновременно раздался двойной удар ядер, выпущенных из онагров, что прятались на позиции в холмах. Бранд покривился, высоко поднял свой щит, быстро и осторожно выглянул наружу. В щит ударили стрелы, отскочили от металлического умбона. Одна удачливая пробила щит насквозь и распорола руку у локтя. Бранд продолжал расставлять людей для работы с цепью.

Снизу снова лязгнуло, Малаки обеспокоенно поглядел на искореженную железную решетку. Бранд отошел назад, поднял большой палец. Четыре человека одновременно скинули вниз петлю из железной цепи. В этот момент таран ударил снова. И угодил в петлю.

Бранд дернул за длинный тросик, распорка выскочила, а петля с ужасным скрипом затянулась вокруг тарана. Бранд опять кивнул, теперь уже людям около вывороченного каменного блока. Они разом налегли на подведенные снизу ваги, камень закачался на краю моста; люди налегли еще разок. Очень медленно пятитонный каменный блок перевалился через край и в облаке пыли ухнул вниз. Расчеты дротикометов, расположенных непосредственно под мостом, в нескольких футах от решетки, увидели, как непреодолимая сила вздернула таран, а вместе с ним и весь его панцирь. Мигая, как вытащенные на свет кроты, сжимаясь, точно лишившиеся вдруг раковины улитки, стенобитчики беспомощно глядели на своих врагов и на качающееся в нескольких футах над их головами орудие.

— Стреляйте! — зарычал Бранд. — Да что же вы медлите?!

Командиры расчетов довернули дротикометы на несколько дюймов, чтобы не попасть в прутья решетки, и высвободили пружины. Один из огромных дротиков, вызвав у Бранда новый крик ярости, с расстояния в шесть футов ухитрился ни в кого не попасть и умчался далеко в долину, чтобы зарыться в землю у ног изготовившихся к атаке пехотинцев. Другой же, не столько благодаря точному прицелу, сколько по чистому везению, угодил в толпу воинов, насадил трех из них, словно жаворонков на вертел, и даже пришиб четвертого.

Прислуга тарана, франкские рыцари и крестьяне, сразу опомнились и бросились бежать прочь от моста. Бранд, взмахом руки приказав иудейским лучникам и английским арбалетчикам стрелять из-за зубцов, клял все на свете, когда те промахивались. Потом он с досадой сосчитал распростертые тела.

— Мы ведь отбились, — сказал Малаки, пытаясь успокоить гиганта. — Ничего нет хорошего в том, чтобы убивать без необходимости.

Бранд, продолжая ругаться по-норвежски, поискал глазами переводчика.

— Скажи ему, что необходимость есть. Я не хочу их отбросить — я хочу их ослабить. Пусть знают, что за каждую попытку будут расплачиваться кровью. Тогда в другой раз не полезут на нас так нагло.

И он ушел распорядиться, чтобы принесли хворост, накидали поверх обломков тарана и подожгли стрелами. Крайне важно не оставлять прикрытие для следующего штурма, особенно теперь, когда повреждена решетка. Бычьи шкуры скоро высохнут на солнце, а обнаженная деревянная рама и колеса загорятся сразу.

Когда все было сделано, переводчик Скальдфинн снова подошел к Бранду:

— Я поговорил с начальником гарнизона. Он считает, что ты хорошо разбираешься в обороне крепостей, и благодаря этому он чувствует себя уверенней, чем несколько дней тому назад.

Бранд зыркнул из-под нависающих надбровных дуг, унаследованных от предка-марбендилла.

— Я тридцать лет сражался в первых рядах, ты об этом знаешь, Скальдфинн. Я пережил много битв, удачных и неудачных штурмов. Но тебе известно, что на Севере каменные стены редкость. Я видел падение Гамбурга и Йорка; меня не было под Парижем, который не удалось взять старому Рагнару Мохнатые Штаны. Я знаю только о самых простых вещах — о штурмовых лестницах и таранах. Что мы будем делать, если враги построят осадную башню? А ведь они могут придумать что-нибудь похитрее. Нет, в осаде требуются мозги, а не мышцы. И надеюсь, здесь найдутся мозги получше моих.

— Малака спрашивает, — перевел Скальдфинн, — если все обстоит именно так, почему же мы не видим на стенах твоего повелителя, одноглазого короля? Разве он не лучше всех на свете разбирается в машинах?

Бранд пожал тяжелыми плечами:

— Ты знаешь ответ не хуже меня, Скальдфинн. Скажи ему правду: наш повелитель, который сейчас нужен нам, как никогда прежде, занят кое-чем другим. И ты прекрасно знаешь чем.

— Знаю, — грустно вздохнул Скальдфинн. — Он сидит в гавани со своей подругой и читает книгу.

Император мало надеялся на успех штурмовых лестниц, но прибегнул к ним, потому что людей у него было в избытке. К тому же никогда ведь не знаешь, где у врага слабое место. Таран представлялся более надежным средством. Наблюдая за штурмом издалека, Бруно заметил на крепостных стенах легко узнаваемую фигуру Бранда, который однажды был его союзником, но никогда не был его другом. Обидно было проиграть ему.

Теперь пришла пора задуматься всерьез, решил Бруно, и тех немногих своих командиров, которых считал к тому пригодными, собрал на военный совет. Здесь был Агилульф, заместитель главнокомандующего, опытнейший полководец. Греческий наварх Георгиос, в полной мере наделенный присущим его нации и вошедшим в поговорки коварством. И дьякон Эркенберт; на него император больше всего и рассчитывал. Как только совет выработает план, тот будет передан для исполнения множеству военачальников среднего звена, составляющих костяк армии, но ни один из них, по искреннему убеждению Бруно, не годился ни для чего более сложного, чем атаки и засады.

— Эти парни в городе совсем не дураки, — закончил он свою речь, — и оборона у них крепкая. Опять же, мы знаем о присутствии одноглазого, а там, где он, происходят странные вещи. Так вот, как бы нам перехитрить противника?

Отозвался Георгиос, медленно выговаривая латинские слова:

— Гавань остается его слабым местом. Я не рискну подойти на своих галерах туда, куда долетают камни их мулов, но и они боятся выйти в море из-за бронированного плота, сделанного нашим уважаемым дьяконом. Кстати, я рад, что имел возможность познакомиться с этим замечательным изобретением, и обязательно сообщу о нем своему базилевсу. Однако каменные молы возвышаются над водой всего лишь на шесть футов, и они довольно длинные. Здесь есть шанс прорваться, если мы сумеем подойти достаточно близко.

— Множество мелких судов вместо нескольких крупных? — спросил император.

— И притом, осмелюсь предложить, ночью.

— А как насчет греческого огня? Не сможете ли вы подобраться с ним поближе к молам и сжечь всех защитников, как вы делали с арабскими галерами? — спросил Агилульф.

Наварх замялся. Он не мог солгать Агилульфу, который уже несколько раз видел греческий огонь в деле. Но вся политика Византии основывалась на необходимости сохранить в тайне величайший военный секрет. Ни одного варвара — а к варварам, с точки зрения греков, относились и подданные римского императора — нельзя слишком близко подпускать к огнеметам и бакам с горючим. Боевым расчетам этих машин платили больше, чем всем остальным морякам, больше, чем самому наварху, а их семьи на родине содержались в качестве заложников их преданности. Георгиос понимал, что за время нынешней кампании он узнал очень многое, в том числе устройство римских и английских катапульт. Он бы предпочел не раскрывать взамен никаких секретов. Однако сейчас придется что-то ответить.

— У греческого огня есть определенные ограничения, — сдержанно начал он. — Нести его может только большой корабль. Я не могу установить машины на рыбачьих лодках. И не могу рисковать, что одно из орудий достанется врагам, которые, как заметил император, с радостью изучают все новые хитроумные устройства. Однако ночью я могу пойти на риск и распорядиться, чтобы одна галера приблизилась к гавани.

«С верными людьми на борту, чтобы в случае чего разрушить и сжечь всю технику», — добавил он про себя.

— Попробуем так и сделать, — решительно сказал Бруно. — Послезавтра ночью — луна тогда будет на ущербе. А теперь, Эркенберт, скажи, как там наш «Волк войны»?

«Волком войны» называли огромную машину, сконструированную дьяконом, тот самый требушет, который во время триумфального похода императора вдоль побережья к Пигпуньенту разбивал ворота одной крепости за другой. По сути дела, требушет представлял собой увеличенный вариант простейших ручных катапульт, изобретенных Шефом и названных вращательницами, которые в данный момент готовы были стрелять во все, что приблизится к стенам Септимании. Отличием требушета было то, что ему не требовалась мускульная сила налегающих на рычаг людей. Ее заменяла тяжесть мощного противовеса, в котором заключались одновременно и сила, и слабость машины: требушет мог швырять огромные валуны, но требовал уйму времени на загрузку и разгрузку камней в корзине противовеса, был очень громоздким и тяжелым — его в разобранном виде с трудом сейчас везли вдоль побережья.

— Все еще в двух днях пути отсюда, — сказал Эркенберт.

— И где ты намерен установить «Волка», когда его доставят?

— Выбор невелик. Его привезут по прибрежной дороге, которая подходит с севера. Мы не сможем протащить «Волка» по горам вокруг города, а для того чтобы погрузить его на судно, потребуются подъемные механизмы и выходящий на глубокую воду мол. Поэтому нам остается только штурмовать северные ворота. Они прочные, но деревянные. Один каменный шар — и они рухнут.

— Если удастся правильно установить и нацелить «Волка».

— В этом доверься мне, — сказал Эркенберт. — Как-никак, я арифметикус.

Император кивнул. Он знал, что ни один человек в мире не сравнится с крошечным дьяконом в решении этой умопомрачительной задачи — перевода весов в расстояния с помощью унаследованной от римлян системы счисления.

— Итак, нападаем на гавань послезавтра ночью, — сказал Бруно. — А если там не получится, «Волк войны» на следующее утро вышибет северные ворота.

— А если и это не выйдет? — поинтересовался Георгиос, всегда готовый уколоть своих временных союзников.

Император поглядел на него с грозным холодком:

— Если не выйдет, мы попытаемся еще раз. Пока Святой Грааль, на котором воскрес наш Спаситель, не окажется в моих руках вместе со Святым Копьем, которое убило Его. Но я не намерен проигрывать. Запомните все, мы сражаемся с хитроумными язычниками. Опасайтесь их новых козней. Ждите неожиданностей.

Его советники молча задумались, как им разрешить этот парадокс.

Димитриос, старший сифонист греческого флота, выслушал приказ своего флотоводца с сомнением и некоторой тревогой. Приказ был, разумеется, отдан весьма осторожно — нечто среднее между предложением и призывом. Ведь сифонисты были почти государством в государстве, они управляли главным оружием Византии и себя считали даже более важными людьми, чем императоры, не говоря уже о военачальниках. Димитриос, если бы захотел, мог бы сказочно разбогатеть и жить по-королевски в Багдаде, Кордове или Риме, да и в любой стране цивилизованного мира; для этого надо только продать секретные сведения, которые у него имелись. Жена, любовница, семеро детей и хранящиеся в византийских банках две тысячи золотых номизм служили залогом на случай его предательства. Правда, всему городу было известно, что ни один сифонист никогда не будет допущен к изучению ремесла, если имеются хоть малейшие сомнения в его верности церкви и империи, верности искренней, а не по принуждению или расчету.

Эта верность и служила причиной сомнений Димитриоса. Одной из главных его обязанностей было сохранение тайны греческого огня. Лучше проиграть битву, уничтожив свою машину, тысячу раз твердили ему, чем рисковать ее захватом ради очередной недолговечной победы, — а в окруженной варварами Византийской империи все победы давно считались лишь временными. Сейчас флотоводец хотел, чтобы Димитриос пошел на риск, чтобы приблизился на галере с греческим огнем к берегу в сомнительном сражении с иудеями и какими-то язычниками. Димитриос был храбрым воином, который презрел бы опасность угодить под камень, выпущенный варварским мулом, и пойти на дно. Но совсем другое дело — рисковать тайной греческого огня…

— Маленькие суда пойдут впереди, — заискивающе повторял Георгиос, — и лишь в том случае, если удастся высадка, мы пошлем твою галеру.

— Для чего?

— Они снимут плавучее заграждение, ты ворвешься в гавань и разом сожжешь все корабли с катапультами.

— Нас потопят, как только войдем.

— Ночь будет темная, с ущербной луной, до ближайшего корабля не больше сотни ярдов. А после ты будешь прятаться от катапульт за другими кораблями варваров, пока не сожжешь их все.

Димитриос задумался. Ему не давали покоя воспоминания о неоконченной битве, случившейся пару недель назад: враги потопили галеру и вырезали ее экипаж. Впервые за свою военную карьеру он почувствовал себя беспомощным. Хорошо бы отомстить за позор и сжечь все вражеские суда до самой ватерлинии, как того заслуживают любые враги Византии. Показать поклонникам дьявола силу Господа и Его святейшего патриарха. А небольшое расстояние и темнота — как раз самые подходящие условия для применения греческого оружия.

— А что, если не удастся снять заграждение?

