3799 год до Н.Э., Паргорон, Башня Душ.

Банкиры водили хоровод и пели. Они обожали ежегодный праздник Большого Аудита. Все бушуки в этот день собираются семьями и целыми кланами, тщательно проверяя собственные счета и те, которыми заботливо управляют. Каждую условку, каждую астралку, каждую ничтожную эфирку. Все должно быть учтено и пересчитано.

Бушуки получают почти физическое удовольствие от осознания своего богатства, так что Большой Аудит сопровождается алкоголем, плясками и свальным грехом. В день Большого Аудита заключаются самые крупные сделки, образуются новые союзы, кланы взаимно перекрещиваются родственными узами, а через полгода рождаются новые бушуки.

Смертные называют бушуков Красноглазыми. Они чем-то похожи на маленьких уродливых гохерримов с хвостами. Ну или гохерримы — это огромные уродливые бушуки без хвостов. Зависит от точки зрения.

— А почему вы такие похожие-то? — спросил Дегатти. — Относительно остальных высших демонов, я имею в виду.

— Мы — Зубы, они — Язык, — пожал плечами Янгфанхофен. — Видимо, сказалось.

— Но зубы и язык совсем разные органы. Они просто оба во рту… но больше у них нет ничего общего.

— Наверное, так захотел Древнейший, — поморщился Янгфанхофен.

Но кроме некоторого сходства во внешности, между гохерримами и бушуками ничего общего нет. В отличие от бесстрашных Зубов Древнейшего, бушуки совершенно не воинственны. Зато они не знают себе равных в демоническом колдовстве и лучше всех исполняют желания. Об этом на Парифате даже сочиняют сказки — если какой смертный и получает слугу-демона, то чаще всего бушука.

Не будем говорить, что в реальности все обстоит несколько иначе.

Бушуки ценят вещи. Любят материальные блага. У них хорошо обставленные жилища, богатые костюмы, дорогие украшения. Многие что-то коллекционируют. У них воистину сорочий нрав — любят стаскивать в кучу сокровища, а потом перебирать их и радоваться.

И сегодня в торжественном зале Банка Душ банкиры перебирали главное сокровище всего Паргорона. Глобальный душезапас. Пришло время каждому объявить во всеуслышание, какого мажоритарного акционера он представляет и каков его нынешний процент от общего пакета.

— Банкир Балиул! — назвал свое имя горбатый бушук в собачьем полушубке. — Представляю Глем Божана! За минувший год профицит составил пятьдесят тысяч сто десять условных душ, а общий процент — один и двадцать шесть!

— О, какой большой профицит! — зашушукались банкиры. — Глем Божан опять выходил погулять?

— Все мы радуемся, когда Глем Божан позволяет себе моционы, — довольно покивал Мараул, бессменный управляющий Банка Душ. — Люблю этого парня. Следующий!

— Банкир Совнар! — поклонился всем деловитый бушук в костюме-тройке. — Представляю Фурундарока и Хальтрекарока! За минувший год профицит составил шестьдесят четыре тысячи одна условная душа у Фурундарока и одиннадцать тысяч пятьсот десять условных душ у Хальтрекарока, а общий процент — один и двадцать пять у Фурундарока и один и двенадцать у Хальтрекарока!

— Прекрасно, прекрасные результаты, они оба чудесные, и ты тоже чудесный! — похвалил Совнара Мараул. — Жаль, конечно, что младший братишка не дотягивает до старшего!

— Что поделать, директор, у него слишком большие расходы, — развел руками Совнар. — Я делаю все, что могу, подтягиваю его изо всех сил, но он каждый раз говорит, что демолорд должен жить на широкую ногу.

— Ох уж эта молодежь, только бы им развлекаться, — вздохнул Мараул. — Вот в прежние-то времена мы жили поскромнее, демолорды ценили каждую душу… Мы были цепкими!.. Но что ж, кто у нас следующий?.. следующая!..

— Банкирша Дасми! — представилась смуглая девушка ослепительной красоты. — Представляю Гариадолла! За минувший год профицит составил четыре тысячи четыреста тринадцать условных душ, а общий процент — один и тридцать шесть!

— Маленький профицит — тоже профицит, — кивнул ей Мараул. — Но Дасми, мы же помним, что я говорил в прошлый раз? Предстань в настоящем облике! Ты что, стесняешься своего лица? Мы все любим тебя такой, какая ты есть!

Бушучка вздохнула и неохотно превратилась в саму себя — жирную волосатую карлицу с огромным носом. Остальные банкиры злорадно захихикали.

Бушуки очень уважительно относятся друг к другу — но только внешне. По своей природе они конкуренты и постоянно пытаются откусить хоть кусочек от чужой прибыли. Поэтому при встречах они раскланиваются, целуются в щеки и уста, говорят льстивые слова и осыпают друг друга комплиментами, но одновременно обдумывают, как бы что-нибудь с собеседника поиметь.

Впрочем, это не мешает им вставать стеной, когда что-то извне угрожает их общему богатству. Или когда возникает возможность получить большую прибыль для всех.

Именно поэтому другие высшие демоны доверяют им управлять своими счетами — бушуки хорошо знают, что для них лучше. Твой бухгалтер обязательно будет у тебя приворовывать, но в то же время он не подпустит к твоему счету никого другого. Умрет, но отстоит интересы клиента. И всеми силами постарается сделать так, чтобы ты стал еще богаче и могущественнее — ведь тогда он и сам станет богаче и могущественнее.

Последними отчитались братья Мараула, Дворк и Каген. Их всего трое осталось — первородных бушуков, сыновей Мазеда, Языка Древнейшего. И Мараул уже много тысяч лет наследовал родителю, возглавляя Банк Душ, а его братья входили в число богатейших банкиров.

— Банкир Дворк! — объявил себя толстый бородатый бушук в шубе. — Представляю Худайшидана! За минувший год профицит составил восемьдесят три тысячи двести семь условных душ, а общий процент — три и четырнадцать!

— Даже больше, чем у меня! — с нескрываемой завистью воскликнул Мараул. — Гниющий Князь неподражаем, он все богатеет и богатеет! Как замечательно ты управляешь его счетом, мой любимый брат, я так горжусь тобой!

— Спасибо, мне всегда лестно слышать такое от тебя, наш дорогой директор! — раскланялся Дворк. — Каждое слово из твоих уст — что музыка!

— Ох, как приятно, спасибо тебе за добрые слова! — порадовался Мараул. — Вот и знаю, что льстишь мне в глаза, что похвальба твоя насквозь фальшива — а все равно приятно. Потому что раз льстишь — значит, желаешь угодить.

— Именно так, мой любимый старший брат! — заулыбался еще шире Дворк. — Как ты мудр, что сразу понял мои истинные мотивы!

— Ну-ну, довольно уже этой лести! — похлопал в ладошки Мараул. — Следующий! Остался только ты, мой дорогой!

— Банкир Каген, — ухмыльнулся бушук в цилиндре и с моноклем. — Представляю Таштарагиса. За минувший год… прироста не было. Дефицит составил двенадцать тысяч семьсот девяносто пять условных душ, а общий процент — один и восемьдесят восемь.

Банкиры издали такой звук, словно лопнул воздушный шарик. Все одновременно всплеснули когтистыми ручками. Год выдался для Паргорона удачным, общий баланс Банка Душ вырос на несколько миллионов условок, и все демолорды остались с прибылью.

Почти все. Каген оказался единственным, чей демолорд закончил финансовый год убыточно. Но это никого не удивило — Таштарагис заканчивал убыточно почти каждый год. Он уже несколько раз требовал заменить ему банкира, а двоих даже убил, и в конце концов получил лучшего из всех, брата самого Мараула. Но даже он, увы, не мог справиться с бездарностью Таштарагиса.

Так говорили Таштарагису. На самом деле, конечно, Банк Душ потихонечку сливал счет Бычьеголового. Было такое негласное указание. При всем своем богатстве Таштарагис оставался в Паргороне чужаком, на которого нельзя положиться. Почти все остальные демолорды разделяют плоть Древнейшего, своего общего первопредка, а Таштарагис — нувориш. Скоробогач, поднявшийся на массовом предательстве.

Поэтому за те четыре тысячи лет, что Бычьеголовый числился демолордом, его счет медленно, но верно усыхал. Когда он только явился в Паргорон, душ у него было столько, что он попал в первую десятку, у него было 2.21 % от общего счета. Сейчас — только 1.88 %.

И он прекрасно понимает, что происходит. Таштарагис не идиот. Но не может ни доказать это, ни как-то помешать. В Паргороне у него нет союзников, а бушуки зорко следят, чтобы он не попытался провернуть то, что когда-то провернул… тот, кого они не любят называть.

Баланс в итоге успешно сошелся. Пятьдесят один процент у демолордов и сорок девять — у всех остальных обитателей Паргорона. Точнее, пятьдесят один целый и три сотых процента, но это допустимая погрешность, баланс всегда немного гуляет вверх-вниз. В этом году он и так подошел к заветной «черте стабильности» почти вплотную — и это воистину стоило отметить.

Банкиры отметили Большой Аудит за пиршественным столом. Рекой лилось хмельное зелье, хрустели на зубах личинки Хлаа, уписывались головки сыра с плесенью, горстями загребались из чаш членистоногие, лягушки, мыши, яйца, икра. Бушуки обожают лузгать мелкую живность.

Обсуждение бизнеса и перебирание богатств сильно возбудило бушуков. Они к тому же еще и сильно напились, алые глаза у всех пылали. Рогатые карлики десятками поднимали тосты, расхваливали друг друга, хлопали по плечам, лобзались…

— Янгфанхофен, не надо описывать оргию бушуков, — попросил Бельзедор.

— Я и не собирался, — заверил Янгфанхофен. — Я уже понял, насколько вы зашоренные.

Мараул остался доволен очередным Большим Аудитом. Еще один успешный год. Демолорды, аристократы, низшие демоны — все исправно приносят прибыль. И Паргорон богатеет — а значит, богатеет Банк Душ.

А значит — богатеет Мараул.

Он не был богатейшим из демолордов. Лысый костлявый бушук занимал только пятое место, уступая Гламмгольдригу, Мазекресс, Худайшидану и Лиу Тайн. Вот уже несколько тысяч лет он держал ровно три процента акций — ни эфиркой больше, ни эфиркой меньше. Мараул тщательно за этим следил.

Богатейшим демолордом он становиться не собирался. Богатейший чересчур на виду и берет на себя больше всего проблем. Пятое место — самое то.

К тому же в абсолютных цифрах он становился все богаче и богаче по мере того, как усиливался весь Паргорон. Десять тысяч лет назад его три процента были куда меньше его нынешних трех процентов.

Банк Душ. Мараул шагал по древнему клубку пещер, заключенных в каменном шаре, и любовался творением своего отца. Многие ставят знак равенства между Башней Душ и Банком Душ, но это не одно и то же. Большая часть Башни Душ — офисы и конторы, принадлежащие и управляемые бесчисленными рядовыми бушуками, а вокруг раскинулся настоящий городок, населенный низшими демонами.

А Банк Душ — он как орешек внутри шоколадного шарика. Ядро системы, настоящее сердце всего Паргорона. Даже Матерь Демонов не настолько важна, без нее Паргорон будет существовать и дальше. А вот без Банка Душ все развалится.

И ключи от него хранит Мараул.

До Банка Душ Паргорон был… ну просто Темным миром. Одним из множества. Замкнутым на себе, сам собой питающимся. Демоны воевали друг с другом, пожирали друг друга. Иногда делали вылазки за Кромку, ловили добычу, притаскивали ее в логово и быстро истощали. Вели жизнь диких зверей, которых гоняют охотники-небожители.

Этот период длился… считается, что он длился ровно десять тысяч лет. Его так и называют, громко и звучно — Десять Тысяч Лет Войны. Скорее всего, число было все-таки менее круглое, но кто уж теперь проверит. Паргорон ведет летоисчисление от Разделения, но на самом деле даже непосредственные участники не могут назвать его точной даты. Слишком уж бурные были времена, да и воды утекло слишком много.

А потом батюшка Мазед создал Банк Душ и дал всем возможность благоденствовать. Запасать души впрок, хранить многими тысячелетиями и расходовать ресурс очень бережно. Все ему бесконечно за то благодарны — как демоны, так и смертные. Всем стало гораздо лучше.

Но потом батюшка Мазед опочил, и директором Банка Душ стал Мараул. И он справляется даже лучше, все это признают.

Мараул запрыгнул на столб и всмотрелся в клубящийся туман. Какая же все-таки сложная система. Другие демоны могут ею пользоваться, но не могут управлять. Только бушукам доступен полноценный контроль. И только директору Банка Душ доступен контроль полный, без ограничений.

Обратная сторона этого то, что Мараул — единственный демолорд-бушук. А также единственный, у кого нет бухгалтера. Все сам, все сам.

Потоки душ. Целые миллиарды сознаний, сливающиеся в бесценные астральные потоки. Главная движущая сила мироздания, мощнейшая из энергий. Мараул скакал в этом лабиринте, хватал переливчатые нити и вглядывался в их прошлое, память, объем оставшегося ресурса.

Каждая струна-нить переливалась чуть иначе. На каждой лежала печать владельца. Мощное свечение демолордов, которым принадлежит половина всего этого богатства. Более слабые огоньки титулованных аристократов. Чуть заметные всплески простых высших демонов.

И тусклая патина демонов низших, на которых приходится совсем ничтожная доля.

Внести вклад в Банк Душ может любой. Просто подойдите с этим к любому бушуку, он вам поможет. Даже если он занимается торговлей или производством, то все равно работает с Банком Душ. Счета здесь имеют даже демоны иных миров — хотя обычно и небольшие.

Тем не менее, даже демолордом может стать любой желающий, если принесет в клювике столько, чтобы войти в число мажоритарных акционеров. Минимум один процент от общего баланса.

Столько редко приносят, конечно. Один процент Банка Душ по нынешнему курсу — это почти девяносто миллионов условок. На памяти Мараула из иноземцев такую прорву приносил только злосчастный Таштарагис. Загнанный в угол глупец.

Мараул улыбнулся, находя в потоках душ волны, текущие к Таштарагису. Там мелькали его бывшие друзья, слуги, воины. Не в чистом уже виде, конечно, а в изорванном, смешанном, переплетенном с другими духами. Теперь их из Банка Душ не извлечь, не вернуть к жизни.

Разве что в виде блеклых иллюзий, фигурок для омбредана.

Мараул подергал тут и там. Любимый братик Каген старается изо всех сил, но можно еще больше. Вот, например, эти души Таштарагиса совсем нетронутые, почти стопроцентные. Зачем они ему? Он же ходячий скелет, ему больше подойдут души потрепанные, почти истощившиеся. У Мараула как раз есть несколько.

Обмен прошел тихо и безболезненно. Таштарагис не потерял ничего, сколько было у него душ, столько и осталось. Просто эти быстрее исчерпают ресурс, и счет Таштарагиса просядет еще на сотню условок, зато счет Мараула не пострадает. Мелочь, а приятно.

Так же точно Мараул просмотрел счета других демолордов. Кое у кого тоже чуть-чуть подтасовал фактаж. Ох, вот у Хальтрекарока есть целый пакет новеньких, свеженьких душ… и среди них даже бессмертные! Ох, как же хочется обменять их на свои потрепанные… как же соблазнительно…

Но в этом случае не стоит. Совнар бдит. Этот шизофреник, идентифицирующий себя как кота, очень заботится о счетах своих двух господ. Сразу прибегает, закатывает скандал, трясет бумагами, а потом угрожает пожаловаться этим придурковатым братьям-гхьетшедариям.

Они, конечно, даже вдвоем имеют меньше, чем один Мараул, но все-таки их двое, а он один. И у них есть друзья, в отличие от того же Таштарагиса.

— Ничего себе, — подивился Бельзедор. — То есть Таштарагиса у вас в буквальном смысле доят? Получается, не такое уж и хорошее убежище он здесь получил.

— Это временное убежище, — ухмыльнулся Янгфанхофен. — Действует, пока не закончится его счет.

— Какие вы подлые. А много еще у него осталось?

— Один и пятьдесят пять сотых процента. Достаточно, чтобы он оставался с нами еще очень долго.

— Даже не надейся, — сказал Дегатти, злорадно глядя на Бельзедора. — Если ты задумал перебраться в Паргорон и стать демолордом — ничего у тебя не выйдет.

Мараулу доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие любоваться своим богатством. Миллиардами душ, что хранятся под защитой Паргорона. Большинство Темных миров о таком могут лишь мечтать.

Успешнее разве что миры-воздаяты, которые живут под пятой Светлых миров, исполняют для них черную работу. Те, что склонились перед богами и заглядывают им в рот. Те, что даже не получают души в полную собственность, а как бы арендуют их на время.

Но это не тот успех, которого желали бы себе паргоронцы. Народ независимых, гордых, благородных…

— Янгфанхофен!..

— Да ладно, ладно…

После этой краткой, но приятной ревизии Мараул перенесся в кабинет, принимать посетителей. Сегодня к нему на аудиенцию записались трое — и первой он, конечно, впустил госпожу Лиу Тайн. Первую из ларитр, паргоронского министра иностранных дел. Главного представителя Паргорона в других мирах.

— Клубящийся Сумрак, дорогая! — буквально расстелился перед ней бушук в алой мантии и колпаке. — Вот кого я всегда рад видеть у себя! А даже когда и не вижу, то твой образ согревает мне душу! Одного твоего присутствия достаточно, чтобы в кабинете будто стало теплее!

— Какие приятные слова, Мараул, — скупо кивнула старушка в очках. — Рада слышать, что ты всегда обо мне помнишь. Так и должно быть.

Мараул сверкнул на нее красными глазами. Он не соврал, он действительно рад был видеть Лиу Тайн. Потому что когда он ее видит, то точно знает, чем она занимается.

И прямо сейчас она имитировала чаепитие. Пила чай из сотворенной чашечки и макала туда сухое печенье.

— Так чем же могу служить, дражайшая? — осведомился Мараул. — Что-то не так с твоим счетом, Феана недостаточно бдительна? Или на нас опять жалуется Таштарагис? Право же, не стоит ему верить. Ты знаешь, что я бесконечно уважаю нашего дорогого Бычьеголового, он чудесный, высокоинтеллектуальный демон и чрезвычайно приятная личность, но только между нами — он идиот и патологический кляузник. Поверь мне.

Лиу Тайн молчала и продолжала макать печенье. Мараул следил за ней с растущим беспокойством. Во-первых, от гнетущего молчания, а во-вторых — из-за того, что печенье сейчас окончательно размокнет и… о, упало в чай. А Лиу Тайн невозмутимо пьет из чашки.

Суть Древнейшего. Ларитры все-таки плохо понимают принцип. Они очень умело прикидываются живыми существами, которым нужно есть и пить… но иногда проваливаются на мелочах.

И у Мараула ларитры всегда вызывали некоторое смятение. Не рядовые, конечно, а самые могущественные. Глем Божан, Дорче Лояр… и Лиу Тайн. Этот смерч чистой демонической силы, прячущийся за маской милой старушки.

— Как у тебя дела, Мараул? — наконец заговорила Лиу Тайн. — Я ознакомилась с результатом вчерашнего аудита. Год закончился хорошо?

— О, ты уже успела посмотреть! — засиропился Мараул. — О да, мы все на гребне волны! Теряем сознание от успехов, как говорится! И во многом благодаря тебе, любезнейшая Лиу Тайн, во многом благодаря тебе!

— Постарайся не сверзиться с гребня, — спокойно сказала Лиу Тайн. — Потому что вскоре мы ожидаем мощный прилив. Цунами, если тебе угодно.

— Цунами!.. — заулыбался Мараул. — Подожди… цунами?.. Это связано с… ты знаешь чем?.. А почему Гламмгольдриг загодя меня не… ну вот опять!.. Он никогда не заботится о том, чтобы я был готов!

— У тебя еще достаточно времени, — успокоила его Лиу Тайн. — Море душ останется спокойным как минимум еще полгода. Я просто хочу быть уверена, что ты… получил метеопрогноз.

— Ох уж я его получил! — махнул ручкой Мараул. — Спасибо тебе, Лиу Тайн, ты всегда обо мне заботишься! Заверяю тебя, со своей стороны я приложу все усилия…

— Хорошо, — прервала его излияния ларитра.

Она исчезла. Растворилась прямо в воздухе, оставив на столике чашку с недопитым чаем и мутной взвесью из растворившегося печенья. Мараул подкрался к ней на цыпочках, брезгливо посмотрел внутрь, а потом пожал плечами и допил.

Не пропадать же добру.

К счастью, следующий посетитель был приятнее. Пышнотелая женщина из гхьетшедариев, очаровательная баронесса Дибальда.

— Ах, кого я вижу у себя! — забегал вокруг нее Мараул. — Дибальда, прелесть моя! Свет очей моих! Почему так давно не навещала, совсем забыла своего преданного воздыхателя!

Баронесса приятно улыбнулась, позволяя бушуку поцеловать себе руку. Мараулу она нравилась почти что искренне, поскольку чем-то напоминала бушучек. Такая же расчетливая, деловая. Настоящая бушукская бизнес-леди… только ее еще и так много!..

Мараула это почему-то сладко волновало.

— Я хочу взять кредит, — немного жеманно сказала Дибальда, усаживаясь на воздух и закидывая ногу на ногу. — Хотя бы три-четыре миллиона. У меня есть планы насчет нового города. Здесь презентация моей Чертогаты, взгляни.

Перед Мараулом вспыхнули символы. Он мгновенно все изучил и ласково улыбнулся Дибальде. Какая разумная женщина, подумать только. Хоть предложение делай.

Только новый город… да еще за такую сумму… немного прожектерство, пожалуй. Настоящих городов в Паргороне всего два, поскольку большего при наличии Призрачной Тропы, вехотов и кэ-порталов никому не нужно. Даже низшие демоны могут быстро попасть в любую точку Чаши, так что в принципе на весь мир достаточно даже одного города.

Главный центр общественно-политической жизни — Мпораполис, а промышленность и образование сосредоточены в гигантской цитадели Кубла. Кроме них есть военные городки гохерримов и поселение вокруг Башни Душ. Обители многих демолордов — это тоже по сути дворцы-города со всем необходимым. Ну а в бесчисленных гхьетах раскинулись деревни и хутора, где проживают фермеры и разводчики.

И большего никому не требуется.

— Дибальда, ты знаешь, как бесконечно я тебя люблю и уважаю, — заверил ее Мараул, закончив просмотр. — Никто другой не занимает такого огромного места в моем сердце. И именно поэтому я просто не могу тебе позволить ввязаться в сомнительную авантюру. Я обязан оберегать красивых женщин от трагических ошибок, способных сломать всю их дальнейшую жизнь.

Дибальда чуть заметно сощурилась. За всеми этими липкими похвалами она услышала, во-первых, категорический отказ в кредите, а во-вторых — непрозрачный намек на ее вес.

Маленький бушукский гаденыш. Не будь он директором Банка Душ, не будь он демолордом — она, быть может, сожрала бы его не сходя с места.

Дибальда уже едала бушуков. Они довольно пикантны на вкус.

В итоге она ушла ни с чем, а Мараул похотливо улыбнулся, глядя ей вслед. Дверь, увы, тут же снова распахнулась, и бушук разочарованно скривился, потому что этого гостя он терпеть не мог. Просто ненавидел.

— Клюзерштатен, — вздохнул он, уже не трудясь подслащивать свои истинные чувства. — Ты-то чего приперся снова?

Гохеррим-полукровка приблизился, теребя шпагу на поясе.

Мараул смотрел на него с отвращением. Перед Лиу Тайн он лебезил, баронессу Дибальду тоже постарался не слишком расстраивать, хотя и отказал в кредите, но Клюзерштатен… суть Древнейшего, кому есть дело до Клюзерштатена? Он простой гохеррим… даже меньше, чем простой гохеррим. Он никчемный ублюдок, которого вышвырнули из всех легионов.

— Чего ты хочешь? — спросил Мараул, начав проверять отчеты. Всем видом он показывал, что ужасно занят и не может тратить время на такую ерунду, как Клюзерштатен.

— Мне нужен заем, — с трудом выдавил из себя полукровка. — Я совсем на мели.

— Ты же гохеррим. Ты должен получать жалованье.

— Ты прекрасно знаешь, что я не состою в легионах.

— Ну так иди и добудь что-нибудь. Поохоться.

— Мой счет показал дно. Мне… сложно охотиться, — с горечью признал Клюзерштатен. — Я даже через Кромку перемещаюсь с трудом.

— Пользуйся собственной духовной силой, — хмыкнул Мараул. — Ее у тебя никто не отнимет.

— Я пришел не за тем, чтобы мне читали нотации, — начал злиться Клюзерштатен. — Ты прекрасно знаешь, что не все так просто. Ты дашь мне заем? Я согласен на небольшой. Я все верну.

— Иди и проси у своей матери, — отказал Мараул. — Или у дяди.

— Они не дадут!

— И правильно сделают. Я тоже не дам.

— Да почему?! — не выдержал Клюзерштатен. — Хотя бы сотню условок, мне хватит на первое время!

Мараул положил подбородок на скрещенные ладони и пристально посмотрел на козломордого попрошайку. Он никому в этом не признавался, но много тысяч лет назад, когда он был помоложе, ему запала в сердце молодая гохерримка, дочь одного из первородных Зубов. Эсветаллила, одна из самых храбрых, благородных и прекрасных дочерей Паргорона.

Он даже подумывал сделать ей предложение, ввести в свой дом как хозяйку… когда скончался ее отец, и она унаследовала его счет. Стала демолордом.

После этого Мараул воспылал к ней еще большей страстью. Он был готов отдать ей все, разделить с ней свой счет… лишь бы быть с нею рядом.

Конечно, после этого сватовство сильно осложнилось. Это рядовую гохерримку демолорду получить несложно, если та не чрезмерно горделива. А вот другого демолорда… ох, у них все-таки какие-то дурацкие предубеждения к бушукам.

Но Мараул не собирался сдаваться. Несколько тысячелетий он добивался расположения прекрасной Эсветаллилы. Все демолорды ведь космически одиноки, и некоторым хочется разделить существование с кем-то равным.

Но потом Эсветаллила, так и не вступившая в брак, просто вернулась в свою обитель… и принесла в подоле младенца. Шерстистого уродца с козлиной мордой и копытами.

Всю страсть Мараула как рукой сняло. Она сменилась глубоким разочарованием.

— Клюзерштатен-Клюзерштатен, в папочку он вышел статью, — ядовито проскрипел Мараул, не сдержавшись. — Виноват ли, впрочем, он, что мамашу пер козел?

— Говно у тебя стихи! — рявкнул Клюзерштатен, бешено хлопнув дверью.

Он убрался сразу же. Что-то гохерримское в нем все-таки жило, и он боялся не сдержаться, напасть.

А простому демону с вычерпанным досуха счетом уж точно не совладать со всемогущим демолордом.

Других посетителей сегодня не ожидалось, и Мараул блаженно откинулся в кресле. Он уже предвкушал жирные прибыли, что потекут в Банк Душ совсем скоро.

В «Соелу» дым стоял коромыслом. Тысячи демонов смеялись, пили, поднимали тосты, жрали в три горла и лапали шлюх. В общем зале было не продохнуть от гохерримов, среди них были вексилларии и даже сам Рыцарь Паргорона.

В воздухе что-то носилось. Весь Паргорон словно замер в предвкушении.

— Бокалы! Поднимем бокалы! — разорялся пьяный Грагголовагг. — Выпьем за нашего… икх!.. главнокомандующего! Выпьем за грядущую… икх!.. кампанию!

— Тихо, тихо, — похлопал его по плечу Гаштардарон. — Не шуми. Не радуйся раньше времени — еще ничего не решено.

— Убвввв… ачеее… всепршают! Ларитры все порешают!.. Наш старый Желудок все обкашляет, нибаись!..

— И мы омочим клинки… — хищно улыбнулся Демкельдегрор.

Где-то там, среди столов, слонялся и Клюзерштатен. После Мараула он снова попытался одолжить денег у матери, потом и у дяди, а теперь шатался здесь. Заглядывал искательно в глаза, выпивал со всеми, кто соглашался ему налить, и пытался одолжить денег.

Счет шел уже не на условки — хотя бы несколько астралок.

Гохерримы смотрели на него свысока. Наливать наливали, не скупились. Хмыкали и подтрунивали, пока Клюзерштатен заискивающе смеялся над их грубыми шутками и сам старался развеселить.

— Да ладно, одолжи десяточку, — умильно просил он у очередного пьянчуги. — Да я завтра же отдам. Вот у Гаштардарона хоть спроси, я всегда отдаю! Э, Рыцарь, подтверди, что я отдам!..

Гаштардарон сделал вид, что не слышит этих воплей. Демкельдегрор криво ухмыльнулся и что-то зашептал ему на ухо.

Клюзерштатен поджал губы и сузил глаза.

— Что, козлятина, доскакался? — заржал кто-то. — Спляши для нас! Астралку дам!..

Клюзерштатен заколебался. Какая-то гордость в нем еще осталась. Но гохеррим поднял палец, сверкнула искра… одно движение — и целая астралка перейдет на счет Клюзерштатена.

И на его счету будет целая астралка!

Клюзерштатен неохотно запрыгнул на стол и начал танцевать. Наливали ему сегодня щедро, трезветь он не хотел, так что движения были… нелепыми. Он не особо и старался.

— Э-э-э, давай лучше! — недовольно крикнул гохеррим. — За такое… такое…. такое больше двух эфирок не стоит! Я лучше, вон, хракам денег… ик!.. дам — пусть дерутся!

Гохерримы заржали. Они принялись колотить кружками по столам, выбивая ритм.

— Танцуй, Клюзерштатен! — заорал кто-то еще. — Танцуй, козлиная морда!

Кто-то швырнул в него капустной кочерыжкой. Клюзерштатен поймал ее на лету, на мгновение запнулся, а потом расплылся в ухмылке.

— Сколько мне заплатят, если я суну ее в нос?! — выкрикнул он.

Всем захотелось увидеть козла, танцующего с кочерыжкой в носу. Пьяные гохерримы принялись кидать в Клюзерштатена эфирками. Двадцать, тридцать, пятьдесят… почти собрал астралку!

— Сколько можно ждать, козлиная морда?! — выхватил кто-то шашку. — Давай — запихивай и пляши!

— Ща! — пообещал Клюзерштатен.

Он прыгнул вперед с неожиданной грацией. Хмель из глаз выветрился. Под улюлюканье толпы он подкинул злосчастную кочерыжку и пнул копытом так, что она вонзилась точно в ноздрю гохерриму с шашкой.

— Блыэ!.. — издал тот невнятный звук, еще не поняв, что произошло. Из носа и рта хлынула кровь.

А Клюзерштатен схватил одной рукой бутылку вина, другой — окорок, и побежал по столам, распинывая посуду и отдавливая руки.

— А ну стой! — рявкнул гохеррим с шашкой, прыгая следом. — Выходи на дуэль, трус и подлец!

— Не выйду! — задорно бросил Клюзерштатен.

— Почему?!

— Потому что я трус и подлец!

Он как будто дернул ладонью — и время на мгновение остановилось. Клюзерштатен резко развернулся, выхватил шпагу — и тонкий клинок вошел в живот гохеррима. Тот изумленно кашлянул, брызнул кровью изо рта и подался назад, мгновенно трезвея.

А Клюзерштатен уже удирал.

Гохерримы одновременно разозлились и развеселились. В воздухе сверкнули клинки. Целая толпа пьяных демонов ринулась на одного Клюзерштатена. Они принялись рубить столы и воздух, пытаясь попасть по мохнатым ногам, но он уворачивался ошпаренной кошкой и хохотал, хохотал, хохотал!..

Демоническая сила в «Соелу» под запретом, иначе его пришлось бы отстраивать заново после каждой попойки. Но гохерримы и без нее легко крушили мебель и друг друга. Они моментально забыли, что послужило поводом, и принялись дубасить всех, кто попадался под руку.

Вот уже и Грагголовагг разбил кому-то голову кружкой. Вот уже и Гаштардарон перевернул стол.

А заваривший это все Клюзерштатен вывалился за дверь с трофеями. Его счет поднялся на целых две астралки.

Сегодня он не с пустыми руками!

— Эй, милашка! — окликнул он подпирающую стену самоталер. — Я сегодня при деньгах!

Самоталер зыркнула на него и брезгливо отвернулась. В «Соелу» сегодня целая толпа гохерримов, в том числе вексилларии. Кому нужен этот ощипанный петух, когда на выход скоро попрут жирные фазаны?

— Пф, пхе!.. — мгновенно понял ее мысли Клюзерштатен. — Потом пожалеешь. Я…

Он опрокинул залпом всю бутыль и вытер рот мохнатым запястьем.

— …я т-тя запомню!.. — пообещал он. — Шлюха!

На секунду ему захотелось проткнуть демоницу прямо сейчас. Выхватить клинок, отыграться на ней за все… заодно и счет пополнить. Но из тьмы сверкали глаза других самоталер. Их тут были десятки, они всегда гуляют возле «Соелу».

И тронешь одну — вцепятся все. Самоталер не так могущественны, как ларитры, но дюжина их высосет и гохеррима. Тем более — такого жалкого, как Клюзерштатен.

— Пожалеете, — мрачно пообещал он, уходя прочь. — Все еще пожалеете.

А тем временем Лиу Тайн уже текла в другой мир, сливаясь с туманами Лимбо и частично просачиваясь сквозь Кромку. Мелкие духи и дикие эфирные сущности разбегались с пути ларитры, как рыбешки — от плывущей акулы.

Погас Центральный Огонь, что пылает в центре паргоронской чаши. Вспыхнули на мгновение два желтых солнца, освещающих обычные планеты смертных. Промелькнула бесконечная река Урда, полухаотического мира. И все залило блаженным, струящимся отовсюду светом Сальвана.

Лиу Тайн сосредоточилась и снова приняла облик старушки в очках и с узелком седых волос. Она сконденсировалась на пороге Небесной Канцелярии, центра сальванской администрации. Четверть пространства закрывал бесконечный стержень Облачной Вершины, а с другой стороны простирался многоярусный Гиалис, громадный город небожителей. Вдали на огромном облаце плыл Диамполид, бриллиантовый дворец Космодана.

При появлении ларитры, да к тому же демолорда, стражи Канцелярии сразу подобрались. Два могучих Светоносных вскинули сияющие клинки, а святой Асвайлин стиснул узловатый посох. Но Лиу Тайн лишь приветливо кивнула и прошла внутрь. Ее проводили напряженными взглядами.

Сейчас меж Сальваном и Паргороном нет состояния войны. Сальванцы не запрещают демонам посещать свой мир, пока те соблюдают все правила и установления. Наоборот, они это приветствуют, надеясь, что если демон воочию узрит, как хорошо быть светлым духом, то и сам обернется к свету.

В Сальване даже есть специальное учреждение — департамент реабилитации темных существ. Там демонов и нечистых духов пытаются перевоспитывать, дают новую работу, обучают полезным навыкам… тем, что считают полезными сальванцы. Успехи скромные, но небожители тоже бессмертные и им тоже довольно скучно.

Конечно, никто здесь не надеется перевоспитать демолорда. И Лиу Тайн здесь хорошо знают — она посещает Небесную Канцелярию почти каждый год. Но все равно небожителей беспокоит ее присутствие.

— Мир тебе, Алемир, — произнесла ларитра. — Ты получил нашу заявку?

Бог правосудия насупил густые брови. Перед ним вспыхнули лазурные письмена сальванского языка, он распахнул их во всю ширь и гулким голосом произнес:

— Мир и тебе, Лиу Тайн. Жаль, что мои слова не могут получить буквального воплощения.

— Учитывая характер заявки?.. — чуть склонила голову ларитра. — Кажется, Гламмгольдриг оформил ее по всем правилам.

Алемир с предельной неохотой кивнул. Почти десять лет минуло с тех пор, как закончилось то, что на Парифате прозвали Третьим Вторжением. И все это время Небесная Канцелярия искала повод отказать Паргорону в его претензиях.