— Тогда можно пройти вдоль каменного мола и очистить его от противника. При этом мол будет защищать тебя от катапульт, находящихся в гавани. Уничтожишь все на молу и исчезнешь в темноте.

Димитриос колебался. Опасность есть, но, возможно, она не превышает допустимый уровень. Разумеется, он примет собственные меры предосторожности, и начальство об этом знает. Возле баков будут дежурить люди с факелами, готовые поджечь горючее, а стерегущие неподалеку в море лодки подберут Димитриоса и команду, если им придется покинуть судно. Нет нужды повторять все это.

Увидев колебания Димитриоса, флотоводец добавил последнюю ложку лести, чтобы добиться согласия от своего номинального подчиненного:

— Конечно же, мы понимаем, что вы самые важные люди на нашем флоте. Вас и ваше оружие невозможно переоценить. Мы не допустим, чтобы вы угодили в лапы к варварам. Я сам буду на спасательном судне, чтобы подойти и забрать вас при малейшей опасности.

Димитриос улыбнулся с легкой грустью. Флотоводец и сам не догадывается, насколько он прав. Димитриос знал весь процесс приготовления греческого огня — «от недр до трубы», как выражались сифонисты. Он плавал по Черному морю до самой Тмутаракани, где из земли сочилось окрашенное масло. Димитриос видел его зимой, жидкое и почти бесцветное; видел знойным летом, когда оно было вязким, как унавоженная земля на птичьем дворе. Он знал, как собирают и хранят масло. Сам лудил медные баки драгоценным оловом, чтобы убедиться: утечки не будет. Целую машину собрал собственными руками: баки и клапаны, топка и мехи, насос и сопло. Снова и снова под руководством старых мастеров он учился выпускать греческий огонь, следил, как летит в воздух горящая струя. Наставник трижды вынуждал его переступать границу риска, работать с малыми и изношенными устройствами и приставлять к насосу приговоренных к смерти преступников, так что слышался жуткий свист нигларов, открытых предохранительных клапанов. Димитриос потом с интересом осмотрел трупы — надо же знать, что происходит с людьми при взрыве баков. Ни один не выжил, и Димитриос решил, что тати просчитались, предпочтя службу сифониста верной, но зато безболезненной смерти на плахе. Он прекрасно знал, сколь сложен и опасен процесс приготовления огня, и как легко мастеру ошибиться, и что проделать все безукоризненно почти невозможно. Понимал, что одного знания здесь недостаточно. Требуется весь его опыт, который и есть главная ценность. Что ж, неплохо, если начальство это понимает.

— Если будет надежная подстраховка — берусь, — сказал Димитриос.

Наварх с облегчением откинулся на спинку стула. Он-то понимал, как мала его власть над сифонистами, но попробуй объясни это римскому императору, которому надо бы навязать опытного врача-византийца: пусть позаботится, чтобы Бруно вскоре съел что-нибудь неудобоваримое.

— Приготовь одну галеру к полуночи, — сказал флотоводец. — Можешь взять мою «Карбонопсину».

«То есть „Черноокую красотку“, — подумал Димитриос. — Жалко, что в этой далекой стране таких не встретишь. Одни тощие мавританки и уродливые дочери готов с бледной кожей и бесцветными глазами. Безобразные, как преотвратные германки, женщины наших союзников, хотя последние настаивают, что у их северных врагов женщины еще хуже, в смысле бледности, статей и размера ступни. Определенно всех их нужно изгнать, и тогда Мезогейос понтос снова станет Внутренним морем православных».

Димитриос встал, чинно поклонился и ушел готовиться к бою.

Шеф глядел с обращенной к морю высокой крепостной стены на синюю воду. Внизу находились останки греческой красной галеры, он видел контуры в десяти-двадцати футах под водой и примерно на таком же расстоянии от внешней стороны мола. Королю хотелось спуститься, нырнуть, рассмотреть, что осталось после взрыва и пожара; может быть, прикрепить тросы и вытащить металлические части на дневной свет. Хотя бронированный плот никуда не делся и злобно метал камни при малейшем признаке оживления в гавани, Шеф понимал, что один человек вряд ли покажется противнику достойной выстрела целью.

Впрочем, все равно нет времени на простое любопытство. Шеф не надеялся, что обломки расскажут намного больше того, что он и так уже знал. Большая часть нападавших успела уйти на своих лодках, прежде чем король сумел организовать эффективное преследование, но некоторые заблудились и попали к нему в руки: в основном местные ополченцы, у которых сразу же развязались языки — от страха или от негодования, что союзники их бросили на произвол судьбы. Они подтвердили многое из того, что Шеф уже слышал. Да, огонь на галере создавался в середине судна, в чем-то вроде топки; запалом служил, как уверенно заявил один из пленных, длинный фитиль из пакли. Он самолично слышал, как работают мехи, а другие видели их своими глазами. Итак, греки должны были жечь или нагревать что-то, прежде чем выпустить свой огонь. Что бы это ни было, оно находилось в сверкающем котле, который взорвался, — в котле, похожем сверху на купол и, судя по цвету, сделанном из меди. Почему же из меди, а не из железа или свинца?

Это была первая зацепка. Вторая — свист машины. Шеф, как и многие другие, слышал его. Один из иудейских ополченцев, находившийся поблизости от галеры, сообщил Соломону, что греки считали вслух. Считали, конечно, по-гречески, а Шефу сразу вспомнилось, как катапультеры Квикки в былые дни тоже старательно отсчитывали повороты рукоятки, опасаясь, что лопнет перенапряженный торсион. И наконец, было свидетельство людей Бранда. Двое выживших викингов с полной уверенностью заявили, что в самый последний момент видели, как грек направил на них трубу. Из нее непрерывным потоком хлестало пламя, а потом в галеру угодил камень, и все взорвалось.

Топка, фитиль, мехи, купол, труба, свист, и кто-то ведет счет чему-то. Шеф чувствовал, что все эти детали рано или поздно встанут на свои места. Даже раненые могли кое-что рассказать ему. Или Хунду. Примерно дюжина германцев из ордена пережила арбалетный обстрел, топоры викингов и огонь, насланный их собственными союзниками, хотя все эти люди пострадали ужасно. Огненная струя лилась также на воинов Бранда, пусть и недолго. Она задела пятерых, все они лежали теперь в наспех обустроенном лазарете с тяжелыми ожогами. Возможно, Хунд выяснит, чем вызваны эти ожоги.

Если Хунд вообще станет разговаривать с королем. С самого начала романа Шефа со Свандис малыш-лекарь был тихим и замкнутым. Когда Шеф пришел посмотреть на обгоревших людей и увидел одного с выжженными глазами, он потянулся к рукояти кинжала и вопросительно взглянул на Хунда. Для викингов добивать безнадежно раненных — в порядке вещей, Шефу и Бранду доводилось делать это и раньше. Но Хунд накинулся на него, как терьер, грубо вытолкал из палатки. Немного погодя появился Торвин и заговорил извиняющимся тоном, приведя слова одной из священных песен Пути:

— Он просил меня передать, что человеческая жизнь бесценна. Как говорится:

— «Ослепшему лучше сожженного», — ответил Шеф. — А каково ослепшему и сожженному одновременно?

Но с маленьким лекарем спорить было бесполезно. Возможно, он еще расскажет что-нибудь. Больше того, что удалось узнать от оставшихся в живых сволочей-монахов, как Бранд называл братьев ордена Копья. Ни один из них не сдался в плен добровольно, всех взяли полуобгоревшими, неспособными сопротивляться, потерявшими сознание. Они вообще отказывались говорить, несмотря на все угрозы и посулы. Бранд тут же перерезал бы им глотки, если бы жрецы Пути не защищали их.

Кинув последний тоскующий взгляд на лежащие глубоко под водой остатки галеры — не медь ли блестит там в глубине? — Шеф пошел прочь. Тайна подождет. Как и Хунд. Как и Свандис, которая еще ни слова не сказала ему после тех горьких упреков, брошенных у мола, а сейчас сидела рядом с изувеченным греческим моряком, которому удалось выжить и в огне, и в воде. У Шефа есть более неотложные дела. Уже сегодня утром неприятель прощупывал оборону у южных ворот, словно показывая, что ничуть не обескуражен ночной неудачей. Неплохо бы для разнообразия его опередить разок.

На палубе «Победителя Фафнира» команда уже приготовилась запускать змея на свежем утреннем ветру. Толман успел усесться в подвесное седло. Шеф ободряюще погладил его по голове, которая одна только и торчала снаружи. Почему мальчик при этом поежился? Видимо, все еще расстроен после своего падения. Шеф снова осмотрел оснастку змея. Верхняя поверхность имела семь футов в ширину и четыре в длину, а каждая из боковых сторон — те же четыре фута в длину и три фута в высоту. И сколько же потрачено ткани? Представь себе, что все это квадраты размером фут на фут. Повернувшись к подносу с песком, который для неотложных вычислений теперь повсюду носили за Шефом два человека, он начал перекладывать камешки и выписывать цифры, бормоча под нос. Круглым счетом восемьдесят квадратных футов ткани. А Толман, знал он, весит шестьдесят восемь фунтов. Сам Шеф весит сто восемьдесят пять. Значит, если нужен квадратный фут поверхности, чтобы поднять один фунт веса…

— Все зависит от ветра, — вмешался в его бормотание Хагбарт. — Чем сильнее ветер, тем больше подъемная сила.

— Это мы тоже учтем, — ответил Шеф. — Скажи, какой ветер у нас сейчас…

— Достаточно сильный бриз, чтобы под полным парусом делать четыре узла.

— Возьмем это за четыре. А сколько узлов мы делаем при штормовом ветре, когда тебе приходится брать на парусе рифы?

— Узлов десять.

— Хорошо, пусть будет десять. Значит, если мы умножим восемьдесят на четыре, то получим подъемную силу… в триста двадцать, а если у нас десятиузловой ветер, сила будет… восемьсот фунтов.

— Моржа хватило бы поднять, — скептически отозвался Хагбарт. — Но ведь это не так.

— Ладно, значит, мы слишком много берем для учета ветра, но если взять для четырехузлового единицу, а для десятиузлового двойку, даже полтора…

Шеф говорил с напором, захваченный неизведанным удовольствием точных вычислений. С тех пор как Соломон показал ему придуманные Аль-Хорезми способы умножения и деления столбиком, Шеф повсюду искал задачи для решения. Ответы могут быть и неверны поначалу, но Шеф не сомневался, что нашел инструмент, который искал половину своей жизни.

Вмешался неодобрительный голос Квикки:

— Государь, он поднялся. Если тебе все-таки угодно посмотреть, то как раз пора. Парень рискует шеей.

«Квикка сделался саркастичным, а Хунд — агрессивным, — краем сознания отметил Шеф. — Надо будет разобраться с этим».

Толман парил высоко в небе, не свободно, а на привязи, поднявшись на двести-триста футов; ветер нес его к выходу из гавани, выше самой высокой башенки городских стен. Словно в небе у защитников города еще одна дозорная башня. Кто-то из осаждающих выпустил стрелу, но та пролетела много ниже. Шеф, глядя на воздушную машину, облизал губы. Научившись арифметическим вычислениям, он был полон решимости сконструировать такой воздушный змей, чтобы полететь на нем самому. Если взять отношение поверхности к весу как один к одному, то понадобится аппарат размерами, скажем, двенадцать футов на шесть и на четыре. Но сколько весит сам змей? На каждый вопрос найдется верный ответ.

Квикка, стоявший у лебедки и державший в руках бечеву, оглянулся:

— Толман дернул три раза. Он что-то заметил. Показывает на север.

На север. А утренний приступ был с юга.

— Возвращай змея, — приказал Шеф.

Он не сомневался, что мальчик заметил приближение знаменитой метательной машины императора. «Волка войны».

Император римлян с изнуренным до крайности лицом опустился на походный стул.

— Полное фиаско, — сказал он.

Бруно потянулся за Святым Копьем, которое всегда было при нем, и прижался щекой к наконечнику. Через несколько секунд почтительно, но с прежней вялостью движений поставил реликвию на место.

— Даже Копье не в силах меня утешить, — продолжал Бруно. — Я слишком грешен. Я прогневил Господа.

Два задыхающихся от послеполуденного зноя телохранителя неуверенно поглядели друг на друга, потом на четвертого человека в палатке — дьякона Эркенберта, который, отвернувшись, подливал в питьевую воду вино.

— Ты прогневил Господа, герра? — переспросил Йонн, самый бесшабашный и глупый из двоих. — Ты же по пятницам ел рыбу. И Богу ведомо — да и всем нам, — что у тебя давно не было женщин, хотя тут полно…

Товарищ больно наступил Йонну на ногу кованым башмаком, и речь оборвалась.

На лице Бруно ничето не отразилось, он продолжал усталым тоном:

— С греческим огнем вышла неудача. Сорок добрых братьев убиты и взяты в плен, Агилульфа вытащили из воды сильно обгоревшим. — Во взгляде императора мелькнуло оживление, он распрямил плечи. — Уверен, что эти греческие мерзавцы выстрелили нарочно, зная, что могут попасть в наших. Но как бы там ни было, — он снова откинулся на спинку стула, — мы проиграли. Греческий флотоводец отказывается повторить атаку, все время хнычет о своих потерях. И «Волк войны» разрушен. Ворота целы и невредимы. Я не виню тебя, Эркенберт, но ты должен признать, что во втором их выстреле было нечто дьявольское. Казалось бы, можно надеяться, что Бог пошлет своим слугам удачу. Если они Его верные слуги. Боюсь, что я к таковым не отношусь. Уже не отношусь.