В тот раз они не вышли за рамки. «Вторжение» — слишком громкое слово для той череды набегов. Они просто появлялись в ночи, обрушивались на какой-нибудь город — и через несколько часов тот переставал существовать. Сальван каждый раз отправлял гневную ноту, но Паргорон отписывался тем, что это частная инициатива пиратов-гохерримов, и виновные строжайше наказаны. Пару раз даже выдали каких-то мелких сошек, позволили кинуть их в Хиард.

Там ведь не было ни одного демолорда. Один-единственный легион — Первый. Вексиллария Тасварксезена. И как только Парифатская империя поняла, что происходит, как только была задействована армия… демоны просто исчезли. Отступили, получив первый же серьезный отпор.

Смертные ликовали. Смертные праздновали. Смертные гордились тем, что прогнали демонов из своего мира.

Смертные даже не подозревали, что это всего лишь пролог. Проба сил, разведка боем.

Нынешняя Парифатская империя — раздувшийся колосс. Высокоразвитая магикальная цивилизация, занявшая целую планету… причем планету огромную. Она серьезный противник даже для Паргорона — и Тасварксезен два года прощупывал ее слабые места.

На Парифате никто не узнал, что еще до начала Третьего Вторжения к императору Парифата являлся один из демолордов. Являлся — и требовал отдать ему ни много ни мало, а половину целого континента. Остракии, того самого материка, что был создан двести лет назад Бриаром Всемогущим, величайшим волшебником в истории своего мира.

Паргоронские крючкотворы обосновывали это тем, что Бриар сотворил Остракию не в одиночку. Он сделал это совместно с Гламмгольдригом, Темным Господином Паргорона. Причем ничего за это не заплатил. Даже не дал выбора — просто призвал и заставил. Вынудил себе служить. Пригрозил смертью. Гламмгольдриг получил глубокую душевную травму и по сей день до конца не оправился от страха.

Он бы удовлетворился любым пустяком в награду. Хотя бы признанием его заслуг. Хотя бы тем, чтобы его имя носил… нет, даже не сам континент, а крохотный островок.

Но Бриар не дал ему и этого, жадный волшебник.

Ничего не дал.

И теперь, двести лет спустя, Гламмгольдриг отплакался, пришел в себя и пошел требовать свою законную половину. А когда парифатский император прогнал его взашей, обругал, да еще и пригрозил спустить собак… нет, Гламмгольдриг не мог этого снести. Со стенаниями он помчался к богам, жаловаться на злых смертных и молить о справедливости.

И слезы текли из его стебельчатых глаз…

— Янгфанхофен, прекрати юродствовать, — вздохнул Бельзедор. — Перебарщиваешь.

— Я не понимаю, — сказал Дегатти. — Даже если учесть, что ты юродствуешь… неужели такого обоснования было достаточно?

— А ты посмотри на себя, Дегатти, — ухмыльнулся Янгфанхофен. — Посмотри на ваши же смертные королевства. На ваши войны. Какие выдумываются поводы к их началу. Ничтожные, высосанные из пальца, каждый раз скрывающие банальное желание пограбить. А если можно вам — почему нельзя нам?

— Но вы же просили об этом у богов…

— А ты думаешь, боги не воюют с нами и друг с другом? Думаешь, боги не используют высосанных из пальца поводов, чтобы куда-то вторгнуться, захватить очередной мир? Ты слишком хорошего о них мнения.

Удовлетворять такую заявку богам безумно не хотелось. Десять лет они тянули и канителили. Десять лет вынуждали посланцев Паргорона бродить по инстанциям. В чем-чем, а в бюрократии Сальван знает толк. Большинство Светлых миров живет в высшей степени упорядоченно, а это означает огромное количество законов, правил, инструкций и ритуалов.

Но Паргорон тоже не вчера родился. Уже не раз проходил через эти предварительные ласки. И сегодня Лиу Тайн явилась на финальное слушание. Кульминацию десятилетней тяжбы.

Даже сейчас Алемир продолжал оттягивать неизбежное. Но Высший Судья — не только бог правосудия, истины и ключей. Он еще и хранитель мирового порядка. Хранитель баланса и равновесия.

В том числе — баланса между Светом и Тьмой.

И в конце концов он скрепя сердце произнес:

— Финальное слушание состоится в зале Последнего Суда. Явитесь туда в полном присутствии.

Лиу Тайн прикрыла глаза — и оказалась посреди белоснежного сияния. По левую сторону выросла мясная громада Гламмгольдрига, а еще дальше стоял гохеррим в маске на пол-лица.

Перед тремя демолордами воздвиглась трибуна с пятью богами. В центре восседал сам Космодан, слева — Алемир и Елегиаст, а справа — Херем и Просперина.

Небесный Отец, Высший Судья, Летописец Вечности, Хранитель Времени и Владычица Судеб.

— О СВЕТЛЫЕ БОГИ, ТОЛЬКО НА ВАС МНЕ ТЕПЕРЬ И НАДЕЯТЬСЯ! — прогрохотал Темный Господин. — ЗАСТУПИТЕСЬ ЗА ОБИЖЕННОГО СИРОТУ!

— Замолчи! — прогремел Космодан, крепко сжимая скипетр. — Не превращай слушание в балаган!

Лик владыки Сальвана был темен от гнева, брови сошлись на переносице. Он едва сдерживался, чтобы не обрушить на демонов громы и молнии. Но что скажут боги других миров, если он попрет законы гостеприимства и убьет того, кто явился к нему на суд?

Пусть даже тот открыто глумится.

— Я ЗАМОЛЧУ, ИЗВОЛЬ, — сказал Гламмгольдриг. — ХОТЯ НЕ МОГУ НЕ ЗАМЕТИТЬ, ЧТО Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СИРОТА. И ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ОБИЖЕН И ОСКОРБЛЕН. СМЕРТНЫЙ ПАХТАЛ МНОЮ ОКЕАН, КАК МУТОВКОЙ!.. МНОЙ, ТЕМНЫМ ГОСПОДИНОМ ПАРГОРОНА! СНЕС БЫ ПОДОБНОЕ КТО-НИБУДЬ ИЗ ВАС, СВЕТЛЫХ БОГОВ?!

Космодан сверлил его мрачным взглядом. Происходящий фарс был ему глубоко отвратителен, но он не мог отказать просто потому, что такова его божья воля. Невозможно отрицать, что Гламмгольдриг был призван величайшим волшебником Парифата. Бриар сделал из этого акцию, которая вознесла его на трон. Получил от демона все, не дав взамен ничего.

И таком образом ненароком создал повод. По всем вселенским установлениям у Гламмгольдрига есть право на половину того континента, Остракии. И он честь по чести пытался вначале получить ее в досудебном порядке.

Конечно, за двести минувших лет этот континент заселили миллионы смертных, и никто ни за что бы не отдал его половину демонам… но это уже частности.

Так что Гламмгольдриг властен осуществить взыскание силой. Правила высших сущностей на его стороне.

Это может показаться несправедливым. Но следует понимать, что именно эти самые правила защищают смертных все остальное время. Не позволяют тварям из-за Кромки проникать в любые миры беспрепятственно и пировать там вволю. Не будь этих правил, миры бы не успевали наполняться жизнью, постоянно страдая от катастроф, а боги и демоны находились в состоянии вечной войны. Повсюду царил бы кромешный ужас.

И также следует понимать, что если бы эти правила были категоричнее, если бы они не ограничивали жатву, а полностью запрещали… демоны просто отказались бы их соблюдать. Они все-таки тоже неотъемлемая часть мироздания. Они существуют и будут существовать, нравится вам это или нет. И, как и всем остальным, им необходимо чем-то питаться.

А если вас не устраивает их рацион… то отчего вы миритесь с тем, что другие существа точно так же убивают и пожирают друг друга? Не души, а только плоть — но так ли уж велика разница? Если вы такой моралист, то убейте свою кровожадную собаку, убейте кровожадного кота. Убейте самого себя за то, что из-за вас гибнут невинные курочки, свинки и коровки.

А если вы этого не делаете — не лезьте к другим со своими нравоучениями.

Дегатти поперхнулся говяжьим стейком и с ненавистью посмотрел на Янгфанхофена.

— МЫ ОБРАЩАЕМСЯ К ЛИМБИЧЕСКОМУ ДОГОВОРУ! — прогремел Гламмгольдриг. — МЫ МНОГИМ ТОГДА ПОСТУПИЛИСЬ И ПОЛУЧИЛИ ОПРЕДЕЛЕННЫЕ ГАРАНТИИ!

— Вы неоднократно нарушали условия договора, — холодно произнесла Просперина.

— Как и вы, — напомнила Лиу Тайн. — Но с нашей стороны их нарушали лишь частные лица и незначительно. Мы этого не одобряли и всегда пресекали. Вы же открыто…

— Мы удовлетворяем вашу заявку, — вскинул руку Алемир. — У вас есть право взыскать вам положенное. Однако, согласно договору, мы установим три ограничения.

— Каких? — осведомился Худайшидан.

— На Парифат ступит не более семи демолордов. Среди них не будет никого из здесь присутствующих. И вы не можете использовать кульминатов.

— Да чтоб вас!.. — озлился Худайшидан. — Гламмгольдриг!.. Ты зачем меня сюда притащил?!

— Ты чем-то недоволен, убийца Цидзуя? — нахмурился Алемир.

— МЫ ОЧЕНЬ ДОВОЛЬНЫ, — заверил Гламмгольдриг. — ВОИСТИНУ ТЫ СПРАВЕДЛИВЕЙШИЙ ИЗ БОГОВ.

Гламмгольдриг действительно остался очень доволен. Да, Сальван урезал ему возможности. Но не критично. Семь демолордов… это даже больше, чем нужно.

А что не получится выгулять кульминатов… это жаль, конечно, но против смертных они не особенно и нужны. Пусть лучше остаются дома — на случай, если нападут менее щепетильные небожители, вернутся из бездонной Тьмы ла-ционне или опять заявится гигантский хтоник вроде Виркордерана.

— Кроме того, мы сохраняем право на три вмешательства, — произнесла Просперина, богиня судьбы. — Трижды мы можем помочь…

— НЕТ, — перебил ее Гламмгольдриг.

— Что значит «нет»?! — вспылил Космодан.

— Я ГОВОРЮ «НЕТ» — И ЭТО ЗНАЧИТ «НЕТ»! — проревел Темный Господин, раздуваясь во весь зал, почти затмевая льющуюся со всех сторон благодать. — МЫ ОБРАЩАЕМСЯ К ПРАВИЛУ О ВЫСОКОМ РАЗВИТИИ! ВЫ НЕ ВМЕШИВАЛИСЬ В СУДЬБУ ПАРИФАТА СЛИШКОМ ДОЛГО, И НЫНЕШНЕЙ СТАДИИ РАЗВИТИЯ ОНИ ДОСТИГЛИ БЕЗ ВАШЕЙ ПОМОЩИ! СЛЕДОВАТЕЛЬНО, ВЫ ПОТЕРЯЛИ НА ЭТО ПРАВО! ТЕПЕРЬ ОНИ ОТНОСЯТСЯ К ДЕЕСПОСОБНЫМ ЦИВИЛИЗАЦИЯМ И ОБЯЗАНЫ ЗАЩИЩАТЬ СЕБЯ САМИ!

— Вы специально дожидались, пока Парифат объявят самостоятельным миром? — холодно спросила Просперина.

— КОНЕЧНО!

— Но мы согласимся на три вмешательства, если вы отмените три ограничения, — злорадно предложил Худайшидан.

Боги хранили молчание. Их лица застыли — пятеро из Двадцати Пяти с немыслимой скоростью обменивались мыслями, изучали древние законы и установления, искали прецеденты и возможные лазейки.

Наконец Елегиаст чуть заметно мотнул головой.

— Они в своем праве, — откинулся в кресле Алемир. — Мы не можем юридически обосновать отказ. Лимбический договор…

— Мы можем просто снова применить произвол, — неохотно пробормотал Космодан. — У меня есть право…

— К нему нельзя обращаться слишком часто, — бесстрастно произнес Херем, бог времени. — Даже единичное обращение к произволу есть сдвижение в сторону Хаоса.

— Думаю, я могу злоупотребить еще разок…

— Мы не можем постоянно нарушать правила. Ты лучше всех знаешь, что бывает…

— Я помню! — перебил Космодан с болью в голосе. — Я прекрасно помню!

— Может, обратимся к демиургам? — негромко предложила Лиу Тайн. — Пусть они нас рассудят.

— Я УЖЕ СОСТАВИЛ ЗАПРОС, — прогрохотал Гламмгольдриг. — МОГУ ОТПРАВИТЬ ПРЯМО СЕЙЧАС. ПУСТЬ ВСЕ УЗНАЮТ, ЧТО САЛЬВАН ТРЕБУЕТ ОТ ДРУГИХ СОБЛЮДЕНИЯ ПРАВИЛ… НО САМ ИХ НЕ СОБЛЮДАЕТ!

Боги угрюмо переглянулись. Демиурги — высшая из сил мироздания, но сила эта холодна и отстраненна, как космический вакуум. Демиурги мыслят глобальными категориями, оперируют тысячами миров, и их не заботят отдельные судьбы и мелкие склоки. Решением демиурга может стать разрубание Парифата пополам, разделение его на две планеты — и одну он отдаст демонам.

— Мы удовлетворяем вашу заявку, — сквозь зубы процедил Космодан.

3798 год до Н.Э., Парифат, Хоризаген.

Вода и воздух кипели. Над Саргаритским проливом плыло громадное облако — и из него сыпались демоны. Бесконечные развраги и чрепокожие обрушивались в океан, на гигантские корабли, управляемые хламенариями. Раскаленные демоны с лавой вместо крови палили из страшных жерл, уничтожая очередной портовый город.

Побережье Остракии планомерно зачищалось уже седьмые сутки. Отряды боевых чародеев не успевали вступать в бой — легионы Паргорона появлялись, наносили удары и тут же исчезали. Улетучивались в Туман, исчезали за Кромкой.

Уже больше года это происходило по всему Парифату. Демоны нападали буквально повсюду. Иногда огромными, почти неодолимыми силами, целыми легионами по сто тысяч боевых демонов. А иногда только когортами или вообще малыми диверсионными группами.

Они воевали рассеянной сетью. Наводили страх, сеяли террор. Крушили отдельные города, ломали порталы, били по ключевым точкам. Им не требовалось уничтожать или захватывать империю, какие-то материальные сокровища. Они хотели только запугать всех, сломить сопротивление, лишить Парифат военной силы — а потом брать добычу тепленькой.

— Дамы и господа, мы ведем нашу проесводку с мола Хоризагена, одного из красивейших городов молодого континента… а, тля, уберите его от меня!..

Журналистка дико заверещала, прикрываясь от летучего аргера защитным экраном. Вскинув пальцы, она сложила знак и швырнула в демона отражающее заклятье. Того отбросило, но он тут же ринулся на девушку снова… и был пронзен очищающим клинком. Выпрыгнувший из Тени летучий чародей несколько секунд давил аргера в призрачном захвате, а потом втянул в колбочку-поглотитель.

— Барышня, ушли бы вы за шпили, — устало сказал он. — У вас ведь даже добивалки нет.

Журналистка бросила взгляд на черный треугольник, висящий у чародея на груди. Так называемое «Горькое спасение», амулеты-чакроразрушители. Их начали выдавать участникам боевых действий несколько лун назад. Демоны наступали неумолимо, собирали свою ужасную жатву — и император Абраксол приказал лишить их хотя бы добычи.

Это добровольно. Носить добивалки никто не заставляет. Мало хорошего в том, чтобы душа в момент смерти разрушилась и отправилась сразу на Кровавый Пляж.

Но альтернатива еще хуже, поэтому бойцы носят амулеты почти поголовно. Надевают непосредственно перед сражениями.

Летучий чародей огляделся. Битва подходила к концу. Из Бриарогена телепортировали подкрепление, явился сам Арикед Черный, и демоны растворялись в воздухе. Несколько гохерримов пустили огненные вспышки, а их самый главный швырнул в воздух здание, подцепив его громадным гарпуном.

Но они все-таки отступают. Снова.

— Несколько слов для наших проезрителей! — набросилась на летучего чародея журналистка. — Как вас зовут, сколько вам лет, в каком отряде служите?! Что можете рассказать о ходе войны?!

— Звот Бецалли, тридцать восемь лет, Пятый Охранительный, — неохотно представился чародей. — А рассказать… что рассказывать?.. Воюем. Защищаем империю.

— О, мы в эфире?! — подлез к нему другой чародей. — Мама, мама, мир тебе!.. Я в Остракии! Мы опять победили, я вечером отзеркалюсь!

Журналистка отвела назад лучевую линзу, чтобы захватить в сферу обоих героев. Этот второй был намного моложе, и уже обзавелся алмазическим протезом вместо ноги, но улыбался весело, задорно.

— Что можете сказать нашим проезрителям?! — спросила она у него.

— А… да нормально все! — растерялся паренек. — Здоровья проезрителям! Выдержки! Вы там не волнуйтесь, мы демонам жопу надерем, [цензура] их…

— Довольно, довольно! — перебила журналистка, морщась от писка духа-словоглота. Проесводку смотрели и дети. — Давно воюете? Какие самые сильные впечатления?

— Давно, давно, — закивал юноша. — Вторую луну. Вот, ногу мне гохеррим оттяпал. Но это не так уж плохо, я-то ему оттяпал башку!

Он дико, чуть безумно заржал. В глазах запрыгали маленькие бушуки. А журналистка донельзя обрадовалась удаче — редко удается встретить того, кто сумел убить гохеррима. Даже для боевых чародеев эти твари почти неуязвимы.

— Меня Каан зовут! — торопливо пожал журналистке руку юноша. — Я ваши сводки обожаю, мы их всем отрядом смотрим!

По молу шагали мастеровые големы. Убирали обломки, расчищали портальный зев. Несколько магов-чистильщиков озаряли воздух, уничтожали остаточные миазмы. Демоны одним своим присутствием загрязняют эфир, а тут все-таки город, населенный пункт. Если все оставлять как есть, люди потом будут болеть, а дети могут рождаться с уродствами.

— Так, это что здесь? — окликнул Бецалли и Каана высокий полуэльф. — Пресса?.. Прессу убрать.

— Нельзя убирать! — заволновалась журналистка. — Люди должны видеть успехи на фронте, им это нужно, как никогда! Приказ командования!

— Барышня, я сам командование, — покачал головой полуэльф. — Это была только первая волна, ступайте за шпили.

Журналистка только теперь узнала это лицо, и у нее округлились глаза от возбуждения. Сам Камильф Хладнокровный, первый советник императора!

Разумеется, она ни за что не уйдет теперь за шпили! Умрет, но не уйдет!

— Хотя бы наденьте чакроразрушитель, — устало произнес Камильф, услышав ее эмоции. — И держитесь подальше — сейчас тут будет очень…

— МММММОООООО!!! — донесся издали басовитый гул, похожий на коровье мычание.

Все вокруг завибрировало. Землю тряхнуло, океан вздыбился. Кожа у людей покрылись мурашками, сердца неровно застучали.

— Арикед, он здесь, начинай, — негромко произнес в воздух полуэльф.

Снова страшно громыхнуло. Между небом и землей сверкнули вспышки — и из них выступил колоссальный синий скелет с бычьим черепом. Громадный меч полыхнул дугой — и воздвигся айсберг. Таштарагис схватил его — и швырнул прямо в город.

Глыба льда рухнула с космической силой — но врезалась в щиты. Кольцо шпилей создавало энергетическую защиту.

Хоризаген — крупнейший город Остракии, его главный порт, настоящая столица континента. Демоны уже не в первый раз его атаковали, и разрушения причинили воистину ужасные.

Но сегодня чародеи подготовились. Камильф, первый императорский советник, возглавил операцию лично. Арикед Черный вздымал экраны, швырял вспышку за вспышкой, а элитные летучие чародеи отражали булавочные уколы низших демонов. Камильф же тем временем наблюдал, как из-под земли выдвигается… жерло.

Черное, блестящее, с нарастающим синеватым сиянием. Поверхность в несколько слоев испещрена рунами. Похожая на искусственный вулкан, звездная катапульта раскрыла лепестки пылающего зева — и Камильф стиснул кулак.

Он принял непосредственное управление. Связал себя с гигантским артефактом — и одновременно послал сигналы шести другим наводчикам. Еще три звездных катапульты в Остракии, одна на Флиперии и по одной на берегах Драконии и Ящеризии. Глаза Камильфа замерцали, он проводил расчеты.

— Первый, — чуть слышно произнес он. — Второй… третий…

Паузы были тщательно рассчитаны. Расстояния между катапультами выверены идеально. Полуэльф смотрел на шагающего к молу Таштарагиса, выжидал…

— Кхраа-а-а!..

Бецалли, Каан и еще четыре чародея полоснули лучами. Демоны хлынули сразу отовсюду, и в том числе три гохеррима. Всадники на паргоронских конях обнажили клинки, волна зубов и когтей ринулась к Камильфу… и увязла в синем паре. Камильф вскинул руку, не переставая считать.

— Барышня, уберите сферу, уберите сферу! — завопил Каан, оттаскивая журналистку. — Это что, прямой эфир?!

— Конечно! — попыталась вырваться девушка.

— Но нас же кто угодно может видеть!..

— Ничего страшного, пусть смотрят, — спокойно сказал Камильф, загибая последний палец. — Шквал. Барышня, наведите линзу на Бычьеголового.

И журналистка тут же перевела линзу. В сфере оказался громадный демолорд, машущий ледяным мечом.

И ядра звездных катапульт, семь пылающих шаров.

Впрочем, их увидели только потом, на замедленном повторе. Они летели с такой скоростью, что не уследить никакому глазу.

Таштарагиса просто жахнуло со всех сторон.

Он все-таки успел отбить одно ядро мечом. Но хватило и шести. Колоссальный скелет будто засветился изнутри, его охватило пламенем, а океан испарился на две вспашки вокруг. Обнажилось дно, в нем появился кратер — и посреди него пылал Таштарагис.

В Паргороне за этим наблюдали шесть демолордов. Смотрели в развернутое кэ-око с живым интересом.

— Он сдох? — с плохо скрытой надеждой спросил Худайшидан.

Таштарагис не сдох. В экране было видно, как его кости осыпаются пеплом, но тут же собираются обратно, восстанавливаются в туманную фигуру. Удар сразу из шести звездных катапульт даже для демолорда оказался сокрушительной плюхой — Таштарагис покачивался, оставаясь не до конца материальным. Мертвенный свет в его глазницах померк, но постепенно разгорался снова.

— Жив, — прокомментировала Лиу Тайн. — Отступает.

— Отступает, едва получив отпор, — хмыкнул Джулдабедан. — В этом весь он.

Другие демолорды тоже захмыкали. Они пристально следили за ходом войны. Поначалу в ней участвовали только четыре легиона и только один демолорд со своей личной гвардией, Низшими. Все надеялись, что этого будет достаточно — и этого было бы достаточно для большинства обычных миров.

Но они явно недооценили Парифатскую империю. Ее не получалось нагнуть с такой легкостью.

— Все-таки было ошибкой посылать первым Таштарагиса, — заметил Джулдабедан. — Он систематически подводит нас.

— Он родом с Парифата, — напомнила Лиу Тайн. — У него есть застарелые права на этот мир и все еще действующая неприкосновенность. Он самый логичный кандидат.

— С точки зрения дипломатии — может быть. Но не с точки зрения здравого смысла. Он проваливает все, за что берется. Не умеет руководить и командовать.

— А что еще хуже — он каким-то образом каждый раз остается жив, — добавил Худайшидан. — И продолжает занимать место в наших рядах. Честное слово, я буду только благодарен смертному, который сумеет его грохнуть.

— Живучий ублюдок, этого у него не отнять, — согласился Джулдабедан. — Ну что ж, отправим ему подмогу? Думаю, еще шесть легионов и три демолорда.

— Лучше десять легионов и четыре демолорда, — сказал Гаштардарон, внимательно изучавший битву. — И я уже собрал свою котомку, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Итого четырнадцать легионов? — усомнилась Эсветаллила. — Не многовато ли? Надо оставить что-то и на защиту тылов. Кристальная Тьма в последнее время проявляет интерес к нашим перемещениям.

— Ты не останешься без войск, Ключница, — пообещал ей Гаштардарон. — Но взгляни сама.

В кэ-оке продолжала бушевать битва. Таштарагис уходил, скрывшись под облачным покровом, а смертные чародеи добивали низших демонов. Каан, паренек на блестящем протезе, окутал гохеррима замедляющими чарами и дрался с тем на равных, словно с обычным мечником.

— О, вторая! — провозгласил он, отрубая гохерриму голову очистительным лезвием. — Кажется, начинаю собирать коллекцию!

— Хорошо, я согласна, — сказала Эсветаллила, глядя на лучащуюся от счастья рожу смертного. — Какие легионы возьмешь?

— А кто из вексиллариев уже на жатве? — уточнил Гаштардарон.

— Тасварксезен, Бракиозор, Хаварпагон и Приторолган.

— Тогда Роскандрахара, Грагголовагга и Демкельдегрора, — первыми назвал своих старых приятелей Гаштардарон. — Сунгурамулу с ее псами. Раххалагана и Грашнатурраса. Ну и еще четверых… любых. Посмотрим, кто давно не ходил погулять.

— А насчет демолордов есть пожелания? — спросила Лиу Тайн.

— Я бы присоединился охотно, — вздохнул Худайшидан.

— Одного гохеррима будет достаточно, — помотал головой Гаштардарон. — Мне и так придется толкаться локтями с Таштарагисом. Я лучше возьму кого-то для площадных атак. Кхатаркаданна… и Глем Божана… Против смертных они незаменимы.

— Я польщен, — улыбнулся восседающий в дальнем углу Глем Божан. — Буду рад составить компанию, Рыцарь.

— А четвертый? — спросила Лиу Тайн, отмечая что-то у себя в блокноте. — Хочешь, я попрошу Мистлето? Он спалит там все дотла.

— Нет-нет, — возразил Гаштардарон. — Могучие бойцы — это здорово, но ключевой момент войны — снабжение. Так что я подумал кое о ком другом.

— Нет!.. — завизжал Мараул, срывая с лысой башки колпак. — Ни за что! Я не пойду!

— Рыцарь Паргорона оказал тебе честь, желая сражаться с тобой плечом к плечу, — процедил Худайшидан, нависая над директором Банка Душ. — Уважительной причины для отказа у тебя нет и быть не может.

— Да я же не гохеррим, я даже не ларитра!.. Какая там от меня польза?!

— Гохерримов там и так четырнадцать тысяч. А вот вас, бушуков, явная нехватка. Так что собирайся!

Мараул истерично заверещал. Худайшидан склонил голову, прислушался и спокойно сказал:

— Когда демолорд издает такие звуки, это оскорбление для моего слуха. Ты еще захрюкай.

Мараул и захрюкал. Бушук превратился в жирную свинью, упал на пол и пустил слезу.

— Я тяжко болен, у меня свинка! — заохал Мараул. — Уйди, Князь, оставь меня, пока не заразился!

— Не придуривайся, — пнул его Худайшидан. — Вставай и иди на войну!

— Я банкир! — зарыдал в голос Мараул. — Я же не вояка! Я больной старый бушук!

— У нас не так много вариантов, — терпеливо сказал Худайшидан. — Ты, как к тебе не относись, входишь в большую пятерку. И ты единственный из нас можешь отправиться на Парифат. Ты ведь не подпадаешь под сальванское условие.

— Мазекресс тоже не подпадает! — заныл Мараул. — Пошлите ее!

— Как ты себе это представляешь, придурок?! — аж поперхнулся Худайшидан.

— Не знаю, выкорчуйте ее!

— Суть Древнейшего, почему все, кроме гохерримов и кульминатов, какие-то… проблемные?.. — потер переносицу Худайшидан. — Мараул, ты там не будешь один. С тобой будут четырнадцать легионов и четыре демолорда!

— Почему только четыре?! Нам же разрешили семерых!

— Двоих мы пока оставляем про запас. На всякий случай.

— Просто вы хотите меня сгноить. Оставить Банк Душ без управляющего! Чтобы все пошло прахом, все пошло прахом!..

— Мараул, мы тебя даже не в авангард посылаем! — почти застонал Худайшидан. — Ты будешь снабжать войска, прикрывать их своим колдовством, собирать трофеи, подсчитывать потоки душ…

— Под… подсчитывать потоки душ?.. — подняла морду жирная свинья.

— Ну да, что вы там, бушуки, умеете делать лучше всех… Брать проценты с каждого чиха, обдирать честных солдат, заслуживших свою добычу пролитой кровью…

— А, да, это я могу, — превратился обратно в бушука Мараул. — Хорошо, милый Князь, ты меня уговорил. Если это нужно ради Паргорона, я пойду… я очень болен и стар, но я пойду…

— Я старше тебя, — зло прошипел Худайшидан. — Но я не прибедняюсь.

Он невольно коснулся своей маски. Если кто из демолордов и мог назвать себя больным, то это как раз он. В его голове будто постоянно пылало пламя. Разум и все тело разрывались от бесконтрольной, кипящей Тьмы.

Эта агония родилась прежде него самого. Он получил ее до того, как появился на свет. До того, как обрел самосознание. Но он как-то умудрялся ее терпеть, как-то жить с ней.

И поэтому ему особенно мерзко было смотреть на хнычущего трусливого бушука. У этих убогих созданий нет ни капли достоинства. Ни тени гохерримского духа. Дай им волю — и они бы никогда ни с кем не воевали, а просто торговали со смертными, скупая души за гроши. Многие владыки с удовольствием продают посмертие своих подданных — и бушуки этим пользуются.

Худайшидана титулуют Гниющим Князем. Но он гниет снаружи, а Мараул — внутри. Как и все его сородичи.

Конечно, Мараул отправился на Парифат не в одиночку. Он прихватил с собой десять тысяч родственников и друзей. Десять тысяч бушуков, в том числе семь банкиров.

— Родные мои! — всплеснул он когтистыми пальчиками. — Моя любимая семья! Гохерримы не справляются без мудрого руководства! Давайте поможем нашим дорогим друзьям в нашем общем деле и ко взаимной выгоде!

В отличие от самого Мараула, остальные бушуки были воодушевлены. Они уже потирали ручки, подсчитывая будущие прибыли. Многие приоделись, нарядились в военные камзолы, крохотные кирасы, золотые шлемы с перьями. На поясах рогатых карликов висели изящные шпаги и табельные мешки для добычи, а за плечами — миниатюрные мушкеты, огнеметы, бластеры. Бушуки любят работать с техногенными мирами и многое оттуда заимствуют.

— Вы же идете на войну, а не на парад, — заметил Гаштардарон, глядя на орду марширующих карликов.

— Пожалуйста, дай моей семье повеселиться, — попросил Мараул, похожий на железный бочонок. — Возможно, не все они вернутся домой.

— Мараул, а тебе будет удобно в такой броне? — усомнился Рыцарь Паргорона. — Мы собирались использовать вас в качестве колдунов, а не метать во врагов вместо ядер.

— Ох, Гаштардарон, твое чувство юмора просто искрометно, — любезно ответил Мараул. — Но это же просто иллюзия, я так спокойнее себя чувствую. Впрочем, я надеюсь, что ты позаботишься о своем самом верном друге, если меня вдруг кто-нибудь захочет обидеть.

Гаштардарон хмыкнул. Тысячи лет минули, но он прекрасно помнил, как Мараул отнесся к идее, что счет Мардзекадана достанется простому гохерриму без роду и племени. Гаштардарону потом рассказывали, да и сам он прекрасно видел, что директор Банка Душ аж желчью исходил, оформляя бумаги. Не следи за ним в оба Худайшидан и Джулдабедан, душеприказчики Мардзекадана… возможно, Гаштардарону досталось бы гораздо меньше.

А теперь Мараул перед ним стелется.

День, когда на Парифат ступили еще четыре демолорда, стал знаменательным. Гаштардарон не собирался то и дело дергать войска туда-сюда сквозь Кромку, да к тому же опасался придирок Сальвана, поэтому приказал сразу обустроить военную базу. И Мараул немедленно показал себя очень полезным бушуком, сотворив посреди океана довольно крупный остров.

Ему, конечно, далеко до целого континента, который воздвиг для глупого смертного Гламмгольдриг. Но он все равно без проблем уместил полтора миллиона низших демонов и тридцать тысяч высших. Да к тому же лежал неподалеку от экватора, отличался чудесным климатом и пейзажами. Мараул мгновенно вырастил на нем растения и воздвиг просторные бараки, хранилища, оружейные, полевые кухни, госпитали и бордели.

— Надеюсь, ты доволен, — сказал Мараул, потирая когтистые ручки. — Могу я еще чем-нибудь помочь?

— Конечно, можешь, — заверил его Гаштардарон. — Не переживай, я не позволю тебе скучать.

Безымянный остров обустраивался очень быстро. Бушуки носились, как хомячки, создавая настоящий город. Грубую работу выполняли харгаллы и храки.

Их тоже прихватили несколько тысяч — первую партию, для затравки. Когда Парифат снова станет Житницей, Таштарагису не позволят тупо его заморозить. Это по-прежнему будет цветущий, богатый жизнью мир — просто под контролем Паргорона. Смертные даже спасибо скажут, когда поймут, насколько рациональнее их теперь используют.

Ни одна душонка больше не пропадет впустую. Золотые времена наступят, золотые.

— Янгфанхофен, я надеюсь, ты это просто дразнишься, — сказал Дегатти. — Или выставляешь дураком Гаштардарона. Если ты сам искренне так считаешь, я даже не знаю, что думать о твоем интеллекте.

— Я бы никогда не выставил дураком Гаштардарона, — заверил Янгфанхофен.

В числе прочих по острову бродил и Клюзерштатен. Он не состоял ни в одном легионе, но в портал вошло столько демонов, что он без труда затесался среди волонтеров. Решил воспользоваться возможностью и хоть немного пополнить счет.

Война — дело прибыльное. Если не зевать, легко можно заработать сотню условок, а то и две.

На глаза Гаштардарону и Мараулу он старался не попадаться. Не прогонят, конечно, но могут начать издеваться. Клюзерштатен всегда любил хороший юмор, но не когда смеялись над ним.

Хотя если рассудить — если бы не он, ничего вот этого бы не было. Если бы несколько веков назад он не пощадил того смертного, Бриара, тот не вырос бы в великого волшебника, не создал бы империю и не призвал бы Гламмгольдрига, дав Паргорону повод для войны.

Это он все устроил, он, Клюзерштатен! Без него бы ничего не было!

Правда, логическая цепочка вышла такая длинная, что никто не примет ее всерьез. И гений Клюзерштатена опять останется невоспетым.

Хотя без него и Гаштардарон не стал бы демолордом… И Энзирис убил бы всех… И боги окончательно бы уничтожили Паргорон…

Он несколько раз спасал свой мир, но где благодарность?! Даже родная мать от него отвернулась! Хотя это в первую очередь она и виновата в том, что он родился… вот таким!

— Эй ты, не стой столбом, иди копать выгребные ямы! — пихнул его какой-то гохеррим.

Клюзерштатен едва не задохнулся от ярости. Он толкнул гохеррима в ответ, вскинул трость-шпагу и воскликнул:

— Ты что, ослеп?! Я паргоронский аристократ!..

— А-а… — изучил его ауру гохеррим. — Я принял тебя за какого-то иззакромчика.

Клюзерштатену стало еще обиднее. Иззакромчиками в Паргороне презрительно называют демонов-чужеродцев, пришельцев из других Темных миров. Либо беглых крыс, парий и отщепенцев, либо просто уроженцев миров жалких и бедных, которые пытаются зарабатывать в зажиточном Паргороне.

Некоторым удается. Они устраиваются среди мещан или даже аристократов, а Таштарагис вообще сумел выбиться в демолорды. Но большинство ползает в самом низу, среди простодемонов. Роются в грязи, как храки и харгаллы.

Клюзерштатен действительно походил на демона-чужака. Других сатироидов в Паргороне не водится, зато за Кромкой похожие на него не редкость.

— Погоди-ка… — снова схватил его за плечо гохеррим. — Кажется, я про тебя слышал. Ты же Клюзерштатен, выблядок Ключницы?..

— И что, если так?