Эркенберт не поднял взгляда, продолжая выливать бутыль за бутылью, словно в бездонную бочку.

— Нет ли других знаков, о император, что Бог отвернулся от тебя?

— Их слишком много. К нам продолжают перебегать с той стороны. Они заявляют, что были христианами и их насильно обратили в ислам. Мы заставляем этих людей есть свиную ветчину, потом проверяем их сведения. Все говорят одно и то же. Арабская армия уже буквально за холмом, ее ведет сам халиф эр-Рахман. Десятки тысяч воинов, говорят они. Сотни тысяч. Всех, кто не исполняет волю халифа, сажают на кол. А самое худшее ты и сам знаешь, дьякон. Ни слова не слышно о Святом Граале, лесенке воскресения, которая должна стоять рядом с Копьем Смерти. Сколько уже людей погибло в ходе поисков? Иногда я слышу во сне их стоны. Тот пастушок, который приходил за Граалем в крепость, — ты замучил его до смерти. И тот светловолосый мальчик, который в пламени рухнул с небес. Они могли бы прожить долгую жизнь, но теперь они мертвы. И тщетно, все тщетно…

Император откинулся еще дальше, его длинные руки коснулись земли, глаза закрылись.

Металлические латные рукавицы лежали перед ним на столе. Дьякон Эркенберт тихонько подошел, взял одну, взвесил в руке и вдруг со всей силой тщедушного тельца ударил рукавицей по лицу ничего не подозревавшего императора. Из сломанного носа хлынула кровь. Пока ошеломленные телохранители хватались за мечи, Эркенберт уже был сбит с ног, распростерт на столе, и рука, подобная стволу дуба, стала душить его, а острие кинжала нацелилось в глаз.

Постепенно атмосфера разрядилась, император выпрямился и отпустил дьякона.

— Стойте, где стояли, парни. А ты объясни, какого черта это сделал?

На обращенном к нему бледном лице не мелькнуло и тени страха.

— Я ударил тебя, потому что ты предаешь Господа. Бог послал тебя исполнить волю Его. Какова бы Его воля ни была! А ты впал в грех отчаяния! Ты ничем не лучше самоубийцы, который ищет убежища в смерти из страха перед волей Господней. За одним исключением. Ты еще можешь искупить свою вину. На колени, нечестивец, который должен быть императором, и умоляй, чтобы Всевышний простил тебя!

Император медленно опустился на колени, кинжал выпал у него из руки. Бруно бормотал «Отче наш», а кровь все струилась по лицу. Эркенберт дождался конца молитвы.

— Достаточно. Пока достаточно. Исповедуешься перед своим духовником, а сейчас сиди тихо. — Дьякон осторожно ощупал сломанный нос императора.

Бруно не шевелился, он приучил себя к боли многочисленными самоистязаниями.

— Ничего страшного. Через пару дней будешь выглядеть по-прежнему. Выпей-ка. — Дьякон протянул Бруно кружку, из которой выплеснулась большая часть напитка. — А теперь послушай, что я тебе скажу. Да, греческий огонь нам не помог. Да, «Волк войны» разрушен. Да, Грааль все еще не найден. Но задумайся об этих перебежчиках, о тайных едоках свинины, которые приходят в твой лагерь. Они вероотступники и дети вероотступников, многократные предатели. Пришли бы они к тебе, если бы верили, что басурманский халиф может победить тебя? Нет. Они бегут, потому что не сомневаются в его поражении. Так поставь их в передних рядах твоей армии, напомни об участи, которая ждет у мусульман тех, кто отрекся от их лжепророка. Порази халифа, как Самсон, сильный у Господа, разил филистимлян.

Император потер испачканный кровью подбородок:

— Говоришь так, будто численное превосходство за нами, а не…

— Тогда разбей мусульман в горных теснинах. Отомсти за смерть неистового Роланда. Как там поют менестрели в «Песни о Роланде»?

К общему удивлению, подал голос флегматичный Йонн:

— Они, франки то есть, поют: «Paien unt tort e chrestiens unt dreit» — «Нехристь неправ, а христиане правы». Я слышал эту песню на рынке в Лувене. Из-за нее и вступил в орден.

— «Нехристь неправ, а христиане правы». Вот все, что нужно знать в этой жизни. Но чтобы укрепить твою веру, я расскажу еще одну историю. Когда посланники благословенного папы Григория прибыли в Англию, чтобы проповедовать Евангелие, мои соотечественники их не слушали, они предпочитали быть язычниками, в точности как нынешние еретики. И тогдашний архиепископ Павлиний совсем пал духом, готов был в своей слабости покинуть Англию и вернуться в Рим. Но тут апостол Петр, первый папа нашей церкви, от которого получили свою власть все последующие папы, явился Павлинию во сне и безжалостно выпорол его веревкой с завязанными на ней узлами, а потом приказал архиепископу продолжать свое дело. Когда же Павлиний проснулся, на его теле, там, где стегал святой Петр, были видны следы веревки. И Павлиний продолжил свой поход и победил. Так сделай это и ты, император! А в наказание за малодушие, хоть я и не твой духовный отец, назначаю такую епитимью: идти в первых рядах сражаться за святую церковь!

Император поднялся на ноги и поглядел на дьякона сверху вниз.

— А как насчет наказания для тебя, малыш? За то, что ты ударил избранного Богом?

Дьякон выдержал его взгляд:

— Я добуду тебе Грааль или умру.

Мощная ладонь сжала его плечо.

— Добудь мне Грааль, а я дам вот какую клятву. Если разобью неверных, то сделаю тебя не архиепископом и даже не кардиналом, а самим папой римским. У нас было слишком много итальяшек, которые никогда не покидали стен Рима. Нам нужен новый папа Григорий. Истинный наследник святого Петра.

— Но папский престол занят, — пролепетал Эркенберт, едва не лишившись дара речи от грандиозности внезапно открывшейся перед ним перспективы.

— Это можно поправить, — сказал Бруно. — Как уже не раз делали.

Солнце уже поднялось над горизонтом — ночь прошла, пока Шеф во сне боролся с богом хаоса, — и с улицы доносился шум ликующей толпы. В гавань входил один корабль за другим. Сначала их появление вызвало тревогу у моряков. Но когда конструкция кораблей стала различима даже невооруженным глазом и экипажи приближающейся армады смогли обменяться приветствиями с береговой охраной, атмосфера разрядилась. Наспех починенное плавучее заграждение убрали, северяне перестали доворачивать хвостовики нацеленных катапульт, туго закрученные торсионы были ослаблены. Весть разнеслась по городу, и все свободные от караульной службы на крепостных стенах сбежались в гавань, размахивая руками и вопя от счастья.

Флот, который предупрежденный Фарманом Альфред снарядил на выручку, долго собирался со своих рассеянных по северным морям позиций, а затем неторопливо двинулся на юг. Многие рыбаки видели небольшую эскадру Шефа, прошедшую по Бискайскому заливу и вдоль побережья Испании; ни один моряк не мог забыть эти необычные двухмачтовые парусники, и на любом языке нетрудно было поинтересоваться: «Вы не видели здесь корабли, похожие на наши?» Сведения стало труднее получать и понимать, когда флот, подгоняемый постоянным течением из Атлантики, прошел через узкий пролив Джебель-аль-Тарик и оказался во Внутреннем море. Да, корабли магусов проследовали к Кордове. Нет, они поплыли воевать с христианами, заключив союз с халифом. Нет, халиф объявил их вероломными собаками. Все корабли разбегаются от одного вида необычных парусников, те швыряются огромными камнями, это магия северного короля-чародея. Нет, все не так, во Внутреннем море теперь правят христиане, у них есть ручные драконы, от которых само море вспыхивает огнем.

Хардред, назначенный королем Альфредом командовать английским флотом, всеми силами старался извлечь хоть крупицу смысла из услышанного, и в этом ему помогали Фарман, жрец Фрейра, из-за видения которого и была послана эта спасательная экспедиция, а также Гудмунд Золотой, некогда товарищ Шефа, ныне его вице-король в Свеарики, в земле свеев. Втроем они смогли понять только одно: все боятся греческих галер, но никто не знает толком почему.

— Ясно: кто узнал — тот уже ничего не расскажет, — проворчал Гудмунд.

По мере продвижения вдоль восточного берега Испании все чаще он слышал, что северяне заперты в какой-то гавани и не могут вырваться.

Вообще-то, Хардред не боялся столкновения с любым флотом. За его флагманом шли двадцать вооруженных катапультами двухмачтовиков класса «герой» — каждый был назван в честь какого-нибудь героя норманнских легенд, — а вокруг несли сторожевую службу три десятка традиционных кораблей викингов, с самыми лучшими командами, какие только можно было набрать среди свеев короля Гудмунда и на лондонских рынках найма. Однако слухи все же несколько обеспокоили командующего. В ту ночь, когда король Шеф видел свой сон, флот стоял вдали от берега с погашенными огнями, двухмачтовики были сцеплены друг с другом абордажными крючьями, а легкие парусники осторожно скользили вокруг в дозоре. Когда наступил стремительный средиземноморский рассвет, Хардред приказал входить в гавань Септимании, двигаясь против утреннего бриза с помощью гигантских весел, причем двухмачтовики с заряженными катапультами держались далеко позади судов охранения.

Первое, что увидел Гудмунд, был бронированный плот: плавучее укрепление, неуязвимое со стороны гавани, для блокады которой оно и предназначалось. При атаке с противоположной стороны плот не мог оказать никакого сопротивления. Первые же пятьдесят викингов, высадившихся на него с топорами в руках, обнаружили только поднятые вверх руки и испуганные лица. Даже оставленные для пригляда за франкскими ополченцами двадцать монахов ордена Копья, захваченных врасплох посреди мирного и сытного завтрака, позволили себе только покоситься на сложенное в пирамиды оружие и нехотя присоединились к сдавшимся.

Командир патрульной греческой галеры, который в течение многих дней только и делал, что жег беззащитные рыбацкие лодки, решился проявить немного мужества. Увидев приближение чужого флота, он усадил своих гребцов на весла и приказал сифонистам приготовиться. Последнее требовало немало времени. Нужно зажечь фитиль, приставить людей к мехам, прокачать насос, продуть предохранительные клапаны в баке с нефтью и в соединительных трубах. Когда сифонисты заняли свои места, командир приказал налечь на весла и постараться выиграть гонку. Прямо по курсу уже находились два легких судна, которые разворачивались на веслах, чтобы зажать галеру в клещи. Пока командир кричал огнеметчикам, чтобы окончили приготовления и во что бы то ни стало открыли огонь, с головного катапультоносца прилетело ядро и снесло ахтерштевень его галеры. Корма стала погружаться в воду, и гребцы сразу покинули свои банки. Сифонисты отказались выполнять самоубийственную задачу, а командир, помня главный приказ — не допустить, чтобы враги узнали секрет греческого огня, — побежал с топором в руке к котлу высокого давления, решив его продырявить и выпустить струю нефти на горящий фитиль. Один из гребцов, хотя и принадлежал к высокооплачиваемой и уважаемой касте военных мореходов, слишком насмотрелся на корчащихся в агонии среди горящей нефти рыбаков, чтобы желать себе подобной судьбы, — и наплевать ему было на судьбу Константинополя и Римской империи. Он перехватил командира галеры, раскроил ему череп его же собственным топором и погнал прочь от бака растерявшихся сифонистов. Драккары приблизились, их команды сгрудились у борта, опасливо поглядывая на медный котел и огнеметную трубку. Греческих гребцов и сифонистов торопливо сбросили за борт, где они благополучно уцепились за веревки и обломки досок. Взятая на абордаж двумя драккарами галера потихоньку тонула. Когда подошли двухмачтовики, Хардред сразу послал самых искусных плотников укрепить разбитую корму и заткнуть течь просмоленной парусиной, чтобы полузатонувшее судно можно было протащить хотя бы полмили до прибрежной отмели.

Захватив бронированный плот и галеру, тридцать кораблей флота Пути продолжили движение к гавани, где в толпе уже почти можно было различить лица соотечественников. Сомнения и опасения — не захвачены ли корабли врагами? не устроена ли за крепостными стенами ловушка? — рассеялись, как только наблюдатели с обеих сторон рассмотрели одинаковые катапульты и люди стали узнавать друзей и родственников. К тому времени как Шеф, протерев глаза, но все еще не отдышавшись после сна, позволил Свандис натянуть на себя одежду, пришедший на выручку флот под шквал радостных приветствий на английском и норвежском языках уже втиснулся в переполненную гавань.

Квикка встретил короля в дверях спальни, широко улыбаясь щербатым ртом.

— Это Хардред, — объявил он. — Тот самый шкипер, который бросил тебя на берегу в Дитмарше. Я ему никогда не доверял, но на этот раз он появился вовремя. Прежде чем наших заметили, они захватили у противника этот проклятый плот. И красную галеру, говорят, с греческим огнем и всем прочим.