— То, что если ты — это он… то самое время копать выгребные ямы! — швырнул его на землю гохеррим. — Пошел!..

Клюзерштатен медленно поднялся. В нем начала закипать ярость. Когда он состоял в легионах, его ненавидели и презирали, но все-таки учитывали, что он легионер.

Теперь же его перестали ставить даже в пол-эфирки. Стали обращаться, как с мусором. И хотя Клюзерштатен привык вести себя как шут, где-то глубоко внутри в нем все же теплилась гордость.

Сейчас до нее таки докопались.

— Дуэль, — поднял он трость. — Здесь. Сейчас.

— С тобой?.. — изумился гохеррим. — Не смеши меня. Дуэль может быть только с воином. А ты не воин.

Внутри Клюзерштатена что-то лопнуло. В былые времена его частенько вызывали на дуэли, а он отделывался от них острым языком. Не считал разумным ради какой-то чепухи звенеть железками, рискуя шкурой, рискуя бессмертием.

А сейчас, когда он впервые в жизни вызвал кого-то сам… ему отказывают?!

— Здесь нет дуэльных площадок, — сказал Клюзерштатен. — Но если…

— Есть, — перебил его гохеррим.

— Что?..

— Здесь есть дуэльные площадки. Мы уже сотворили несколько.

Клюзерштатен едва не расхохотался. Ну конечно. Гохерримы первым делом позаботились о местах, где будут друг друга мутузить.

И они еще не понимают, почему он всегда над ними глумился.

— Но я не стану осквернять дуэльную площадку кровью труса и дезертира, — сказал гохеррим, замахиваясь именным клинком. — Я просто убью тебя.

Булава. Это оказалась тяжелая шишковатая булава. Большинство гохерримов предпочитает что-нибудь острое — так проще поглощать души, — но некоторые делают выбор в пользу дробящего оружия.

Любого смертного Клюзерштатен одолел бы за секунду. Любого низшего демона смешал бы с грязью. Но драку с чистокровным гохерримом он продул сразу же. Тот просто был крупнее, сильнее и быстрее. А уж булавой своей орудовал так, как могут только гохерримы.

Шпага Клюзерштатена еще и была слишком голодна. Он давно не подкреплял ее никем, кроме животных. Охотно бы прикончил кого-то из низших демонов, рабов-смертных или Пожранных, но они все записаны за каким-нибудь помещиком-гхьетшедарием. На каждом — астральное клеймо, после смерти каждый отправляется на счет господина.

Просто убивать — на здоровье, никто слова не скажет. Но присвоить хоть одну душонку — это поссориться с ее владельцем.

И теперь его швыряли и валяли, словно какого-то разврага. Он пытался добраться до гохеррима, нанести укол, но тот просто отмахивался от мелкого недосородича. Заветные часы не помогали, они дают всего одно мгновение форы.

А потом… потом булава достигла цели. Гохеррим шарахнул с такой силой, что Клюзерштатен почти услышал, как трещит его череп. В последний миг он успел вскинуть шпагу, блокировать… и клинок рассыпался, точно стеклянный.

Он был слишком голоден и слишком ослаб. Клюзерштатен услышал вскрик боли, последний плач его шпаги… а потом все стихло. Он упал на колени и уставился на обломки того, что хотя бы отчасти делало его гохерримом.

— Выгребные ямы в той стороне, — указал гохеррим. — И не попадайся больше мне на глаза.

Он не стал добивать убогого.

— Не могу поверить, — подивился Бельзедор. — Клюзерштатен в какой-то момент докатился до карьеры золотаря.

— Не докатился, — успокоил его Янгфанхофен. — Он этим заниматься не стал. И наша история вообще не о нем… точнее, не только о нем. Мы к нему еще вернемся, но сейчас давайте я лучше расскажу, как Четвертое Вторжение развернулось в полную мощь.

3798 год до Н.Э., Парифат, Асвальтур.

Демкельдегрор поднял коня повыше. Город наполовину уничтожен. Им троим поручили провести здесь жатву — большую, серьезную жатву. Три легиона, три вексиллария — и пятьсот тысяч смертных.

Сегодня они будут купаться в крови.

Красивый город. Асвальтур, настоящая жемчужина южного побережья. Демкельдегрор сам попросил поручить ему эту миссию — хотелось побывать тут, полюбоваться видами. Лет триста назад он уже посещал Асвальтур, но тогда инкогнито, не обнажая клинка… захотелось снова его увидеть.

Кроме него сюда направили Бракиозора и Грашнатурраса. Честно говоря, не самая веселая компания. Палач Паргорона — самое нелюдимое и угрюмое существо на свете. А Таран Смерти — неотесан и груб, не может даже поддержать разговор.

И он скучно сражается. Прет вперед, как настоящий таран, и побоку ему тактика, стратегия, заранее обговоренные планы…

Но других соперников у Демкельдегрора нет. Рядовым гохерримам с вексилларием не равняться.

— Пари! — воскликнул он, привлекая внимание Бракиозора с Грашнатуррасом. — Предлагаю состязание!

Внизу бежали люди. Несколько простых смертных и парочка слабых чародеев. Их настигли развраги — зарубили на месте, одному оторвали голову. Подлетевший легионер споро поглотил души.

— Состязание? — повернулся к Демкельдегрору Бракиозор. — Какое?

— Кто первым убьет тысячу смертных.

— Ерунда, — тут же отказался Палач Паргорона. — Баловство.

— Скучный ты, — дернул ладонью Демкельдегрор. — Ну а ты, Таран?

— Посостязаться?! — гаркнул Грашнатуррас. — Тогда тебе надо быть пошустрее!

Он пришпорил коня, и понесся на улетающую воздухом толпу. Пронзил сразу десятерых, расшвырял остальных ураганным ветром и счастливо засмеялся, подсекая их в падении.

— Уносите ноги, насекомые! — прокричал вексилларий. — Но оставьте те, что я уже отрубил!

Демкельдегрор тоже почувствовал азарт. Нечестно было со стороны Грашнатурраса не дождаться сигнала… но так даже интереснее! Демкельдегрор всегда считал себя первым среди вексиллариев… ну, может, после отца. Будет любопытно узнать, сумеет ли он обойти Грашнатурраса с такой форой.

Они носились живыми молниями. Вихрями. Тут и там вспыхивали шпага и алебарда. Грашнатуррас увидел чародейский пункт эвакуации, хищно захохотал и бросился туда.

Но Демкельдегрор тоже его приметил — и бросился наперерез. На лету схлопнул портал смертных, разрезал вспышкой какого-то мага — и ворвался в самую гущу.

Кровь брызнула фонтаном. Смертные заголосили, заверещали. Словно ласка в курятнике, Демкельдегрор вспарывал животы, пронзал горла, вытягивал души.

Рядом ломала ребра алебарда Грашнатурраса. Он работал грубее, но пока, кажется, лидировал. Демкельдегрор к тому же напоролся на довольно сильного мага — тот сумел на несколько секунд его заблокировать, даже погрузил в какую-то вату…

Демкельдегрор разрушил заклятие и швырнул мага в стену. Тот проломил ее хребтом, но смягчил падение чарами. Сгруппировался, прыгнул вверх, ударил вексиллария Очищающим Пламенем… ожог!.. Демкельдегрору обожгло лицо!

Но он поймал мага на излете. Тот слишком близко подошел — и гохеррим одним рывком ухватил его за пятку. Размахнулся, швырнул — и пронзил шпагой сверху. Проломил камень, взорвал брусчатку и колдовской кристалл.

— Отстаешь! — раздался глумливый голос Грашнатурраса.

Демкельдегрор обернулся — и увидел разлом в стене. На секунду он забыл о состязании — такой восхитительный вид предстал взору. Почти как триста лет назад, когда он прогуливался по этим улочкам в облике человека. Он тогда тоже любовался видом, белоснежными кораблями… он запомнил всю красоту этого города, даже перенес его на полотно.

Нынешний пейзаж тоже достоин полотна. В рассветных лучах сверкало море, на волнах танцевали корабли, охваченные пламенем, а среди них — гигантские баржи хламенариев. Они обступили Асвальтур полукольцом, бомбили из своих страшных орудий.

Какой-то аргер разорвал человека прямо над Демкельдегрором, и вексиллария оросило кровавым дождем. Он запрокинул голову, облизнул губы и в упоении улыбнулся. Весь город как будто утонул в алом тумане — и как же это было прекрасно!

Поодаль звенели клинки. Чистые звуки битвы — какой-то легионер сражался с молодым чародеем. Демкельдегрор сначала смотрел без интереса, ожидая быстрой победы — но маг неожиданно хорошо держался. С переливающимся протезом вместо ноги, он скакал вокруг демона, распахивал все новые щиты, поливал Очищающим Пламенем… гохеррим с трудом справлялся.

Легионер показался Демкельдегрору знаком. А, точно, это юный Васталдаган. Хорошее ему боевое крещение.

Демкельдегрор не стал вмешиваться, предпочел посмотреть. Все равно Грашнатуррас уже победил… да и схлынул уже этот щенячий восторг. Что такое глупое пари в сравнении с красотами этого мира? С эстетикой битвы равных?

Пусть низшие демоны дочищают смертных. Он лучше полюбуется тем, как юный гохеррим начинает свой путь. Как разит достойного противника из смертных. Потом можно будет отразить его победу в картине, в великолепном полотне…

Демкельдегрор подарит свой труд Васталдагану.

— Бру-уэ!.. — выдохнул Васталдаган.

Демкельдегрор моргнул. Казалось, что все уже кончено. Легионер рубанул чародея по лицу, лишил его глаза… тот отразил удар, не дал себя поглотить, но повалился навзничь. Васталдаган замахнулся добить… а из искусственной ноги смертного вылетел очищающий клинок.

Он распорол Васталдагана от паха до ребер. На залитую кровью мостовую выпали кишки — и молодой легионер рухнул замертво.

— Третий… — выдохнул смертный, в отчаянии глядя на Демкельдегрора и поднимая щит.

Вексилларий мог разрушить его взмахом руки. Но… кодекс есть кодекс. Ладно бы смертный еще был в хорошем состоянии, мог продолжать сражаться. Но убить его сейчас, особенно после такой красивой битвы, такой славной победы…

Демкельдегрор поставил на нем метку. Никто из гохерримов и низших демонов этого смертного не тронет. По крайней мере до тех пор, пока он сам на кого-нибудь не нападет.

А полотно Демкельдегрор все равно напишет. Только уже не воспевающее начало пути юного гохеррима, а предостерегающее от чрезмерной гордыни. Смертные тоже бывают сильны. Тоже бывают доблестны.

И их доблесть тоже заслуживает быть воспетой.

3797 год до Н.Э., Парифат, Теллемин.

Крики были неистовыми. По улицам текла кровь. Где-то там все еще сражались остатки боевых чародеев, но большая их часть уже пала. В воздухе парили гохерримы на клыкастых конях, внизу свистали чрепокожие, рвали людей заживо паргоронские псы. Катились громадные нодохомы — эти мясные шары просто сносили здания и убивали всех на своем пути.

На подмогу никто уже не рассчитывал. Демоны нападали рывками, сразу во множестве мест, причем очень быстро перебрасывали войска. Прямо сейчас они точно так же штурмовали еще десятки других городов — и никто не мог сказать, какая цель первостепенна, что нужно защищать в первую очередь. Пока что более-менее удавалось оборонять только столицу.

Мэя и Кланц бежали, держась за руки. Но Мэя быстро устала, и братишка подхватил ее на спину. Ему было уже двенадцать, а сестре только четыре, и она плохо понимала, что происходит вокруг.

Их родителей убили еще в прошлом году, сами они попали в сиротский приют — но сегодня и приют разворотили. Туда ворвался огромный уродливый развраг и просто принялся рубить всех, кого видел. Госпожа Эфирь стала выкидывать детей в окно, левитируя их подальше, потом распахнула защитный экран… а дальше Мэя с Кланцем не видели.

Дети бросились кто куда. Какое-то время с ними двоими бежал еще Люкан, но потом сверху рухнул аргер, схватил его и унесся. И теперь Кланц думал только о сестре.

Воспитатели говорили, что если нападут демоны, то бежать надо в убежище. В центре города стоит башня, защищенная особо мощными рунами. Туда никому не проникнуть. Надо только найти летадло… только попробуй, найди его сейчас. Обычно-то они так и снуют повсюду, возят тех, кто сам летать не умеет. А сегодня все уже расхватали, летят спасаться. Многие поломанные — вон, валяются куски тут и там.

Да и не надо сейчас летать, наверное. Наверху демонов еще больше. В воздухе ты весь на виду, а на земле могут и не заметить.

Дети пробежали по Аллемическому мосту. С него открывался вид на нижние кварталы, но Кланц старался туда не смотреть. Там поднималось кровавое зарево, струился дым, сновали тут и там ужасные твари. То и дело раздавались крики.

Что-то приближалось из тумана, мерно и гулко чирикая. Кланц стиснул Мэю покрепче и бросился к опрокинутой голем-карете. Прикрывшись дверцей, они спрятались, затаили дыхание.

Рядом лежал раздавленный труп. Камни пропитались кровью.

Мэя начала плакать. Ей было очень, ужасно страшно. Кланц встряхнул ее и зашептал, чтобы успокоилась, чтобы сидела тихо.

— Закрой глаза! — взмолился он. — Дыши ровно.

Мэя послушно зажмурилась.

Что-то рухнуло за ними, и сквозь шум донесся скрежет когтей по камню. Существо наворачивало круги, и дети затаили дыхание.

Потом оно подошло совсем близко. Просунуло под дверцу лапу и стало шарить… совсем близко! Кланц дрожащей рукой нащупал нож в кармане… но тварь лишь схватила тело неизвестного и потянула к себе.

Послышалось чавканье. Не сумев вытащить труп, демон просто оторвал половину. Брызнула кровь, потроха растянулись по мостовой с влажным звуком.

Мэя всхлипнула.

Кланц прислушивался. Какое-то время существо жадно жрало, а потом раздался удаляющийся цокот. Мальчик рискнул выглянуть наружу — демон ушел… улетел. Кланц поднял на руки побледневшую Мэю, и они двинулись дальше через агонизирующий город.

Он надеялся встретить чародея. Взрослого и умеющего драться. Кого-то, кто скажет, что делать. С тех пор, как началось Вторжение, им и без того почти каждый день твердили, что делать в случае нападения, и Кланц очень старался все делать правильно, но оказалось, что не так-то все просто.

Демоны уже делали налеты на Теллемин, но раньше понемножку. Они появлялись, им давали сдачи, и они удирали.

А сегодня они хлынули, как из ведра. Прямо повсюду. Малые порталы сразу уничтожили, чародеев-охранителей поубивали, да еще и запасовали телепортацию.

Сзади загрохотало! Кланц обернулся и чуть не помер со страху. Нодохом! Демон-таран, похожий на гигантский мяч с глазами и пастями!

Мальчик сразу его узнал — раньше у него был полный набор паргоронских чудовищ. После Третьего Вторжения эти игрушки повсюду продавались — Чародеи и Демоны.

Чародеи были не очень интересные. Они все одинаковые, только разных видов и по-разному одетые. А вот Демоны все разные, и Кланцу нравились сильнее. Десять штук — развраг в доспехах, чрепокожий в костяном панцире, аргер и злобоглаз со встроенными парилками, нагретый изнутри хламенарий, крохотный маркольм, бескожий Жертвенный, большой круглый нодохом, паргоронский пес и конный гохеррим, самый главный в наборе.

И теперь одна из этих игрушек со страшным ревом катилась за Кланцем!

Мальчик споткнулся и упал. Мэя тоже повалилась кулем и заревела в голос. Громадный нодохом уже почти подмял их… когда посреди улицы вырос синий экран. Демон врезался в него — и отлетел. Совсем как действительно огромный мяч.

— Вставайте! — крикнул поднявший щит дядька-чародей. Был он в изорванном плаще, с алмазической ногой и стеклянным глазом. Левая рука висела плетью.

Кланц торопливо вскочил и помог подняться Мэе. Чародей крутанул целой рукой, швырнул в нодохома световую спираль и заставил замереть в поле стоячего времени.

— Вы что тут одни?! — сердито сказал он. — Ну-ка!..

Он раскрыл синий мизер-портал, размером чуть больше окошка. Подсадил туда Мэю, помог забраться Кланцу и прыгнул сам. Едва успел — нодохом почти стряхнул чары.

Вокруг все колебалось и тряслось. Мизер-портал вел к цели не мгновенно, их будто несло по светящейся трубе. Мэя визжала не то от страха, не то от восторга… а потом все оборвалось, и они рухнули вниз.

— Блокирнули!.. — воскликнул в отчаянии чародей, удерживая детей кинет-руками. — Держитесь!..

Они не дотянули до убежища совсем чуть-чуть. Прошли за парящую стену, но здесь попали в поле злобоглаза. Огромный летающий глаз озарял все желтым сиянием — и заклятия в этом сиянии слабели, теряли ману. Два летучих чародея пытались добраться до демона, сбить, но того защищали аргеры.

А внизу были развраги. Штук сто, похожие на рогатых големов. И с ними гохеррим — в полтора человека ростом, худой и синекожий. Он хлестнул кнутом с лезвием — и мостовая взорвалась, окаменевший лед рассыпался брызгами. Три чародея упали мертвыми.

— Вон наши, на той стороне, — устало сказал Кланцу одноглазый дядька. — Как бы туда попасть только…

За рядами демонов виднелись последние чародеи. Казалось, что их еще много, тоже еще штук сто… но это же все, кто остался, больше никого нет. Они отступили к убежищу, к заруненной башне. Там сейчас все, кто спасся, а если сумели забурить портал, то они уходят.

Но не сумели, наверное. Демоны так легко не отпускают. Обычно все просто сидят в убежище и ждут, когда император пришлет помощь. Так было в тот раз, когда убили родителей Кланца.

Мальчик вспомнил, как это было, и понял, что сейчас заплачет. Но за его ладошку цеплялась Мэя, впереди были развраги, а дядька-чародей воздвигал рунную сферу. С одной рукой получалось у него плохо.

— Говорит щитомет Каан, Пятый Охранительный! — крикнул он в теневое пятнышко. — Нахожусь на восточном конце площади, со мной двое гражданских! Прошу канал на себя!..

Теневое пятнышко мигнуло, посылая сигналы прямо в голову чародея. Тот на секунду замер, наклонился к детям и шепнул Кланцу:

— Сейчас будет дорога. Бегите. И… надень сестре это.

Каан снял с шеи амулет. Кланц с робостью взял «Горькое спасение», застегнул цепочку на шее Мэи — и побежал. Со стороны убежища как раз хлынула световая полоса. Оказавшиеся на ее пути демоны с шипением отшатывались, фыркали.

Кланц думал, что чародей побежит с ними. Но он остался. Канал закончился на нем самом, и он не мог сойти с места, не разрушив чары.

— Быстрее!.. — крикнул Каан, толкая мальчика в затылок и создавая лучистую шпагу.

На бегу Кланц обернулся. Чародей одной рукой дрался сразу с тремя разврагами, и его аура светилась алым. Мальчик недавно выучился их видеть.

Они пробежали две трети пути. А потом… потом дорога исчезла. Свет погас. Щитомет Каан… Кланц всхлипнул.

Но до шпилей оставалось всего шагов сто, и почти все демоны были уже позади. Так близко чародеи их все еще не подпускали — держали щиты, озаряли все белизной. Злобоглазы шпарили полями всех сортов, рассеивали чары, крутили мозги… но пока что чародеи превозмогали.

Стало даже казаться, что они продержатся. Дождутся подмоги. Кланц и Мэя домчались до шпилей, юркнули за спины взрослых дядек и тетек, а какой-то эльф сунул им кружку успокой-отвара. Чародеев все еще было много, с ними казалось совсем безопасно… но тут развраги расступились.

Величественная черная фигура. Черная кожа, черный плащ, черный меч. Огромный гохеррим просто шагал к башне… и заливал все ужасом. Нестерпимым отчаянием, потерей желания жить.

Мэя только ахнула — и потеряла сознание. Кланц закусывал губу, глядя на ревущую ауру демолорда, кошмарного Рыцаря Паргорона. А чародеи вокруг… одни тоже теряли сознание, другие падали на колени и плакали, как малые дети.

Гаштардарон еще никого даже не убил. Он просто явился — и бой закончился. Последнее сопротивление рухнуло.

Кланц обхватил Мэю и сжался над ней в комочек. К сломленным чародеям сходились развраги…

…А потом их просто разметало. Сквозь демонов будто пролетел болид… и Гаштардарон отшатнулся. Из ножен вылетел черный клинок, чиркнул огненной полосой… и был схвачен голыми ладонями!

Это оказалась женщина в легкой бирюзовой тунике. Очень рослая, в полтора раза выше человека, с переливающимися волосами… и она удерживала демолорда!

Воздух наполнился свежестью. Повеяло морским бризом. С неба рухнули два новых болида, оставив в земле кратеры. Огромная женщина еще пару секунд стискивала Гаштардарона — а потом отлетела назад. Черный клинок чиркнул по руке — и хлынула прозрачная кровь.

Но давящая аура демолорда угасла, ужас схлынул. Чародеи стали подниматься, из кратеров выпрыгнули две живые молнии, Айона Океанская снова ударила Гаштардарона — и бой закипел с удвоенной силой. Демолорду пришлось сфокусироваться на конкретном противнике, одного злобоглаза сбили, а в воздухе распахнулся портал.

Именно в этот день на помощь империи пришли титаны. И ход войны переломился.

После этого прошли пять лет. Пять долгих лет сравнявшиеся в силах демоны и чародеи вели кровопролитную войну. Демоны наносили удары по всему миру, атаковали города и фабрики, порталы и академии. Они применяли тактику террора, стремились убить саму волю к сопротивлению, заставить смертных сдаться, молить о пощаде. Тут и там вспыхивали мелкие стычки и крупные битвы.

Потери несли как те, так и другие. Парифат лишился многих великих магов и могучих титанов. Паргорон — многих высших демонов, в том числе четырех вексиллариев и трех банкиров. Глем Божан был тяжело ранен и едва сумел спастись.

А потом наступил последний день двести тридцать восьмого года Империи…

Добрый День.

3792 год до Н.Э., Парифат, Бриароген.

Город Бриароген стремительно пустел. Раздувшийся до чудовищных размеров Кхатаркаданн окутал его целиком и методично вымаривал. Ему нечасто выпадало такое пиршество, поэтому он выложился на полную. Всему миру показал, за что его прозвали Смрадным Господином.

Над столицей Парифата висело дымное облако… только был это не дым. Это были мириады летучих насекомых. Смертельно ядовитой мошкары. Они проникали в самые крохотные щели, прогрызали хоботками двери и стены. Одного укуса хватало, чтобы смертный начинал опухать, покрывался язвами… а потом падал мертвым.

Но на этом дело не заканчивалось. Бесчисленные частицы Кхатаркаданна откладывали в раны яйца, стремительно выводили личинок — и те брали тела под контроль. Еще живых или уже трупы — но они поднимались, покорные воле Смрадного Господина. Шли распространять заразу.

Бороться с этим не было никакой возможности. Заклинания сжигали отдельных насекомых, и даже целые их рои, но они восстанавливались почти мгновенно. Демолорд стал таким громадным и рассеянным в пространстве, что ему просто нечего было противопоставить. Даже если ударить из звездной катапульты — это уничтожит город, но не Кхатаркаданна.

Спаслись те, кто успел эвакуироваться. Телепортироваться или улететь. Некоторые укрылись щитами, спрятались в силовых коконах — но мана у них постепенно таяла, а Кхатаркаданн никуда не уходил. Он заполонил собой город, перекрыл пути к отступлению и собирался продолжать банкет до победного.

А пока он совершал свою Великую Казнь, Мараул и его бушуки собирали блестяшки. Тут и там мерцали крохотные порталы, из них появлялись рогатые карлики, хватали все мало-мальски ценное, совали в мешочки и исчезали. Носились по домам с бешеной скоростью, предпочитая дворцы, резиденции богатых волшебников, военно-магические объекты, библиотеки и университеты. Волшебные книги, артефакты, просто материальные сокровища — все выметалось, как метелочкой.

— Ни в чем себе не отказывайте, дорогие мои! — вещал Мараул, размахивая орущим младенцем. — Фу, фу, Кхатаркаданн, не трогай, это я нашел!

Вокруг валялись и бродили трупы. Смертные дохли с феноменальной легкостью, даже волшебники.

Хотя чего от них ждать? Даже покорив магию, смертные остаются смертными. Их оболочки хрупкие и уязвимые. У них все время всплывают какие-то новые болячки, какие-то новые способы умереть.

Мараул слышал, что прежний владыка этого мира, Хоризакул, умер в возрасте ста семидесяти шести лет. У него была болезнь чакр. В этой их Парифатской империи многие умирают от болезни чакр. Особенно те, что живут в столице и крупных городах. Слишком много магии вокруг. Чересчур много. Она все время влияет на астральное тело. А у смертных нет бессмертного начала души, и они от этого страдают.

Они много от чего страдают. Почти от всего. Собственно, они рождены для страданий.

Мараул придирчиво осмотрел найденного младенца. Повезло детенышу — вокруг сплошной Кхатаркаданн, миллионы смертных погибли, а он вот каким-то чудом уцелел. Вообще не попорченный.

Удачливый, значит. Такие удачливые дети — тоже ценность.

— Ути-пути, какой жирненький карапуз, — облизнулся Мараул. — Не бойся, дядя Мараул тебя не скушает, дядя Мараул уже сытый. Я возьму тебя к себе и воспитаю как питомца. Сделаем тебя колдуном, научим приносить дяде Мараулу души!.. Ути-пути!..

Бушуки часто подбирают детенышей смертных. То просто украдут, то найдут брошенными в лесу, а то и честно купят. А потом с ними делают то же самое, что сами смертные иногда делают с детенышами диких животных. Растят в своей среде, дрессируют и создают преданных прислужников.

Потом такие смертные либо просто живут в Паргороне, после смерти пополняя душевой счет хозяина, либо становятся эмиссарами на своей родине или в другом мире.

Ребенок продолжал вопить, и Мараул заботливо сунул ему соску с зельем бушуков. А успокоив, побежал обшаривать самое заманчивое место — императорский дворец.

Мараул так предвкушал заманчивую добычу, что не заметил крадущегося за ним Клюзерштатена. Тот следовал по пятам демолорда козлоногой тенью, мелькал то там, то здесь. Как и других демонов, насекомые Кхатаркаданна его не трогали, зато прятаться среди них оказалось очень удобно. Смрадный Господин так заполонил все своей аурой, что Клюзерштатен совершенно в ней растворялся.

Дворец владыки смертных обороняли дольше всего. В Бриарогене он служил абсолютным убежищем… смертные во всех городах такие построили, когда началось Четвертое Вторжение. Превращали в них крупнейшие башни, административные здания. Они бы очень хотели намертво заблокировать все свои дома, но на это не хватало ни сил, ни времени.

Так что по-настоящему надежно были защищены только некоторые объекты. Аж светящиеся от защитных рун. Низшие демоны не могли к ним даже подойти, да и для высших они представляли непреодолимую стену. Насекомые Кхатаркаданна тоже роились вне барьера, время от времени сгорая в его сиянии.

Но Мараул только жадно потер ручонки. И еще полсотни бушуков жадно их потерли. Они с нетерпением смотрели на Мараула, переминались, пихали друг друга в бочки. Каждому хотелось ворваться первым, схватить самое ценное.

— Сейчас-сейчас, мои дорогие! — заверил их Мараул, поиграв в воздухе коготками. — Самому не терпится!

Воздух замерцал. Демолорд пристально всмотрелся в руны, в сплетение чар, в астральные нити. Вот они, ключевые узлы. Сложные эфирные сочетания, заставляющие любого демона отшатнуться. Словно огромный знак «вход воспрещен», только достигающий самого нутра.

Но вот здесь его можно порвать. И вот тут. И там тоже. Просто потянуть за вон ту нить… и посильнее!..

— Свобода что-либо сделать начинается с разрешения самому себе, — наставительно сказал Мараул младенцу. — Смотри, как дядя Мараул сейчас все исправит.

— Господин, какой вы мудрый, — льстиво сказал какой-то бушук. — Как повезло малышу.

— Да, я такой, — ухмыльнулся Мараул, обернувшись к бушуку.

А за ним спал полог. Руны перестали светиться, здание стало просто зданием… и туда хлынули тучи насекомых.

— Давайте, ребята! — воскликнул Мараул, вскидывая младенца как знамя. — Наперегонки!

Бушуки ринулись вперед. Заскакали и запрыгали, как мячики. Некоторые бежали в облике мелких животных — крыс, ящерок, собачек. Промелькнул рыжий кот — Совнар, конечно, не упустил такой удачной возможности.

— Ты какой-то слишком крупный, — укоризненно сказал Мараул младенцу. — Мне сейчас предстоит столько хапать, а руки заняты ребенком. Отправляйся-ка в котомку, пусть бабы тобой займутся.

Ребенок размером больше самого демолорда исчез в гудящей воронке. Унесся прямо в Паргорон, во дворец Мараула, в ласковые руки его жен.

Ни Мараул, ни другие бушуки не заметили, что вслед за ними во дворец прокрался еще и Клюзерштатен.

А может, и заметили, но не придали значения. В Бриарогене сегодня творился дикий шабаш, так что никто ни на кого не обращал внимания. Просто низшие демоны тоже держались от Кхатаркаданна подальше, а гохерримы и ларитры сражались где-то еще, на других континентах или островах. Их, в отличие от бушуков, не волновала материальная добыча.

Не то — Клюзерштатен. Он ведь так и не сковал себе новый клинок. Несколько раз брался, но все получалась какая-то кривая дрянь. Сын Ключницы Паргорона опустился на самое дно и больше по случайности забрел сюда, на Великую Казнь.

Как ни быстры были бушуки и Клюзерштатен, их опередили роящиеся клубы Кхатаркаданна. Залы и коридоры уже были полны трупами. Бесчисленными смертными, что нашли убежище в императорском дворце… как они полагали.

Сделав свое дело, Смрадный Господин схлынул, мошкары осталось немного — но запах никуда не исчез. В воздухе стояла аура смерти — и Клюзерштатен был в ней, как дома.

Но он не знал этого дворца. Не был в нем и даже не видел. Когда гохеррим-полукровка в прошлый раз посещал Бриароген, его еще не построили… да и сам город звался тогда Парифагеном. А размерами эта громада из мрамора и кристалла не уступала резиденциям демолордов.

Поэтому Клюзерштатен решил следовать за бушуками. Эти карлики уже бесновались повсюду — один сгребал в цилиндр мелкие артефакты, другой отправлял в бездонные карманы натуральные золотые монеты, третий вскрыл секретер и потрошил ценные бумаги. Для демонов все эти штучки стоят немного… по отдельности. Но вместе взятая, добыча получалась неплохая.

Впрочем, Клюзерштатена она не интересовала. Он хотел найти хорошее оружие. Неплохо было бы снять его с тела Колдующего Императора… наверняка он носит что-то особенное, достойное даже гохеррима…

Хотя вряд ли он сейчас здесь.

К тому же Клюзерштатен знал, что император Абраксол — сильнейший волшебник Парифата. За семь лет войны внук Бриара Всемогущего прикончил вексиллария и банкира, выстоял в битве с Таштарагисом, а в прошлом году сумел тяжело ранить и изгнать Глем Божана. Говорят, в той битве Абраксол и сам серьезно пострадал, но все равно кого-то вроде Клюзерштатена он просто размажет.

Но… возможно, у него есть запасное оружие. В отличие от гохерримов, смертные не срастаются с именными клинками, у них часто бывает их несколько.

Клюзерштатен взбежал по заваленной трупами лестнице. Вдали мелькнули два… нет, три бушука. Налево засеменил Мараул в его красном халате и дурацком колпаке, направо бросились сразу два банкира — Каген и Совнар.

Клюзерштатен размышлял недолго. Мараул, скорее всего, почуял самую жирную добычу, на то он и демолорд. Но… Клюзерштатена он терпеть не может. И чувства взаимны. Если Мараул его заметит, то уж точно не поделится найденным — скорее отнимет что-нибудь.

Зато с Кагеном и Совнаром Клюзерштатен не ссорился. А раз они бегут в ту сторону сразу вдвоем — тоже унюхали что-то ценное.

Бушукам в этом отношении можно доверять.

Мараул летел на крыльях алчности. Его влекло к самому крупному источнику магии, но он все равно хапал все на пути. Котомка с прямым порталом домой даже и не закрывалась — туда летели картины, гобелены, мебель, светильники… о, ортопедический диван!.. Какая прелесть… жаль, великоват немного, но все равно в хозяйстве пригодится!

Мараулу вспомнилось, что сегодня у смертных большой праздник. Кажется, они называют его Добрым Днем и отмечают наступление следующего года. Судя по разряженным трупам, до появления Кхатаркаданна они были в очень даже хорошем настроении. Думали, что демоны сейчас далеко-далеко, сражаются на других континентах, во главе с Гаштардароном и Таштарагисом. В столицу-то не полезут, думали смертные, столица-то охраняется лучше некуда!

Зря они так думали.

Тут явно было много волшебников. В том числе крупных, прославленных. Некоторые даже ухитрились выжить в Кхатаркаданне — Мараул пару раз встретил фигуры под защитными экранами. Демолорд-бушук ломал их движением пальца и превращал смертных в тараканов. Еще немного частичек для Кхатаркаданна.

Одежда и украшения с них осыпались. Мараул заботливо собирал добычу, втягивал котомкой все ценное. Хорошо было бы найти кого-то из императорских советников, но вот как раз их здесь нет. Разбежались по всей планете, возглавляют празднества в других крупнейших городах… хотя теперь там уже вряд ли празднуют.

Все-таки смертные наивны. Думают, что даже перед ликом Паргорона имеют право на маленькие радости. В свой Добрый День они пели и плясали все семь лет войны… и прежде демоны их в это время не трогали. Усыпляли бдительность, позволяли думать, что для них это тоже что-то значит.

Люди часто почему-то думают, что в определенные дни нечистая сила не может их трогать.

Вот и он, самый мощный источник! Мараул исчез, телепортировался вперед, проявился снова — и оказался в огромном тронном зале.

Пустом. Пустом совершенно. Неудивительно, конечно — когда началась Великая Казнь, все церемонии сразу закончились. Но что-то тут должно было остаться, что-то ценное они выронили, забыли, припрятали… Мараул чувствовал, ощущал.

Книга!.. В черном переплете!.. Вон там, в дальнем конце, на подлокотнике рубинового трона!..

Какую космическую мощь она источает!..

Мараул переместился в пространстве, прыгнул к ней, опьянев от жадности… и повис в воздухе.

— Бушуки, — раздался усталый голос. — Наверное, я мог бы положить и кусок сыра, ты бы все равно попался.

Мараул забился в магической ловушке. Да что такое, это же просто низкая магия смертных!.. слабореальные энергии, которые не способны удержать существо его ранга!..

Или способны?..

Крохотный бушук попытался во что-нибудь превратиться, телепортироваться, навести морок или просто расплести наложенные чары, но все тщетно.

Со стороны это выглядело, будто он бьется в припадке.

— Охотно бы еще посмотрел, как штормит демолорда, но у меня не так много времени.

На троне появился смертный. Наполовину седой, с потухшим взглядом, как будто преждевременно состарившийся.

Сам император Абраксол. Мараул сфокусировал на нем злобный взгляд. Великий волшебник открыл черную книгу и начал негромко читать:

— Зуката орок нагирата сигад. Арагет аракет орсогана стурада. Исторок закита ородома сигад…

— Погоди! — перебил его в панике Мараул. Он сразу расшифровал мановые сплетения. — Это что, смертельное заклятие?! Ты пытаешься меня убить?!

— А те кон исторо тугаракен ордот, — невозмутимо продолжал читать Абраксол. — Супити астама изонок сарабад. Оробера тага изида…

— Дурак! — заверещал Мараул, чувствуя сплетающийся вокруг узор. — Глупец! Убив меня, ты ничего не добьешься!

— Мака, — продолжал Абраксол. — Мака. Охобет. Уного тира Мараул остог…

— Ты идиот, конченый! — отчаянно орал Мараул. — Завтра же вместо меня явится другой! Они просто переведут мой счет на другого!