Сияя от радости, Квикка ждал, какой эффект произведут его новости на мрачного короля. Шеф молча глядел на царившее в гавани оживление, и постепенно Квикка понял, что в который раз обманут в своих ожиданиях.

«Больше всего на свете ты хочешь заполучить греческий огонь, — вспоминал Шеф голос из сна. — Я дам его тебе. Скажи греку…»

Что же он должен сказать греку?

— А греческих огнеметчиков Хардред тоже захватил? — спросил Шеф почти безразлично.

— Не знаю, — ответил Квикка. — Наверное. Почему бы и нет?

Шеф повернулся к Свандис и сказал:

— Нелегко тебе будет объяснить мой последний сон. Вижу, он уже начинает сбываться.

Эркенберт с сомнением и подозрением глядел на принесенную ему старую деревянную лесенку. Он видел много реликвий: мощи святого Вильфрида и святого Гутлака, святого Кутберта и Беды Достопочтенного, а однажды даже выставленный для обозрения кусочек подлинного Креста Господня. Но никогда ему не доводилось видеть реликвию без всяких следов поклонения. Лесенка выглядела так, словно крестьянин лет двадцать назад оставил ее около поленницы и забыл сжечь. Она была старой, это дьякон допускал. И выглядела в точности как та побрякушка, которую одноглазый язычник носил на шее.

— Ты уверен, что это Грааль? — спросил дьякон.

Предатель Ришье забормотал что-то в подтверждение.

— Не ты. Ты, Сигарт. Это ли та реликвия, которую ищет император?

— Она была надежно спрятана, — бесстрастно ответил Сигарт. — Глубоко внутри горы; на пути полно ловушек. И засад тоже. Нескольких человек потеряли. Но я вел эту крысу на поводке и жег факелы. В конце концов мы нашли ее. Странное место. Куча сожженных костей.

— Отвечай на вопрос!

Сигарт поморщился, будучи вынужден принять решение.

— Да, я думаю, это она. По крайней мере, так считают еретики. Рядом с ней мы еще много чего нашли.

Он шевельнул большим пальцем, и подошли четыре человека. Еще один повелительный жест, и они раскрыли принесенные мешки, высыпав содержимое на грязный пол халупы, которую Эркенберт избрал своим пристанищем. У дьякона перехватило дыхание при виде золотых блюд, кубков, кадильниц для фимиама, предметов, которые, по всей видимости, предназначались для божественных служб.

«Вернее, для идолопоклоннических служб», — поправил он себя.

Во всяком случае, это не из имущества мирян, даже не из имущества королей. У дьякона начало складываться определенное мнение. И тут его взгляд упал на неожиданные среди этой роскоши предметы. Книги. Две штуки.

Он поднял одну, раскрыл.

— Что это? — спросил он у безучастного ко всему Ришье.

— Это священные книги нашей… э-э… еретической веры. Только два экземпляра. — Ришье хотел было сказать: «Осталось только два экземпляра», но какой-то внутренний голос удержал его.

— И что же в них священного?

— Они рассказывают правду о том… Якобы они рассказывают правду о том, что произошло после того, как Христос был снят с креста.

— Об этом рассказывается в Евангелии от Никодима. Святая церковь не сочла его достойным включения в библейский канон, но относится к нему с почтением. В христианских библиотеках есть много списков этого Евангелия.

— Здесь рассказана другая история, — прошептал Ришье.

Он не осмеливался даже намекнуть, о чем идет речь.

С застывшим лицом Эркенберт принялся перелистывать страницы книги. Латынь, на которой та была написана, не вызвала у него затруднений, хотя секунду-другую дьякон кривил губы от презрения к варварским искажениям языка. Затем его лицо сделалось суровым и мрачным. Дьякон дошел до утверждения, что Христос остался жив. Он не умирал. И не воскресал. Сбежал, женился, растил детей. Отрекся от своей веры.

Отрекся от своей веры.

— Ты читал эту книгу? — спросил Эркенберт.

— Нет. Никогда.

— Ты лжешь. Ты знал, что в ней рассказана другая история. Сигарт! Что ты сделал с людьми, которые были повешены в сарае?

— Выкопали могилу. Ждем священника, чтобы прочитал над ними погребальную службу. Некоторые из них могли быть добрыми католиками.

— Погребальной службы не будет. Некоторые из них были заведомые еретики. Еретики настолько гнусные, что не заслуживали бы похорон, если бы не вонь, которая от них остается. Но вонь от этих книг еще сильнее. Прежде чем зароешь могилу, Сигарт, брось их туда. Мы не предадим эти книги очищающему пламени, пусть лежат и гниют вместе с их читателями. И еще, Сигарт…

Их взгляды встретились, последовал едва заметный кивок. Сигарт бесшумно извлек свой кинжал, одними губами спросил:

— Сейчас?

Еще один кивок. Сообразив, что происходит, Ришье припал к ногам дьякона, залепетал:

— Я добыл вам Грааль, я заслужил пощаду…

Кинжал вошел сзади в основание черепа.

— Ты получил свою пощаду, — сказал Эркенберт распростертому мертвецу. — Я избавил тебя от страха. Ты не заслужил исповеди и спасения. Вы хуже, чем Пелагий, хуже, чем Арий. Они несли ложную веру, а вы… вы бы оставили христиан вообще без веры. Не открывай эту книгу, Сигарт, ради спасения твоей души.

— С этим все в порядке, магистр, — добродушно сказал Сигарт. — Я не умею читать.

— Чтение — только для мудрых, — подтвердил Эркенберт.

Двумя днями позже и тридцатью милями южнее Эркенберт с точностью рассчитал время своего появления на императорском празднестве. Трое суток император провел на поле битвы, давая воинам отдохнуть, похоронить мертвых, разделить добычу из обоза халифа и послушать, как армейские священники поют «Те Deum laudamus»[9] на алтаре, сложенном из трофейного оружия. Сейчас император сидел во главе высокого стола в огромном павильоне, все занавесы внутри которого были сорваны, чтобы пирующие смогли разместиться в бывшем гареме повелителя мавров.

Эркенберт медленно вошел и предстал перед императором, его триумфально сопровождали шесть риттеров ордена в отполированных до сверхъестественного блеска доспехах. Императорские менестрели прекратили играть, слуги и виночерпии, осознавшие торжественность минуты, отступили к обитым шелком стенам. Сам Бруно тоже понял: сейчас произойдет нечто важное, какое-то знаменательное событие. Побледнев от зародившейся надежды, он вскочил, и все разговоры мгновенно стихли.

Эркенберт не сказал ни слова, лишь подошел еще ближе. Остановившись, он повернулся, как бы слагая с себя роль главного действующего лица, являя своей аскетичной фигурой в простой черной сутане образец христианского смирения. Потом сделал Сигарту знак.

Надувшись от гордости, риттер сдернул с Грааля богатое узорное покрывало и передал его своему помощнику. В безмолвии он поднял деревянную лесенку над головой на вытянутой руке, словно боевой штандарт.

— Это… это же… — начал император.

— Это лесенка Иосифа Аримафейского, на которой тело Господа нашего было перенесено в святой гроб, — выкрикнул Эркенберт во всю силу своих легких. — Из которого Он восстал на третий день, согласно Писанию! Согласно апостольскому Символу веры! Пусть все увидят Грааль, и да укрепится вера!

Император мгновенно опустился на одно колено, его примеру тут же последовали все находившиеся в павильоне мужчины и женщины, за исключением Сигарта, застывшего подобно монументу.

Наконец Сигарт благоговейно опустил Грааль на землю, и, словно части механической игрушки, император и его приближенные тут же поднялись. Бруно протянул руку. Сигарт подошел и вложил в нее Грааль. Другой рукой император прислонил к Граалю Святое Копье.

— Смерть и жизнь, — бормотал он, и слезы текли по его лицу. — Жизнь в смерти. Но, Эркенберт… Это же голое дерево.

Дьякон махнул четырем другим риттерам, и те, как уже делали однажды, высыпали содержимое мешков на пол.

— Церковная утварь еретиков, — пояснил Эркенберт. — Изъята во славу Господа.

— И вся она достанется Господу, — сказал Бруно. — Клянусь, ни один человек не получит и гроша из твоих трофеев. Я возмещу эту потерю воинам и монахам ордена из собственной казны. А каждая унция этого золота попадет в величайший реликварий Запада, где во веки веков будут храниться священные реликвии. И еще я клянусь, — воскликнул Бруно, обнажив меч и удерживая его перед собой словно крест, — я клянусь, что в благодарность за посланную мне Господом милость я завоюю для католической церкви всю Испанию или умру. Больше того! В прежней империи я не оставлю в живых ни одного человека, который не признает безраздельно власти церкви святого Петра. Будь то в Иберии, Мавритании или Дакии.

— Или в Англии, — подсказал Эркенберт.

— Или в Англии, — повторил Бруно. — И клянусь еще вот в чем. В благодарность за то, что дьякон укрепил мою веру, когда я поддался недостойным сомнениям, я не только верну его захваченную вероотступниками страну в лоно церкви, но сделаю его самого наместником святого Петра, возведу на папский престол. Мы с ним будем совместно править церковью и империей. Из святого Рима!

Слушатели слегка заволновались, хотя не осмелились даже зашептаться. Они не сомневались, что у императора хватит сил сместить папу римского. Но есть ли у него на это право? Однако многие не имели никаких возражений. Лучше уж англичанин, вместе с ними участвовавший в боях, чем никому не известный итальяшка, всю жизнь просидевший в стенах своего города.

— А теперь, Эркенберт, — заговорил Бруно уже нормальным тоном, — поставь Грааль на почетное место и расскажи нам, как ты разыскал эту бесценную вещь. И еще мне нужен твой совет. К нам в плен попало несколько женщин, среди них твоя соотечественница, вот она, подает вино. Халифова шлюха, да покарает Господь мусульманский разврат. Впрочем, это не ее вина. Что мне делать с ней и с остальными?

Эркенберт метнул взгляд в красавицу, внимательно прислушивающуюся к разговору на почти понятном ей нижненемецком языке. Взгляд неодобрительный.

— Пусть искупает свой грех, — проскрежетал дьякон. — Она и ей подобные. Надо учредить орден Святого Грааля, женский монашеский орден. С суровым уставом, специально для кающихся. — Он вспомнил непотребную ересь уничтоженных им книг, гнусные россказни о женитьбе Христа на Магдалине. — Назовем орден именем святой Марии Магдалины. Один Бог знает, сколько найдется на свете шлюх, чтобы вступить в него.

Руки Альфлед не дрожали, когда она наполняла кубок. Она прошла хорошую школу и научилась владеть собой.

С Хлитскьяльфа, сторожевой площадки богов, эзиры смотрели на землю. Далеко внизу они видели языки пламени, напоминающие наконечники копий, видели, как собираются волки и вороны. Хеймдалль, способный слышать, как растет трава и ворочаются мысли в голове человека или бога, вздернул голову и, задрав бровь, повернулся к своему брату Ригу. В голове Одина прозвучало:

«Власть уплывает из моих рук».

Но Отец Всего Сущего не высказал в ответ свою мысль, и Хеймдалль промолчал.

— Хотел бы я знать, кто освободил его от цепей, — наконец произнес Один.

Даже Хеймдалль не знал, что это сделал Риг, потому что Риг умел скрывать свои мысли, когда хотел.

— Все со временем изнашивается, — заметил Риг.

Не слишком удачный ответ тому, кто не желал признавать границ для своей власти — хотя эти границы были достаточно очевидны всем. Риг попробовал зайти с другой стороны:

— Но и семена всходят вовремя.

— О чем ты говоришь?! — рявкнул Один. — Локи вырвался на волю, Хеймдалль готов протрубить в рог, последняя битва богов и людей может начаться в любой момент, с огненным оружием и летающими воинами, а наши приверженцы сейчас переходят на сторону Локи. Вслед за твоим, между прочим, приверженцем.

— Ну, он пока не сменил своего амулета, — возразил Риг. — Я прошу тебя, Отец Всего Сущего, вспомни, что было несколько поколений назад. Какими мы тогда были? Слабыми. Создания немногочисленных лесных бродяг и морских пиратов. Мы превращались уже в простых кобольдов и никсов. А сейчас стали сильными. И не благодаря жертвоприношениям в Упсале, которые укрепляли веру у десятка людей, а отпугивали тысячу. Благодаря вере и преданности.

— Ну и чем это поможет теперь, когда Локи освободился и люди готовы поклоняться ему?

— Локи не всегда был плохим.

Один обратил на Рига устрашающий взгляд единственного глаза:

— Он убил моего сына. Он лишил мир света и сделал его пустым.

Риг не боялся, но взгляд Одина трудно было выдержать. Он отвел глаза, однако ответил:

— Когда-то Локи был нашим товарищем. Если бы мы это признали, он не поддался бы ревности и зависти, которые заставили его взяться за омелу и обмануть Хёда.

— Он наговорил нам много злого в нашем собственном доме, — вмешался Хеймдалль. — Меня звал чернозадым, утверждал, что я раб богов, которому не разрешают спать.