— Зумити асада тороб симала… что?.. — нахмурился Абраксол. — Что ты сказал?..

Недочитанное заклятие рассыпалось. Все еще паря в ужасно мощной ловушке, Мараул облегченно всхлипнул. Он только что был на грани смерти — и так неожиданно, так внезапно!..

Но теперь смертный его слушает — а значит, он спасется.

— Ты знаешь, как устроен наш Банк Душ, смертный? — вкрадчиво, но все же поспешно спросил Мараул. Главное, чтобы Абраксол не утратил интерес. — Это он делает нас, демолордов. Каждый из нас с ним связан — и в этом наше могущество.

— Я знаю об этом, — сказал Абраксол. — Что с того?

— А то, что меня бесполезно убивать! Любого из нас бесполезно убивать! У меня, знаешь ли, очень много родственников! Прикончи меня — и уже завтра счет перейдет к моему наследнику! Брату, сыну, племяннику!.. Он просто станет новым демолордом, таким же, как я! И он будет очень обижен на тебя! Он явится и отомстит — а с ним ты ничего поделать уже не сможешь! Ты ведь даже не будешь знать его имени! А без имени твоя убивалка не подействует, верно?!

Абраксол примолк. Он подошел к окну, посмотрел на выморенный город, на изуродованные здания-кристаллы, на все еще висящую в небе тучу мошкары, на кровавую пыль и смог.

— Сегодня погибло десять миллионов моих подданных, — тусклым голосом произнес он. — Я ничего не смог сделать.

— Их убил не я. Я даже спас одного. Мое бушукское сердечко защемило, когда я увидел того несчастного ребенка…

— Слабо верится. Но даже если это правда — ты всерьез считаешь, что я отпущу тебя живым?

— Мертвые мертвы, но живые — живы, — ухмыльнулся Мараул. — Давай договоримся, смертный. Я могу быть тебе полезен. Заключим сделку — и я помогу тебе победить своих собратьев. Я много чего о них знаю, видишь ли.

— Действительно, ты можешь быть полезен, — немного подумав, сказал Абраксол. — Я запечатаю тебя. В этом случае твой счет ни к кому не перейдет, верно?

Мараул отчаянно пытался придумать ответ, который заставит смертного изменить решение. Но не находил такого. Будь у него хоть пара минут на размышление, на сплетение какой-нибудь хитрости… но он только что избежал смерти и страшно паниковал.

А император Абраксол листал Черный Криабал. Воистину веский козырь, эта дедушкина книга. Абраксол до последнего не хотел к нему прибегать, не хотел извлекать из тайного хранилища, но в конце концов выбора не осталось. Титаны и Криабалы… не будь их, демоны уже, верно, торжествовали бы победу.

К сожалению, даже Черный Криабал — не абсолютный аргумент. В прошлом году Абраксол применил его, сражаясь с Глем Божаном. Ультимативное смертельное заклинание. Увы, пока его удалось прочесть, Зловещий прикончил кучу народа, убил не меньше тысячи волшебников, вытянул половину жизни из самого Абраксола… а хуже всего то, что он даже не погиб. Заклинание нанесло ему страшную рану… возможно, повторное применение его бы все-таки убило…

Но он не дал применить его повторно. В агонии демолорд-ларитра просто потушил всю магию на сотни вспашек вокруг, рванулся… и сбежал. Исчез за Кромкой, убрался в Паргорон. Вряд ли он вернется в ближайшие годы, такой израненный, но он все-таки остался жив.

И победа далась страшной ценой.

В этот раз Абраксол был уверен в результате. Мараула он поймал в ловушку высшей надежности. Готовил ее несколько лун, тщательно все рассчитал и уже собирался сам сыграть роль приманки… когда демоны сделали встречный ход.

Кхатаркаданн нанес удар первым.

И Мараул прав. Абраксол видел, что тот не лжет. Он и сам кое-что знал о Банке Душ, о иерархии демолордов… да, убивать бушука бесполезно. Если повезет, остальных это напугает… но слабее они не станут. Место погибшего очень быстро займет кто-нибудь другой.

А вот волшебники с такой легкостью не заменяются. Тем более великие. Войну на измор Парифат проиграет.

Император повел рукой — и в ней появился камень. Крупный кусок флюорита, несущего смерть самоцвета. Многие такие стали тюрьмами для высших демонов, поскольку запечатать их несравнимо проще, чем убить, прикончить безвозвратно.

Слишком живучие твари, слишком мало у них уязвимых мест. Особенно ларитры. Если гохеррима еще можно иногда убить обычной зачарованной сталью, то ларитра — это воплощенная демоническая сила в виде черного дыма. Настоящее бедствие в первую очередь для волшебника, потому что этот дым кроме всего прочего подавляет магию… и другие способности.

Говорят, даже другие демоны опасаются ларитр.

Но с бушуками проще. Если снова произнести ультимативное заклинание Криабала, Мараул погибнет… почти наверняка. Не хватит одного раза — ничто не помешает повторить. Он надежно пленен и быстро освободиться не сумеет. Абраксол зорко следил за каждым его движением, за каждым узелком своего заклятия.

— С-смертный!.. — тревожно заговорил Мараул, тщетно пытаясь разорвать петли. — Я очень много могу тебе предложить! В случае, если ты все-таки не станешь… решив меня просто запечатать, ты совершаешь ошибку!

Абраксол поднял камень, раскрыл Черный Криабал — и начал читать.

— Не надо, не надо, подумай, подумай как следует!.. — заверещал бушук. — Подумай как следу-у-у-у-а-а-а-а!..

Заклятие-ловушка схлопнулось, но Мараул освободиться уже не мог. Влекомый еще одним ультимативным заклинанием Бриара, он со свистом влетел в синий кристалл. Тот почернел… затрясся… но выдержал.

А потом снова стал синим. И только приглядевшись, можно было различить бегающих по граням одинаковых бушуков. Мараул многократно отразился и заблудился в этом каменном лабиринте.

И несся оттуда его беззвучный вопль.

А Клюзерштатен тем временем догнал Кагена и Совнара. Бушуки залезли в императорский кабинет и наперегонки хапали все подряд. Шарили по ящикам и полкам, совали все в мешки. В какой-то момент Совнар так увлекся, что попытался засунуть в мешок Кагена — и завязалась драка.

Клюзерштатен тоже бросился обыскивать шкафы. Совнар с Кагеном окинули его злыми взглядами, но им было не до разбирательств с каким-то мутным гохерримом. Они искали что-нибудь особо ценное, что-нибудь…

— Дядюшка Каген! — восторженно вбежал в кабинет еще один бушук. — Я на подмогу, на подмогу!..

— Мговен, помоги мне справиться с этим айчапом! — возопил Каген… но его племянник не собирался помогать драться. Он принялся пихать добычу в свой мешочек, пока дядюшка боролся с Совнаром.

— Я приберу, я приберу!.. — заверил он Кагена.

— Мговен, ты тоже айчап! — возмутился тот.

— А это что? — сорвал со стены картину Клюзерштатен.

За ней открылось… для обычного смертного и даже волшебника поплоше — ничего. Но высшие демоны сразу увидели пространственный разрыв, туннель в микроскладку. Причем запароленный, доступный только создателю или его наследникам.

Каген и Совнар сразу перестали драться и подобрались. Носы у них жадно задергались.

— Гохеррим, уйди, — потребовал Каген. — Закрой дверь с той стороны.

— Это я нашел! — окрысился Клюзерштатен.

— Спасибо тебе за это, легионер, — поклонился Совнар. — А теперь уйди с чувством выполненного долга.

— Уступаю тебе эту честь, мой дорогой друг Совнар, — указал на разрыв тросточкой Каген.

— А я уступаю тебе, мой любимый друг Каген, — раскланялся Совнар.

— Давай вместе! — душисто улыбнулись друг другу банкиры.

И с их пальцев посыпались темно-зеленые искорки. Они принялись наперегонки распутывать паролящие чары, рвать мановые узелки — но каждый пристально следил, чтобы не сделать последнего шага. Пусть на стороне второго останется чуть больше, тогда можно будет первым проскользнуть к добыче.

Но они все-таки закончили одновременно. И первым в разрыв кинулся Мговен. С восторженным писком бушук ворвался в микроскладку… и оттуда донесся гудящий вой.

А затем — ужасный скрип. Разрыв заколебался, опал — и на той стороне оказалась еще одна комната.

А в ней — ошметки Мговена.

И он не возрождался. Он погиб насовсем.

— Тупой айчап! — кинулся мимо него Каген. — Но спасибо, что разрядил!

— Какое мощное заклятие! — цокнул языком Совнар. — Что же оно берегло?!

Клюзерштатена это тоже заинтересовало. Почти перепрыгнув через бушуков, он ринулся вперед — сразу к висящему на стене клинку.

Он там был всего один.

Один — но какой!.. Возможно, Клюзерштатен сейчас спит. Или его разорвало, как Мговена, и он сейчас видит предсмертные грезы.

Потому что как это может быть правдой?!

— Аха-ха-ха!.. — истошно захохотал он, раскалывая хрустальный щиток и срывая со стены адамантовый меч. — Аха-ха-ха!..

Бушуки отпрянули. С опаской глядя на Клюзерштатена, Каген сказал:

— Поздравляем вас с великолепной добычей, господин легионер.

— Она достойна и демолорда, — покивал Совнар. — Что хотите за нее?

Клюзерштатен злобно на них покосился, поколебался мгновение — и бросился наутек. Даже с таким мечом он не собирался бросать вызов двум банкирам.

Адамантовый клинок ведь не делает неуязвимым.

К счастью, бушуки за ним не погнались. В тайной комнате были и другие ценности, а если бы один бросился за Клюзерштатеном, другой захапал бы все остальное.

К тому же Каген уже заметил добычу — и у него заблестели глаза. Прежде, чем ее заметил также и Совнар, банкир метнулся к постаменту, сорвал черный платок и схватил тусклый мраморный шар.

— Пока, Совнар! — ухмыльнулся он, растворяясь в воздухе. — Передавай привет Абраксолу!

Совнар заметался. Он тоже услышал. Взрыв Мговена запустил сигнализацию, Колдующий Император сейчас появится!

Бушук только и успел, что схватить с полки какой-то лист бумаги… а потом тоже исчез.

Секундой спустя в хранилище секретных фондов возник Абраксол.

Он увидел разбитый щиток и пропавший адамантовый меч. Увидел пустой постамент Глаза Савроморта.

И тяжелей всей планеты был его вздох.

— Не уберег, — тихо произнес он, ставя на постамент камень с демолордом. — Ничего не уберег. Никого не уберег.

Император несколько секунд смотрел на разгром, потом повел пальцами — и все восстановилось в прежнем виде. Хрустальный щиток вернулся на стену, а за ним возникла безупречная копия адамантового меча. Даже в руках подержать можно, даже разрезать что-нибудь. Вся и разница, что бессмертного не убьет.

Кусок флюорита же Абраксол накрыл платком и наложил чары головоломности. Если снимет кто другой — увидит под ним прежний Глаз Савроморта. А пользоваться им никто в здравом уме и не станет.

Незачем людям знать, что демоны похитили особо секретные артефакты. О самом их существовании ведают только избранные… пусть так будет и дальше. Возможно, воров еще удастся поймать, а похищенное — вернуть… и никто ничего так и не узнает.

Что-нибудь еще демоны взяли?

Абраксол посмотрел на полку, на которой раньше покоились два листа бумаги. Теперь был только один. Второй воры то ли не заметили, то ли он сам их спугнул.

Что ж, на фоне остальных пропаж эта меркнет. Само по себе оглавление ничего не стоит. О его похищении даже можно рассказать советникам, это вряд ли кого-то сильно расстроит. Пусть думают, что больше ничего бушуки сцапать не успели, спокойнее будут спать.

А прямо сейчас важнее другое.

Их было четверо. Четыре величайших волшебника Парифата. Лустуллуз э’Рбье, Майно Майяни, Арикед Черный и Камильф Хладнокровный. Только сам Колдующий Император превосходил их в могуществе — и только его здесь все еще недоставало.

Гигантская пентаграмма была так пространна, что чародеи почти не видели друга. Оно и к лучшему, потому что отношения у них натянутые. Все знают, насколько ненавидят друг друга старый мудрец Майяни и непобедимый Арикед. И всем известно, что Лустуллуз стоял когда-то на площади Философов, а Камильф был одним из тех, кто его судил.

Они уже начали ритуал. Гибель столицы была страшным ударом — но это стало возможностью нанести ответный. Все узнали, где сейчас один из демолордов — и все смогли быстро сюда прибыть.

Призывать демонов без их согласия почти невозможно, особенно когда те настороже. Они прекрасно осведомлены о такой возможности и первым делом себя от нее защищают. Им было бы очень сложно воевать, если бы противник то и дело выдергивал из их рядов лучших бойцов и полководцев.

А вот изгнать или запечатать возможно. Но ритуал изгнания или запечатывания — процедура непростая. Он индивидуален для каждого демона и очень чувствителен к сопротивлению. Идеальная ситуация — когда демона удается загнать или заманить в замкнутый контур… но попробуй-ка проделай это с тем, кто состоит из триллионов насекомых!

При каждом волшебнике была свита. Большая группа поддержки — целители, манозаправщики, щитометы, обнаружители, рассеиватели, очистители. Пока четыре великих мага вели речитатив, остальные их оберегали.

И пентаграмма пока что оставалась незамкнутой. Этот ритуал разработали специально против Кхатаркаданна со всеми его особенностями. Мощный контур предстал чем-то вроде мухоловки — и внутри клубилась приманка.

Кхатаркаданн — не животное, а коллективное сознание. Но его бесчисленные частицы по отдельности — всего лишь насекомые. И фокус лишь в том, чтобы воздействовать на частицы, а не на целое.

— Капай корубия брежет! — скандировали четыре волшебника. — Ихерга моша атарака! Изимир оруба сари тарагаза!

От выморенного Бриарогена будто протянулась жужжащая труба. Кхатаркаданн этого пока не заметил, но его кончик уже подцепили и понемногу втягивали в громадную мухоловку.

Кланц смотрел на это, затаив дыхание. На днях юноше исполнилось семнадцать. После того, как они чудом спаслись из сиротского приюта, их отправили в другой, столичный. Мальчик убедился, что сестра в заботливых руках, и вызвался волонтером на ускоренные боевые курсы.

Дар в нем проявился серьезный, и за пять долгих, полных тяжкого учения лет, он стал вполне приличным боевым магом. Очень узкоспециализированным, владеющим по сути всего несколькими приемами и совсем не знающим теории… но драться с демонами его натаскали.

За годы войны появилось много таких скороспелых чародеев.

И вот теперь он здесь. В составе группы мэтра Лустуллуза. Помогает по мере сил одолеть этого… эту… Кланц не знал, что сейчас чувствует. Он, как и многие другие, был слишком опустошен. Смотрел на уничтоженный Бриароген, видел астральное зарево от миллионов умерших и не мог не думать о том, что там осталась Мэя.

Каковы шансы, что она все еще жива?

— Гляди в оба, браток, — стиснул его плечо Каан. — Сейчас начнется жара.

— Не так сильно, плечо раздавишь, — взмолился Кланц.

Героический щитомет Пятого Охранительного выжил в тот раз. Даже погребенный под кучей демонов — выжил!

Правда, теперь он был скорее големом, чем человеком. Развраги изрубили его в капусту и даже частично сожрали. Но низшие демоны не могут вырывать души из тел, так что Каанова осталась при нем, и когда титаны разметали разврагов, было еще не слишком поздно.

Боевыми чародеями не разбрасываются, особенно такими талантливыми. Каану не позволили спокойно уйти в Шиасс, создали для него новую оболочку. Огромную неуязвимую треногу из зачарованного стекла. В прозрачной голове пульсировал мозг, в груди — сердце, а по сложной системе жил бежала кровь.

Выглядело это удивительно, невольно заставляло гордиться — на что только не способно волшебство!

Тем временем уже началось. Кхатаркаданн обратил внимание на утечку и стал сопротивляться. Во все стороны хлынула гнетущая, бьющая по мозгам аура. Громадная туча мошкары раздулась еще сильнее, а четыре великих волшебника замерли статуями, полностью сосредоточившись на ритуале.

Что же до групп поддержки, то для них действительно началась жара. Кхатаркаданн добраться до них не мог, его не пускала персонализированная пентаграмма. Но он занервничал — и стал призывать подмогу. В воздухе разверзлись окна — и из них хлынули тысячи демонов.

Среди них не было демолордов. Гаштардарон и Таштарагис сейчас сражались на других континентах — один штурмовал Звездную Кузницу, другой бился с царем титанов. Им было не до Смрадного Господина. Зато уж аргеров, чрепокожих и паргоронских псов явилось несметное множество — и вели их конные гохерримы.

Кланц помнил свою задачу. Любыми средствами защищать мэтра Лустуллуза. Любой ценой не дать ему погибнуть, пока не завершится ритуал.

И он готов был стоять насмерть. Но у него все же дрогнуло сердце, когда он увидел белокожего гохеррима с русыми волосами и шестью рогами. Всем знаком демон Тасварксезен, что возглавлял Третье Вторжение. В те годы его почитали за верховного воеводу Паргорона, даже не подозревая, что точно таких же там еще десятки.

Ему далеко до ужасных демолордов. Но он все же многажды превосходит простых гохерримов — и напал он именно на группу Кланца.

Демонам ведь не нужно выбивать всех участников ритуала. Достаточно убрать одного. Они выбрали Лустуллуза — и основной удар пришелся на Лустуллуза. На остальных напали малыми группами — просто чтобы не пришли на помощь.

Поднялись щиты. Появление демонов не стало сюрпризом. Чародеи заняли позиции — одни удерживали экраны, другие палили огненными жезлами. В нескольких местах разом полыхнуло — сработали капканные руны. Каан поднялся ввысь на своей треноге и крутился, извергая Очищающий Пламень.

Они бы справились, будь здесь только низшие демоны. Даже против обычных гохерримов — выстояли бы. Но вексилларий… Тасварксезен шагал сквозь пламя, как сквозь теплый дождик.

А ведь то был не просто огонь, а главное оружие этой войны. Пламень Очищающий, низвергающие скверну чары. Одно из немногих заклятий, что действительно вредят демонам.

Кланц владел им отлично. Сейчас он полыхнул волной — и белые языки охватили паргоронского пса. Огромный зверь заметался, заскулил от боли — и исчез в зачарованной облатке. Кланц бережно вложил ее в нагрудную облатницу, чуть придавил и тут же полыхнул во второго.

Мана кончилась почти сразу. Юноша еще не умел удерживать много, да и процент потерь был недопустимо велик. Это все придет с опытом, с возрастом… а пока помогут манозаправщики. Тетушка Инкадатти сама волшебством почти не владела, зато ману перекачивала с удивительной скоростью. Мягкая рука шлепает по шее — и силы мгновенно приливают.

Их хорошо выучили, имперских чародеев. Каждый играл свое, у каждого была ария в симфонии волшебства. И они продержались целых три минуты, дали мэтру Лустуллузу драгоценное время. Кхатаркаданн оказался полностью внутри пентаграммы, завьюжил в ней безумной мощи роем… но выход уже закрылся. Едва гигантская печать вобрала последнюю мошку, как в пятом конце пентаграммы материализовался пятый участник ритуала.

Сам Колдующий Император.

И началась вторая часть действа. Лустуллуз э’Рбье схватился за штырь — и с него сорвался шквал энергии! Пять великих волшебников плели величественный узор, дабы изгнать Смрадного Господина навеки. Навсегда закрыть ему дорогу в этот мир.

Увы, демонам по-прежнему требовалось выбить лишь одно звено. А от группы поддержки Лустуллуза почти ничего не осталось. Паргоронские псы рвали последнего рассеивателя, аргер только что оторвал голову последнему целителю. Огромный гохеррим разрубил топором тетушку Инкадатти.

А потом шпага Тасварксезена вошла в спину Лустуллуза. Волшебник забился, страшно закричал — но до последнего не оставлял ритуала, не прекращал колдовать.

— Я… ученик… Бриара!.. — выпалил он, нанося удар наотмашь.

Агоническое заклятие. Предсмертный выплеск. Не так уж часто это случается, большинство чародеев погибают так же, как и немогущие. Но иногда в последний миг жизни маг испускает… астральный вопль. Весь душевный ресурс бросает в одно горячее желание… и чаще всего это что-то разрушительное.

Предсмертные проклятья обладают феноменальной мощью. Тасварксезена так обдало Очищающим Пламенем, что он отлетел и скорчился, скребя когтями землю. А на груди Лустуллуза вспыхнуло «Горькое спасение»… и душа великого мага улетучилась.

Одно мгновение промедления. Лустуллуз э’Рбье погиб, и контур нарушился. Ритуал поплыл, Кхатаркаданн издал жужжащий хохот…

А потом в круг влетел Кланц. Воткнутый в землю штырь все еще источал энергию. Юноша схватился за него вместо мэтра Лустуллуза — и отчаянно закричал.

Он не был так же искусен. Не был так же могуч. Не мог удерживать такую же бездну маны.

Но почти вся группа поддержки уже погибла. Только Каан все еще вздымал щиты, один за всех дрался с целым отрядом демонов. Став големом, он не мог носить «Горькое спасение», но и тени страха не было в его ауре.

— Я заберу вас всех с собой!!! — исступленно кричал щитомет.

Он превратил в кашу аргера, который пикировал на Кланца… но сзади проявился гохеррим. Страшный топор разбил стеклянную броню, Каан развернулся, обдал демона Очищающим Пламенем… и еще один клинок вошел ему в сердце…

Но до конца ритуала оставались считаные секунды. Замена оказалась приемлемой. Колдующий Император выкрикнул последние слова, излился последний мановый вихрь — и беснующийся Кхатаркаданн исчез, убрался обратно в Паргорон. Не поверженный, но навеки лишенный возможности вернуться.

И только тогда Кланц упал замертво. Маны у него почти не оставалось — и он отдал ритуалу прану. Отдал свою жизненную силу.

Всю до капли.

— Я выхожу в отставку.

— Что-что ты делаешь?.. — нахмурился Гаштардарон.

— Слагаю с себя чин вексиллария, — повторил Тасварксезен. — Сдаю знамя. Устраивай чемпионат за титул.

— Прямо сейчас?.. Когда мы ведем войну?

— А ты посмотри на меня, Рыцарь. Просто посмотри.

Гаштардарон уже видел. Тасварксезен, возможно, сильнейший из вексиллариев, превратился в развалину. Предсмертное проклятье смертного мага выжгло ему нутро. Алые глаза поблекли, аура потускнела, шпага перестала светиться.

О, он восстановится. Даже такую травму гохеррим со временем исцелит. Но пройдут многие годы, прежде чем непобедимый Тасварксезен снова станет непобедимым.

А в легионах очень скоро пронюхают, что сейчас его достаточно толкнуть посильнее. И желающие бросить вызов тоже найдутся очень скоро. Новые вексилларии чаще всего так и появляются — когда старый получает тяжелую рану, и кто-то его добивает.

— Мне следовало бы осудить тебя за трусость, — хмуро произнес Гаштардарон. — Но ты много тысяч лет был лучшим, и не мне тебя осуждать. Просто сдай знамя и возвращайся в Паргорон.

Тасварксезен с облегчением кивнул. Он опасался, что Гаштардарон не позволит ему выйти в отставку. Это не запрещено, любой гохеррим может покинуть легион когда пожелает, но вексилларии делают это редко… очень редко… Тасварксезен вообще не помнил таких случаев — а ведь он один из самых старых.

— Янгфанхофен, ты каждый раз танцуешь вокруг того факта, что Тасварксезен — единственный вексилларий, который вышел в отставку, — заметил Бельзедор. — Мол, были, были еще какие-то случаи, конечно, просто редко и никто их не помнит… Почему ты этого так избегаешь?

— Потому что ему стыдно признавать, что если вексиллария сильно ранят, его тут же разрывают в клочья собственные легионеры, — угрюмо сказал Дегатти. Он все еще не отошел от описания гибели Каана и Кланца. — Не хочет признавать, что не такие уж они благородные воители.

Янгфанхофен ничего не ответил.

Гаштардарон дал Тасварксезену уйти непобежденным. Старик это заслужил. Он в одиночку провел Третье Вторжение, а до того за ним было еще множество побед и удачных кампаний. Он принес Паргорону немало славы и душ… и наверняка сам тоже немало скопил на счету. Долю вексиллария он отдаст после отставки, но останется довольно, чтобы спокойно зализывать раны в своем поместье.

А с чемпионатом за титул успеется. После войны их придется проводить как минимум пять. Четыре вексиллария пали на Парифате, и с ними почти пять тысяч рядовых гохерримов.

Что же до низших демонов… их погибло бессчетно.

Конечно, они очень быстро снова расплодятся, выжившие соберут все сливки, а душевая прибыль с лихвой покроет потери. И все же уход Тасварксезена прозвучал для Гаштардарона похоронным колоколом. Как будто бурная вечеринка подходит к завершению. Блюда еще на столе, и пары кружатся в вальсе — но солнце восходит, и гости начали расходиться.

На Парифате их осталось только двое, демолордов. Он сам и Таштарагис. Глем Божана покалечили еще в прошлом году, Кхатаркаданна сегодня изгнали безвозвратно, а Мараул… Мараул перестал выходить на связь. В Паргорон он не вернулся, но его счет не освободился, так что он либо сбежал, что сомнительно, либо был взят в плен.

И тем не менее, война еще не проиграна. Потери серьезные, конечно, но смертные пострадали гораздо сильнее. Кампанию все еще можно спасти, если разыскать Мараула и получить подкрепление.

— Гламмгольдриг! — воззвал Гаштардарон, прорвав Кромку.

— АУ?.. — раздался чавкающий звук. Желудок Древнейшего, как обычно, что-то жрал.

— Ты уже знаешь о Кхатаркаданне?

— ДА, ОН УЖЕ У МЕНЯ И ЯРОСТНО ДОКАЗЫВАЕТ, ЧТО ЕГО НЕ ПОБЕДИЛИ.

— Изгнание — это не поражение! — донесся жужжащий голос. — Меня одолевали только один раз — Кобалия Совершенная, кошачья богиня! И второму не бывать вовек!

— ЛУЧШЕ УБЕРИ СВОИХ ЛИЧИНОК С МОИХ СЫРОВ! — заревел на него Гламмгольдриг. — ХОТЯ ПОГОДИ, НЕ УБИРАЙ. А ТЫ, РЫЦАРЬ… ЧВАК-ЧВАК… ТЫ ЕЩЕ СМОЖЕШЬ…

— Не жри меня, Гламмгольдриг!!! — донесся дикий вопль.

— НЕ ОТВЛЕКАЙ НАС С РЫЦАРЕМ! ГАШТАРДАРОН, ТЫ МОЖЕШЬ ПРОДОЛЖАТЬ КАМПАНИЮ?

— Да, если пришлете еще хотя бы четыре легиона. И мы имеем право на еще двух демолордов, верно?

— ЭСВЕТАЛЛИЛА УЖЕ ТОЧИТ КЛИНОК. КОГО ТЕБЕ К НЕЙ ДОБАВИТЬ?

— Мистлето, — попросил Гаштардарон. — Кхатаркаданн сработал неплохо, но его прервали. Подбавим огня.

— ОНИ СКОРО К ТЕБЕ ПРИБУДУТ. А КАК ТАМ ТАШТАРАГИС?

— Все еще проваливает все, что ему поручают, — пожал плечами Гаштардарон. — Но он почти неубиваемый, и пока он здесь, я могу не опасаться Аэтернуса.

— А ТЫ ОПАСАЕШЬСЯ?

— Нет. Но пока титаны сосредоточены на Таштарагисе и его Низших, я могу спокойно…

— НЕТ НИЧЕГО ПЛОХОГО В ТОМ, ЧТОБЫ ПРИЗНАТЬ СВОИ СЛАБОСТИ, ГАШТАРДАРОН. Я ВОТ СВОИ СЛАБОСТИ… МНЯМ-МНЯМ… ПРИЗНАЮ. ПОДКРЕПЛЕНИЕ У ТЕБЯ СКОРО БУДЕТ. ПОСТАРАЙСЯ ПОКА ПРОДЕРЖАТЬСЯ И УНЯТЬ ДРОЖЬ В КОЛЕНКАХ. И РАЗЫЩИ МАРАУЛА. МАЛЕНЬКИЙ НЕГОДНИК НЕ ВЫХОДИТ НА СВЯЗЬ, А БАНКУ ДУШ НУЖЕН ДИРЕКТОР.

В отличие от Гаштардарона, а до него Мардзекадана, Эсветаллила возглавляла резерв. Несколько легионов, всегда оставляемые на всякий случай в родном мире. Ключница Паргорона уже тринадцать тысяч лет стояла на страже границ и не единожды отражала нападения из-за Кромки и из бездонной Тьмы. Теперь же ей предстояло отправиться с этим резервом на помощь Гаштардарону и спасти неладно идущую кампанию.

Она была настоящей гордостью своего мира. Рослая и статная, гордая и величественная. Обладательница острого ума и безупречной чести. Столь прекрасная, что даже демолорды предлагали ей руку и сердце. И свято блюдущая кодекс гохерримов, а потому всегда им отказывающая.

Лишь раз ледяная королева не удержала свою алебарду. Лишь раз поддалась искушению… или же была взята силой. Эта история покрыта тайной, а имя отца Клюзерштатена неизвестно даже ему самому. Эсветаллила всегда хранила молчание.

Она только что вернулась после инспекции. Вчера и сегодня Эсветаллила придирчиво изучала легионы. Размышляла, какие взять с собой. Чтобы подкрепление оказалось весомым, их должно быть не меньше четырех. И семь останутся в Паргороне… всего семь. Достаточно ли?

Надо попросить Ксаурра, чтобы бдительней стерег Кромку. Смеющийся Кот — страж неусыпный, но не может быть везде одновременно. К тому же он себе на уме и не очень-то прислушивается к другим демолордам.

В родовой усадьбе обычно было тихо. Эсветаллила жила не пышно, роскоши не любила, гостей принимала редко. Несколько Безликих вели хозяйство, раз в неделю заходил с отчетом бухгалтер, да заглядывал иногда на чай брат.

Но сегодня она сразу почувствовала чье-то присутствие. Высший демон. Перехватив удобнее алебарду, Эсветаллила пронизала мыслью усадьбу и окликнула:

— Садим, ты?..

Но в следующее же мгновение она поняла ошибку. Не бушук, гохеррим… наполовину гохеррим. Эту ауру Эсветаллила узнала бы из миллиона.

— А, Клюзерштатен, — вздохнула она, перемещаясь в гостиную.

— Здравствуй, матушка, — криво ухмыльнулся ее единственный сын, стоя у стола с бутылкой вина. — Давно не виделись.

— Лет восемь, кажется, — кивнула Эсветаллила. — Припоминаю, что ты заходил в попытке одолжить условок.

— Хотя бы сотню, — обнажил кривые клыки Клюзерштатен. — А ты мне отказала.

— Тебе четыре с половиной тысячи лет, — сухо сказала Эсветаллила. — Слишком много, чтобы кормить тебя с ложки и водить за ручку.

— Чего ты, кстати, никогда и не делала.

— Я содержала тебя до двадцати лет. Согласно кодексу. И отправила в Школу Молодых. Согласно кодексу.

— Кодекс, кодекс, кодекс!.. — болезненно скривился Клюзерштатен. — Опять этот кодекс, всю мою жизнь слышу от тебя только про этот кодекс!

— Ты опять за свое? — холодно спросила Эсветаллила. — Неуважение к кодексу — неуважение ко мне. Ты пришел сюда, чтобы устроить очередной скандал?

— Нет-нет, матушка, наоборот, — налил себе вина Клюзерштатен. — Я пришел похвастаться. Выпьешь со мной?

— Благодарю, нет, — отказалась Эсветаллила.

— И правильно, — ухмыльнулся Клюзерштатен. — Вдруг я туда ларитрина подсыпал?

Эсветаллила шутку не оценила.

На самом деле, она вполне ожидала от сына чего-то подобного. Тот с раннего детства обожал подлые розыгрыши. Но сейчас он пьет вино сам, да и бесполезен ларитрин, когда гохеррим держит именной клинок… кстати о клинке…

— Где твоя шпага, Клюзерштатен? — спросила Эсветаллила

— Сломалась, — беззаботно пожал тот плечами. — Несколько лет назад.

— Несколько лет… ты ходишь безоружным несколько лет?.. — не поверила услышанному Эсветаллила.

— Прежде чем ты разозлишься, скажу, что мой новый клинок почти готов, — поспешил заверить ее Клюзерштатен. — Просто я хочу в этот раз создать нечто особенное… кажется, у меня получается. Думаю, ты будешь мною гордиться, матушка.

— Хотелось бы надеяться.

— Я предлагаю нам начать с чистого листа, — сказал Клюзерштатен, выпивая еще бокал. — Знаешь, матушка, последние несколько лет я провел на Парифате…

— Ты был на войне? — заинтересовалась Эсветаллила. — Я не знала.

— Не как легионер… — покривился Клюзерштатен. — В числе волонтеров…

— Все равно это похвально. Ты там сломал шпагу?

— Да… в неравном бою…

Эсветаллила не услышала в словах сына лжи и кивнула почти с гордостью. Он не так часто делал что-то, достойное гохеррима.

— На Парифате я много думал, — продолжил Клюзерштатен. — Размышлял о том, чего хочу от жизни. И я хочу что-то изменить, матушка. Мне… мне непросто принять кодекс… ты сама знаешь…

— Знаю.

— Но я хочу попытаться… — запнулся Клюзерштатен, глядя в каминное пламя. — Может, я бы снова попробовал попасть в один из легионов… теперь серьезно… Быть может, ты бы за меня замолвила словечко?

Эсветаллила совсем успокоилась. На Клюзерштатена она взглянула даже с некоторой теплотой.

Такую просьбу она выполнит с удовольствием.

— Если ты действительно возьмешься за ум, я попрошу вексиллариев, — сказала Эсветаллила. — В легионах сейчас большая убыль, так что тебя примут в любой… почти в любой. Но вначале придется все-таки закончить клинок. И обзаведись конем… кстати, моя Ежевика недавно ожеребилась.

— Как здорово! — обрадовался Клюзерштатен. — И так вовремя! Давай за это выпьем!

В этот раз Эсветаллила не отказалась. Вино оказалось неплохое, натуральное.

— Хороший букет, — одобрила она, усаживаясь в любимое кресло. — Что за сорт?

— Из погребов Колдующего Императора, — похвастался Клюзерштатен. — Трофейное. Я участвовал в Великой Казни, матушка.

— Обычно чем дольше ты говоришь, тем сильнее плачет мое сердце, — отхлебнула еще Эсветаллила. — Но сегодня все по-другому. Конечно, я бы предпочла, чтобы ты сражался с братьями-легионерами, а не помогал бушукам мародерствовать, но…

— Я нашел там не только вино, матушка, — перебил ее Клюзерштатен.

— О?.. А что еще?

— Один меч, — резко сжал кулак Клюзерштатен.

Щелчок. Эсветаллила мгновенно почувствовала опасность, тут же дернулась переместиться, исчезнуть… но было поздно. В руке Клюзерштатена возникли серебряные часы…

…Они изошли радугой… и время остановилось. Ровно на одно мгновение Эсветаллила оцепенела…

…А следующее стало гибельным.

Плоть разорвало холодным металлом. Все тело охватила боль, а с ней явился смертный холод.

И страшное ощущение невосполнимости ущерба.

Рана была смертельная. Клюзерштатен хорошо подготовил капкан. Адамантовый клинок прошел почти насквозь, прорвал сиденье и вспорол его мать, как свинью на бойне.

И ведь он толком и не применил демоническую силу! Только как активатор! А все остальное — обычная ловушка! Архаичный пружинный механизм! Поэтому Эсветаллила ничего и не заметила — адамант необнаружим даже для демолорда, а пружины в ее любимом кресле были и раньше!

Но она была еще жива. Дергалась в конвульсиях, но смотрела на сына, трясущейся рукой тянулась к алебарде…

— О нет, нет, нет!.. — прыгнул за кресло Клюзерштатен.

Снизу под спинкой торчала рукоять меча. Клюзерштатен дернул, провернул еще сильнее — и легким движением разрезал и кресло, и мать. Замахнулся добить, отсечь ей голову… и клинок встретился с лезвием алебарды.

Даже на последнем дыхании Эсветаллила оставалась воительницей-гохерримом. Она была демолордом. И удар Клюзерштатена она отразила.

Адамант разрубил ее алебарду. Но удар был так силен и внезапен, что меч выбило из руки Клюзерштатена. Он вскрикнул фальцетом, отпрянул… дернул в панике ногой… и сиреневое лезвие отсекло ему копыто.

— А-а-а-а-а!!! — заверещал Клюзерштатен, прыгая на одной ноге. — Нет!!! Нет!!! Не-е-е-ет!..

— В тебе… нет… достоин… ства… — выдавила Эсветаллила, обливаясь кровью. — Гохеррим должен… крепко дер… жать… оружие… и сохранять ли… цо… при ра… не… ни… ях…

Она говорила все медленней, а потом замолчала совсем. Ее глаза остекленели. А Клюзерштатен, что все еще отплясывал и пытался приладить на место копыто, вдруг испытал огромный прилив сил.

Он по-прежнему чувствовал боль в ноге, но одновременно его расперло от космического могущества. Расширилось сознание и все стало казаться возможным. Он пронизал своей волей время и пространство. Одновременно узрел закромочные миры, бездну информационных потоков и мириады душ повсюду. Всем своим существом познал вековечную Тьму — и она стала его лучшим другом и личной собственностью.

Только руку протяни.

— Ух!.. — хихикнул он. — Ха-ха. Ха-ха-ха!.. Аха-ха-ха-ха-а-а-а!!!

Он с опаской покосился на адамантовый меч. Какая подлая сволочь. Нет-нет, надо будет потом его перековать. Сделать привычную шпагу в трости.

Сил ему теперь на это хватит.

— В каком смысле Эсветаллила погибла?! — шарахнул руками о стол Худайшидан. — Как?! Она же еще не покинула Паргорона!

— Это произошло в Паргороне, — бесстрастно произнесла Лиу Тайн.

— Чародеи добрались до нас тут?! — загорелись глаза Худайшидана. — Какой великолепный ответный удар, молодцы! Но теперь-то мы можем драться все, верно?!

— Это не чародеи. Это…

— Кристальная Тьма?.. Как подло с их стороны!.. Как раз когда мы ведем войну!.. Я сейчас выведу кульминатов, и мы…

— Успокойся, Князь, — зло проскрипел Джулдабедан. — Войны не будет.

Вздох Худайшидана был очень тяжелым. А когда ему сказали, как погибла Эсветалилла… когда он увидел гнусную ухмылку Клюзерштатена…

— Ты!.. — схватил его за горло Худайшидан. — Ты не только не гохеррим, ты хуже любого гхьетшедария!..

— Эй, — лениво сказал Гариадолл. — Выбирай слова.

— Почему ты сделал это именно сейчас?! — отшвырнул Клюзерштатена Худайшидан. — Почему сейчас?!

Изо рта у него хлынула черная пена. Вне себя от бешенства, Гниющий Князь потянулся к маске… но Клюзерштатен отщелкнул рукоять трости. Сверкнул сиреневый металл.

— Давай не начинать битву калек, — притопнул он об пол культей. — Она будет скорее жалкой и потешной, чем доблестной.

— НЕ ЗАПАЧКАЙТЕ МНЕ КОВРЫ И ГОБЕЛЕНЫ, — брюзгливо прогудел сверху Гламмгольдриг.

— Нет у тебя тут никаких ковров и гобеленов, — огрызнулся Худайшидан.

— НУ ТЕПЕРЬ ВОТ ЕСТЬ, — чуть дернул глазными стеблями Темный Господин.

И действительно, нижнее пространство мгновенно устлали ковры, а вокруг расцвели гобелены. Лиу Тайн переглянулась с Ярлыком Мазекресс, и обе покачали головами.

— Все-таки давайте его убьем, — предложил Худайшидан.

— Поддерживаю, — присоединился Джулдабедан.

— Я согласен! — прорычал еще кто-то. — Я его лично готов убить!

— Он ничего не нарушил, — бесстрастно произнес Бекуян. — Не преступил никаких законов. Давным-давно было решено нами всеми, что демолорды не убьют другого демолорда, если его действия не вредят всему Паргорону.

— Так его-то еще как вредят! — возмутился Худайшидан.

— Но на тот момент он еще не был демолордом.

— И что?!

— Мы понимаем, что гохерримам всегда только в радость кого-нибудь убить, — тихо сказала Лиу Тайн. — Но в Паргороне есть не только ваш кодекс, но и наши общие договоренности и установления. И нам не нужен новый виток гражданских войн. Не сейчас, когда мы так озлобили против себя богов.

— Ладно, — поднял руки Гниющий Князь. — Ладно. Вы предлагаете смириться с тем, что мы потеряли нашу Ключницу, а взамен получили козломордого клоуна, убившего собственную мать? Ладно, я смирюсь.

Тон Худайшидана был холоден, и взгляд тоже оставался холодным. Но свой меч он стиснул так, что тот издал неслышный стон.

— Кого пошлем на Парифат вместо Ключницы? — спросил он, чуть промедлив. — Мне запрещено. Джулдабедан слишком занят. Неплохо было бы Агга, но…

— Агга против смертных? — хмыкнул Гариадолл. — Право же, Князь. Даже если бы нам не запретили посылать кульминатов, это как давить тараканов валунами. Столп Паргорона этих человечков даже не увидит.

— В таком случае отправляйся ты сам, — предложил Худайшидан. — Покажи пример, Шутник.

Гариадолл демонстративно зевнул. Давно миновали времена, когда у него вызывали интерес войны. Это развлечение древний демон испробовал во всех формах и не нашел в нем ничего занятного.

— Не хочешь? — почти ласково спросил Худайшидан. — Действительно, зачем нам все эти воители, защитники, полководцы, лидеры… Мы же тут просто клуб веселых друзей. Каждый занимается тем, что ему нравится.

Джулдабедан хмыкнул, с одобрением глядя на своего последнего собрата-Зуба.

— Есть новости, — снова подал голос Бекуян. — Минуту назад завершилась битва Таштарагиса и Аэтернуса.

— КАКАЯ УЖЕ ПО СЧЕТУ? — спросил Гламмгольдриг. — КТО-ТО ИЗ НИХ НАКОНЕЦ-ТО ПОГИБ ИЛИ ЭТИ КОКЕТКИ СНОВА ПОВАЛЯЛИ ДРУГ ДРУГА И РАЗОШЛИСЬ?

Демолорды уже распахивали кэ-очи. Бычьеголовый и Неразрушимый за годы войны выдержали пять поединков, и многие в Паргороне делали на них ставки. Даже храки в своих убогих халупах спорили, кто победит в итоге.

На несколько минут все забыли о большой политике и увлеченно смотрели повтор битвы. По пояс в океане месились два колосса — черноволосый титан и синий скелет с бычьим черепом. Они колошматили друг друга с непредставимой мощью, швырялись рифами и шваркали испаряющими сам воздух лучами. Таштарагис размахивал своим громадным мечом, Аэтернус дрался голыми руками… и видно было, что далеко не в первый раз эти двое выясняют отношения.

— Нет, ты видел?! — пихнул Худайшидана кулаком в плечо Джулдабедан. — Ты видел, как он бездарно пропустил удар?!

— Таштарагис, тупица, у тебя же клинок в руке! — орал Худайшидан. — Меч, используй меч!.. не маши им, как мельница крыльями!

— ПОДАЙТЕ МНЕ ЕЩЕ КУРОЧКИ! — ревел Гламмгольдриг.

А потом битва завершилась. Аэтернус поднял Таштарагиса на весу и сломал ему хребет о колено. В море посыпались синие кости, а титан поймал на лету пылающий череп. Сдавил его… стиснул… и развеял пылью.

— Он сдох? — с надеждой спросил Худайшидан.

— Нет, — сказал Бекуян, чуть заметно мерцая. — Таштарагис еще вернется. Хотя на этот раз восстановление займет три года, не меньше.

— Ну замечательно. Он теперь бесполезен. На Парифате у нас остался только Гаштардарон, и вопрос встал еще острее… кого пошлем вместо Ключницы?

Демолорды переглянулись. Какое-то время царило молчание. В кэ-оке все еще отражался воздвигшийся до самых облаков Аэтернус. Титан нашарил на морском дне меч Глаций, взвесил его на руке… и швырнул в голубые небеса.

— Их Заколдованный Император ведь все еще жив? — спросил Гариадолл.

— КОЛДУЮЩИЙ ИМПЕРАТОР, — поправил Гламмгольдриг. — ПОПРОШУ БЕЗ ОСКОРБЛЕНИЙ, МЫ С ЕГО ДЕДУШКОЙ ДРУЖИЛИ.

— Мы можем продолжать до упора, конечно, — произнесла Мазекресс. — Но, по-моему, уже очевидно, что устрашить еще сильнее мы их не сумеем. А на полное завоевание мы потратим больше энергии, чем получим от его плодов.

— Они научились с нами сражаться и могут вести войну еще много лет, — согласилась Лиу Тайн. — К тому же если мы слишком затянем, то дадим богам повод обвинить нас в злоупотреблении. А в этом случае мы вряд ли даже останемся при своих.

— Осталось убедить в этом Гаштардарона.

— Рыцарь сравнительно молод, но он разумен. Он знает, когда поединок проигран и лучше отступить.

— В отличие от некоторых, — посмотрела на Худайшидана Мазекресс.

— Это называется целеустремленностью, Матерь Демонов, — учтиво сказал тот. — Встречается среди тех, кто может… какой там был глагол?.. передвигаться.

Мазекресс никак это не прокомментировала. Они с Лиу Тайн, Бекуяном и Ге’Хуулом негромко посовещались, а сверху над ними нависал Гламмгольдриг.

— Новых легионов не отправляем, — наконец подытожил Бекуян. — Демолордов тоже.

— Но уже отправленные пусть продолжают, — согласилась Мазекресс. — Без завоевательной цели, просто сбор душ.

— ЕЩЕ НЕМНОГО ЖАТВЫ НА СЛАДКОЕ, — прогудел Гламмгольдриг. — А Я БУДУ СМОТРЕТЬ.

— Гохерримы опять будут лить кровь ради ваших прибылей, — процедил Худайшидан. — Мы, плоть от плоти Древнейшего, единственные здесь действительно первородные, будем гибнуть ради выгоды бушуков и гхьетшедариев!

— Ой, Князь, только не начинай снова эту канитель, — поморщился Гариадолл. — И вы не единственные среди нас первородные, кульминаты тоже. И ларитры… в некотором смысле.

— Они вообще вышли из трупа Легких, — фыркнул Худайшидан, косясь на Лиу Тайн и Дорче Лояр.

— Мы все вышли из одного трупа, — нахмурился Джулдабедан. — Шутник прав, Худайшидан, не надо снова поднимать эти древние счеты. Частей Древнейшего осталось слишком мало.

Худайшидан стиснул кулак, но ничего не сказал.

— Хорошо, в таком случае, с главным мы определились, — сказала Мазекресс, внимательно на него глядя. — Перейдем к менее важным вещам. Клюзерштатен, встань на середину. Прошу мажоритарных акционеров Банка Душ проголосовать за утверждение нового демолорда.

Гохеррим-полукровка заискивающе улыбнулся. Процедура была довольно формальной, и все это понимали. Эсветаллила не оставила завещания, и у нее был только один сын. Других она то ли не рожала, то ли они все умерли еще до рождения Клюзерштатена — он никогда не интересовался. Какую-то часть, возможно, мог бы получить ее брат, но теперь уже поздно.

А просто взять и отнять счет в Банке Душ невозможно. Только передать по доброй воле, это краеугольный камень системы. И убивать его демолорды тоже не станут — никто не хочет возвращаться ко временам Десяти Тысяч Лет Войны.

Но проголосовать они все же проголосовали. И Клюзерштатен следил за этим с напряжением. Он не знал, что будет, если он не получит большинства, но проверять не хотел.

Конечно, Худайшидан, Джулдабедан и Янгфанхофен проголосовали против. Эти трое глядели на Клюзерштатена с нескрываемым отвращением, и их симпатий он точно никогда не заслужит. Но большинству остальных, к счастью, было все равно, а Таштарагис, Гаштардарон и Мараул отсутствовали.

К тому же Клюзерштатен заблаговременно ублаготворил некоторых демолордов. Счет у матушки был большой, хватило на много подарков.

И не только в условках. После того, как он перековал украденный меч на скрытый в трости клинок, остались целых три обломка. Из них получились три дамских стилета — и Клюзерштатен презентовал их Дорче Лояр, Совите и Тьянгерии. Те остались весьма довольны, а Дорче Лояр еще и замолвила за него словечко перед маменькой.

— Двадцать семь и семь сотых процента за утверждение, — подсчитал Бекуян. — Тринадцать и девяносто три сотых процента против. Десять и одна сотая процента отсутствуют и в голосовании не участвуют.

— Поздравляем, Клюзерштатен, — сказала Мазекресс. — Теперь ты один из нас.

— Этот ублюдочный хромец стал демолордом, — закатил глаза Джулдабедан. — Куда мы все катимся?

— УБЛЮДОЧНЫЙ ХРОМЕЦ, ХО-ХО, — прогудел Гламмгольдриг. — НЕПЛОХОЕ ПРОЗВИЩЕ. ХОТЯ… УБЛЮДОЧНЫЙ — КАК-ТО ИЗЛИШНЕ. БУДЕШЬ ПРОСТО ХРОМЦОМ.

Клюзерштатен только пожал плечами. Ну да, это не так впечатляет, как Рыцарь Паргорона или Величайший Господин, но они-то свои прозвища заслужили делами. А ему еще только предстоит впечатлить Паргорон…

— И как, впечатлил он? — с иронией спросил Бельзедор.

— Нет, — коротко ответил Янгфанхофен.

— Не проголосовали Бго, Глем Божан, Таштарагис, Гаштардарон и Мараул, — добавила Мазекресс. — Гаштардарону я сообщаю прямо сейчас… он не в восторге. Что же до Мараула… Банк Душ не может существовать без управляющего. Кто-то должен его вернуть.

— Лучше бы он погиб, — заметил Худайшидан. — Тогда бы мы просто выбрали нового.

— Его пленением Абраксол нанес вреда гораздо больше, чем мог бы нанести убийством, — согласилась Лиу Тайн.

— ПОШЛЕМ КОГО-ТО ЕГО СПАСТИ. ДОРЧЕ ЛОЯР ИЛИ КСАУРРА, — предложил Гламмгольдриг.

Охотница и Смеющийся Кот переглянулись. Им чаще всего поручали миссии за пределами Паргорона — правда, обычно предстояло кого-то убить или похитить. Но иногда случалось и спасать.

— Темный Господин, позволь сказать, — вкрадчиво заговорил Клюзерштатен. — Если это не покажется дерзким, я бы предложил свою кандидатуру.

— ТЫ?.. ХО-ХО-ХО…

— Просто я тут самый новенький, — раскланялся Клюзерштатен. — Хочу делом доказать, что буду служить Паргорону не хуже моей матери.

Вернись к жизни Эсветаллила, она бы расхохоталась. Окажись здесь Гаштардарон, он бы заверил всех, что кто угодно будет служить лучше Клюзерштатена. Услышь это Мараул, он бы потребовал любого другого спасителя.

Но никого из них тут не было. А остальные демолорды Клюзерштатена толком не знали. Слышали, конечно, об этом позоре Ключницы, но кто он такой, что собой представляет… для них он был просто выскочкой из самых низов третьего сословия.

А то, как он стал демолордом, на многих произвело впечатление. Хитрый, пронырливый, беспринципный тип. Такой действительно хорошо подходит для подобных операций.

— МЫ ПОЗВОЛИМ ТЕБЕ СЕБЯ ПРОЯВИТЬ, ХРОМЕЦ, — благосклонно произнес Гламмгольдриг.

Так Клюзерштатен вернулся на Парифат. Но торопиться с розысками не стал — хотя одна догадка у него уже была. Война все еще тлела, разоренный Бриароген смердел Кхатаркаданном, а императорский дворец охраняли, как… как императорский дворец. Император Абраксол находился там почти неотлучно, а встречаться с ним Клюзерштатен не рвался.

К тому же он вообще не хотел форсировать события. Миссия у него трудная, миссия у него долгая… а кое-кто в Паргороне намекнул ему, что все только выиграют, если она затянется. Да и самому ему будет полезно какое-то время погулять за Кромкой, не мозолить глаза другим демолордам. Пусть привыкнут, что среди них теперь есть такой Хромец, пусть перестанут воспринимать как нечто чужеродное.

А то Худайшидан… Клюзерштатен опасался, что тот все-таки не выдержит, сорвет маску.

Так что он просто… отдыхал. Как в старые добрые времена. Гулял по Парифату, наслаждался новообретенным могуществом… кстати, нужно будет пообщаться с Садимом, матушкиным бухгалтером. Обычно с переходом счета в другие руки к нему прилагается и банкир-бушук, но это не обязательное условие. Всегда можно отказаться, выбрать другого бухгалтера… и Клюзерштатен собирался отказаться. Он терпеть не мог Садима, этого чванливого скрягу.

И вообще он намеревался свести общение с бушуками к минимуму. Как и прежде, подавать уже готовые декларации.

Нет уж, на нем они много не заработают.

Так прошли полтора года. Время от времени Клюзерштатен сообщал, что Мараул все еще не найден, но он над этим работает. Мол, все очень непросто, тайну знает один Абраксол, а подобраться к нему непросто даже демолорду… особенно демолорду.

А потом в степях Земелета, к югу от Трещины, от Пыльной Пустоши, состоялся поединок, ради которого Клюзерштатен прервал свои розыски и явился поболеть. Правда, он не был уверен, кому из бойцов желает победы, но его это не останавливало.

Арикед Черный. Сильнейший боевой маг Парифатской империи. Через полтора года после Великой Казни он бросил вызов Гаштардарону. Вызвал на поединок Рыцаря Паргорона — один на один, победитель получает все.

Они успели хорошо узнать гохерримов, эти парифатские колдуны. Любой другой высший демон послал бы их в задницу. Да и Клюзерштатен только рассмеялся бы на такое предложение. Но гохерримы, и особенно Гаштардарон… для них это как сладкая музыка.

Вызов от волшебника поплоше Гаштардарон бы все равно не принял, конечно. Он переборчив, с кем попало клинки не скрещивает. Но Арикед за годы войны успел себя прославить, успел зарекомендовать. Он дрался с Таштарагисом и помогал изгонять Кхатаркаданна, а уж простых гохерримов на его счету набрались десятки.

А кроме того, он убил Приторолгана. Тот был старым, опытным вексилларием. Одним из лучших. После того поединка Гаштардарон запомнил Арикеда Черного, и охотно согласился сойтись с ним один на один.

Их было двое. В северном полушарии Парифата начиналась весна, степи Земелета покрылись свежей травой — и на этой бескрайней равнине стояли демон и человек.

Оба были облачены в черное. Арикед казался двойником Гаштардарона — поменьше ростом, без рогов, но все равно удивительно крупный и крепкий для человека. Рукава бугрились мышцами, по плечам струились золотые волосы, в пальцах подрагивал огромный посох… скорее боевой шест, отлитый из бронзы.

— Неплохой стиль, демон! — крикнул Арикед. — Давай, начинай по готовности! Не боишься меня?!

Гаштардарон чуть слышно зарокотал, извлекая меч. Свой великолепный клинок Счастье Боя. Тот много поглотил душ за эти годы, в том числе титанов и великих магов… но Арикед обещал стать лучшим трофеем из всех. Сильнее него на этой планете разве что сам Абраксол, да Аэтернус еще.

Все начинаются на «А». Забавное совпадение.

Об этом Гаштардарон думал, уже летя вперед. Он метнулся молнией, а Арикед стоял недвижимо. Выставил защитные поля, напряженно смотрел на демона.

Мгновение!.. и гохеррим врезается в экран. Клинок вошел в него, как в масло, чары затрещали. Гаштардарон увидел, как искажается эфирный рисунок, как ломается система печатей.

Очень мощное заклятие. Простым напором его не взять. К тому же… Гаштардарон прислушался.

— Иди сюда! — повторил Арикед, вскидывая посох. — Я тя загашу!..

Но не сдвинулся с места. Гаштардарон тоже остановился, поводя мечом.

Печати… печати уходят куда-то в сторону. Вот это все — оно не просто защищает Арикеда.

Демолорд на секунду закрыл глаза. Пронизал мыслью пространство, узрел все на вспашку вокруг…

— Не отвлекайся, демоняка! — тут же шарахнул Арикед.

Очищающее Копье. Белый пламень накрыл Гаштардарона, опалил ему кожу, перехватил дыхание… но он ушел из-под удара. Исчез и появился в другом месте.

И в то же время увидел, что таится внизу.

Система пещер. Полости. Настоящее кольцо туннелей, окружающее их с Арикедом.

И в ней — множество смертных душ. Магов, постаравшихся скрыть свое присутствие.

Гаштардарон все понял мгновенно. Они пытаются повторить тот же трюк, что с Кхатаркаданном. Заманили его — и собираются изгнать. Заклятие уже готовится, вот-вот вспыхнут лучи огромной печати… а смертный перед ним просто тянет время.

Но на сей раз там нет императора Абраксола и других величайших магов. Им не удалось бы скрыть свое присутствие, их Гаштардарон бы почувствовал. И сама печать другая, на десятерых… десятерых очень сильных магов…

— Э, чего задумался?! — снова швырнул вспышку Арикед.

Слабовата. Просто отвлечение. Гаштардарон отбил ее мечом… и топнул ногой. Еще раз, еще. По земле побежали трещины…

Почва просела.

— Ты попрал святость поединка! — гневно воскликнул демолорд, ударяя снова.

Не мечом. Просто демонической силой. Гаштардарон приказал земле не быть — и все полетело в преисподнюю. Взметнулась туча пыли, пещеры рухнули.

От горизонта до горизонта образовалась расщелина. Она все продолжала расширяться, осыпались с грохотом камни. Солнце закрыло серым облаком, подул раскаленный ветер.

И из этой завесы вылетел черный силуэт. Рогатый демон со светящимся мечом втягивал души… десятки душ чародеев.

Они все погибли мгновенно. Гаштардарон не стал марать клинка о тех, кто не чтит честного боя. Просто приказал им умереть — и все умерли. Даже те, кто занимался именно тем, что защищал остальных, отвлекал внимание, подавлял демоническую силу… все умерли.

Они просто не справились с гневом демолорда.

Остался только Арикед. Он единственный устоял в этой волне.

— Э… ну… — растерянно произнес он, тоже паря над облаком пыли. — Ладно… Это все равно не я придумал. Так даже проще будет.

— Жалкие оправдания, — указал на него пальцем Гаштардарон.

Арикед вздрогнул. Его ударило демонической силой. Воля демолорда прошила его будто невидимой стрелой.

Но против воли встала другая воля. Арикед сбросил наваждение, раскрутил свой огромный посох — и ринулся на Гаштардарона.

Теперь вздрогнул Гаштардарон. Он уж было подумал, что репутация Арикеда раздута, что он тут просто как приманка… но вот смертный ударил в полную силу, и из демона вышибло дух. На секунду перехватило дыхание, он встретил посох мечом… но не сумел перерубить!

Металл столкнулся с металлом. Страшно представить, сколько весил этот бронзовый шест. Врезались друг в друга две воли. Гаштардарон саданул — и получил удар в ответ.

— Я… лучше тебя… — процедил Арикед, скрипя зубами. — Я… самый… сильный…

И отбросил Гаштардарона — а тот аж захохотал. Стоя прямо на воздухе, секомый каменной крошкой, демолорд с интересом взглянул на Арикеда… и рубанул мечом.

Волна огня уничтожила его защиту. Выброшенное заклятие рассыпалось, хотя и вобрало большую часть убойной мощи.

Но остальное досталось Арикеду — и тот закричал от боли.

А потом — от гнева. Не помня себя, пылая яростью, волшебник шваркнул целой россыпью заклятий. Крепко сжал руки — и Гаштардарона сдавило силовыми тисками. Арикед схватил его в кинетический захват.

Очень простое заклятие. Одно из самых элементарных. Но в руках великого волшебника оно превращается в почти неодолимую мощь.

У Гаштардарона затрещали ребра. Настоящая бездна маны хлестала со всех сторон. Почти на грани того, что он мог выдержать.

И Арикед продолжал давить. Ломать демона просто тупой мощью.

В чем-то это напоминало демоническую силу. То самое, что предпочитают гохерримы — без всяких фокусов, без колдовства, без хитростей. Чистый бой, чья возьмет.

Но Гаштардарон был не слабее. Сосредоточившись, он резко развел руки — и разорвал захват. Кинетический импульс рассыпался, Арикеда оттолкнуло отдачей. Вокруг его запястий закрутились огненные браслеты, с пальцев полился Очищающий Пламень…

Гаштардарон нахмурился. Он услышал… новые ауры. Прекрасно знакомые. Кажется, сюда направляются другие волшебники… возможно, даже сам Колдующий Император.

Видимо, их план провалился, и они просто набросятся всем миром на последнего демолорда. Им невозможно телепортироваться прямо сюда, Гаштардарон блокирует подобные перемещения… но они все равно приближаются.

Что ж, хотя бы титанов можно не опасаться. Эти свято чтят поединки. Для них вмешаться в битву один на один — даже отвратительней, чем для гохеррима.

Но все равно… люди, смертные… чего еще от них ждать…

— Не смейте! — вдруг заорал Арикед. — Это мой бой! Я его сам грохну! Вся слава мне, не лезьте!

Он раскрыл в воздухе окно, рявкнул туда что-то, почти плюнул — и Гаштардарон почувствовал, как ауры слабеют. Они остановились.

Подкрепление отступило, Арикед будет сражаться в одиночку.

— Прекрасно, — невольно улыбнулся Гаштардарон. — Ты меня все-таки не разочаровал.

И ударил снова. Швырнул огненную вспышку — и тут же саданул клинком. Вылетел из облака пыли, ударил ослепленного противника… ударил еще… еще!..

Арикед едва успевал вздымать щиты. От его плаща мало что осталось. Вокруг клубились вихри, бурлила мана.

Его хорошо снарядили для этой битвы, Арикеда Черного. Весь увешанный накопителями, с мощнейшим защитным поясом, усиленный несколькими внешними заклятиями, он почти не уступал Гаштардарону. Маги не рассчитывали только на свою ловушку, они надеялись и на запасной вариант…

Арикед был этим запасным вариантом.

Гаштардарон швырнул его к земле. Ударил так, что оставил еще один кратер. Взметнулся огненный столб, и от Арикеда изошла боль. На секунду демону показалось, что противник погиб, что великий маг не выдержал этого удара.

Но Арикед вернулся. В обгоревшей одежде, с опаленным лицом и с жалкими клочками вместо роскошной золотой шевелюры — но еще и с огромной скалой. Удерживая ее кинетически, он ударил ею демолорда. Тот расколол ее мечом… и получил удар в лицо. Арикед метнулся сразу следом, ударил посохом… и на его вершине вспыхнул кристалл.

Он раскололся. Раскололся о рог Гаштардарона — и окатил светящейся пылью.

Боль была невероятная. Гаштардарон не знал, что там намешали чародеи, что за дрянь таскал на своей палке Арикед, но она его чуть не убила. Тело окутала слабость, от макушки стала расползаться… Гаштардарон рванул собственную кожу.

Когтями. Дернул изо всех сил и содрал часть скальпа. Вырвал левый рог. По черепу пошла трещина… она дошла до глазницы… субстанция коснулась глаза… страшным усилием воли Гаштардарон сдержал распространение заразы.

Не смертельно. Но недели три он походит однорогим.

— Ах ты ж!.. — разочарованно выдохнул Арикед.

Гаштардарон отбросил рог с лоскутом кожи и тут же развернулся к Арикеду. Блестя куском голого черепа, демон медленно сомкнул глаза.

Арикед ждал. Искал нового момента. Его посох все еще источал светящуюся пыль.

— …Мне плевать, что удумал этот идиот!.. — донесся издали гневный голос. — У нас есть шанс его добить!.. Навсегда избавиться от Рыцаря Паргорона!..

Они идут. Сейчас будут здесь. Арикед этого не слышит, он все-таки только смертный. Это Гаштардарон может различить, как ползет букашка.

И он ранен. Это был… ощутимый удар. Он может закончить бой с честью… проиграв или победив… но ему просто не позволят. Битва будет испорчена, осквернена… возможно, его даже не убьют, а заключат куда-нибудь, как Мараула.

Это будет бесславный конец.

Одно мгновение Гаштардарон колебался. Но потом поднял клинок — и отсалютовал Арикеду.

— Будем считать, что ты победил по очкам, — сказал он.

— По… победил?.. — хлопнул глазами волшебник. — Нет!.. Не смей сбегать!..

— Ты победил, Арикед Черный! — возвысил голос Гаштардарон. — Вы победили! Ты закончил эту войну — и мы уходим!

Грудь Арикеда раздулась от смеси гнева, разочарования… и радости. Пусть и с натяжкой, пусть и только по очкам — но все же победа.

Он не заметил, в какой момент Гаштардарон исчез. Не заметил, как появились другие волшебники, как его накрыло криками восторга. Арикеда хлопали по плечам, его восхваляли на все лады.

Весь мир слышал слова Гаштардарона. Все видели в проекристаллах, как Рыцарь Паргорона признает поражение.

Все узнали, что Четвертое Вторжение закончилось.

Не только на Парифате. Весь Паргорон точно так же следил за битвой через кэ-очи, а в Школе Молодых ее запись потом использовали в качестве учебного пособия. Демонстрации того, что даже смертные иногда могут преподнести сюрприз, победив не подлостью, не каким-то заковыристым заклинанием, а просто потому, что конкретно этот смертный — восхитительно могуч!

Гаштардарон восхитился совершенно искренне. В принципе, ранили его не так уж сильно, кампанию он мог продолжить. Но война уже начинала становиться убыточной, так что он торжественно признал поражение и объявил, что Четвертое Вторжение закончено. Что Паргорон покидает Житницу.

Он был гохерримом, а гохерримы любят красивые жесты.

Другие гохерримы тоже не огорчились. Жатва все равно подошла к концу. Выжившие вернулись домой богатыми, с кучей трофеев и раздувшимися счетами в Банке Душ. Паргорон не получил все, что хотел, но все равно заработал очень много.

Это был настоящий триумф гохерримов. Не совсем полный, не окончательный — но триумф.

Арикед Черный после той дуэли стал настоящим героем Парифата. Его славили почти так же громко, как Колдующего Императора. И хотя словам Гаштардарона поверили не все, хотя еще лет десять потом империя жила настороженно, постоянно готовая к Пятому Вторжению, со временем атмосфера разрядилась. На Парифате снова наступил мир.

А потом скончался император Абраксол. После победы он прожил еще шестнадцать лет и за эти годы восстановил разрушенную империю почти полностью. Снова наполнился жизнью Бриароген, вернулись на свой остров титаны, а боевые чародеи перестали носить амулеты «Горького спасения». Место изгнания Кхатаркаданна превратили в мемориальный парк, где с почетом похоронили Лустуллуза э’Рбье, щитомета Каана, юного мага Кланца и других героев, отдавших жизни за свою планету.

Мараул же провел заточенным в камень восемнадцать лет. Но на девятнадцатый с его узилища сдернули платок и внутрь заглянул алый глаз.

— Привет, Мараул, — раздался ехидный козлячий голос. — Как тебе тут отдыхается?

— Клю… Клюзерштатен?.. — не поверил ушам Мараул. — А ты что тут делаешь?

Клюзерштатен не ответил, продолжая ехидно таращиться. Мараул всмотрелся в него сквозь кристаллическую оболочку и опешил. Не веря теперь уже глазам, он изумленно спросил:

— Ты… ты почему демолорд?! Кто допустил?!

— Меня наградили за то, что я такой охеренный, — захихикал Клюзерштатен. — Демолорды просто заметили наконец-то, что в Паргороне живет некто особенный. Исключительный. Мои заслуги наконец-то оценили по достоинству, Мараул.

— Заслуги?.. Какие еще заслуги?.. А война?.. Война выиграна?..

— Да-а-а!.. Житница давно уже наша. Полностью. Гламмгольдриг держит у себя Абраксола вместо собачонки.

— А почему тогда меня до сих пор не выпустили?!

— Понимаешь, Мараул, ты никому не нравишься. Говорю тебе честно, как есть. Мы тут посовещались с другими демолордами и решили, что ты какой-то душный. Когда мы в прошлый раз выпивали с Гаштардароном, он по секрету упомянул, что давно тебя втайне презирает. Просил никому не говорить, но тебе-то можно, верно? Я думаю, ты имеешь право знать, что о тебе думают.

— Я понял, — помертвевшим голосом сказал Мараул. — Эсветаллила погибла. Нет никакого другого объяснения тому, что ничтожество вроде тебя стало демолордом.

Клюзерштатен цокнул языком. Какой догадливый бушук. Он-то хотел еще немного над ним поиздеваться…

— Да, скоропостижно скончалась, — признал он. — Кажется, ты испытывал к ней какие-то чувства?

— Не твое дело! Как она погибла?!

— О, ты спросил верного демона! Только я и могу рассказать тебе все в красках!

— Ты-ы-ы!.. — задохнулся от ярости Мараул. — Как… как ты сумел?! Она же… она была такой… сильнее ее не было!.. А ты… ты… ты жалкий прыщ на теле Паргорона!

— Мараул, как ты разговариваешь со своим спасителем? — фыркнул Клюзерштатен. — Хотя еще не спасителем. Не уверен, что буду тебя теперь спасать. Хотя я сам вызвался, вообще-то. Специально попросил послать именно меня. Знаешь, как долго я тебя разыскивал?

— А где я вообще? — заозирался Мараул. — Я все время был накрыт этим поганым платком!..

— А ты в личном императорском хранилище. В одном маленьком городке. А до этого был в другом. А до этого — в столице. Я, знаешь ли, следил за твоими перемещениями. Меня волновала твоя судьба.

— А почему ты пришел только сейчас?!

— Да все дела какие-то, дела… Я же теперь демолорд, дел у меня полно…

— Я понял, что ты демолорд.

— Ага. Я теперь демолорд. А ты мне в кредите отказал. Сотню условок пожалел. И разговаривал грубо. А я теперь демолорд. И только от меня зависит, покинешь ли ты этот камень.

— Ты что, убил свою мать, чтобы отомстить мне?! — завопил Мараул.

— Говна пожри, — ухмыльнулся Клюзерштатен. — Не переоценивай себя… жалкий прыщ. Я убил свою мать, потому что мог. А мстить тебе мне просто приятно.

Мараул угрюмо замолчал. Клюзерштатен какое-то время ждал, надеясь, что тот начнет унижаться, канючить, умолять… но Мараул молчал. Старый бушук чувствовал, насколько это будет бесполезно.

К тому же известие о гибели Эсветаллилы совершенно его раздавило. Он, конечно, давно перестал пылать к ней животной страстью, но все равно глубоко любил и уважал.

— Но я все-таки тебя выпущу… — наконец заговорил Клюзерштатен. — При одном условии.

— Каком?

— Я выпущу тебя, если ты… если ты…. отдашь мне половину своего счета!

— Что?! — задохнулся от ярости Мараул. — Ни за что!

— Ты подумай.

— Нет! Мне дешевле сдохнуть!

— Подумай еще.

— Я подожду! Рано или поздно меня выпустят!

— Никто тебя не выпустит. Я единственный, кто знает, где ты есть. И только от меня зависит, вернемся ли мы вместе или я просто скажу демолордам, что тебя… пора заменить. Банк Душ не может оставаться без управляющего, знаешь ли. Мы с Дворком об этом уже поговорили…

Мараул снова замолчал. И молчал он долго, а Клюзерштатен терпеливо ждал, постукивая единственным копытом.