— Ты никогда не спишь, — напомнил Риг.

— Дело в твоем собственном сыне, — сказал Один. — В твоем сыне и приверженце, которого ты упросил пощадить один раз, потом другой. Это он освободил Локи, снова выпустил его в этот мир. Хотя твой сын, кажется, не хочет того, чего хочет Локи. Но все равно — объясни-ка, почему я должен пощадить его в третий раз?

Один поднял свое копье Гунгнир, направил его на синеющее далеко внизу Внутреннее море.

— Я не прошу для него пощады, — сказал Риг, и собравшиеся боги, вся дюжина, с недоверием взглянули на своего брата. — Возьми его, Один, если хочешь. Это будет не самое удачное пополнение для твоего Эйнхериара. Бочки с медами не опустеют и десяти раз, как герои начнут ковать себе оружие, убивающее на расстоянии, и слабейшие станут сильнейшими. Но лучше оставь все как есть. Я скажу только одно: поживем — увидим. Возможно, если он пойдет своим путем, сильные боги станут слабыми, а боги, которые были слабы — как мы когда-то, несколько поколений назад, когда и обо мне почти забыли, — эти боги могут окрепнуть.

«Верно, так было, — подумал Хеймдалль, — и не поколения назад, а меньше чем жизнь одного человека. Риг был простой тенью на краю праздника богов — слишком маловажный, чтобы терпеть издевательства Локи или давать советы Одину. Теперь же многие носят его амулет и братья уступают ему дорогу. Как же все это вышло?»

— Кто, по-твоему, станет слабым? — наконец спросил Хеймдалль.

— Те боги, которые не способны делиться властью или завоевывать сердца людей без принуждения.

— Ты подразумеваешь меня? — с угрозой спросил Один.

— Нет, отец. Тебя никто еще не называл ревнивым богом.

Эзиры задумались над словами брата. Некоторые вновь опустили взоры на обширное Средиземное море, на узкой каемке которого только и были у них приверженцы. Лица стали неподвижными, как у барышников, учуявших возможность словчить.

— Но твой сын не вернет назад моего сына.

— Есть пророчества, что после Рагнарёка те, кто уцелеет, будут жить в новом веке, в лучшем мире, где возродится Бальдр. Но ты не уцелеешь, отец. Волк Фенрир ждет тебя, и Фрейра ждет Сурт. Если же Рагнарёка не будет, разве можем мы утверждать, что Бальдр не воскреснет? Когда даже Локи готов будет заплакать по нем? Хочешь снова увидеть своего сына вне стен мира Хель — изволь выбрать другую дорогу.

На лице Одина появилось такое же выражение, как у человека, который видит далеко идущие последствия, свою выгоду.

Весть о постигшей исламский мир катастрофе распространялась на юг даже быстрее, чем ее могли бы разнести конные гонцы. По крайней мере, гонцы без сменных лошадей. Как только в город или село въезжали всадники, раньше прочих покинувшие поле боя, каждому из них помогали спешиться и провожали в прохладу, где поили шербетом и выпытывали подробности. Затем полученные от беглецов сведения отправлялись с надежными людьми к тем, кого правители провинций и городские кади считали нужным оповестить в первую очередь. Когда воины, приукрасившие свои рассказы подробностями, которые с каждым повторением казались все более достоверными, наконец садились на лошадей, нередко весть уже летела впереди них.

Услышав роковую новость, сановники бывшего халифа крепко задумывались о своей судьбе. Кто будет преемником? Известно, что у халифа множество сыновей, но ни один не назначен наследником, и нет среди них достаточно опытного и сильного, чтобы победить в назревающей гражданской войне. У халифа было много братьев — как родных, так и единокровных. Большинство из них умерли, были обезглавлены на кожаном ковре или удавлены шнурком. Многие из оставшихся не годятся, это дети мустарибок. Но полно, действительно ли они так уж неприемлемы?

Те, кто задавался последним вопросом, а в основном это были губернаторы северных провинций, начинали оценивать свои силы и силы своих союзников. Рассылались гонцы, стягивались войска, правители гадали, сколько воинов, ушедших с халифом в бесславный северный поход, вернется домой. Когда же воины постепенно вернулись, причем в удивительно большом количестве для уцелевших в битве, которая, по их рассказам, велась с небывалым ожесточением, губернаторы пересчитали свои силы еще раз. И почти все пришли к одному и тому же выводу. Ударить было бы преждевременно, но и оставлять надежду тоже не следует. Надо вести себя безупречно, тогда можно спокойно продержаться до лучших времен. Заявлять о своей верности Аллаху. Собрать вокруг себя как можно больше вооруженных людей. А поскольку воинам все равно надо платить, найдется много местных дел, которыми можно пока заняться. Старинные распри между Алькалой и Аликанте, между побережьем и горными районами, споры из-за колодцев и межей превратились в военный конфликт.

Саму же Кордову известие потрясло. Это была не тревога, ведь все понимали, что неверные не могут угрожать цивилизованным районам Андалузии и юга, — это был страх перед судом Аллаха. Каждый сразу задал себе вопрос о престолонаследии.

Через несколько дней у городских ворот уже не видно было телег с овощами и битой птицей, гуртов овец и коровьих стад — крестьяне из долины Гвадалквивира не рисковали появляться там, где вот-вот начнется резня.

Несколько братьев халифа, имевших примесь берберской крови, укрылись в своих цитаделях; по слухам, они собирали воинов и даже позвали родичей из Северной Африки. В любой момент из Алжира или Марокко мог прийти враждебный флот и подняться по реке. А пессимисты поговаривали, что могут протянуть свою лапу и египетские Тулуниды, которые вообще не арабы, а тюрки-степняки.

Имея такую перспективу, городские христиане, а также иудеи из Худерии, кордовского гетто, тоже решили приготовиться к худшему. В правление покойного халифа власти были жестоки к тем, кто отрекся от шахады, и к тем, кто хотел стать мучеником за веру. Это выглядело почти отеческой заботой по сравнению с непредсказуемой и бессмысленной жестокостью тюрков или берберов, рвущихся доказать свою верность религии, которую они приняли совсем недавно, и то лишь потому, что не имели иного выбора.

«Лучше хоть какой-нибудь халиф, чем совсем без халифа», — говорили друг другу самые мудрые люди города.

А лучше всего халиф, который устраивал бы всех. Но где взять такого? После разгрома армии в городе одним из первых появился Муатья, ученик Ибн-Фирнаса. Юноша скакал без отдыха с тех пор, как халиф умер у него на руках, — по крайней мере, так он утверждал. Муатья высказывался в пользу Гханьи, старшего из неродных братьев халифа, его доверенного посла в экспедиции на Север. «Гханья! — кричал Муатья на всех рынках. — Гханье можно доверить ведение войны. И не только войны против христиан. Против северных магусов, язычников-идолопоклонников, которые обманули халифа и стали причиной поражения и иных несчастий». Но самое главное — против лишенных веры, тайных предателей. Разве не видел он, Муатья, собственными глазами (и с помощью изобретения своего мудрого учителя), как перебежчики из армии халифа выстроились перед боем в первых рядах неверных, как они пожирали свинину? А сколько еще тайных пожирателей свинины прячется на улицах Кордовы? Вырвать их с корнем! Вместе с христианами, которые их укрывали, пользуясь неразумной добротой покойного государя. Обратить их в рабство, выслать из города, посадить на кол тех, кто отрекся от веры…

— Слишком многих уже посадили на кол, — сказал бывший начальник конницы Ибн-Маймун своему родственнику Ибн-Фирнасу, когда они ели виноград в прохладном дворе стоящего на берегу реки особняка мудреца. — Как заставить людей сражаться, если их товарищей каждый день тащат на расправу и каждую ночь слышны стоны и крики? Нет, конечно, он твой ученик и сын брата моей матери…

— Но он недоучился, — ответил мудрец. — Сдается мне — хотя я безупречный приверженец шариата, — что настала пора для небольшого послабления. Другие ученые люди со мной согласны, один из них Ицхак, хранитель свитков. Пусть и не желая доходить до таких крайностей, какими знаменита секта суфиев, он вспоминает, что некогда в Багдаде существовал Дом Мудрости, и этот дом процветал под властью мутазилитов. Почему же в Кордове не может быть того, что было в Багдаде?

— У нас имеются и другие сведения о том, что случилось после битвы, которую я со своим отрядом вынужден был покинуть, — сказал Ибн-Маймун. — Часть женщин халифа сбежала из плена, сушей и морем они добрались до Кордовы. Одна из них по рождению христианка, так что в ее преданности нельзя усомниться, ведь она отвернулась от веры отцов. Еще одну я взял в свой гарем, очаровательную черкешенку. Они тоже считают, что суровость халифа была чрезмерна и это объясняется его… э-э… мужской слабостью. Они также утверждают, что халиф напрасно во всем полагался на твоего ученика.

Ибн-Маймун украдкой взглянул в лицо собеседнику, желая знать, как воспринят его намек.

— Он больше не мой ученик, — твердо заявил Ибн-Фирнас. — Я лишаю его своей защиты.

Ибн-Маймун откинулся на подушки, вспоминая выслушанные им угрозы и оскорбления Муатьи и размышляя, кто из верных людей лучше справится с задачей навсегда прекратить болтовню юного недоучки. Между тем Ибн-Фирнас продолжал:

— Не присоединишься ли ты, когда здесь соберутся Ицхак и мои ученые друзья, чтобы послушать поэзию и музыку, побеседовать о том о сем?

— Непременно приду, — пообещал Ибн-Маймун, отвечая любезностью на предоставленную ему возможность поквитаться с Муатьей. — И приведу моего друга кади, — добавил он, подчеркивая, что готов со всей серьезностью отнестись к общему делу. — Он весьма озабочен положением в городе. Твоя поэзия поможет ему успокоиться. И разумеется, в стенах города только у него есть значительные вооруженные силы.

В полном взаимопонимании двое мужчин слушали песню рабыни и размышляли: один — об отмщении и власти, другой — о свободе и независимости ученых людей от невежд и фанатиков.

Приходский священник в Онсе, южнофранцузской деревушке недалеко от Каркасона, нервно выглянул в окошко своей маленькой хижины и снова уставился на написанный скверным почерком памфлет, который держал в руках. Страницы были бумажные, но этого священник не знал. И текст на них был напечатан, а не написан от руки, но священник не знал и этого. У него вообще была только одна книга — требник для чтения служб. Впрочем, он и так помнил их наизусть. Кроме служб, священник знал «Отче наш», апостольский Символ веры, десять заповедей и семь смертных грехов. Этому он и учил свою паству.

А теперь появилась эта брошюрка, ее доставил Гастон, погонщик мулов, который ездил из Онса в Каркасон и обратно, перевозя вино и масло, древесный уголь и ткани, незамысловатые украшения и безделушки. Все те немногочисленные товары, которые деревенские жители не в состоянии были производить сами и на которые могли наскрести несколько монет. Погонщик привез книгу и сообщил, что получил ее, причем бесплатно, от незнакомца на рынке. Гастон не умел читать. Он надеялся, что священнику книга понравится.

Теперь обязанностью священника было предать Гастона анафеме: хоть тот и не умеет читать, на него не похоже, чтобы он взял вещь, не поинтересовавшись ее предназначением. И тогда приедут дознаватели от епископа и подвергнут пыткам Гастона, чтобы получить имя или описание человека, которого тот встретил на рынке. А если это не удовлетворит их, то еще чье-нибудь имя. А если и это их не удовлетворит — кто знает, какие показания заставят дать Гастона? Может быть, он заявит, что приходский священник послал его на рынок за этой книгой. За еретической книгой. Одно прикосновение к ней будет стоить священнику жизни.

Значит, предавать Гастона анафеме не следует. А от книги лучше избавиться. Но священнику трудно было выбросить любую исписанную страницу. Слишком редки и ценны манускрипты. К тому же рассказанная в книге история таила в себе какое-то странное очарование, соблазн. Может быть, этот соблазн — искушение от дьявола, ведь священник сам неустанно твердил прихожанам о хитроумных уловках князя тьмы. Но в книге говорилось, что дьявол на самом деле тот, кого христианская церковь зовет Богом. Отец, который послал Своего Сына на смерть. Что же это за отец такой?

Была еще одна причина, по которой не хотелось уничтожать книгу. Если священник прочитал ее правильно (кстати, в книге была еще одна странность: текст был написан на языке, очень похожем на родной диалект священника и очень сильно отличающемся от церковной латыни, на которой священник сумел прочитать лишь несколько отрывков в годы своей учебы), там говорилось, что рай — это счастливая жизнь на земле, жизнь мужчины и женщины. У приходского священника уже не раз возникали трения с епископом и архидьяконом из-за его экономки Мари, которая жила в доме священника и скрашивала ему жизнь. Служитель церкви должен жить в целомудрии и воздержании, твердили ему снова и снова. Иначе он наплодит незаконнорожденных детей и станет тратить на них церковную казну. Но Мари вдова, и в их пожилом возрасте детей у них уже быть не может. Что плохого, если в холодную ночь они с Мари окажутся под одним одеялом?

«Епископ ошибается, — решил священник, впервые в жизни отважившись иметь независимое мнение. — Надо сохранить книгу. И прочесть ее еще раз. Может быть, эта книга еретическая или ее объявят таковой. Но она отличается от учения горных еретиков, которые злобно отрицают все плотское и утверждают, что мужчина и женщина чисты, только если не заводят детей».

Хотя в книге говорилось, что мужчины и женщины вовсе не обязаны плодить все новых и новых детей. Что существуют способы получить взаимное удовольствие, «обрести рай на земле, не рискуя зачать ребенка». Виновато, но решительно священник вновь раскрыл маленькую, в восемь страниц, брошюру, принялся усердно изучать абзацы, в которых Шеф с помощью Альфлед и Свандис постарался как можно яснее изложить технику кареццы, продления взаимного удовольствия.

Приходский священник в соседнем Понтиаке исполнил свой долг и сообщил куда следует как о самой еретической книге, так и о том прихожанине, который ее принес. Спустя несколько дней, когда подручные епископа в который раз пытались выбить из священника признание, что он сам участвовал в заговоре еретиков, он мысленно поклялся никогда больше ни о чем не сообщать. И когда его, согбенного и хромающего, словно старик, отпустили в деревню под строжайший надзор, он упрямо молчал. А потом вернулись прихожане, посланные воевать в армии императора, и принялись рассказывать о демонах в небе, о могуществе язычников и еретических чародеев, и духовный пастырь даже не пытался их одернуть.

Епископ Каркасона, прилагавший немалые усилия, чтобы изъять всю проникшую в его епархию еретическую литературу и истребить всех ее распространителей, в конце концов переслал собранные материалы архиепископу в Лион и запросил помощи в борьбе с крамолой. И подвергся суровому осуждению за сам факт существования последней. Ему было грозно указано, что ни в какой другой епископии не было столько ереси, а в большинстве епископий ее не было вообще. Должно быть, в его паству проникла зараза неверия. «А когда овцы запаршивели, — гневно вопрошал архиепископ, — кого в том винить, кроме их пастуха? Взгляни на Безансон! Там ереси нет и в помине».

На самом же деле епископ Безансона ознакомился с памфлетом не только на окситанском наречии, но и на латыни, и очень внимательно прочитал оба варианта. Епископ был крайне стеснен в деньгах: из-за своей стычки с покойным бароном Бежье он вынужден был уплатить в казну императора штраф в размере годового дохода. Спина все еще помнила плетку ухмыляющегося германского священника, тот сек епископа каждый день, пока не прибыли деньги, которые пришлось взять в долг под грабительский процент, лишь бы положить конец истязаниям. И при этом жизнь епископу скрашивала не одинокая вдовая экономка, а целая стайка молодых женщин. Их постоянные беременности приводили его в отчаяние, ведь у него уже было очень много детей. Далеко не все матери соглашались отдать ребенка на попечение церкви, и епископу приходилось за свой счет кормить и одевать маленьких, а взрослым давать деньги в приданое или на учебу. Идея о том, что даже молодой женщиной можно наслаждаться таким образом, что она от этого не забеременеет и будет вполне удовлетворена мужчиной далеко не первой молодости, если, конечно, тот посвящен в секреты кареццы, — эта идея привела епископа в восторг, пересиливший всякий страх перед ересью. Судьба собрата из Каркасона только укрепила епископа в таком мнении.

Как в тех краях, где говорили на окситанском наречии, так и в каталонских предгорьях у христианства были очень слабые корни. Когда это вероучение впервые пришло сюда во времена римского владычества, опорой церкви были города, там господствующие классы стремились во всем подражать Риму и епископы выбирались из знатных семей, видевших в церкви еще одно средство упрочения своего положения на этих землях, ведь светские власти не могли распоряжаться церковной недвижимостью. Вне городов жили pagani, так на латыни назывались те, кто обитал на pagus — полях. В итальянском языке это слово превратилось в «paesano», во французском — в «paysan». Земледельцы, те, кто живет не в городах, находятся вне влияния церкви. Все три значения слова сливались в одно. Церковь была для крестьян исходившей из городов враждебной силой, которая время от времени вмешивалась в их жизнь и, кроме этого, не значила почти ничего. На севере Франции и в Германии еще мог возникнуть энтузиазм по поводу крещения или Крестовых походов. Здесь же, на юге, Деву Марию трудно было отличить от античной Минервы или трех безымянных кельтских богинь, которым поклонялись многие поколения, до того как пагани приучились говорить на сильно искаженном языке римских завоевателей. Так же нелегко было усмотреть разницу между пасхальными службами и старинным ритуалом оплакивания умершего Адониса или обычаем легионеров приносить ягненка в жертву богу Митре. В стране, где книги были редкостью, они воспринимались в буквальном смысле слова как евангелие, как «благая весть»; здесь никто не мог повредить посеянным Шефом, Соломоном и Свандис семенам: наоборот, они упали на благодатную почву.

Император с негодованием разглядывал брошюрку. Он умел читать, хотя и медленно, однако сейчас нужды в этом не было. Содержание памфлета было уже подробно разъяснено Бруно его верным наперсником.

— Откуда взялась эта чертова книга? — наконец спросил император.

Он никогда не богохульствовал нарочно, не упоминал имя Господне всуе и не употреблял связанные с религией слова в переносном смысле. Вот и в этот раз, понял Эркенберт, он подразумевает, что лежащая перед ним книга — от дьявола. Это хорошо. Хуже обстоит дело с ответом на его вопрос. Эркенберт уже успел сообразить: предатель-еретик, который выдал им Грааль и был награжден за это смертью, солгал, когда говорил, что существует только два экземпляра еретического Евангелия. Подонка следовало бы оставить в живых, но сейчас не следует признаваться в допущенной ошибке.

— Один из братьев нашел ее в доме священника. Да-да. — Дьякон успокаивающе поднял руку. — Со священником уже разбираются. Но я слышал, что эта мерзость теперь повсюду, она распространяется с дьявольской скоростью. И ведь ей верят. Люди говорят о Граале, который ты привез и назвал той самой лесенкой, на которой наш Спаситель был перенесен в гробницу. Дескать, само появление Грааля через столько веков доказывает: в еретической книге рассказана правда. Копье — это смерть, твердят они, а Грааль — это жизнь. Это доказывает, что Иисус действительно остался жив, причем никогда и не покидал сей мир, а вовсе не вернулся в него. И нет никакого воскресения, нет жизни после смерти, нет наместников святого Петра, нет церкви и нет надобности в ней. Так говорят даже некоторые священники.

Лицо императора сразу окрасилось в пурпурный цвет, но Бруно хватило здравомыслия сдержаться. Он понял, что дьякон высказал все это с какой-то целью, а не просто из желания разгневать его. Хотя, возможно, именно это и есть цель дьякона — вызвать гнев императора.

— Что ж, — сказал Бруно с неожиданной мягкостью, — полагаю, мы можем добиться, чтобы люди перестали говорить о таких вещах вслух. Но нам-то хочется, чтобы они перестали даже думать об этом. Уверен, что у тебя есть идея на этот счет. Слушаю внимательно.

Эркенберт кивнул. Они давно были союзниками, партнерами в делах. И дьякон не переставал радоваться, что ему выпало сотрудничать с трезвомыслящим властителем.

— Идей у меня две, — сказал он. — Первая очень проста. Нам нужно собрать надежных людей, которые занимались бы только одним — выискивали ересь. Надо дать им власти больше, чем позволяют существующие законы. Власть кнута и дыбы. Думаю, организацию следует назвать Inquisitio Imperialis, императорская инквизиция, то есть «расследование».

— Согласен, — незамедлительно ответил Бруно. — А более сложная идея?

— Тебе известно, когда впервые объединились церковь и империя? Ведь Римская империя, как тебе известно, первоначально была языческой, в ней христиан преследовали.

Бруно кивнул. Он помнил историю святого Павла, как тот отправился в Рим на суд римского императора, который, по-видимому, был к нему враждебно настроен. Раньше Бруно не задумывался о том, что в Римской империи однажды произошла смена религии, но теперь, после напоминания Эркенберта, стало ясно, что такое событие должно было когда-то иметь место.

— Как ты знаешь, первым христианским императором был Константин. Императором его объявили в моем родном городе Эборакуме — в Йорке, как сейчас называют его обосновавшиеся там язычники.

— Хорошее предзнаменование, — уверенно сказал Бруно.

— Будем надеяться. Константин постоянно боролся с мятежниками — как и ты, император, — и однажды в ночь перед битвой увидел сон. Во сне ему явился ангел, показал крестное знамение и произнес: «In hoc signo vinces» — «С этим знаком победишь». Император не знал смысла креста, но на следующее утро приказал своим людям нарисовать его на щитах и одержал победу. Потом знающие люди разъяснили ему значение креста, Константин принял христианство сам и насадил его во всей своей империи. Но он сделал еще одну вещь, о император. Он подписал «Donation» — «Константинов дар». На этом документе основаны церковь и обновленная империя. Благодаря ему церковь получила власть в мире. Благодаря ему империя получила для своей власти благословение свыше. Именно поэтому император — помазанник Божий. А римский папа должен утверждаться императором.

— Звучит неплохо, — сказал Бруно с некоторым скептицизмом, — но римских пап я назначаю без всяких документов. И власть моя проистекает из реликвий, которые я нашел… мы нашли. Зачем нам нужен этот «Дар»?

— Я думаю, что вместе с императорской инквизицией нам понадобится и новая грамота.

Бровь императора предостерегающе поднялась. Он успел понять, что цель разговора — заставить его силой сместить неугодного папу Иоанна и держать кардиналов под замком, пока те не проголосуют за нужного кандидата на освободившееся место. Император, хотя и не поставил Эркенберта в известность — Бруно не хотел, чтобы будущий папа оказался хоть как-то замешан в исчезновении прежнего, — уже послал сильный военный отряд, чтобы разобраться с Иоанном, и отправил колеблющимся германским кардиналам жесткое письмо, в котором требовал проявить благоразумие самим и повлиять на итальянских собратьев. Но Бруно не понравилась идея о даре. Церковь и так уже достаточно богата.

— Это дар империи от церкви, — решительно заявил Эркенберт, — а не дар церкви от империи. Десятая часть церковных доходов будет передаваться государству на определенные цели. На борьбу с язычниками. На искоренение ересей. На войну с приверженцами пророка. На войну с византийскими раскольниками. Нужно основать новые военные ордена во всем христианском мире, а не в одной только Германии. Создать императорскую инквизицию для борьбы с недовольными и еретиками. Мы назовем этот документ «Даром святого Петра».

— Святого Петра? — рассеянно переспросил император, обдумывая заманчивые последствия сказанного Эркенбертом.

— Я приму имя Петра, — решительно сказал дьякон. — Это было запрещено всем римским папам с самого начала. Но я возьму это имя не из гордости, а в знак уничижения, в знак того, что церковь должна начать все заново, очиститься от своих слабостей и пороков. В подземельях Ватикана, в катакомбах, мы найдем документ, написанный самим Симоном Петром и выражающий его желание, чтобы церковь преданно служила христианской империи.

— Найдем документ? — повторил Бруно. — Но как можем мы найти там документ, если мы не знаем, существует ли он?

— Я нашел Грааль, разве нет? — ответил Эркенберт. — Можешь на меня положиться, я найду «Дар святого Петра».

«Он имеет в виду, что собирается подделать его, — неожиданно понял Бруно. — Это нарушит все Божьи и человеческие законы. Но десятая часть церковной собственности… Жирных монахов и праздных монашек прогоним, доход с их земель пойдет на содержание армии… Наших риттеров и брудеров будем считать уже не на сотни… Разумеется, благая цель оправдывает недостойные средства».

«Это подлог, и он знает, что это подлог, — подумал Эркенберт. — Но готов на него пойти. А того не знает, что „Константинов дар“ — тоже подделка, и это видно любому образованному человеку. Она написана на латыни совсем не того периода, каким датирована. И писал ее не иначе как франк, чтоб мне самому стать итальяшкой. Интересно, сколько вообще исторических документов — фальшивки? Вот в чем подлинная опасность таких книг. — Дьякон взял из рук императора брошюру еретиков, порвал и бросил в огонь. — Они заставляют людей задумываться, непогрешимы ли наши священные книги. Это мы должны будем искоренить. Всего несколько книг, и каждая из них — священная, вот так будет впредь. А верны они или нет — это решать мне».

Толман отчаянно сигналил, дергая за конец пятисотфутового троса. Осторожно приближаясь двумя колоннами к гавани Рима Остии, флот Пути теперь постоянно держал воздушные змеи на дежурстве, парящими в подветренной стороне. Дополнительная сотня ярдов высоты, на которую поднимался Толман, расширяла горизонт наблюдения на многие мили, что придавало северянам столь необходимую им уверенность. Однако никто не смог придумать другого способа сообщать об увиденном со змея, кроме цветных флажков: белый означал любой парус, синий — землю, красный — опасность. Особенно опасность, исходящую от красных галер с их греческим огнем. На этот раз флажок был красным.