Ждать он был готов сколько угодно. Клюзерштатен как следует помариновал здесь Мараула. Чтобы успел отчаяться, успел соскучиться.

Чтобы готов был раскошелиться.

— Клюзерштатен… — подозвал его Мараул.

— Да-да? — жадно наклонился тот к камню.

— Клюзерштатен-Клюзерштатен, в папочку он вышел статью! — продекламировал Мараул. — Свою мать подло убил, но копытом заплатил!

— Ты здесь сгниешь!!! — страшно завизжал Клюзерштатен, стискивая кристалл. — Никто и никогда тебя не освободит!!!

Он бы с огромным удовольствием раздавил камень, уничтожил. Но проблема в том, что тогда Мараул освободится, а не погибнет. Чары очень мощные, но завязанные на внешнюю оболочку, Клюзерштатен уже видел.

К тому же лет через пятьдесят можно вернуться и спросить снова. Может, к тому времени Мараул передумает.

Может, он и передумал бы. Но через пятьдесят лет Клюзерштатен Мараула не нашел. Новый Колдующий Император, Громорокатран, в очередной раз его перепрятал — и на этот раз так надежно, что спасовал даже демолорд.

А у Банка Душ за это время появился новый управляющий. Сначала временным директором стал Дворк, но спустя тридцать лет он внезапно скончался по неизвестной причине, и его место занял Каген, младший из детей Мазеда. И целых двести лет он не был демолордом, а был просто старшим банкиром, первым среди равных.

Но вы уже видели, какие возможности открываются на такой должности. Двести лет Каген управлял счетом старшего брата, а также имел доступ ко всему остальному душезапасу. И ни для кого не стало сюрпризом, что в конце концов его личный счет достиг заветного одного процента.

Так в Паргороне стало на одного демолорда больше. А спустя еще триста лет — на одного меньше. Счет заточенного в камне Мараула год от года все хирел и тощал, пока не упал ниже все того же одного процента.

Никто не вправе лишить демолорда его счета. Но никто и не обязан его счет пополнять. А у душ есть срок годности. Очень большой срок — условная душа служит несколько тысячелетий, — но конечный. Поэтому если демолорд куда-то исчезает на действительно долгий срок — он постепенно перестает быть демолордом.

И когда какой-то сим откопал во тьме Домурбиса мерцающий камень, Мараул уже давно демолордом не был. Он все еще сильно превосходил обычных банкиров, его счет все еще составлял почти 0.34 %… но это была едва девятая часть прежнего могущества.

Впрочем, симам этого хватило. Мараул быстро с ними договорился. Убедил глупых обезьян его выпустить, а когда те это сделали — сожрал их живьем.

За тысячу лет заточения он страшно проголодался.

Выбравшись на поверхность, Мараул не узнал прежний Парифат. Сначала он даже подумал, что Клюзерштатен в тот раз сказал правду, и Паргорон таки завоевал Житницу. Цветущая империя волшебников превратилась в разоренный, примитивный мир без единого чародея.

Впрочем, свою ошибку Мараул быстро понял. В этот раз демоны были ни при чем — смертные сделали все сами. Они вообще любят массовый суицид, то и дело уничтожают собственные миры. Мараулу даже некому оказалось мстить, а тратить время на злорадство он не собирался — спешил вернуться домой, в Паргорон.

И так уж случилось, что он вернулся как раз в канун очередного Большого Аудита. Башня Душ пылала разноцветными огнями, банкиры водили хоровод и пели, а управляющий Каген добродушно улыбался… когда в зал ввалился истощенный бушук с безумным взглядом.

— Я вернулся!.. — простонал Мараул, подбегая к уставленному яствами столу. — Каген, Каген, я вернулся!..

— И это очень хорошо, — обнял его Каген, промедлив всего секунду. — Мы уже и не чаяли тебя увидеть, мой любимый брат.

— Ум!.. Ум!.. — всхлипывал Мараул, набивая рот креветками. — Я столько страдал!..

— Ну-ну, теперь все хорошо, теперь ты снова с нами. Правда… ты же сам понимаешь… тебя не было слишком долго… Директор Банка Душ теперь я, Мараул.

— По… почему не Дворк?.. а, понимаю…

Мараул чуть заметно задрожал. Объятия Кагена как будто стали холоднее.

Остальные бушуки пристально смотрели на это воссоединение. Ждали.

— Я все понимаю, Каген, — поспешил сказать Мараул. — Конечно, я сильно отстал от жизни и просто не смогу теперь достойно управлять Банком Душ. И я очень рад, что этот пост достался тебе, ведь ты достоин его, как никто другой!

— Спасибо тебе за эти теплые слова! — умилился Каген. — Я так рад, что ты все правильно понял и не обиделся!

— О, я нисколько не обиделся! — заверил его Мараул. — Ведь самое главное, чтобы у руля по-прежнему был сын Мазеда, а будет ли это старший или младший… ах, право, все мы здесь одна семья!

— Воистину ты мудрейший среди нас, дорогой брат! — восхитился Каген. — Счастье для всего Паргорона, что ты вернулся и снова можешь делиться своим бесценным финансовым опытом! Воистину ни у кого нет такой бездны знаний, как у тебя!

— Слишком много чести для бедняги вроде меня, слишком много чести! Но… раз уж ты сам вспомнил о моем финансовом опыте, брат… у меня по-прежнему довольно веский счет, так что… я полагаю… я думаю…

— Конечно, ты станешь одним из банкиров! — всплеснул ручками Каген. — Мы все будем очень рады! И так уж вышло, что сразу двум демолордам сейчас нужен бухгалтер, так что ты как нельзя вовремя!

— Сразу двум? — оживился Мараул. — Ох, сколько сразу работы для бедного больного бушука! Но если это нужно ради блага Паргорона… я возьму, возьму обоих!

— Они будут бесконечно благодарны, что им достался такой опытный специалист! Только ты уж будь подобрее с Таштарагисом, а то он очень расстроился, когда его прежний бухгалтер трагически погиб…

— А, это опять Таштарагис… — чуточку утратил энтузиазм Мараул. — Ну что ж, клиент он интересный, мы наверняка сработаемся. А кто второй?

— Да один новичок, ты с ним и не знаком, быть может. Сложный клиент, долго настаивал, что бухгалтер ему не нужен совсем… но мы его в конце концов переубедили. Его зовут Клюзерштатен…

— Клюзерштатен?!! — хищно скрючил пальцы Мараул. — О, вот его счетом я займусь с особенным удовольствием! С ним мы точно сработаемся!

— Вот и славно, — хлопнул в ладоши Каген. — Господа бушуки, давайте продолжим праздновать! Сегодня мы отмечаем сразу два замечательных события — очередной Большой Аудит и возвращение моего дорогого, моего любимого старшего брата! Героя войны, ветерана, не пожалевшего жизни ради нас всех!

Счастливый донельзя, что хотя бы освободился, что вернулся домой, Мараул упал на колени и зарыдал. А Каген гладил его по лысине и обещал, что теперь все у всех будет очень хорошо.

— Все-таки мне интересно, откуда ты знаешь такие подробности, — сказал Дегатти, отхлебнув еще виски. — Про того же Кланца и его сестру. Откуда тебе-то знать, как они бегали от демонов, кто тебе мог про такое рассказать? Признайся, ты ведь выдумал этот эпизод.

— Запомни, Дегатти, я никогда ничего не выдумываю, — наполнил стакан Бельзедора Янгфанхофен. — Я могу чуточку приукрасить, добавить декоративных элементов или, наоборот, опустить какую-нибудь ерунду, но сами события моих баек всегда абсолютно правдивы.

— Хорошо. И кто же тебе рассказал историю Кланца? Только не заводи опять тему пророчеств.

— Да он сам же и рассказал, — ухмыльнулся Янгфанхофен. — «Горького спасения» он ведь не носил… а я не прилип к своей корчме, знаешь ли. Я бываю в других мирах. В том числе в вашем Шиассе. Я нередко сиживаю в тамошнем Сером Трактире, болтаю с его хозяином и завсегдатаями. Конечно, еда там похуже… зато я часто нахожу новые байки.

— Только их герои в конце всегда погибают?

— Ну не всегда. Вы же все-таки смертные, так что в Шиассе полно и тех, кто жил долго и счастливо. Ту же историю Обрубка я собрал по кусочкам из рассказов покойных Соне Тюти, того крысолюда и некоторых диаконов. Или помнишь историю про тех гоблинов? Как думаешь, кто мне ее рассказал? Один из участников, Болтун.

— А как он узнал, о чем говорили остальные гоблины, пока его жрали?

— Так он рядом стоял и материл их.

— Ладно. И что же, он согласился рассказать тебе, демону, свою историю?.. не Болтун, конечно, а Кланц. Как это было — вы просто сидели в трактире, как вот мы сейчас, пили… что там пьют призраки… и вспоминали старые времена?

— Знаешь, Дегатти, после смерти многие вещи начинают восприниматься по-другому. Если бы каждый убитый рвался отомстить своему убийце, миры мертвых были бы какой-то безумной клоакой. А лично я Кланцу ничего плохого и не сделал — во время Четвертого Вторжения я на Парифат даже носа не совал.

— И на том спасибо, — вздохнул Дегатти.

— Смотри-ка, Янгфанхофен, ты наконец-то угодил Дегатти, — хмыкнул Бельзедор. — Может, он теперь подобрее будет.

— Да он не больно-то и капризничал, в отличие от тебя, — укорил его Янгфанхофен. — Это тебе вечно все не так.

— Что я могу сказать? — пожал плечами Бельзедор. — Я не так юн, как Дегатти, у меня требования повыше. Вот в этот раз — ты говорил, что история будет про бушука…

— Ну да, Мараула. Он там был.

— Но я бы не сказал, что в самом центре внимания. Главным героем был скорее уж Клюзерштатен… частенько он у тебя фигурирует в рассказах.

— Больше я к нему возвращаться не буду, — заверил Янгфанхофен. — Честно говоря, он мне и самому не слишком нравится.

— Но о том, как он стал демолордом, ты все-таки рассказал… — задумчиво произнес Дегатти. — Вот уж не думал, что он сделал это, убив свою мать…

— Да, именно так он им и стал, — ровным голосом сказал Янгфанхофен.

— А ведь ты говорил, что он стал демолордом скучно, — заметил Бельзедор. — Как и ты. А теперь вот выясняется, что он мамочку грохнул. Янгфанхофен, как все-таки умер твой отец?

— Что за возмутительные намеки, Бельзедор?

— Это не намеки, Янгфанхофен. Это прямой вопрос.

— Еще один такой вопрос — и ты точно узнаешь, как умрешь сам.

В корчме сгустились тени. Янгфанхофен на несколько секунд будто вырос, а тесак в его руках налился алым. Бельзедор пристально на него взглянул, Дегатти напрягся, а пес у его ног сдавленно зарычал.

Но потом старый трактирщик стал прежним, вздохнул и грустно сказал:

— Нет, Бельзедор, мы не убивали своего отца.

— Мы?..

— Я и Эсветаллила. Мы были близнецами, знаешь ли, и стали демолордами одновременно. Разделили счет Сильдибедана.

— Погоди! — аж привстал Дегатти. — Клюзерштатен — твой племянник?!

— А я всегда подозревал, — отпил из бокала Бельзедор. — Ну налицо же семейное сходство.

— Бельзедор, видишь окно? — уже беззлобно сказал Янгфанхофен. — Ты сейчас из него выйдешь.

На этом тему закрыли. Она явно была для хозяина заведения чувствительной, а ссориться с ним гостям не хотелось.

— А кто у вас сейчас стережет границы вместо Ключницы? — спросил вместо этого Дегатти. — Не Клюзерштатен же.

— Вот уж точно не Клюзерштатен, — фыркнул Янгфанхофен. — Никто конкретный, распределили на всех понемногу. Бекуян сверху наблюдает, Кошленнахтум приглядывает, Ксаурр дозором обходит. Ну и у Гаштардарона сейчас хлопот немного, мы больших войн давно уже не вели.

— И слава Кому-То-Там.

— Все-таки побаиваешься Пятого Вторжения, Дегатти, побаиваешься, — ухмыльнулся Янгфанхофен. — Правильно делаешь. Мы в свое время Парифатскую империю раком поставили, а вас нынешних мы просто сдуем.

— Сдувалка не выросла, — спокойно сказал Бельзедор.

— Но я бы на вашем месте не насчет нас беспокоился, — продолжил Янгфанхофен. — Мы-то с войнами завязали, живем теперь мирно, с Сальваном почти дружим… не смейся, Бельзедор! «Почти» — растяжимое понятие. Вы по-прежнему воспринимаете нас как главное зло, от которого все беды, но вообще-то есть и другие. Те, кто является не из Темных миров, не зовет себя демонами и не нуждается в душах… но смертей и ужаса приносит не меньше. Хотите послушать о тех, кто явился в ваш мир не из-за Кромки, а с чистого неба, но до сих пор грозит уничтожить вас всех?

— Ты случайно не о Зодчих? — осведомился Бельзедор.

— Именно о них.

1480 год до Н.Э., Парифат, Северный Тир.

Поверхность быстро приближалась. Холодная негостеприимная планета с плотной ядовитой атмосферой… и слишком низкой силой тяжести!

Нарате-Сить не мог понять, как такое возможно. И у него уже не было времени искать ответ. Межзвездный засеватель падал все быстрее, горел в плотном воздухе. Гравитационные компенсаторы выдавали полную мощность, но их слишком сильно повредил тот метеор… это же был метеор?.. Нарате-Сить не понял, с чем они столкнулись, и фактиты-смотрители тоже ответа не дали.

Но и этот вопрос может подождать. Через шесть микроциклов произойдет еще одно столкновение. Удар обещает быть сильным. Возможно, его немного смягчит этот слой зеленой жизненности… или наоборот. Эхолот указывает, что он не отличается мягкостью или эластичностью.

Нарате-Сить коснулся сенсора, погружаясь в компенсаторный гель. Теперь только Вселенная может их всех спасти.

Удара он не ощутил. Нарате-Сить, командир колонизационной экспедиции раймитов, погиб мгновенно. А с ним погибли еще двадцать три члена экипажа. Межзвездный засеватель рухнул посреди тайги, безбрежного зеленого моря, что простиралось на западе Калладии.

И стало очень тихо.

Случись это в другом месте или в другое время, раймитов нашли бы очень быстро. Их засеватель упал кометой, уничтожил огромный кусок леса и оставил в земле глубокую воронку. Этот огненный шквал было видно на сотни вспашек вокруг.

Но в том месте, куда они упали, на сотни вспашек вокруг никого не было. В те времена Парифат жил в Смутной эпохе, а Калладия — континент холодный и негостеприимный. Почти половину его на тот момент занимал Северный Тир, могущественная империя эльфов, но большая часть их огромной страны оставалась почти ненаселенной. Суровые горы, морозная тайга, дикие степи. Эльфы Северного Тира жили совсем не так, как их далекие собратья в Тирнаглиале, да и нравы у них были совсем другие.

И прошло больше пятисот лет, прежде чем межзвездный засеватель наконец обнаружили.

Возможно, кто-то и до этого забредал сюда, видел железную махину, похожую на вкопанный в землю кувшин. Но если и так — они ничего с этим не сделали и никому о том не рассказали. Так что первооткрывателем раймитов мы смело можем считать Маританну Извиторасс, предводительницу отряда охотников…

— Отряда охотников? — переспросил Дегатти. — Эльфы? Они же не едят мяса.

— На дичь охотятся не только, чтобы ее съесть, — напомнил ему Бельзедор.

— Ну и что? Я знаком с эльфами из Тирнаглиаля, они животных в принципе не убивают.

— Из Тирнаглиаля. А это были эльфы из Северного Тира. Они менее… щепетильны.

За минувшие пятьсот лет межзвездный засеватель покрылся слоем земли и так зарос мхом и лишайником, что стал похож на причудливый холм. Но глаз Маританны был острей орлиного, и она сразу заметила слишком правильную форму, слишком странные выпуклости и проглядывающий кое-где металл.

Пройди она мимо или окажись чуточку невнимательней — и не случились бы все последующие события. Но мы уже знаем, какой маленький камешек порой нужен, чтобы обрушить лавину. Маританна Извиторасс приказала изучить находку, и очень скоро эльфы нашли технический люк.

Они приняли засеватель раймитов за древний схрон. Сама Маританна была для этого слишком молода, но в Северном Тире еще оставались те, кто родился до Волшебных войн и помнил Парифатскую империю. Не очень много — все-таки минули две тысячи лет, — но оставались. Старики рассказывали детям о величии предков, о прекрасных мраморных городах и о несметных сокровищах, что прячутся где-то в глубинах, ждут своего часа.

Так что было вполне логичным со стороны эльфов попытаться люк вскрыть. Ножами и серпами они этого сделать не могли, но Маританна умела говорить с вещами. Могла заставить дерево побыстрее вырасти, могла убедить землю раскрыться. Нашла она общий язык и с металлом. Не сразу, поскольку такого металла она прежде не видела, но нашла.

И люк распахнулся.

Воздух, которым дышат раймиты, совсем другой. Не такой, как на Парифате или в Паргороне. Он почти втрое разреженнее и более чем наполовину состоит из углекислого газа. Когда эльфов обдало этим воздухом, у них закружились головы, а один юноша даже потерял сознание.

Но длилось это недолго. Коридоры засевателя очень быстро заполнились воздухом парифатским — и эльфы осторожно двинулись в его глубины. Маританна глядела в оба и старалась ничего не трогать, поскольку много слышала о сторожевых заклятиях и големах-хранителях.

Говорят, где-то в Северном Тире скрыт и легендарный Золотой Город, в котором спрятал свои богатства один из Колдующих Императоров. Но его до сих пор никто не нашел — то ли оттого, что настолько надежно скрыт… то ли никто просто не сумел рассказать о находке.

Засеватель раймитов не был Золотым Городом, и здесь не было заклятий и големов. Не было и ловушек. Что же до стражи… эльфы смотрели на утопленных в стенных нишах фактитов, но не подозревали, что перед ними сложные механизмы.

Не распознали они и хозяев засевателя, когда нашли их трупы. В холодном стерильном воздухе те естественным образом мумифицировались — но они слишком сильно отличались от людей, эльфов и других обитателей Парифата. Мумии раймитов стали похожи на сухие белые лепешки с налипшими на них волосами.

— Это… что?.. — коснулся кто-то одной кончиком сапога.

— Лучше не трогай, — сказала Маританна. — Ничего не трогайте! Я… поговорю с этим местом.

Она коснулась стены и закрыла глаза. Постаралась услышать историю этого схрона. Кто и когда его создал, что здесь хранится. Попыталась погрузиться в прошлое… и перед ее взором замелькали картины.

Но то были очень странные картины. Ничего не понимая, Маританна все сильнее дрожала и тряслась… а потом резко открыла глаза.

— Возможно, нам лучше уйти, — сказала она с сомнением. — Здесь все недружелюбное… и не совсем мертвое.

— Нежить? — спросили ее.

— Не знаю, это…

И тут зажегся свет. Когда засеватель разгерметизировался, запустилась программа деконсервации. А когда Маританна попыталась проникнуть в его память, ожила фактическая оболочка.

В недрах чуть слышно загудели механизмы. Фактиты на стенах вздрогнули, их стекловидные оболочки засветились. Засеватель проанализировал свое состояние и включил те части себя, что уцелели при катастрофе.

Их оказалось довольно-таки много.

Какое-то время он ждал указаний от командира или других членов экипажа. Но когда тех не последовало — провел сканирование, и убедился, что все они мертвы. Тогда он принял решение сам — и начал процедуру пробуждения.

Тем временем эльфы спускались все глубже. После короткого совещания они решили, что это место явно полно волшебства. А значит, здесь могут быть сокровища, древние артефакты…

— …И проблемы, — мрачно добавила Маританна. — Оставайтесь и ищите, коли желаете, но я покидаю это место. Жду вас снаружи час, потом ухожу.

Так что она единственная вернулась на поверхность, а остальные шестеро пошли дальше, дивясь светящимся узорам и причудливым механизмам. Маританна была молода по меркам эльфов, ей не исполнилось еще и двухсот лет, но другим охотникам было и того меньше. Древнюю империю и великую магию они знали только по рассказам стариков… а те не были волшебниками.

Сами знаете, куда делись все волшебники былых времен.

И когда эти юноши и девушки вошли в огромный зал, уставленный железными коконами, они приняли это за еще один имперский реликт. Им было невдомек, что имперские волшебники точно так же удивились бы увиденному, как и они сами.

А потом один из коконов с шипением растворился. За ним второй, третий… эльфы смотрели на это, распахнув изумленно глаза. Рожденные среди гигантских сосен и кедров, они редко имели дело с металлом и не ведали, чего от него ждать.

Быть может, это и есть легендарные ларцы с сокровищами?

Но сокровищ внутри не оказалось. Не были это и древние големы, как предположил еще один эльф. Из коконов потекла белая жидкость… а потом что-то зашевелилось.

Эльфы отшатнулись. Кроме сказок о древних сокровищах они слышали и былины о древних ужасах. О порождениях Волшебных войн, о тварях, что были созданы чародеями или вообще получились случайно. Так что сейчас они смотрели на лезущих из коконов существ с опаской, а многие взялись за ножи, потянули из-за спин луки.

Первый раймит упал на пол с плеском. Все еще покрытый гелем, он расправил шестнадцать нитевидных щупалец и попытался приподняться. На розовом комкообразном теле раскрылись пустые белые глаза.

Пришелец со звезд казался жалким и нелепым. Парифатская сила тяжести очень мала для планеты такого объема, но в сравнении с силой тяжести Раймы, родной планеты этих созданий, она просто огромна. Дома раймиты очень ловки и подвижны, с огромной скоростью перебрасывают себя гибкими жгутиками, служащими одновременно руками и ногами.

На Парифате они копошились так, словно на каждого уселись еще два товарища.

Не подходил им и воздух. Когда на их телах раскрылись дыхательные поры, раймиты издали странные фырчащие звуки. К счастью, без воздуха они способны обходиться до получаса, так что просто «задержали дыхание». Один издал ультразвуковую команду, не дождался ответа и с трудом поволок себя к пульту бзедарка.

— Ты знаешь, я бывал не только на Парифате и Паргороне, но и на других «страницах», — перебил Дегатти. — Я даже родной мир Лахджи посещал в прошлом году — мне хотелось увидеть, где она родилась. И по большей части я понимаю, о чем ты говоришь. Но некоторые слова все-таки не понимаю.

— Тут уж извини, — развел руками Янгфанхофен. — Я стараюсь адаптировать историю, заменять или пояснять слишком непонятные термины, но некоторые из них просто не имеют аналогов в наших языках, а для объяснений потребуются слишком длинные отступления.

Эльфы не могли понять, что или кого они видят. А пока они пребывали в сомнениях, первые раймиты отошли от анабиоза и заметили, что на них смотрят туземцы.

— Чужие формы жизни, — сказал Тектулле, раскрывая нишу в своем коконе. — Мы на планете?

— Сила тяжести присутствует и чрезмерна, — ответил Комато, копаясь в сенсорах бзедарка. — Засеватель где-то приземлился.

— Где экипаж?

— Не дает о себе знать. Приборы тоже работают не все.

— Фактиты?

— Активны, но не задействованы.

Эльфы не замечали их диалога. У раймитов нет ртов, они общаются с помощью ультразвуковых сигналов, испускаемых специальным органом внутри тела. Фелины их речь услышали бы, но слух эльфов не настолько тонок.

А раймиты обсуждали именно их. После коротких переговоров они вначале обратились к эльфам, попытались привлечь их внимание. Когда те не ответили — решили, что перед ними случайно забредшие внутрь животные.

После этого Комато активировал систему очистки от вредителей, и шесть эльфов превратились в шесть кучек пыли. А раймиты продолжили расконсервацию анабиозного комплекса.

Изначально их было две тысячи. Но двадцать четыре бодрствующих члена экипажа погибли при аварии, а еще тридцать восемь не очнулись. Стандартные потери, полпроцента.

Так что их осталось тысяча девятьсот тридцать восемь. Первым делом они восстановили герметичность и обновили воздух. Затем включили фактитов и стали собирать первичные данные о месте, в котором оказались.

Тектулле и Комато, будучи вице-командирами, возглавили запасных членов экипажа и простых колонизаторов. В отличие от покойного Нарате-Сить, они не принадлежали к ведущей ячейке, но обладали всеми необходимыми полномочиями. И первым делом они попытались определить, куда упал засеватель и сколько с тех пор прошло времени.

Они полагали, что покинули Райму от сорока до пятидесяти лет назад. Их народ научился летать меж звезд, но не очень быстро. Только со скоростью света, большего они достичь не сумели. А расстояния между звездами так огромны, что даже свет тратит на эти путешествия многие годы. Столько же тратили и раймиты.

К другим звездам они отправляли гигантские засеватели. Настоящие летучие фабрики, несущие внутри рабочие и боевые машины, искусственных слуг-фактитов и живой обслуживающий персонал.

Все необходимое, чтобы колонизировать новые планеты. Засевать их разумной жизнью.

Входя в очередную звездную систему, бодрствующий экипаж изучает ее планеты и принимает решение — избрать ли одну из них для колонизации или лететь дальше. И Парифат они бы точно не избрали — но так уж вышло, что выбора у них не оказалось.

Очень скоро Тектулле и Комато выяснили, что случилась вынужденная посадка. И их слегка шокировало, что в анабиозе они провели не пятьдесят лет, а почти шестьсот. Первым делом они отправили послание на родную планету по глюонной связи, но ответ обещал прийти только через два года, так что они занялись тем, чем должны были согласно инструкциям.

Маританна Извиторасс забралась на самый высокий кедр и с него наблюдала, как медленно оживает причудливый холм. Как тут и там раскрываются отверстия, как выбираются наружу многоногие фактиты… а потом и большие управляемые машины.

Рассчитанные на втрое более низкую силу тяжести, двигались они медленно и неуклюже — но были огромны и неуязвимы. Сделанные из металлов и стекловидных полимеров, механизмы раймитов сразу начали очищать территорию от бесполезной зеленой жизненности.

Зодщщщ!.. Зодщщщ!.. Зодщщщ!..

Впервые над Парифатом прозвучали эти звуки. Их издавало главное оружие раймитов — генератор разрушительной энергии. Выглядящая как яркие синие лучи, она просто касалась деревьев — и те рассыпались пылью. А машины поменьше убирали эту пыль, рыли каналы, создавали фундаменты для новых зданий.

Здания росли прямо на глазах. Раймиты закладывали степлигласовую затравку и возводили первичный набор строений для будущей базы. Функциональный центр у них уже был — сам засеватель. Теперь они стремительно окружали его вспомогательными корпусами.

За считаные дни посреди зимней тайги вырос завод фактитов, машинный создатель, атмосферная фабрика, мастерс сканирования, лабратинг-преобразователь и бесчисленные склады. Комбайны-добытчики уже вгрызались в почву, разыскивали полезные ископаемые. Крылатые фактиты-шпионы взмыли в воздух, проводя съемку с неба.

Маританна перестала наблюдать за ними на третий день. Охотница окончательно убедилась, что ее спутники мертвы, и отправилась в ближайший город-сад — рассказать, что за кошмар начался в этих диких краях.

Она не скоро туда добралась. Северный Тир, напоминаем, занимал в те времена половину Калладии. Половину целого континента. Кроме эльфов в нем жили люди, гномы, цверги и огры. И прекрасные города-сады были рассеяны по огромной территории, а разделяли их огромные пространства диких лесов и степей.

Эльфы ведь живут не так, как люди. Они стараются как можно меньше вмешиваться в естественный ход жизни. Не подминают природу под себя, а сами под нее подстраиваются.

И эльфы никуда не торопятся. Они живут размеренно и неспешно, беседуя и музицируя. Им отмерено целых тридцать веков, так что события десятилетней давности кажутся им свежими новостями. Когда Маританна сообщила о проснувшихся под землей Зодчих… да, именно с ее легкой руки их так прозвали… ее внимательно выслушали, обсудили, а потом отправили донесение в столицу, к владычице. Дальнозеркал тогда не было.

В столице тоже никуда не торопились. Владычица Северного Тира внимательно выслушала охотницу, обсудила новость со своими советницами… и ничего не сделала. Эльфам свойственно плыть по течению и не придавать значения проблемам, пока те не станут слишком велики.

Донесение Маританны не было чем-то из ряда вон выходящим. Шесть лет назад в одной из южных провинций нашли склад древних големов, и они тоже убили несколько эльфов, но потом так и остались стоять в своем подземелье. Не суйся к ним — и никто не пострадает. А пятнадцать лет назад на одном из бесчисленных островков северных фьордов объявилась какая-то тварь — то ли демон, то ли проснувшийся Всерушитель, то ли боевой монстр времен Волшебных войн. Говорят, оно по-прежнему на том островке — ну и что с того?

Поэтому так называемым Зодчим значения не придали… а они тем временем стремительно отстраивались. Может, если бы Северный Тир сразу отправил бы войско, да собрал всех своих чародеев… кто знает, может, что-то и удалось бы сделать.

Но они проканителились — и упустили время. За три с половиной года на северо-западе Калладии вырос настоящий город — и только тогда владычица Северного Тира направила туда своих эмиссаров.

Тем временем раймиты подытоживали результаты исследования.

— Планета по большей части бесполезна, — докладывал смотритель Макро. — Воздух непригоден для дыхания. Пищу приходится создавать химическими методами. Сила тяжести чересчур велика. Ценных полезных ископаемых очень мало. Для колонизации непригодно.

Комато издал направленный ультразвук — прямо в ухо Тектулле. Несколько тихих импульсов — и они снова обратились к смотрителям.

— У нас нет выбора, — произнес Тектулле. — Засеватель приземлился.

— И мы все еще не получили ответа с родины, — добавил Комато. — Прошло семь стандартных циклов, эта планета совершила три оборота вокруг своей звезды. Мы должны были получить ответ еще три цикла назад.

— Ты думаешь, что на Райме что-то случилось.

— Мы не можем не допускать такой возможности. Другие колонии тоже не отвечают.

— Мы провели в анабиозе слишком долго. Могло случиться что-то негативное.

Жгутики раймитов завибрировали. Их родная планета не так уж давно начала строить межзвездные засеватели, и на момент их отлета функционировали только три колонии. Возможно, за минувшие века их стало больше… собственно, узнав, сколько лет провели в анабиозе, они проверили в том числе и данную звездную систему. Была надежда, что за такой срок на одной из планет или лун этой звезды выросла новая колония Раймы.

Нет. Глюонные лучи не получили ответа ни с крупнейшей луны самого Парифата, ни с оранжевого Ассабона, ни со второго астероидного пояса, ни со спутников красного Могора. Именно эти объекты были признаны наиболее подходящими для раймитов.

Увы, перебраться на них пока нет возможности. Воздушно-космические технологии раймитов рассчитаны на втрое меньшую силу тяжести, так что в ближайшие годы они прикованы к этой негостеприимной планете.

Что же до засевателя, то он не сможет снова взлететь, даже если полностью его восстановить. Просто не предназначен для повторного подъема. Эти гигантские аппараты собираются на орбите и рассчитаны на одно-единственное приземление.

Раймитам не нравилась новая планета, которой они пока не дали даже имени. Они могли передвигаться только в скафандрах. Мощных экзоскелетах на двух, четырех или шести ногах. Лежа в кабинах, постоянно испытывая утроенную силу тяжести, раймиты с нескрываемым раздражением исследовали окрестности, очищали территорию от вредителей, искали руды и строили, строили, строили. Преобразовывали враждебную среду в хотя бы отдаленное подобие родной Раймы.

Когда на освоенной территории появилась группа двуногих полуживотных, раймиты не слишком ими заинтересовались. Они уже знали, что на этой планете есть примитивная разумная жизнь, но их это не волновало. У них были куда более насущные проблемы.

Вступить в контакт с двуногими не удалось. Два смотрителя некоторое время пытались объяснить, что они мешают и им следует удалиться с территории, но существа не владели ультразвуковой речью, а только хрюкали густым басом и упорно не уходили.

Проще всего было их уничтожить, что раймиты и сделали.

Они вообще не видели нужды в местной жизни. Та была бесполезной и большей частью состояла из неподвижных фотосинтезирующих существ. Раймиты пытались преобразовывать их в продукты питания, но это оказалось непродуктивно. Пространство было очищено для затравочных станций, а почва — пропитана спорами старкана. Для него тут было холодновато, но вскрыватели уже трудились над морозоустойчивой формой.

Еще через год к небу поднялся первый энергетический стержень. А у Тектулле и Комато отпочковался взаимный ребенок. Он появился на свет в условиях тройной силы тяжести и был мельче нормы, с менее гибкими жгутиками. Но это все же был новый раймит, разум пробивал дорогу даже на этой негостеприимной планете.

Увы, двуногие полуживотные продолжали совершать нашествия. Когда наступил очередной период замерзания и почва покрылась снегом, их явилось целое стадо. Несколько тысяч туземцев с неким подобием оружия.

Кое-кого из вскрывателей заинтересовала их способность создавать и использовать инструменты, так что часть особей была захвачена живьем и изучена. Остальных же истребили, хотя сопротивлялись те упорно и даже ухитрились сломать довольно много фактитов и разрушить четыре экзоскелета.

Но в целом инцидент не заслуживал большого внимания.

Эльфы же назвали тот день Днем Ужаса. Военный корпус Режущих Листьев, три тысячи пятьсот элитных копейщиков, лучников и меченосцев. Все пали даже не за день, а за какой-то час.

Лучшие эльфийские клинки не могли даже оцарапать нелепых железных великанов. Их слуги, сделанные как будто из мягкого стекла, оказались податливей, и кое-кого эльфы убить сумели, но крови из них не вытекало. То ли это была диковинная нежить, то ли необычные големы. Стрелы вонзались в них и оставались торчать — а их хозяева и вовсе были неуязвимы.

Чего-то сумел добиться только принц Альдерт, младший сын самой владычицы. Бесстрашный юноша сражался зачарованными клинками, что резали даже камень — и железных великанов они тоже вспарывали. Именно он обнаружил, что великаны — не живые, что это просто ходячие доспехи, а внутри у них мягкие слабые создания.

Но даже ему удалось немного. Принц двигался быстрее ветра, отсекал головы стеклянным големам и поверг наземь четыре железные махины… но потом испарился, попав под синий луч.

Зодщщщ!.. Зодщщщ!.. Зодщщщ!..

Зодчие просто сожгли военный корпус, как сухую солому. Повсюду гуляли их синие лучи, и чуть ли не каждую секунду рассыпался очередной Режущий Лист. Когда их осталось меньше трети, боевой дух окончательно упал, элитные воины бросились врассыпную… но сбежали немногие. Зодчие уничтожили весь лес на десятки вспашек вокруг и принялись гонять эльфов по этой пустоши.

Каким унижением было бы для них узнать, что Зодчие даже не применяли боевое оружие. Они его пока что и не произвели толком, ибо не планировали ни с кем воевать. Их устрашающие железные махины были рабочими экзоскелетами для действий в сложных условиях, а смертельный синий луч — просто средством расчистки местности. С его помощью они дробили камень, выжигали нежелательные формы жизни… и истребляли вредителей.

Маританна смотрела остекленевшим взглядом, прижавшись к случайно уцелевшему валуну. Она не думала, что корпус принца Альдерта разобьют так легко и быстро. Мимо пробежала бросившая лук девушка… и испарилась в синем луче.

Зодщщщ!..

Нельзя было шевелиться. Если одна из махин обогнет валун, то сразу ее увидит. Только по везению Маританна все еще была жива… и она пыталась слиться с камнем. Заговорить с ним, убедить впустить.

У нее не получалось. Маританна владела только азами. Железная махина уже показалась сбоку, повела огромной башкой-кузовом, вскинула рогулины, испускающие синий луч…

Подул ураганный ветер! С неба сорвалась молния! Махина затряслась на месте, а потом медленно повалилась.

Погодные чародеи. С Режущими Листьями их явилось трое. Один погиб в самом начале, но другие двое остались у кромки леса — и теперь призвали бурю. Под прикрытием ветра, молний, а потом и шквального ливня выжившие эльфы бежали к соснам, спасались от ужасных Зодчих.

Только благодаря магии несколько сотен воинов уцелели. Но их доклад привел владычицу в тоску. Разгневанная гибелью сына, она приказала готовиться к большой войне.

Раймиты же не придали случившемуся большого значения. Они не поняли, что буря была рукотворной, приняли за обычное погодное явление. Их, правда, озадачило, что она началась так внезапно, но планета-то неизвестная, и на ней могут быть самые разные аномалии.

Одна только сила тяжести чего стоит. Раймиты по-прежнему не могли ее объяснить.

— А что не так с нашей силой тяжести? — спросил Дегатти. — Ты уже второй раз ее упоминаешь. Но она же нормальная. Я в скольких мирах бывал — она везде примерно такая же.

— Но при этом сам Парифат гораздо больше, чем планеты, на которых обычно живут люди, — сказал Янгфанхофен. — Это-то и ненормально.

— Это я ее снизил! — громогласно воскликнул Бельзедор. — Чтобы поступки героев имели меньший вес, буа-ха-ха-ха-а-а-а!!!

— Так, Бельзедор, тебе пока хватит, — отодвинул от него рюмку Янгфанхофен.

Несколько эльфов были вскрыты и изучены. По их образцу раймиты создали новый вид фактитов. Покрытые синтетической кожей, они почти точно копировали туземцев и даже издавали похожие хрюкающие звуки.

Также раймиты создали фактитов в виде местных животных — бегающих и летающих. Они продолжали активно почковаться и расширять территорию, так что следовало получить более надежные сведения. Обычные фактиты-шпионы либо состояли из таких же стекловидных полимеров, что и остальные, либо копировали формы жизни Раймы. Те и другие выглядели на новой планете чужеродно, и это часто провоцировало агрессию.

Примитивное оружие туземцев раймитов не заинтересовало. Любопытство вызвали только металлические клинки их вожака — они обладали какой-то аномальной остротой, разрезали явно слишком прочные для них поверхности. Это не были мономолекулярные лезвия, и никакого логичного объяснения их свойствам найти не удалось.

Так что они были помещены под стекло и отнесены к еще одной загадке этой планеты.

Два года спустя был подключен первый купол. Раймиты смогли находиться под открытым небом без скафандров. В яслях пищали и копошились сотни новых колонистов, а их породители наконец-то почувствовали надежду.

А владычица Северного Тира тем временем собирала войско невиданных размеров. И еще год спустя фактиты-шпионы сообщили о громадном скоплении вооруженных двуногих.

Их была настоящая лавина. Сто тысяч доблестных витязей, эльфов, цвергов и людей. Стеной шагала цепь бронированных огров. Гномы Тукумгарика подготовили громадный запас субтермического огня. Триста хранителей кладенцов, дивных зачарованных клинков. И сто пятьдесят чародеев, погодных и природных.

Они призвали лесных духов. Двинули в бой сосны и кедры. Подняли каменных элементалей. Обрушили на Зодчих громы и молнии. Устроили им даже землетрясение.

И три года назад они могли победить. Соберись эта силища пораньше, Зодчие могли быть уничтожены, стать всего лишь строчкой в истории Северного Тира.

Но они опоздали. Раймиты уже прочно обустроились, возвели множество заводов, создали сотни боевых экзоскелетов и тяжелых машин. О легионе двуногих полуразумных они узнали загодя — и загодя обрушили на них метеоритный шквал. Те, что все-таки добрались до купола, не смогли пробиться сквозь силовые экраны. А потом ожили знакомые уже установки синего луча…

Зодщщщ!.. Зодщщщ!.. Зодщщщ!..

Некоторые проблемы доставили только чародеи. Но раймиты и без того жили на враждебной планете с густым ядовитым воздухом и троекратной силой тяжести. Усиление ветра, ледяной дождь и даже землетрясение нисколько их не напугали.

Более того — они вообще не связали их с появлением двуногих. Всего лишь подосадовали, что одновременно случились резкое ухудшение погоды, стихийное бедствие и крупное нашествие вредителей. Был объявлен настоящий аврал, вся Новая Райма поднялась по тревоге.

Этот день принес потери и Зодчим. Из-за землетрясения рухнула одна из энергетических опор, внутри купола произошло несколько аварий, а вредители с аномальными клинками сумели повредить многие экзоскелеты. Погибло больше трехсот раймитов, было уничтожено три завода на внешней территории.

Но от объединенного войска Северного Тира не осталось ничего. Зодчие стерли их в порошок, обратили в пепел — и продолжили жить дальше, словно ничего не произошло.

У них вызвали некоторый интерес субтерма и элементали, они пополнили свою коллекцию зачарованными клинками и отметили, что двуногие делятся на четыре подвида… а после вскрытия образцов узнали, что их пять. Люди и эльфы казались им почти одинаковыми, но внутреннее их строение различалось множеством деталей.

Вскоре раймиты восстановили поломанное, а в яслях запищали новые малыши. Их с рождения учили существовать в новых условиях — жизнь под куполом, враждебная среда снаружи, необходимость использовать экзоскелеты. С каждым годом освоенная территория расширялась, молодежь рвалась заселять свой мир.

А вот Северный Тир оправиться не смог. Эльфы размножаются очень медленно. Бросить новый вызов Зодчим они не осмеливались — а те стремительно расползались во все стороны. Уже в следующем году пришельцы уничтожили один из городов-садов, еще через два — поставили второй купол, а к концу пятого достигли морского побережья.

С занятых ими земель все уходили. Зодчие не терпели никакого соседства. Они не истребляли туземцев целенаправленно, как не истребляют целенаправленно лесных животных. Просто выжигали местную жизнь, чтобы освободить место для себя. Древняя тайга исчезала на глазах, сменялась проплешинами, пропитанными спорами старкана.

Северному Тиру еще повезло, что раймиты прагматичны и не склонны к пустому любопытству. Обеспечив себя ресурсами и жизненным пространством, они перестали расползаться. Стали обустраивать уже занятую территорию, ничуть не интересуясь происходящим вокруг нее.

А размножались они быстрее эльфов, но медленнее людей — и следующие лет триста Северный Тир жил спокойно. Империя стала меньше почти на десять процентов — но это были не самые ценные десять процентов. Они смирились. Проглотили оскорбление.

Земли Зодчих были объявлены запретной территорией — да и не находилось желающих туда отправляться. Там больше не росли растения, земля чуть заметно светилась по ночам, и повсюду торчали нагромождения металла. Ужасное, угнетающее зрелище.

Но жить можно и рядом с такими соседями… если бы через несколько веков Зодчие снова не взялись расширять границы. Они так и не получили ответа с родины и пришли к выводу, что там случилось что-то негативное. А поскольку покинуть Парифат они пока не могли, то стали формировать полноценную колонию.

Сначала ее называли Новой Раймой. Потом слово «Новая» как-то редуцировалось. Прилетевшие на засевателе старики уже подзабыли оставленный дом, а молодежь вовсе никогда его не видала. Для них именно северо-запад Калладии стал Раймой — Родиной.

Экзоскелеты, фактиты, да и почти все теперь производилось в расчете на тройную силу тяжести. Технологии постепенно совершенствовались, приспосабливались к изменившимся условиям. Молодые раймиты удивлялись малоподвижности стариков. Тех оставалось все меньше, все труднее было встретить одного из колонистов-основателей.

Зато новые раймиты исчислялись уже миллионами. И им не хватало ресурсов, не хватало жизненного пространства. Они стали захватывать новые территории.

Расширяться на север и запад Райма не могла — там она давно уперлась в океан. Оставались юг и восток. И снова началось испепеление лесов, снова опустошались эльфийские города-сады.

Раймиты размеренно и неторопливо откусывали все новые куски Северного Тира, преобразовывали их под себя, возводили гигантские купола, вырабатывали полезные ископаемые. Повсюду стояли энергетические стержни, заводы фактитов, машинные создатели. Рвали землю комбайны-добытчики, пронизывал почву кормилец-старкан. Производимую из него субстанцию раймиты впрыскивали в свои ихментаги.

Мир за пределами освоенной территории их по-прежнему не интересовал. Раймиты не видели смысла в его изучении, а тем более контактах с обитающими вокруг полуживотными. Те не представляли угрозы и не могли быть полезно использованы, так что их просто истребляли, когда они чем-то мешали. Представителей неизвестных видов вскрывали, загадку режущих сверхпрочные сплавы лезвий продолжали разгадывать, фактиты-шпионы картографировали местность — но не более того.

Тем временем Северный Тир век от века чах и увядал. Райма поглотила уже треть эльфийской империи… бывшей империи. По мере того, как она слабела, от нее откалывались все новые провинции. Земли гномов и цвергов стали королевством Тукумгарик, земли людей — королевством Хильбергилик. Появилась независимая огрская шамания Мусульбеш. А когда жители южного побережья объявили себя царством Анмааген, в Северном Тире остались только эльфы.

А потом из-за Кромки явились орки и гоблины. Они подружились с дикими троллями, заключили союз с ограми и людьми, шесть лет воевали с остатками великой державы и в конце концов оттеснили их на крайний север, в холодные фьорды. А на обломках Северного Тира раскинулся великий каганат Хордария — он и сейчас там находится.

— Бедные эльфы, — сказал Бельзедор. — Помню, я им тогда еще и от себя всыпать хотел, но сжалился.

— А что же Эльфийское Содружество? — поинтересовался Дегатти. — Не помогли сородичам?

— Дегатти, ты же вроде хвастался, что хорошо знаешь историю, — покачал головой Бельзедор. — Во-первых, никакого Эльфийского Содружества тогда еще не было. Его создала Галлерия, гораздо позже. Во-вторых, Северный Тир в него так и не вступил, они всегда были особо горделивыми. А в-третьих — как бы они кому-то помогли, если тогда еще не работали порталы?

— Кстати, хорошо, что ты заговорил о порталах, — сказал Янгфанхофен. — Вторая половина истории касается их напрямую.

Тем временем Смутная эпоха заканчивалась. Континенты снова начали сообщаться друг с другом, все новые страны принимали севигизм, а далеко на западе набирала силу Мистерия. Волшебники нашли способ восстановить работу древних порталов и принялись разыскивать их по всему Парифату. Во все концы планеты отправились экспедиции Тезароквадики, и началась эпоха великих географических открытий… переоткрытий, скажем так. Мир понемногу обретал цельность.

— О, а вот про это я много читал! — оживился Дегатти. — Девять томов «Хроник Тезароквадики» — дневники, записки, официальные отчеты… Про все порталы Парифата — как их разыскивали, как присоединяли… между прочим, автор — Лутулла Альяделли, урожденная Дегатти…

Да, в «Хрониках Тезароквадики» наверняка много места уделено порталу Раймы. Его отыскал Зодер Эполло, ничем не примечательный волшебник. Отыскал, сообщил… и был убит Зодчими.

Раймиты обнаружили эту каменную арку несколько веков назад, но она им ничем не мешала, поэтому они ее не тронули. Оставили в качестве достопримечательности, древней туземной постройки. Однако после того, как Эполло заставил ее заработать… вот тут раймиты живо заинтересовались. Один из них даже успел пройти через портал, прежде чем заклинание перестало действовать… и не вернулся. Он был в экзоскелете, но он был всего один — и волшебники Валестры приняли его за демона.

А как волшебники поступают с демонами?

— Я знаю! — быстро утер губы Бельзедор.

— Кроме Дегатти, — отмахнулся Янгфанхофен. — Обычно все-таки не так.

В общем, на долгое время портал Раймы стал недоступен. Впервые раймитов охватило любопытство. Они построили вокруг древнего реликта исследовательскую станцию и стали изучать его свойства.

Но разгадать эту незнакомую технологию у них не получалось — ведь у нее не было никакого материального субстрата. Химически и физически портал был куском обычного камня. Раймиты просвечивали его всеми способами, но не нашли ничего, похожего на микросхемы или другие действующие компоненты.

В конце концов они предположили, что это нечто на атомарном уровне. Даже квантовые технологии. Но откуда, как? Образ жизни туземцев примитивен, причем не только на этом континенте, но и на всей планете. Неужели нынешние полуживотные — это дикари, живущие на руинах высокоразвитой цивилизации?

О, это сильно взбудоражило воображение раймитов. У них даже появилось нечто вроде литературного жанра, эксплуатирующего данную находку. В следующие несколько десятилетий они увеличили число фактитов-шпионов и стали пристальнее изучать своих примитивных соседей по планете.

Правда, узнали они в основном лишь то, что рядом появились еще три вида двуногих. Разного размера и оттенков, явно отличающиеся от всех прежних.

Что это — эволюция? Мутации? Или просто миграции новых существ? Раймиты практически не интересовались этим прежде, но теперь у них появился стимул.

Орки не были знакомы с Зодчими так же хорошо, как эльфы. Бояться орки не умеют, плодятся быстро и воевать любят. Набравшись сил и окрепнув, они собрали несметные полчища и ринулись на запад, в Райму.

Эти самонадеянные драчливые создания полагали, что одолеют кого угодно… одолели же они Северный Тир? А теперь они стали еще сильнее — с ними были тролли, огры, хримтурсы и даже несколько драконов.

Конечно, их орда была разбита так же легко, как когда-то — объединенное войско эльфов. Почти два миллиона орков были истреблены в считаные дни. Но один купол драконам все-таки удалось разрушить, и Зодчих это рассердило.

Прежде они не выходили за пределы освоенных территорий, но в этот раз решили преподать вредителям урок. Восемьсот гигантских боевых машин прошли по Хордарии из конца в конец и выжгли ее дотла. Две трети троллей, орков и гоблинов были уничтожены, а оставшиеся на всю жизнь запомнили, что с Зодчими воевать нельзя.

Мистерия, в свою очередь, продолжала изучать недоступный портал. Туда посылали духов, взирали ясновидцы, дважды отправляли экспедиции с живыми волшебниками. Первая вернулась ни с чем, вторая полностью погибла. Вступить с Зодчими в контакт не удавалось — те сразу же истребляли всех, кого замечали на своей территории.

И после двух с половиной веков осторожных исследований Мистерия выложила на стол козыри. В 269 году Новой эпохи над просторами Раймы появилась мраморная башня с остроконечным куполом. Легендарная странствующая библиотека и ее владелец — Инкромодох Мазетти.

— Вот они какие — Зодчие, — задумчиво произнес лысый старик, глядя с балкона. — Надеюсь, вы нас прикрываете, коллега?

Го Баши важно кивнул головой и погладил бороду. Этот старый оранг уже много лет считался сильнейшим боевым магом после Данду… а некоторые даже ставили его на первое место. В конце концов, Данду никто не видел уже лет сто, он отшельничает где-то в глухих чащобах. Кто его знает, что он сейчас собой представляет? Может, вообще давно умер.

— Не волновайтесь, мэтр Мазетти, — заверил Го Баши, отхлебывая из чашки. — Я обо всем сразу позаботился. Пусть только эти Зодчие попробуют… ярыть, они что, уже пробуют?!

Старик аж поперхнулся чаем. Его защитный экран пошел волнами, в него ударило сразу несколько синих лучей.

— Какие резкие ребята, — нахмурился оранг, скрючивая пальцы. — Как понос от перебродивших фруктов.

— Коллега, право! — вскинул руки Мазетти. — Среди нас дамы!

— Ничего-ничего, — улыбнулась Плезия Лиадонни, наклоняясь с балкона. — Надо же, как любопытно. Но я не совсем понимаю, как мы сможем выйти на контакт в таких недружелюбных условиях.

— Это уже моя забота, — успокоил ее Мазетти. — Главное — привлечь их внимание… и убедить перестать в нас стрелять.

Громадная башня постепенно снижалась, неся на борту трех лауреатов премии Бриара. Двоих — второй степени, и одного — первой. Президент Риксага, президент Спейсиканга и Мазетти… просто Мазетти. Он никогда не входил в ученый совет и не рвался туда попасть. К нему и без этого все ходили советоваться.

— Их знаменитые купола, — сказал Мазетти. — Я много о них слышал. Вы уверены, что именно этот служит им столицей, бессмертная Извиторасс?

— Да, — ответила Маританна. — Здесь их особенно много и здесь сходятся их… дороги. Будьте осторожны, здесь также особенно много их летательных големов. Некоторые настолько прозрачны, что их почти невозможно увидеть.

— Я чувствую их, — кивнул Мазетти. — Но благодарю за предупреждение, бессмертная.

Маританна Извиторасс, владычица того клочка земли, что все еще звался Северным Тиром, лично вызвалась сопровождать волшебников. Будучи и сама недурственной волшебницей, пусть и не учившейся в Мистерии, она тоже могла пригодиться, так что ей не отказали.

Теперь она странно улыбалась, глядя на строения Зодчих. Мазетти слышал отголоски ее мыслей, но глубже не проникал — это невежливо.

— Знаете, нас продолжуют обстреливать, — пожаловался Го Баши. — Конечно, я могу и дальше держать щиты… но можно мне просто их закукожить?

— Слишком грубо, коллега, — покачал головой Мазетти. — Мы же все-таки с дипломатической миссией. Мэтресс Лиадонни, вы не могли бы?..

Плезия Чудесница улыбнулась и тряхнула кистями. Дальше всех продвинувшаяся в высшей магии, она просто указала на железные махины… и те замерли. Сначала просто перестали стрелять, потом изменили цвет на бледно-желтый… а потом из них полезли веточки, мелкие листья. Уже не железные, а деревянные, они быстро врастали в измученную почву.

— Прелестно, — улыбнулась Маританна.

Холодной была ее улыбка. Даже ледяной.

— Спускаемся, — предупредил Мазетти. — Продолжайте нас прикрывать, коллеги.

Библиотека опустилась на странно переливающуюся почву. Ввинтилась в нее сверлом, вошла в землю почти до середины, на всю подвальную часть. В нее по-прежнему палили синими лучами и запустили несколько плазменных вспышек. Но это была всего лишь энергия, обычные свет и тепло, так что Го Баши парировал все с легкостью. А Лиадонни превратила еще несколько железных махин в причудливые деревья.

— Пойдемте, коллеги, — открыл дверь Мазетти. — Попробуем убедить их начать переговоры.

— Мы пытались тысячу лет, но у нас так и не вышло, — сказала Маританна. — Просто хочу еще раз об этом напомнить. Зодчие убивают всех, кого видят.

— Мы тоже пытались несколько раз, — вздохнул Мазетти. — Эта попытка — последняя. Коллега!..

С неба посыпались фактиты. Убедившись, что их энергетическое оружие не пробивает защитные экраны вторженцев, раймиты десантировали отряд близкого воздействия. Бронированные многорукие создания выдвинули мономолекулярные лезвия — и метнулись с невообразимой скоростью.

Но их тут же отбросило. Го Баши шваркнул силовой волной, а Лиадонни обратила фактитов в пар. В то же время Мазетти исказил пространство, заставил свою библиотеку исчезнуть. На самом деле она осталась там же, где была, но чуть сдвинулась в сторону Тени.

— Насколько вы сможете от нее отдалиться, мэтр Мазетти? — спросила Лиадонни, шагая к гигантскому куполу.

— Без снижения эффективности — вспашек на пятнадцать, — ответил старик. — Бессмертная Извиторасс, держитесь поближе к нам, пожалуйста.

Два человека, сим и эльфийская дева неторопливо шагали по гладкой как стол земле. У Зодчих не было дорог как таковых — вместо них бесчисленные купола и железные дворцы соединялись мерцающими струнами, по которым носились полупрозрачные кузова. В них летали туда-сюда грузы, их странные големы и сами Зодчие в искусственных оболочках.

Почва же была идеально разглажена и лишена малейших следов растительности. Дышать было трудно — мануфактуры Зодчих выбрасывали столько дыма и ядовитых газов, что першило в горле, слезились глаза.

Но три великих волшебника и владычица Северного Тира словно вовсе ничего не замечали. Го Баши окружил их мерцающей сферой и походя отбрасывал все преграды. Мазетти ощущал все на пятнадцать вспашек вокруг… правда, не вокруг себя, а вокруг своей библиотеки. Лиадонни же любезно беседовала с Маританной.

— Знаете, мы приглашали в эту экспедицию бессмертную Лискардерасс, но она сейчас слишком занята в…

— Я слышала, что в прошлом году лорд Бельзедор вернулся в свою цитадель, — кивнула Маританна. — Кажется, бессмертный Оот собирается нанести повторный удар?

— Да, они с владычицей Галлерией несколько…

— А вы, кажется, в прошлом году получили премию Бриара? — перебила Маританна. — Поздравляю.

— Спасибо, да… — смутилась Лиадонни. — Второй степени…

Она не совсем поняла, что сказала не так, отчего Маританна так резко сменила тему. Бесхитростная, дружелюбная ко всем волшебница не подозревала, что отношения между эльфийскими владычицами холоднее зимних снегов. Тирнаглиаль и Северный Тир не ладят с глубокой древности, но прежде они хотя бы признавали существование друг друга, а сейчас, когда одна из великих держав стала жалкой тенью себя прежней…

Несколько лет назад Галлерия Лискардерасс предложила Маританне Исвиторасс вступить в так называемое Эльфийское Содружество. Как уже вступили Дымчатые острова и Альвария. Признать владычицу Тирнаглиаля и своей владычицей тоже. Получить от заокеанских братьев помощь, поддержку, гарантию неизменных границ… и распрощаться с самостоятельностью.

Маританна ничего не ответила.

Тем временем раймиты были сбиты с толку. О том, что некоторые двуногие проявляют аномальные свойства, они знали уже давно. Носителей этих загадочных способностей отлавливали, вскрывали, изучали. Но им не придавалось большого значения, поскольку встречались они редко, угрозы не несли, а полезного применения не находили.

Многие животные умеют что-нибудь этакое. Одни летают, другие дышат под водой, у третьих чуткое обоняние, четвертые изрыгают пламя. Что с того? Позаимствовать у них эти навыки не выйдет, а на службу примитивных существ не поставишь. Гораздо разумнее и логичнее воссоздать эти умения с помощью технологий. Даже самые аномальные двуногие ничем не превосходят машины и фактитов… как считали раймиты прежде.

Но теперь они увидели магию высшего порядка. Увидели всего лишь четырех двуногих, которые просто идут к куполу… и с ними ничего нельзя сделать. И если способности Го Баши не слишком удивили раймитов, поскольку сводились к энергетическим полям, лучам и волнам, то способности Лиадонни… они озадачивали.

— Я их слышу, — сказал Мазетти, склоняя голову. — Их мысли… они думают на другой волне, но я ее нашел. Очень необычная сигнатура… они воспринимают сущее совсем иначе…

— Вы понимаете, о чем они думают? — спросила Лиадонни.

— Прямо сейчас они… испуганы. Они боятся нас, коллега.

Да, раймиты перепугались… но и были взволнованы. Убедившись, что их арсенал бессилен перед пришельцами, они прекратили непродуктивные атаки и теперь только наблюдали. Время от времени направляли фактита-другого и с почти детским восторгом наблюдали, как тот превращается в цветок или воспаряет в воздухе. Вся Райма сейчас приникла к глюонным приемникам и смотрела, что происходит возле Шельгина, крупнейшего из городов-куполов.

— Это что-то из ряда вон выходящее, — произнес Комато, глядя на голографию. — Даже те гигантские огнедышащие биообъекты не были настолько… неистребимы.

Это был другой Комато. Потомок того, что руководил колонией первые триста лет. Как и остальные первопоселенцы, он давно скончался, но породил множество молоди.

— Какие будут предложения? — спросил Истуверко. — Они вплотную приблизились к куполу.

— Мы можем ударить метеоритным дождем, — сказал Ольгери. — Три боевых аэростопа сосредоточены над Шельгином.

— Они уничтожат в том числе и купол, — заметил Истуверко. — Боевые аэростопы не могут бить избирательно, а провести эвакуацию мы не успеваем.

— Допустимые потери, — сказал Комато. — Население Шельгина — один миллион сорок тысяч самостоятельных плюс детва. Общее население Раймы — сорок девять миллионов семьсот тысяч самостоятельных плюс детва.

— Чуть более двух процентов, — прокомментировал Ольгери. — Ударяем?

— Отмечаю, что мы и сами находимся в Шельгине, — добавил Истуверко.

— Нас всего трое, пренебрежимо малое количество, — дернул жгутиком Комато. — Наша гибель статистически незначительна.

— Я завершил настройку аэростопов, — сказал Ольгери. — Для удара все трое должны сказать «да». Да.

— Да, — сказал Истуверко.

— Нет, — чуть промедлив, сказал Комато. — Отмени боевую готовность.

— Причина?

— Нет гарантий, что метеоритный удар будет успешен. Если мы уничтожим центральный купол и миллион самостоятельных, в том числе самих себя, а двуногие останутся живы, мы будем выглядеть неразумно. Вспомните миллионы двуногих полуживотных, что бессмысленно уничтожали себя, игнорируя наши предупреждения и продолжая бежать на дезинтегрирующие установки.

Ольгери и Истуверко коснулись друг друга жгутиками. Эти двое в прошлом году отпочковали совместного ребенка, тот сейчас подрастает в яслях.

— Откройте шлюз, — сказал Комато.

Ни один парифатец еще не бывал под куполом Зодчих в живом и свободном состоянии. Мазетти, Лиадонни, Го Баши и Маританна стали первыми.

Когда в одной из железных стен раздвинулись ворота, они сразу поняли, что им предлагают войти. К этому времени их уже давно не поливали синими лучами и не закидывали стеклянными големами. Зодчие вполне убедились, насколько это бесполезно.

Но теперь это могло оказаться новой ловушкой. Однако Мазетти прислушался к эфиру и мотнул головой. Он не слышал угрозы.

Правда, его уверенность в своих чувствах поколебалась, когда стал меняться воздух. Раймиты не выходили наружу без скафандров и не замечали смены давления и атмосферного состава. Но Маританна пошатнулась первой, за ней дурноту испытал и Мазетти… посланцы Мистерии едва не погибли по глупейшей случайности, из-за непредусмотренной технической детали, которую раймиты даже не думали использовать им во вред. Все равно как споткнуться о слишком высокий порог.

Но они сразу поняли, что происходит. Го Баши сделал защитную сферу совсем непроницаемой, а Лиадонни заполнила ее воздухом. Маританна повела рукой, вошла в унисон с окружающим и удивленно молвила:

— Они и в самом деле дышат неподвижным воздухом… а огненного воздуха здесь гораздо меньше!

— Зато испорченного воздуха нет совсем, — провела краткий аурический анализ Лиадонни. — Мэтр Мазетти, вы укажете дорогу?

Шлюз не открывался дольше необходимого. На самом деле раймиты просто совещались насчет дополнительных средств дезинфекции, опасаясь проникновения под купол опасных бактерий. Но волшебники, только что едва не задохнувшиеся, заподозрили злой умысел — и Го Баши ударил ладонью.

Ворота выгнуло наружу. Сверхпрочный сплав прорвало, как лист бумаги. Мазетти воспарил над землей, следом поднялись и Лиадонни с Го Баши. Маританне оранг любезно подал руку, но эльфийская владычица вспорхнула по искореженному металлу, словно бабочка.

— Их власти пребывают… там, — указал Мазетти. — Полторы вспашки отсюда.

— На колесах будет быстрее, — сотворила изящную карету Лиадонни. — Прошу вас, коллеги.

Вокруг них по-прежнему мерцали сферы с нормальным воздухом. Рассевшись по сиденьям, волшебники покатили по городу-куполу — и отовсюду на них взирали Зодчие.

Маританна крепко стискивала подлокотники. Она в четвертый раз посещала Райму, но первые три были тысячу лет назад, когда Зодчие только-только появились, только-только начинали отстраиваться. Она впервые попала под их колдовской купол.

— Полагаю, они отсюда уже не уйдут, — печально произнесла эльфийская владычица. — Они сделали эту землю своей.

— Мы видим, — посмотрел наверх Го Баши.

— Я не про территорию. Земля… вода… даже воздух… здесь уже не вырастет ничего парифатского. Хотя какая кому теперь разница? Это давно уже не Северный Тир. Они даже не наши соседи. Теперь это проблема тех, кто вытеснил нас на берега ледяного моря. Людей, орков и огров.

— И все же вы здесь, — мягко сказал Мазетти.

— Я была той, с кого это все началось. Мне любопытно.

Город Зодчих не походил ни на что виданное волшебниками прежде. Ни на каменные и деревянные города людей, ни на волшебные сады эльфов, ни на подземные чертоги цвергов, ни на болотные цитадели кобринов. Все вокруг было чуждым, большая часть — непонятного предназначения.

Но Мазетти слышал мысли окружающих, собирал образы из их памяти и с живым интересом рассматривал диковинные предметы. Спутникам он тоже разъяснял:

— Вон та желтая труба служит для обновления воздуха. Те пузыри, летящие по стальному желобу — местный транспорт, одноместные кареты. Эти парящие шары по ночам освещают улицы. А те стеклянные пауки на стенах — рабочие големы, ищут поломки.

— Где их дети? — повертела головой Лиадонни. — Они все одинаковые.

— Они… они держат детей в… школах для маленьких детей, — чуть напрягшись, сказал Мазетти. — Специальных местах, где тех растят и обучают специальные воспитатели.

— О, довольно удобно, — оценила Лиадонни. — Интересная идея, я бы хотела взглянуть, как это устроено.

— О боги, только не говорите, что вы собираетесь перенимать что-то у Зодчих, — покачала головой Маританна. — Вы расстраиваете меня, мэтресс.

— Мы не абсолютно разные, — сказал ей Мазетти. — Они тоже живут в зданиях, тоже питаются пищей. У них есть дети. И если они придумывают что-то, полезное и для нас, нет ничего дурного в том, чтобы это перенять.

Карета остановилась у причудливого здания из стекла и металла. Вокруг колыхались комкообразные создания с шестнадцатью щупальцами и пустыми белыми глазами. Казалось, что они бесчувственны, словно какие-то актинии, но Мазетти слышал настоящую бурю эмоций. Изумление, страх, недоверие — все вперемешку. Так люди смотрели бы на лосей, вышедших из леса и начавших изрыгать пламя.

— Они сбиты с толку, — сказал волшебник, выходя из кареты. — Мне кажется, они даже не считали нас разумными.

— Как они могли не считать нас разумными?! — возмутилась Маританна. — Они видели, что мы строим города, что мы носим одежду, что мы пользуемся оружием и магией!

— Они воспринимали это как нечто… примитивное. Смотрели на нас, как на умных зверушек. Бобров каких-нибудь.

— Или обезьян, — обнажил желтые клыки Го Баши.

Комато, Истуверко и Ольгери ожидали вредителей молча. К ним присоединился еще и Воракл-Дэ, неправомочный. Лучший специалист по туземным формам жизни, он давно просил выделить средства на большую, возможно даже кругосветную экспедицию с участием его самого. Однако никто больше не видел смысла посылать за пределы Раймы кого-либо, кроме фактитов-шпионов. Доставляемых ими сведений всегда было достаточно… так казалось прежде.

И теперь четыре раймита смотрели на четырех… послов?.. лидеров?.. Сейчас раймиты готовы были даже допустить, что на этой планете действует коллективный разум, и сейчас они встретились с его ключевыми центрами.

— От лица Раймы мы приветствуем вас, — произнес Комато. — Сообщите ваши обозначения.

Вредители молчали. Три обычных двуногих и один нестандартный, покрытый частым слоем ворсин. Они просто стояли и смотрели, словно вовсе не услышали слов Комато.

— Мы приветствуем вас, — повторил он. — Возможно, вы не понимаете нашего языка, но…

Вредители басовито захрюкали. Стали издавать бессмысленные звериные звуки своими отверстиями-пищеприемниками.

Кончики жгутиков Комато разочарованно завибрировали. Он надеялся, что хотя бы эти существа окажутся способны к нормальному общению.

— Они не владеют ультразвуком, — сказал Воракл-Дэ. — Они его даже не слышат. Эксперименты неоднократно это подтверждали.

— Ну и как нам тогда…

«Нам необязательно вас слышать», — возникли вдруг слова в мозгах раймитов.

Хотя это были не слова. Скорее… образы. Новую информацию как будто вложили прямо в их память.

«Я на правильной волне?» — снова появились знания во всех четырех мозгах. Теперь, правда, с каким-то вопросительным оттенком. — «Сделайте что-нибудь, чтобы я понял. Проявите… а, теперь я чувствую. Вы меня понимаете».

— Что происходит?! — с легкой паникой воскликнул Истуверко. — Что это?!

— Они… они говорят! — задрожали жгутики Ольгери. — Они с нами разговаривают!

— Это же многое меняет! — возбужденно произнес Воракл-Дэ.

— Нет, это ничего не меняет, — отрезал Комато. — Представьтесь, существа. Каковы ваши обозначения?

«Мне сложно их передать без использования звуков. Я не знаю вашего языка. Сейчас я осваиваю его, но на это нужно время… простите, я использую для этого ваши разумы. Но на нашем языке мое имя звучит так…»

Невысокий и лишенный ворса на голове двуногий открыл пищеприемник и противно хрюкнул. Раймиты посмотрели на это с отвращением.

Они были в шоке. Гадкие на вид полуживотные оказались способны проникать непосредственно в мозг. Неким… способом. Посылать мыслительные сигналы напрямую, не зная даже их языка.

И что самое худшее — Райма не может от этого защититься!

А что еще они могут?! Вдруг они способны не только читать мысли и посылать свои, но и… отдавать приказы?.. Менять само мышление, внедрять собственное…

«Да», — раздалось в голове Комато, — «Я могу в том числе и это. Но мы сейчас на переговорах».

— Ты один так можешь? — осведомился Комато, стараясь затолкать свои мысли как можно глубже.

«Вы пытаетесь выяснить, много ли нас таких, опасных для вас. Но я не скажу».

Безволосый двуногий противно, отрывисто захрюкал. И остальные тоже.

А ведь до этого они стояли молча. Безволосый только произнес свое имя.

Значит, они все слышат этот обмен мыслями.

— Чего вы хотите? — перешел к делу Комато. — Зачем вы пришли?

«Мы пришли договориться».

— Договариваться с полуживотными?.. — изумился Ольгери.

— Непродуктивно, — согласился Истуверко.

— Я бы хотел узнать, о чем они хотят договориться, — поспешил сказать Воракл-Дэ.

Остальные раймиты посмотрели на него снисходительно. Сразу видно, что Воракл-Дэ — неправомочный. Его эмоциональная настройка шероховата. Это делает его более эффективным исследователем, но мешает принимать рациональные решения.

— Мы хотим знать, о чем именно вы хотите договориться, — все же произнес Комато.

«У нас будут к вам три просьбы. Первая — перестать расширять ваши границы»

— Нет! — сразу воскликнул Ольгери.

— Прояви терпение, — остановил его Комато. — Каковы две другие?

«Вторая — перестать убивать жителей этого мира. Третья — передать нам территорию вокруг проема в пространстве… вы понимаете, о чем я говорю?.. а, да, чувствую. Понимаете»

Раймиты принялись торопливо совещаться. Вторая просьба не показалась им возмутительной — вполне логично, что живым существам не нравится, когда их убивают… хотя это все равно смешно, конечно. Что же до первой и третьей просьбы… это просто неслыханно. Никто и никогда не согласится добровольно передать свою территорию или отказаться от освоения новой по просьбе… полуживотных.

«Я лишь из вежливости назвал это просьбой», — прервал их совещание безволосый. — «На самом деле это ультимативное требование. Наша делегация — последняя попытка договориться с вами по-хорошему. После этого…»

— Что же будет после этого? — осведомился Ольгери.

Двуногие переглянулись. Покрытый ворсом согнул верхние лапы… и здание затряслось. Силовые окна со вспышками растаяли, потолок заискрился. Все фактиты на улице взмыли в воздух… и сжались в уродливые комки. На раймитов будто обрушилась страшная тяжесть, их буквально вдавило в пол.

В то же время двуногий с длинными волосами повел лапой — и прямо из пола полезли чуждые жизненные формы. В воздухе закружились десятки слепящих шаров, а все лучевые орудия превратились в… странные предметы. Тела же самих раймитов изменили цвета, а их жгутики удлинились вдвое.