Моряки на лебедке, не дожидаясь приказа, уже выбирали бечеву. Нет необходимости опускать Толмана на палубу; прокричав доклад, он легко сможет снова набрать высоту. Мальчик завис в каких-то пятнадцати футах над палубой «Победителя Фафнира», поддерживаемый довольно сильным, заставляющим брать на парусе рифы ветром, сулившим скорое наступление холодов.

— Галеры! — крикнул Толман.

— Где?

— В гавани. Длинный ряд галер с внутренней стороны правого мола. Пришвартованы.

— Сколько пришвартованных?

— Все.

Шеф взмахнул рукой, моряки стравили бечеву, и Толман снова взмыл на свою наблюдательную точку. Шеф оглянулся, определил расстояние до волноломов, которые отмечали вход в гавань Остию. «Две мили, — решил он. — Судя по лагу Ордлафа, мы делаем семь узлов. Хватит ли противнику времени, чтобы сесть на весла, разжечь топки и выйти в море нам навстречу? Если, допустим, все моряки уже на борту и они увидели нас в тот же миг, что и мы их? Похоже, что не успеют». Шеф посмотрел на Хагбарта и Ордлафа, ждущих приказа на палубе флагмана, на Хардреда на «Вади», идущем в пятидесяти ярдах с наветренной стороны во главе второй колонны, и решительно показал на гавань. Красные галеры однажды захватили его врасплох в открытом море. Теперь пора поменяться ролями.

Развивая под парусами полный ход, корабли выстроились в боевой порядок. Катапультоносцы во главе, на предельно малом расстоянии друг от друга, как только возможно, а легкие суда слева от них, с наветренной стороны. Если Шеф просчитался и враги встретят атакующих огненным ливнем, тогда хотя бы викинги успеют развернуться и отступить. Впрочем, катапульты северян должны сделать свое дело на больших дистанциях.

— Спускайте Толмана, — приказал Шеф, как только впереди открылся вход в гавань.

Толман по-прежнему уверенно указывал вправо, избавляя Шефа от тревог по поводу внезапной вражеской атаки с неожиданного направления. Квикка на передней орудийной площадке целился, доворачивая катапульту при каждом рысканье судна, удерживая направление на оконечность волнолома. Что происходит внутри гавани? А вдруг навстречу уже направляется галера? Если так, ее потопят за считаные мгновения. Но огонь она может метнуть раньше. Когда волнолом достаточно приблизился, чтобы до него можно было добросить камнем, Шеф со своего места у рулевого весла перешел на нос, к передней катапульте. Если их ждет огонь, король должен встретить его первым.

Когда нос «Победителя Фафнира» сунулся в пятидесятиярдовый проем между волноломами, Шеф увидел, что Квикка резко махнул рукой. Стреляющий дернул за спусковой шнур, метательный рычаг ударил, как всегда, слишком быстро для глаза, праща взметнулась, словно раскрученная бесноватым. Шеф услышал треск дерева. Нескончаемые несколько мгновений он ждал, когда флагман пройдет между волноломами и станут видны их внутренние стороны. Облегчение пришло, как глоток холодной воды. Ближайшая галера стояла в тридцати ярдах, пришвартованная за нос и корму. На борту были люди, навстречу северянам полетели стрелы, вонзившиеся в борта, а одна — в щит, который поспешно выставили перед Шефом. Но не видно дыма, не слышно шума работающей техники. Греков застали врасплох.

Первая галера, несмотря на швартовы, уже тонула — снаряд разнес ей форштевень и киль. Шеф торопливо пробежал на корму, указал на следующую галеру и велел Озмоду подождать с выстрелом, пока перед ним не откроется вся внутренность гавани. Корабли Пути один за другим вошли в гавань, выстраиваясь в длинную дугу с «Победителем Фафнира» и «Вади» во главе, и обрушили град камней на галеры, стоявшие вдоль мола, словно мишени, неспособные даже достать противника из своих слабых луков.

Шеф предоставил своим людям упражняться в стрельбе, пока все галеры не превратились в щепки. Их передние и задние части болтались на швартовах, а посередине только плавали обломки да поблескивали медные котлы. Сопротивления противник не оказал. Шеф заметил убегающих людей — на удивление мало, подумал он. Единственным, кто сумел хоть чуть-чуть помешать, оказался не кто иной, как Стеффи, — он назойливо теребил короля за руку, умоляя прекратить канонаду и высадить на берег людей, чтобы захватить греческие машины и топливные баки. Шеф рассеянно отмахивался от него, как телка от овода. Он подозревал, что галеры просто находились на стоянке без экипажей. Но нельзя рисковать, чтобы удовлетворить любопытство Стеффи.

Наконец Шеф вскинул руки, приказывая прекратить стрельбу, и повернулся к Ордлафу.

— Мы причалим к стенке вон там, где свободно. По четыре судна в ряд. Начнем выгружать людей и снаряжение. Ну что тебе, Стеффи?

Глаза Стеффи были полны слез, он взмолился:

— Только двадцать человек, государь, двадцать человек на то время, что займет швартовка и выгрузка. Это все, о чем я прошу. Галеры разбиты, но, может быть, нам удастся что-нибудь добыть. Один полный бак горючего, не разбитый камнями, — это все, что мне нужно.

Шефу вспомнилось, как у стен Йорка он сам подобным образом умолял Бранда дать ему двадцать человек, чтобы заняться катапультой, узнать, как она работает. Тогда Бранд отказал ему, велел вместе со всеми громить и грабить город. Сейчас грабить нечего, но зато сам Шеф оказался нелюбопытным, думающим лишь о собственных целях.

— Двадцать человек, — разрешил он. — Но они должны быть готовы выступить вместе со всеми.

Рядом стоял Фарман, с глазами широко раскрытыми и немигающими, словно вдалеке он что-то видел.

— Ты возьмешь с собой всех людей? — спросил Фарман.

— Я, разумеется, оставлю на кораблях охрану.

— Тогда я тоже останусь, — сказал провидец. — Воинов у тебя достаточно.

Не время спорить или выспрашивать. Шеф кивнул и занялся организацией высадки. Сопротивляться в гавани было некому, тут, похоже, вообще не осталось людей. Несколько находившихся при кораблях греков сбежали. Шеф снял с руки золотые браслеты, оценивающе повертел их и, взяв с собой в качестве телохранителей Квикку и трех арбалетчиков, направился к ближайшей кучке лачуг. От жадности языки наверняка развяжутся. Впрочем, ему не так уж много нужно узнать. Он в Остии, а в пятнадцати милях отсюда Рим. Прийти, взять город, убить английского папу. Даже за попытку сделать это на него обрушится император, и их долгий спор будет решен. Странное дело, но Шеф не мог представить себе, что властительный Бруно потерпит окончательное поражение. Возможно, он уже, как говорят англичане, оцепенел, почуял на себе тенета смерти.

Шеф шагал к хижинам, помахивая золотыми браслетами, в которые продел веточку — в знак мира.

— Колодец отравлен, — сказал Хунд.

Шеф уставился на лекаря, потом на ведро, которое держал в руках. Зеленый ил налип на дно и стенки, вода была очень грязной. Ерунда, король все равно выпил бы. В тот раз, добравшись до деревни еретиков и отказавшись пить, он думал, что умрет от жажды. А сейчас еще хуже. Сейчас не нужно показывать гордость, вода есть вода, и не так уж плохо она выглядит…

Хунд вышиб из его рук ведро, зыркнул с глубокой неприязнью:

— Отравлено, я сказал! И если это свалит даже тебя, то что говорить о моих раненых?

Шеф провел языком по пересохшим губам. Была уже ночь. Весь долгий остаток дня и короткие вечерние сумерки они тащились в пыли по раскаленным камням и остановились у виллы на вершине холма, надеясь обнаружить колодец. Но враги уже в который раз за этот день опередили. Шеф не знал, сбросили они в колодец труп или ядовитые ягоды. Придется поверить Хунду на слово. А еще придется найти воду. У Шефа целый обоз раненых — они уже молчат, и это кажется зловещим.

На короля вопросительно смотрел Стирр, спасший ему сегодня жизнь. Стирр хуже прочих переносил жару и жажду. Ночь полнилась трескотней расположившихся на оливковых деревьях сверчков: достаточно громкий хор, чтобы заглушить любой звук притаившегося в засаде врага.

Бранд вытолкнул вперед старика с седой бородой. Шеф вспомнил слова великана: всегда найдется кто-нибудь, решивший остаться вопреки любым опасностям.

— Спроси его, где ближайший колодец, — велел Шеф. — Скальдфинн, переводи.

Последующий разговор звучал для Шефа как церковная латынь. Король пришел к выводу, что здесь живут выродившиеся потомки древних римлян, все еще говорящие на латыни, хотя и искаженной, едва ли не худшей, чем язык франков.

— Он говорит, вода есть в акведуке у подножия холма. Она течет из Рима, который снабжается по другим акведукам.

— Что такое акведук?

— Вроде канавы, только сделан из кирпича и камня.

«По собственной глупости или слабости остался здесь седобородый? — задумался Шеф. — А может, по чьему-то приказу? Нельзя исключать, что он лжет. Рагнар, отец Ивара и дед Свандис, умел вытягивать правду из таких людей, об этом мне однажды рассказал Катред. Вопрос, смогу ли я сделать так же?»

Шеф подошел к старику, толчком повалил его на колени, решительно воткнул в глазницу большой палец.

«Рагнар для этой цели отращивал на большом пальце правой руки длинный ноготь, — угрюмо вспомнил Шеф. — Чтобы облегчить себе работу. Он выкалывал человеку один глаз до того, как задавал вопросы. Просто чтобы не возникло сомнений в его намерениях. Я на это не способен».

— Скажите ему: я буду давить на глаз, пока он не объяснит, почему я должен ему верить, — ровным голосом произнес Шеф.

— Как он может это объяснить? — спросил Скальдфинн.

— Не знаю. Это его забота.

Старик заплакал, Шеф пальцем почувствовал влагу и нажал чуть сильнее, чтобы пленник быстрее принял решение. Хунд смотрел на короля с исказившимся от ненависти лицом, но не осмеливался вступиться за старика. Свандис, тоже стоявшая рядом, глядела неуверенно — она часто хвасталась своим дедом, пусть же полюбуется, как это выглядит по-настоящему. У Бранда высоко поднялись брови. Стирр ухмылялся.

— Старик говорит, другого источника нет, но там ждут императорские воины. Не все из них германцы, и он подслушал разговоры. Похоже на правду, — добавил Скальдфинн. — Он не пытается заманить нас в ловушку, а предупреждает о ней.

Шеф позволил старику опуститься на землю. Сегодня он наделал слишком много ошибок. Пора это исправить.

— Мы добудем воду, — сказал Шеф. — Позовите Стеффи, Квикку и Озмода.

— А нам, норманнам, работы не найдется? — хрипло спросил Стирр.

— Это дело Локи, — ответил Шеф.

Когда внизу возникла заваруха и Шефа стало швырять в разные стороны, он испытал тошнотворный страх падения, инстинктивный страх пустого пространства под собой. А потом воздушный поток снова ударил в плоскости, подхватил змея, словно ласковое море — пловца. В тот же миг Шеф понял, что его несет вверх и в сторону. Стены Рима удалялись, обращенные к нему лица людей уже превратились в белые точки.

При свободном полете, вспомнил король, нужно развернуться лицом по направлению ветра, а не навстречу ему. Толман умеет… умел это делать. Нервы Шефа не выдерживали даже мысли о подобном маневре. Не лучше ли так и планировать по ветру задом наперед? Может быть, его унесет далеко, прочь от войны и нескончаемых страданий…

Ничего не выйдет. Ветер изменится, сбросит его на пашню или в какое-нибудь ущелье, оставит со сломанным позвоночником умирать от жажды. Нужно сейчас же повернуть. Толман говорил, это похоже на быстрый разворот корабля на веслах. С помощью крылышек один бок поднять, другой опустить, наклониться всем телом вместе со змеем и заложить вираж, а в конце разворота выйти из крена. Преодолевая страх, Шеф работал рукоятками управления, старался двигать ими плавно и согласованно. Змей незамедлительно завалился набок, тело летуна инстинктивно попыталось наклониться в другую сторону, избавиться от головокружительного крена.

«Держи себя в руках. Делай то, о чем говорил Толман».

Шеф попытался с помощью мышц спины и живота развернуться в нужном направлении. Змей быстро снижался, по-прежнему кренясь на бок.

«Выправи полет, работай боковыми крылышками, разворачивай зажатый между лодыжек рычаг хвоста».

Несколько мгновений аппарат ястребом пикировал на склон, усеянный крапинами вилл; его тень скользила впереди, уносясь прочь от Рима и восходящего солнца. Летим! Шеф стал небесным человеком, сбежавшим от врагов Вёлундом, парящим в потоках воздуха кузнецом, который отомстил своим мучителям. В порыве восторга Шеф выкрикнул строки из «Баллады о Вёлунде», которую часто вспоминал Торвин, горестные слова злобного конунга Нидуда, бессильного отомстить своему хромому, но недосягаемому врагу:

Земля приближалась слишком быстро, в пикировании Шеф набрал скорость и не знал теперь, как погасить ее. Задрать нос змея, как лыжник на мягком снегу поднимает носы лыж? Он развернул оба крылышка; нос вздернулся и закрыл от него землю. Начался ли подъем? Или вздыбившийся змей по-прежнему падает?

Хвост задел землю и подскочил. Шеф увидел впереди каменный уступ расположенного на террасах поля, попытался…

Удар отшиб дыхание, и Шеф почувствовал, что скользит куда-то в мешанине холстов и сломанных жердей. Попытался выдернуть руки, чтобы прикрыть голову. Что-то хлестнуло по лицу. Потом все остановилось.

Несколько мгновений он лежал неподвижно, пребывая в сознании, но ошеломленный. Как бы то ни было, он на земле. И жив. Насколько сильно он разбился? Шеф медленно повел во рту языком, пересчитал зубы. Высвободил левую руку и ощупал нос. Пока повреждений не заметно. Высвободив вторую руку, достал острый поясной нож. Разрезать веревки и кожу седла… Теперь, по крайней мере, понятно, где верх. Шеф лежит ничком за стенкой, через которую, должно быть, перелетел кувырком. Что ж, попробуем выбраться.

Шеф понял, что у него вывихнута левая лодыжка. Ступня торчала под неестественным углом. Боли нет, нет вообще никакой чувствительности, но травмированную конечность нельзя трогать, чтобы не повредить еще больше. Шеф перевалился на правый бок, выбрался из обломков, стараясь не зацепиться больной ногой, и откинулся на спину.

Вот теперь пора. Ему случалось видеть, как это делает Хунд. Быстро и решительно вправить кости, пока пациент не успел завопить и сжать мышцы. Вытянув ногу перед собой, Шеф согнулся и сразу ощутил резкую боль в ребрах. Но он набрался мужества, ухватился за направленную вбок под прямым углом ступню и резко дернул вперед.

Боли по-прежнему не было, но он услышал жуткий скрежет в глубине сустава. «Будь здесь Хунд, сделал бы разрез, вправил умелыми пальцами кости, промыл рану Уддовым зельем, который арабы называют аль-кухль. Возможно, после этого я смог бы идти. А сейчас придется сползать по склону холма. Но по крайней мере я жив».

Шеф приподнялся на руках. Он дотянется до верха стенки и доковыляет вдоль нее до оливы. Там из ветки сделает костыль. Постарается выйти на дорогу, добыть лошадь или телегу. И прямиком направится в гавань, к кораблям, где ждет Фарман с отрядом охраны. Его война окончена.

Едва Шеф протянул руки к стенке, по другую ее сторону появились люди. Шлемы. Кольчуги. Два человека перепрыгнули через ограду, подошли к королю с обеих сторон, вытаскивая мечи. Какое уж тут сопротивление — он не смог бы даже оторвать руки от стены и устоять без опоры. Возможно, это итальянцы, сторонники низложенного папы. Удастся ли подкупить их золотыми браслетами?

— Wir haben den Heidenkuning gefangen, — сказал один из них, — den Einooger.

Достаточно похоже на английский, чтобы понять. «Мы схватили языческого короля, одноглазого». Нижненемецкий. Братья ордена.

Шефа отведут к императору. Если император все еще жив. Шеф совершенно справедливо полагал, что каждой противоборствующей стороне редко бывает известно о слабости противника.

Император собирал оставшиеся у него войска у подножия лестницы, от которой его, обожженного, недавно увела свита. На этот раз стороны не прибегали к обману, не пытались застать врасплох. Сейчас это было похоже на любимую игру воинов. Двое садятся друг против друга, сцепляются руками, и каждый старается положить руку противника на стол. Побеждает сильнейший — или более волевой, если соперники равны по физическим данным. Когда воины пьяны, они вбивают гвозди, чтобы торчащее из стола острие прокололо кисть проигравшего. Это чрезвычайно стимулирует силу воли.

Именно так дела обстояли сейчас. Весь день циркулировали разнообразные слухи, часто поднималась паника: восстали итальянцы, с берега замечен арабский флот, король язычников улетел на своих волшебных крыльях, чтобы привести новую армию.

Все это не имело значения. Король язычников мертв или скоро будет мертв. От его армии к завтрашнему утру ничего не останется. После этого Бруно уйдет в горы, отступит до самой Германии, где можно собрать силы для нового похода. Но нынешнюю войну нельзя оставлять незаконченной, нельзя давать пищу для легенд о победе над императором.

После полудня Бранд чистил свои доспехи и размышлял. Большинство его уцелевших воинов превратились в простых зрителей из-за ранений или нехватки оружия и боеприпасов. Он рассчитывал, что войско противника находится в таком же состоянии. Та часть императорской армии, что находилась с внешней стороны городской стены, постоянно таяла — из-за дезертирства и оттого, что надежные отряды перемещались в город для каких-то неотложных задач. «В конце концов все дело решит стычка нескольких воинов, — подумал Бранд. — Может быть, только двоих».

Каким оружием сражаться — вот вопрос. Бранд не ожидал, что Бруно окажется так же стремителен, как Ивар, или так же силен, как он сам. Но император определенно ловчее, чем Стирр или сам Бранд, и сильнее, чем Ивар.

Великан решил не брать свой «Боевой тролль». В поединке с таким искусным мечником топор не даст преимуществ. Бранд взял меч у Гудмунда, повертел в руках и со вздохом вернул. Он решил полагаться на голую силу, которой превосходил любого человека. Холугаландский богатырь позаимствовал у английского коротышки алебарду и отпилил половину древка. Никто иной не смог бы управляться с таким массивным подобием топора одной рукой — это и будет преимуществом Бранда. С одной стороны лезвие, с другой — шип, впереди — острие, как наконечник копья. Бранд также отказался от своего щита, взял щит убитого товарища и, обкорнав его до половины диаметра, накрепко привязал к левому предплечью, так что кисть руки оставалась свободна. Поверх кольчуги он надел кожаную куртку с другого мертвеца, у нее на левой стороне слой кожи был двойным — хоть и пустяковая, но все же защита для той области, которая должна быть прикрыта нормальным щитом.

Когда в стане неприятеля опять затрубили трубы, набычившийся Бранд вышел на верх лестницы. Ему было жарко и хотелось пить — враги давно перекрыли поток в акведуке. Зато Бранд уже ничего не боялся.

Император стоял во главе своих отборных тяжеловооруженных пехотинцев. В первых рядах у германцев появились какие-то непонятные устройства.

— Это что же такое у них? — спросил Бранд у Стеффи, взявшего в руки зажигательный снаряд, один из последних трех.

— Вроде шланги, — сказал Стеффи. — Небось для воды. Какие-то насосы. Наверное, чтобы тушить пламя.

И действительно, люди Бруно разыскали в городе пожарных и заставили их принести снасти для тушения огня.

— Эти штуки ни к чему! — крикнул Бранд по-норвежски.

Он знал, что Бруно поймет его, тот выучил язык, пока искал Святое Копье. Бранд развернул Стеффи, легонько пихнул к своим.

— Эй, здоровяк, дай я поднимусь, и подеремся! — крикнул Бруно.

— Я спущусь сам.

— Если я тебя побью, твои люди сдадутся?

— Если ты победишь, спроси их сам. А если победа будет моя, я спрошу твоих.

Бруно подошел к подножию лестницы, а его германцы отступили, освободив участок в двадцать футов шириной.

Но не все взгляды были устремлены на выбранное для поединка место. Наверху за парапетом шептались Квикка и Озмод.

— Как думаешь, что случилось с хозяином?

— Он ражбилша! И его жахватили.

— Мертвого? Как считаешь?

— Пошмотрим, — прошепелявил в ответ Квикка. — Кто б там внижу ни победил, я намерен, как только штемнеет, шкинуть шо штены веревки — шделал полдюжины крепких иж ошнаштки жмея, — и мы вше шможем шпуштитьша. По крайней мере, вше англишане. Прорвемша и будем ишкать гошударя.

— В чистом поле нас порежут на кусочки. Арбалеты теперь бесполезны.

— У этих парней то же шамое, што и у наш. Многие иж них уже шиты по горло. Как ни крути, наш три шотни, жлющих и ш ножами, — пробьемша. Направимша туда, где утром штояли проклятые машины, авошь поймаем там кого-нибудь.

— Я слышала вас, — вмешалась в их перешептывания Свандис. — Я тоже пойду.

Внизу раздался звон оружия.

Медленно вращалось колесо смены времен года. Миновала пятая зима, жестокие морозы сменились оттепелью. Стояла ранняя весна. Пахари провели первые борозды на зеленеющих полях Англии, в живых изгородях зацвел боярышник.

Король восточных саксов Альфред Милосердный гулял с женой в своем саду, неподалеку под присмотром нянек резвились их дети.

— Сегодня принимаю послов, — отрывисто сказал Альфред. — От папы. Наконец-то.

— От папы римского? — спросила Годива, удивившись и слегка встревожившись. — От которого?

— От настоящего. От Иоанна Восьмого, так его титулуют, кажется. Которого пытались заменить англичанином. Он наконец-то вернулся, и вечные распри в Вечном городе поутихли, по крайней мере на время. Последний претендент на папский престол не то изгнан, не то убит. Трудно сказать. Первым официальным актом нового папы было предложение снять с Англии интердикт, отлучение. Вернуть нас в лоно церкви.

— Ты откажешься?

— Я отвечу ему, что мы не будем платить налоги, не вернем церковного имущества, что у людей Пути останется право проповедовать и обращать в свою веру. Если после всего этого он согласится считать, что мы вернулись в лоно церкви, для нас ничего не изменится. Думаю, это добрый знак. Церковь научилась смирению. И думаю, это только начало.

— Что ты имеешь в виду?

— Что власть меняется в лучшую сторону. Судя по вестям, приходившим в последние годы, от империи не осталось и следа. Никто даже не помышляет о ее восстановлении. Христианский мир разделился на мелкие государства, в каждом свой правитель. Угрозы с юга, от приверженцев пророка, уже не существует. Греки также не представляют опасности. Больше нет необходимости в великих империях и в армиях завоевателей.

— Но ведь и наша империя, та, что была, разделилась. С тех пор как мы лишились…

— С тех пор как мы лишились единого короля, — согласился Альфред. — Это верно, наш договор с ним более не действителен. Гудмунд и прочие ни за что мне не подчинятся, как и я не подчинюсь никому из них. И все же за эти годы мы научились ладить. Думаю, наша дружба выдержит испытание временем. Не будет войн и набегов викингов. Мы слишком хорошо знаем силы друг друга. И опять же, ветераны армии единого короля не станут сражаться между собой. Все они теперь говорят на своем языке, их никто посторонний не понимает. Они сохранят мир и остальных заставят беречь его. В память о своем повелителе.

Последовала долгая пауза. Годива вспоминала о том, чье имя не произносилось.

— По-твоему, он мертв? — спросила она. — Тела так и не нашли.

— Думаю, да. Многие пропали без вести. Змей упал на землю, а его схватили безоружным и убили на каком-нибудь поле. Был найден его амулет с порванной цепочкой. Ты слишком часто об этом спрашиваешь, — мягко добавил Альфред. — Предоставим мертвым покоиться с миром.

Годива не слышала его… а может, не хотела слышать. Она все еще бередила свои воспоминания, как языком бередят больной зуб.

— Хунд тоже не вернулся, — сказала Годива.

Она лучше других знала, как крепко дружили эти люди.

— Мы уже много раз об этом говорили. Считается, что он сбежал с городской стены, по-видимому, из-за угрызений совести. Скорее всего, Хунда убили какие-нибудь мародеры. Ты же знаешь, Бранд, Квикка и остальные долго искали его. Они тоже чувствовали себя виноватыми. Когда Квикка отказался стать моим ривом, он объяснил, что не будет больше служить ни одному государю. Он вернулся на свою ферму, как и многие его товарищи.

— Но Бранд служит тебе в Йорке в качестве ярла Нортумбрии.

— Уж лучше он, чем кто-нибудь из наследников прежних королей. Нужно время, чтобы северные земли Англии приняли мою власть. Мне нравится наша новая столица — Лондон. Он ближе к сердцу Англии, чем был Уинчестер. Ну а Стамфорд, подобно Квикке, не примет никакого другого короля. Он навсегда останется городом Шефа, городом Пути. Пути, который все набирает силу. Неудивительно, что папа почувствовал необходимость в союзниках!

Годива не ответила. Она думала о Квикке, отказавшемся признать другого повелителя. Ей вспомнилась старая поговорка: «Первая любовь — любовь последняя». Для Квикки это так. А для нее?

— Надеюсь, что он мертв, — сказала Годива едва слышно, — а не бродит где-то один как перст и не выпрашивает милостыню.

Иоанн, 3: 4.

Перевод А. Корсуна.

Рисунки древних. Наших предков (исп.).

Это священник. Не понимает латыни? Для нас позволительно… (лат.)

2 Кор., 3: 6.

Матфей, 7: 9.

«Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» Марк, 15: 34.

Мы христианки. Рабыни на чужой земле (др. — англ.).

«Тебя, Боже, хвалим» (лат.).

Перевод В. Тихомирова.

Иоанн, 1: 1.

Имя Свандис созвучно с английским и скандинавским названиями лебедя.