А перед глазами замелькали образы. Безволосый смотрел прямо на них, и раймиты видели не только его, но и ужасные картины. Рушащиеся купола, пылающие заводы, разлагающиеся трупы. Поливаемое пламенем потомство. Парящие над всем этим берлоги двуногих и летающие острова. Топчущие руины животные колоссальных размеров. Безумно мечущиеся раймиты, которым не подчинялся даже собственный разум.

«После этого мы сковырнем этот гнойник на теле нашей родной планеты и уничтожим вас всех до одного», — появились в мозгах холодные мысли. — «Комато. Истуверко. Ольгери. Воракл-Дэ. Мое имя — Инкромодох Мазетти, и я даю вам последний шанс».

Раймитов охватил панический ужас. Их нервные центры пылали от боли, а ментальные образы превратились в четкие слова. Безволосый двуногий сумел оформить их в правильный ультразвук.

Он выучил их язык… прочел их мысли… узнал их имена… и обрушил весь их мир.

— Как много вам нужно территории вокруг… проема в пространстве? — спросил Комато.

— Даже не представлял, что мэтр Мазетти бывал настолько жестким, — подивился Дегатти. — Хотя неудивительно, его ведь даже смерть до конца не взяла.

— Тебе повезло, что ты у него не учился, — хмыкнул Бельзедор. — Студенты на его экзаменах тряслись от ужаса.

— Ты-то откуда знаешь?

— А у него мой сын учился.

— Сын?! — выпучил глаза Дегатти.

— Инкогнито.

— Ты же опять врешь, — прищурился волшебник. — Просто признай.

— Может, вру. А может, и нет. Правды ты никогда не узнаешь, Дегатти. Мучайся теперь от неведения. От сомнений.

— Он правду говорит, — сказал Янгфанхофен, разливая пиво по кружкам.

— Янгфанхофен, ну вот зачем?! — расстроился Бельзедор. — Гнусный демон, все удовольствие мне испортил.

— А это тебе за то, что баек не рассказываешь, — сказал Янгфанхофен. — Дегатти пополнил мою коллекцию уже тремя, а ты всего одной, хотя сидишь здесь дольше него. Хочешь и дальше пить задарма — расскажи и сам что-нибудь.

— Ничего себе, какой ты мелочный, — подивился Бельзедор. — Ну ладно, раз уж у тебя такие условия к гостям… история Зодчих как раз напомнила мне один случай из прошлого…

1304 год до Н.Э., Парифат, Империя Зла.

Конструкциалы вошли в верхние слои атмосферы. Вся планета лежала перед ними — огромная, ярко-голубая из космоса.

Они так и назвали ее — Голубая Планета.

Эта звездная система оказалась богата планетами, а планеты кишели жизнью. Особенно третья и четвертая, Зеленая и Голубая. И хотя жизнь была иного типа, углеводородная, конструкциалы все равно взирали на нее благосклонно.

Рой конструкциалов совершал виток за витком, постепенно приближаясь к поверхности. Снизу они казались пылающей кометой, но на самом деле то были сто пятьдесят космических рыцарей, сто пятьдесят металлических великанов. Собравшись в единый конструкт, состыковав организмы в припойных точках, они летели гигантским сверкающим диском.

Голубая Планета была на три четверти покрыта водой. Конструкциалы не зависели от внешних условий — они нормально себя чувствовали и на суше, и на морском дне, и даже в открытом космосе. Но они все же выбрали материк — в экваториальной части, с причудливо изрезанной береговой линией. Рой остановился в самом его центре, на несколько секунд замер в антигравитационном поле, а потом бесшумно опустился.

Гигантский диск-конструкт сразу начал распадаться на части. Соединившие не только тела, но и разумы конструкциалы вновь стали автономны.

— Конструкциалы! — призывно гаркнул выпрямившийся во весь рост Первоконструкт. — Воистину славно было наше путешествие!

На него смотрели Мчащийся Быстро, Хранитель Винта, Вечно Юный и другие добрые конструкциалы. Их лики сверкали на солнце, фотоэлементы наливались зримой силой. Воодушевленные прибытием в новый мир, звездные странники ожидали напутствия Первоконструкта.

— Мы проделали немалый путь! — просигналил он. — Мы пересекли межзвездные пространства! Теперь мы наконец нашли себе пристанище! Место, где соберемся с силами и наконец победим проклятых империонов! Здесь, на этой скромной планете мы отыщем ресурсы и союзников, которые помогут нам победить! Этот мир населен малоразвитыми созданиями, которых мы приведем к свету и дадим им истинные ценности! Они получат цель существования и обретут гармонию вместе с нами, бессмертными конструкциалами! Слава Конструктажу!

— Слава Конструктажу! — хором ответили исполины. — Слава Конструктажу!

Еще кружась на орбите, конструкциалы просканировали Голубую Планету и получили первые, пока еще приблизительные данные. Узнали, что здесь множество разумных существ, однако находятся они на самой примитивной стадии развития. Их организмы тоже весьма несовершенны, состоят из белковых соединений, существуют мимолетно и очень легко разрушаются.

Но они все же разумны. С ними можно установить контакт. И конструкциалы первым делом перестроили себя, приобретя внешнее сходство с туземцами. Они остались раз в пять крупнее большинства из них, они состояли из металла и на плечах у них торчали плазменные пушки — но теперь у них была вертикальная ось вращения, две ноги и две руки, а звуковые устройства и приемники-объективы сосредоточились в верхних частях.

Они были прекрасны. Переливающиеся на солнце, они походили на стальных богов. На иных планетах конструкциалов и считали богами. Пришельцы с небес осмотрелись, просканировали местность и принялись за работу.

Им было еще неведомо, что из всех мест на планете Парифат они выбрали самое ужасное.

Всего за сутки они запрудили близлежащую реку, синтезировали новые металлы и возвели энергетический комплекс. В космосе конструкциалы могли питать свои батареи от звезд, но на планете обычного потока фотонов не хватало, требовались дополнительные источники.

А уже на третий день их нашли туземцы. То были маленькие слабые создания, покрывающие тела искусственными оболочками. При виде трудящихся конструкциалов они замерли в испуге, не решаясь подойти ближе.

— Не бойтесь, малыши! — дружелюбно просигналил Первоконструкт. — Мы пришли с миром!

Его слова остались непонятны туземцам. Но они тоже заговорили — и издаваемые ими звуки тут же были проанализированы. Первоконструкт освоил их, а потом повторил с идеальной точностью.

Туземцы замешкались. Их удивление было понятно. Но потом они снова заговорили — и лингвистический анализ продолжился. Первоконструкт внимал этим звукам, изучал жесты и гримасы туземцев. Собирал и обрабатывал данные, стремительно учась местному языку.

Туземцы оказались смышлеными и быстро сообразили, что он делает. Их лидер, чей лик был окаймлен белым мехом, стал показывать предметы, произносить их названия. Это ускорило процесс, и Первоконструкт преисполнился благодарности к мудрому дикарю.

— Кто твоя есть? — спросил дикарь, когда словарный запас Первоконструкта стал удовлетворительным. — Что твоя здесь делать? Твоя великана? Твоя большая великана в доспехи?

Почему-то он коверкал слова. Говорил на своем родном языке, но слова коверкал. Видимо, ему казалось, что Первоконструкту так будет понятнее.

— Мы прилетели с небес, — поднял руку конструкциал.

— Летучая великана в доспехи, — кивнул дикарь. — Что твоя хотеть?

— Теперь мы будем жить здесь, малыш, — снисходительно объяснил ему Первоконструкт. — Там, где никого не потревожим. Не бойтесь, мы вас не обидим.

— Моя никого не бояться. Моя есть прихвостня.

Последнее слово Первоконструкт не понял, но лингвистический анализ был еще далек от идеала.

— Скажи, кто правит вашей планетой? — спросил конструкциал. — Где нам найти ваше правительство?

Туземцы задумались, пошептались, а потом мудрый дикарь сказал:

— Твоя летать туда. Там Цитадель Зла.

— Зла?.. — снова не понял Первоконструкт.

— Очень зла, — кивнул дикарь. — Говори с лорд Бельзедор. Лобызай его пятка.

Последнюю фразу Первоконструкт не понял совсем. Впрочем, он и не надеялся с первых же дней уразуметь всю культуру туземцев. Это ведь совсем другой мир, совсем другая цивилизация. И то хлеб, что аборигены не разбегаются от стального великана в ужасе, соглашаются с ним общаться.

— И то хлеб?.. — перебил Дегатти. — Ты же сказал, что они поглощают солнечные лучи. У них просто не может быть фразеологизма со словом «хлеб».

— Ты чего от меня хочешь — чтобы я им еще и фразеологизмы выдумал? — изумился Бельзедор. — Откуда я знаю, что они там говорят вместо «и то хлеб»? Я перевожу его мысли на парифатский, Дегатти, уймись.

— Строго говоря — на паргоронский, — заметил Янгфанхофен. — Мы все сейчас говорим на паргоронском.

— Корчмарь, ярыть, еще и ты начал? Будете перебивать, когда я рассказываю, я просто допью это пиво и разобью вам головы кружкой.

— Все-все, больше не перебиваем, — хмыкнул Янгфанхофен. — Только не буйствуй.

Первоконструкт еще какое-то время говорил с аборигенами. Ему хотелось узнать побольше о них, о их мире. Он старался, чтобы те видели — их посетили дружелюбные, благосклонные гости. Конструкциалы не причинят им вреда, напротив. Они помогут, если понадобится, защитят от любых напастей.

— Первоконструкт! — раздался тревожный сигнал. — Взгляни, в небе!..

Конструкциал вскинул объективы вверх — и тревогой наполнилось его стальное нутро. В воздухе тянулась дымная полоса. Будто реактивный след… но в этом мире нет таких технологий!

— Империоны! — провозгласил он. — Конструкциалы, в бой!

Могучий Друг, Излучающий Добро и Старый Кузнец уже поднимались в воздух. К ним присоединился Первоконструкт, и конструкциалы ринулись на перехват. Бесстрашные рыцари подлетели совсем близко к своему заклятому врагу… и опешили. Их гравитационные диски зажужжали, стальные исполины подались назад.

— Это не империон! — просигналил Старый Кузнец.

И в самом деле. То, что конструкциалы приняли за одного из ублюдков-империонов, оказалось… животным! Самым обычным животным Голубой Планеты, только огромным, летающим и…

— Берегись, Первоконструкт! — оттолкнул его гравиударом Могучий Друг.

Поток плазмы. Гигантское животное изогнуло гибкую шею и на лету, почти не сбавляя скорости, изрыгнуло ревущую плазму.

— Местные формы жизни вызывают недоумение, — подлетел Излучающий Добро. — Оно же углеводородное, верно?

— Думаю, у нас будет еще время, чтобы их изучить… но потом! — воскликнул Первоконструкт.

Ужасный зверь уже разворачивался. Изогнув крылья, он совершил крутой вираж и шел обратно. Его шкура почти засветилась, пасть снова распахнулась…

В этот раз конструкциалы знали, чего ждать. Они раздались в стороны — и тут же ринулись навстречу друг другу. Четыре гиганта мгновенно состыковались, образовали единое целое — и чудовище аж дернулось от изумления. Оно не могло затормозить на такой скорости, но направление изменило, свернуло в сторону.

Однако было уже поздно. Четверичный конструкциал обрушил на него уже свою плазму. Заработали все пушки разом, белые импульсы расплескались о багровую чешую зверя… и тот издал безумный рев.

Шкура злого создания оказалась прочнее стальной брони. Но орудия конструкциалов создавались для битв с теми, кто живет на космических просторах и тоже состоит из металла. Соединившись в огромное крутящееся колесо, пришельцы выдали такой шквал белого огня, что чудовище исчезло в туче пара.

Оно продержалось недолго. Несколько секунд — а потом зверь с гудением пошел вниз. Обливаясь кровью, выпуская дымные клубы, он рухнул в густом лесу — и затих.

А конструкциалы расстыковались и гордо загомонили, забросали друг друга поздравительными сигналами. Они одержали первую славную победу на новой планете — пусть и было то не порождение коварных империонов, а всего лишь злобное животное.

— Похоже, у нас найдутся дела и здесь, конструкциалы! — просигналил Первоконструкт. — Чудовища этой планеты сильны и опасны — но мы справимся с ними! Слава Конструктажу!

А тем временем далеко на северо-востоке поднималась к небу черная цитадель. Муспеллы, огненные великаны, пристраивали к ней новый корпус.

Эти потомки древних хтоников совсем не боялись жары. Голыми руками они зачерпывали магму из огненной пропасти, ходили по расплавленному камню, как по теплой грязи. Только кожа багровела все сильней, да из ноздрей валил дым.

— Мы сделали все, как ты повелел, о Могущественный! — прогудел самый огромный из великанов. — Доволен ли ты нашими стараниями?

Бельзедор окинул их постройку задумчивым взглядом, подался вперед… и муспеллы затрепетали. За последние годы они хорошо узнали этого индивида.

А ведь вначале муспеллы расхохотались, когда в их горы явился человечек-крохотулька… ну пусть довольно крупный в сравнении с прочими человечками, но рядом с огненными великанами — крохотулька. Они хохотали, когда он назвал себя Темным Властелином и объявил, что правит теперь этими землями. Они хохотали, когда он сказал, что отныне они будут выполнять его повеления и платить дань.

А потом он начал их убивать — и убил стольких, что оставшимся стало не до смеха.

Теперь муспеллы выполняли все повеления Бельзедора. Пожелай он — и их горы станут частью Империи Зла.

Однако он не желал. За минувшие двести лет Империя Зла достаточно разрослась. Бельзедор прибрал к рукам все эти никчемные пустоши, все земли, на которых не жил никто или жили всякие изгои. Теперь ему принадлежала вся сердцевина Сурении — от Крюкова моря на западе до Мардахайских гор на востоке, от пустыни василисков на юге до эльфийских лесов на севере. Территории стало достаточно для его планов.

Так что пусть Ильдланд остается на карте. Древняя земля отвесных круч и огненных озер. Муспеллы жили здесь и при Колдующем Императоре, и при царях-кобринах, и даже в незапамятные времена Ледника.

Пусть живут и дальше.

— Я доволен вашей работой, — милостиво сказал Бельзедор, оглядывая свой новый бастион. — Вы славно потрудились. Теперь поговорим о дани, которую я на вас наложу.

Муспеллы переглянулись и зачесали в затылках огромными лапищами.

— Чего ты хочешь, о Могущественный? — уныло спросил самый огромный. — В наших горах нет золота или самоцветов. Нет там и хорошего железа. У нас есть только медь, ртуть, свинец и еще тот металл, что похож на серебро, но не серебро…

— Платина, — кивнул Бельзедор. — Оставьте ее себе.

— Тогда чего же ты хочешь? У нас есть лес, камень, уголь… Мы пасем скот и растим виноград… он хорошо растет на остывшей лаве… мы делаем вино, Могущественный, ты его хочешь?

— Вина вашего мне тоже не надо. Разве что десяток бочек в знак уважения. Но я видел у вас предметы… камни, источающие постоянный жар.

— Э-э-э… — опешил муспелл. — Тебе нужны наши…

— Жаркамни, — сказал Бельзедор. — Мне нужны ваши жаркамни. Думаю, у вас их много.

— Да… целые кучи… Но… ты знаешь, что это?..

— Это камни, дающие тепло. Без топлива и без магии. Я найду им применение.

— Но это же…

— Они каменные. Какая разница, как они появляются на свет? Полагаю, такая дань будет для вас не слишком обременительной.

— Ну… э-э-э… да, — растерянно кивнул муспелл. — Хорошо, о Могущественный, мы… ладно…

— Но если вас что-то не устраивает, если вам так жаль этих… жаркамней, я могу принять дань вашими детьми! Выбирайте, что вам больше по душе! Буа-ха-ха-ха-ха-а-а-а!!!

Хохот был таким громким и зловещим, что вороны взлетели с крыш, а огненные великаны сжались и стали казаться себе совсем маленькими. Они согнулись в три погибели и принялись заверять, что их совсем не обременит отдавать лорду Бельзедору хоть все… жаркамни.

— Нет, все не надо, — спокойно сказал владыка Империи Зла. — Вы будете отдавать мне половину. А вторую половину… что вы делаете с ними сейчас?

— За… закапываем, Могущественный…

— Попробуйте их продавать. Людям, эльфам, кобринам…

— Продавать?.. Но… но это же…

— Не говорите, что это, — терпеливо повторил Бельзедор. — Это волшебные камни, источающие тепло. Они найдут спрос, поверьте мне.

Муспеллы растерянно переглянулись. Им не верилось, что найдутся идиоты, которые заплатят деньги за… ну… жаркамни.

— Кстати, я слышал, что у ваших заморских братьев, хримтурсов, есть что-то аналогичное, — сказал Бельзедор. — Это так?

— Да, хладкамни, — кивнул древний седобородый муспелл. — Но никто из наших никогда не видел турсов Кульдланда. С тех пор, как закрылись порталы, путь туда стал так долог, что даже я, Мурдигга, не был там, хотя мой дед был наполовину хримтурсом, великаном лавы и снега…

— О, я найду туда дорогу, — заверил их Бельзедор. — А вы можете возвращаться в свои горы. И передайте там всем, что если кто захочет служить Темному Властелину — мне всегда нужны новые прихвостни.

— А, то есть это ты надоумил муспеллов и хримтурсов торговать жаркамнями и хладкамнями? — хмыкнул Дегатти. — А что еще ты сделал в древности? Украл у богов огонь, достал из моря землю и научил людей ремеслам?

— Нет, это сделали до меня, — спокойно ответил Бельзедор.

Темный Властелин еще раз окинул взглядом свой новый корпус. Что ни говори, великаны — лучшие строители на свете. Даже цверги им уступают. Эта цитадель простоит тут тысячи лет… хотя, конечно, время от времени придется ремонтировать. Ее наверняка будут пытаться разрушить — врагов у Бельзедора много уже сейчас, а со временем станет бессчетно.

В будущем его врагом станет весь мир. И это хорошо.

— Господин!.. — раздался запыхавшийся голос. — Господин, срочное донесение!..

— Речегной, что я тебе говорил насчет порядка подачи срочных донесений? — устало повернулся к гонцу Бельзедор.

— Но… я не Речегной… — испуганно сказал юный Рэчегно.

Бельзедор молча вскинул бровь. Гонец вздохнул, скособочился, воздел скрюченные пальцы в поклоне и, теперь уже навсегда Речегной, мерзко загнусавил:

— Хозяин, твой убогий прихвостень видел… фу, фу!.. видел огромных существ из металла!.. гадость, гадость!..

— Не перебарщивай, Речегной, — покачал головой Бельзедор. — Во всем нужна мера, не скатывайся в карикатурность. Что это за «гадость»?

— Я… я думал, что если у меня будет легкое сумасшествие… голосовой тик, знаете?.. Когда все время выкрикивают что-нибудь этакое… непотребное… говно, говно!..

— Я знаю, что такое голосовой тик. Это правильная инициатива, но преждевременная. Сначала научись делать остальное.

— Хорошо… — выпрямился гонец.

— Скособочься обратно. Иначе раздавлю.

Речегной послушно скособочился. Лорд Бельзедор еще как мог раздавить, он прекрасно это знал. Нерадивых прихвостней Властелин убивал, не моргнув глазом.

Однако прихвостней у него почему-то с каждым годом только прибавлялось. Тиран, злодей и несомненный безумец, лорд Бельзедор однако ж на удивление умело управлял своими землями. Землями, которые он двести лет назад просто объявил своими — и с тех пор удерживал железной хваткой.

К нему стягивались все, кому не было места в других краях. Беглые преступники. Беглые рабы. Беглые крепостные. Затравленные нелюди. Спасающиеся от костров колдуны. Все, кого на родине угнетали, мучили или просто не давали спокойно жить.

Лорд Бельзедор сильно отличался от других владык. Его эксцентричность достигала самих небес. Он именовал себя Темным Властелином, свою державу — Империей Зла, а своих подданных — прихвостнями. Он словно открыто противостоял остальному миру, дразнил всех прочих и бравировал своими злодействами.

Но если соседи от его появления сильно страдали, то внутри самой страны жизнь оказалась… вполне сносной. Особенно по нынешним временам. Лорд Бельзедор не душил своих прихвостней налогами, не причинял серьезных неудобств, а его странные требования были не слишком-то обременительны.

К тому же в Империи Зла никто никого не угнетал. Здесь не было людей, эльфов, гномов и троллей — были прихвостни. Не было простонародья, мещан, духовенства и знати — были прихвостни. Не было даже мужчин и женщин — были прихвостни. Все были равны, все шагали под одним знаменем — алым знаменем с черным драконом.

И многие уже с гордостью именовали себя прихвостнями. Прежде гонимые и бесправные, бедные и обездоленные, теперь они стояли на стороне Зла и подчинялись только Темному Властелину.

А это, знаете ли, очень развязывает руки.

— Так, а что ты там сказал насчет огромных существ из металла? — задумался Бельзедор. — Расскажи все с самого начала, Речегной.

Когда прихвостень, шепелявя и подергиваясь, поведал о том, что видел, Темный Властелин взял его за шкирку и повлек в тронный зал, к Всевидящему Оку. Швырнув Речегноя на пол, Бельзедор зажег это гигантское зеркало и приказал:

— Покажи, где они появились.

— Здесь, хозяин, здесь, — дрожащим перстом указал Речегной.

Огненный глаз на башне заворочался. В зеркале проплывали леса и поля, долины и горы… а потом там возникли металлические великаны. Совсем не похожие на тех же муспеллов, составленные как будто из плохо пригнанных частей. Они запрудили реку и строили на ее берегу какую-то громаду.

— Любопытно, — произнес Бельзедор. — Как ты думаешь, они желают служить мне или сразиться со мной?

— Они убили дракона, хозяин! — пожаловался Речегной. — Красного! Мерс-ские, подлые небес-сные рытс-сари!..

— А вот это лучше, — одобрил Бельзедор. — Присвистываешь ты убедительно. Тренируйся дальше и, возможно, войдешь в число приспешников. Их у меня пока еще маловато.

— Спасибо, хозяин!

— Что-нибудь еще полезное скажешь?

— Они говорят вашим рабам, что защитят их от любого зла, хозяин!

— О, так у меня новые враги, — улыбнулся Бельзедор. — Что ж, проверим их на прочность.

Он подошел к окну, заложив руки за спину. Посмотрел на потоки магмы, легонько дунул — и ему в лицо ударил порыв ветра. Черный плащ за спиной красиво заплескался, Темный Властелин вгляделся вдаль и грозно произнес:

— Проснись, жестокий Гравулл, проснись! Пусть твой огненный гнев обрушится на моих врагов!

На горизонте будто что-то зарокотало. Бельзедор прислушался, удовлетворенно кивнул, вскинул руку к небу и воскликнул:

— Собирайтесь, тучи, собирайтесь! Дуй, ветер, дуй во все щеки! Сверкайте, молнии, жгите! Из Цитадели Зла я шлю вам приказ!

Небо почернело еще сильнее. Темный Властелин повелевал не только людьми и чудовищами — ему подчинялись земля и воздух!

— И завершающий штришок, — с удовольствием произнес он. — Так-так… Саранча, чума, недород, наводнение… о, точно! Артарра-барадарра, суррата-ррамаррада, аргабон-гарамбагон, харабба-аххарабба, появись, Красный Дым, над Империей Зла!

Наслав на незваных гостей три страшных бедствия, Бельзедор прогремел:

— Дерзкие чужаки! Вы явились бросить мне вызов — но вы просчитались! Ибо я есть Зло, и всякий идущий против меня будет повержен! Три дня вам сроку, чтобы преклонить колени — а потом я приду лично! Буа-ха-ха-ха-ха-а-а-а!!!

Речегной смотрел на это и думал, какой величественный у него хозяин. Абсолютно поехавший — но величественный.

А три дня спустя в небо взмыл гигантский черный дракон. Растаэрок, предводитель драконов Империи Зла. Бельзедор мог мгновенно перенестись к небесным рыцарям порталом, но зачем, если можно явиться во всем блеске, с громом и молниями?

Под драконьими крылами мелькали бесконечные просторы. Империя Зла в ее мрачном великолепии. Двести лет назад город Бриароген лежал в руинах, а вокруг простирались бесплодные пустоши… и они по-прежнему тут простираются. Но раньше это были пустоши мертвые, никем не населенные — а посмотри на них теперь! С тех пор, как Темный Властелин взял их под свою руку, повсюду выросли города, мрачные замки, неприступные крепости. А небо заволокло вечными тучами, и прежде жаркие земли познали дивную прохладу.

Кроме самого Бельзедора на спине дракона летели юный Речегной и четыре самых могущественных приспешника Темного Властелина. Хозяин Смаренга Иахисэрос, могучий Всерушитель Жрундель, внушающий ужас Добрый Человек и Мерзопак Тридцатый.

— Небесные рыцари — это наверняка посланцы Сальвана, который разгневан твоей наглостью, Бельзедор! — вещал Мерзопак. — Наверняка это ургоны, слуги Грандиды! Мы летим прямо к ним в лапы, и они сотрут нас в порошок! Надо вернуться, пока не поздно, собрать войска, приготовиться к бою!

— Избавь меня от своих трусливых пораженческих речей, Мерзопак, — отмахнулся Бельзедор. — Я был в Сальване и видел ургонов. Эти небесные рыцари совсем на них не похожи.

— Не ургоны, так кто-нибудь еще! Ты лезешь в пасть к зверю и тащишь с собой всех нас! Впрочем, как всегда! Чего еще ждать от настолько бездарного предводителя?! Может, настало время пересмотреть твою кандидатуру, и Империи Зла пора подыскать себе нового Властелина?!

— Нет.

— Мое время придет, Бельзедор! Придет!

— Никогда. Ты никогда не станешь Темным Властелином, Мерзопак.

— Это мы еще посмотрим, Бельзедор!

В отличие от других, Мерзопак Тридцатый не потакал желаниям своего властелина, не подыгрывал его странному безумию. Он сам был безумен ничуть не меньше… да что там, именно Мерзопаки выковали из Бельзедора того, кто он есть.

Этот старинный род эксцентричных колдунов существует уже тысячу лет. Это они создали Теорию Зла — философию утонченного злодейства. Сам Бельзедор выучился ей у Мерзопака Двадцать Второго, а его потомок, Мерзопак Двадцать Седьмой, стал его самым первым и самым преданным приспешником.

— Ну вот, а говорил, что я ничего о тебе не узнаю, — хмыкнул Янгфанхофен. — Вот ты мне уже и про Мерзопаков рассказываешь…

Но не все Мерзопаки злодействуют на один манер. Каждый уникален, у каждого собственный стиль. Юный Мерзопак Тридцатый, в отличие от своего прадеда, не отличался преданностью. Этот визгливый самонадеянный тип постоянно пытался спихнуть Бельзедора с трона, занять его место, а то и прикончить.

Бельзедор поощрял его в этом. Такие приспешники тоже очень нужны. Будучи достойным сыном великой династии, предавал и подсиживал Мерзопак с апломбом, с чудовищной прямотой. Только что в лицо не говорил, что сегодня снова попытается убить хозяина.

— Это мы еще посмотрим, хе-хе-хе… — добавил Мерзопак таинственным шепотом и запахнулся в черный плащ. На его губах зазмеилась коварная улыбка.

Остальные приспешники в их пикировках не участвовали. Жрундель, могучий Черный Пожиратель, не очень любил высоту, поэтому сидел в самом центре, держась всеми лапами за шипы Растаэрока. Иахисэрос, похожий на бесформенное призрачное марево, витал где-то сзади. А Добрый Человек вообще редко открывал рот.

Обычный человек, даже не колдун, он внушал Речегною больший страх, чем двое предыдущих. Добрый Человек — страшный убийца, и у него нет имени. Никто не знает, откуда он взялся, где отыскал его лорд Бельзедор. Знают лишь, что если Добрый Человек идет за твоей головой — можешь сразу заказывать гроб.

Но Речегной видел и тех небесных рыцарей. Видел, что сделаны они из металла, и видел, на что они способны. Поэтому на Доброго Человека он смотрел с сомнением и старался держаться поближе к хозяину, к всесильному лорду Бельзедору.

Только надо не забывать кособочиться.

Починка плотины, возведение метеостанции, а там еще и новый вентилятор… конструкциалам не хватало рук. Первоконструкт лично помогал своим друзьям, работал там и здесь, не отдыхал ни минуты — и все равно они ничего не успевали.

В последние дни будто сама природа на них ополчилась. Сначала резко похолодало, начался ураган, проливной дождь с грозой. Сверкали молнии, гремел гром… очень странный гром, похожий на чьи-то гневные выкрики и раскатистый хохот. Потом в далеких восточных горах случилось извержение вулкана — да такое мощное, что бомбы долетели аж сюда. С неба упал настоящий град обломков, сильно повредив плотину и еще кое-что из построек. Некоторые конструкциалы тоже пострадали, особенно Зоркий Глаз.

Но худшим оказалось странное природное явление, похожее на плотный красноватый туман. Ничего похожего конструкциалы не видели на других планетах. Он появился внезапно, накрыл избранную ими территорию колпаком и остался висеть в воздухе.

Сначала конструкциалам эта субстанция не показалась опасной. Химически она была инертна, а дышать пришельцам со звезд не требовалось. Но потом оказалось, что этот красный туман вызывает ускоренную коррозию, заставляет металлы разрушаться. Конструкциалы по большей части состояли из нержавеющих сплавов, но кое-что все же оказалось уязвимо — и теперь они спешно очищали воздух от этой напасти.

Так что настроение у всех было не самое лучшее. И когда конструкциалы завидели новое крылатое чудовище, то уж не дали застать себя врасплох.

Могучий Канонир и Сияющая Звезда состыковались, перестроили себя в ракетную установку — и в небо ушли снаряды. Два боевых импульса из напряженного воздуха. Они со страшной силой врезались в далекую точку… и отразились! Ринулись назад!

— Щиты, конструкциалы! — просигналил Первоконструкт, тут же подавая пример.

Непросто оказалось погасить собственную вспышку. Та ничуть не ослабла и даже будто усилилась. Со стороны это вообще казалось какой-то двойной молнией: удар!.. удар!..

Но конструкциалы реагируют гораздо быстрее углеводородной жизни. Их двусистемные разумы принимали решения со скоростью света, и почти так же быстро они обменивались сигналами. Они успели поднять экраны, сумели защититься от неумолимой смерти.

Но тот, кто приближался сюда по воздуху, тоже это успел и сумел. И вновь тревожные импульсы побежали меж конструкциалами, вновь они подумали о тех единственных, кто им достойный противник.

Империоны. Негодяи, изгнавшие конструкциалов с родной планеты. Они все-таки настигли своих благородных врагов.

…Но это вновь оказались не они. Гигантский зверь приземлился — и оказался просто еще одним крылатым зверем, почти во всем подобным тому, которого одолели на днях конструкциалы. Только еще крупнее и с черной шкурой.

А с его спины спустились пять… аборигенов. Три из них выглядели так же, как уже встреченные ранее, но четвертый был, видимо, тоже животным, а пятый… пятый особенно смутил конструкциалов, ибо витал над землей, не имел четкой формы и слегка просвечивал.

— Приветствуем вас, малыши! — дружелюбно просигналил Первоконструкт на их языке. — Не бойтесь нас, мы пришли с миром!

Самый высокий абориген носил черные одежды. Плащ за его спиной развевался, хотя погода стояла безветренная. Не сказав ни слова, он глянул на аборигена помельче, кивнул ему — и тот выступил вперед.

— Я, Мерзопак Тридцатый, слуга моего господина, говорящий от его имени, вопрошаю — кто вы и откуда, небесные рыцари? — гнусавым голосом спросил он.

— Отчего твой господин не говорит с нами сам? — не понял Первоконструкт.

— Мой господин — сам лорд Бельзедор, владыка этих земель, Темный Властелин этого мира, и ему не пристало утруждать уста разговором с вами, ничтожества! — погрозил пальцем Мерзопак. — Я все верно говорю, мой всемилостивейший лорд?

Высокий абориген снова кивнул. Мерзопак торопливо подскочил к нему, чмокнул воздух возле ладони и метнулся обратно к Первоконструкту. Ничуть не пугаясь конструкциала вшестеро крупнее себя, этот низенький абориген прогнусавил:

— Я жду ответов на мои вопросы, и мой господин тоже ждет, но терпение его уже лопается!

— Мы… мы конструкциалы, а я — Первоконструкт, наш лидер, — чуть растерянно просигналил Первоконструкт. — Мы пришли с миром, мы не причиним вам вреда!

— Зато мы вам — причиним! Немедленно рассказывайте, кто вы такие и что вам здесь надо! Иначе мой господин сотрет вас в порошок!

Первоконструкт издал сигналы смеха. Другие конструкциалы оторвались от работ на плотине и стали собираться вокруг него. Многие тоже засмеялись — так потешно выглядел этот маленький дерзкий абориген. Он словно и в самом деле верил, что им по силам одолеть тех, кто явился с далеких звезд.

Правда… ракетный удар они как-то отразили…

— Мы — конструкциалы, разумные механоиды с планеты Конструкцион! — провозгласил Первоконструкт. — Много веков мы жили в мире и согласии, пока проклятые империоны не захватили власть! Спасаясь от их гнета, мы прибыли сюда, на вашу планету! Здесь мы останемся, чтобы защитить вас от империонов!

— Кто такие империоны? — спросил Мерзопак.

— Захватчики Конструкциона и наши идейные противники! Они милитаристы и желают только войны!

— А вы нет?

— Мы — пацифисты! — воскликнул Первоконструкт, гордо подбоченившись. — Война — это худшее, что есть во вселенной, и мы с презрением ее отвергаем!

— Бельзедор, ты слышишь?! — сжал кулаки Мерзопак. — Они отвергают все, во что мы верим!

— Я слышу, Мерзопак, — ответил высокий абориген. — Скажи-ка мне, Первоконструкт… я правильно произнес твое имя? Не хочу ошибиться и невольно оскорбить того, кого собираюсь убить.

— Убить?! — прогремел конструкциал. — Ты — меня?! Но за что?!

— За ложь.

— Я не солгал ни единым словом! Мы ненавидим ложь, мы всегда говорим только правду!

— Они опять, опять начинают оскорблять наши ценности, Бельзедор!.. — истошно заверещал Мерзопак.

— Умолкни, Мерзопак, — приказал тот. — Если ты не лжешь, называя себя пацифистом, Первоконструкт, то ответь — что это за штуковины растут у вас из рук?

— Это… — смутился Первоконструкт. — Это…

— Разве это не оружие?

— Оружие…

— У вас оружие растет прямо из рук. И на плечах еще.

— Да…

— Но при этом вы пацифисты.

— Да…

— Мне плохо верится в твои слова, Первоконструкт. Я думаю, что ты мне лжешь.

— Я никогда не лгу! — возмутился конструкциал. — Ты ошибаешься! Мы и в самом деле пацифисты, мы никогда не нападаем ни на кого первыми — но мы не считаем зазорным обороняться от тех, кто нападает на нас! Так мы обороняемся от империонов и других агрессоров! И так мы защитим вас, когда сюда явятся империоны! Мы не дадим в обиду Голубую Планету и тех, кто на ней обитает!

— Спасибо, — кивнул Бельзедор. — Мы благодарны вам. Но зачем этим империонам на нас нападать? Они что-то имеют против нашей планеты?

— Да, ведь эта планета приютила нас, конструкциалов! Тех, кого империоны ненавидят сильнее всего на свете! Они не остановятся ни перед чем, чтобы уничтожить нас и тех, кто дал нам убежище! Но не бойтесь! Мы защитим вас!

— Подожди-ка, — перебил Бельзедор. — Получается, что империонам нужен не Парифат, а вы? Кучка ренегатов и отступников? Почему нас вообще должна радовать ваша так называемая защита, если вы принесли эти проблемы с собой?

— Потому что мы на стороне добра и справедливости! И мы не ренегаты, а борцы с преступным режимом империонов! Со злом!

— В таком случае мы с вами не подружимся. Потому что я как раз — Зло. БУАХ-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!!!

Хохот был так громок и страшен, что даже конструкциалы дернулись. Металлических гигантов будто ударило чем-то невидимым. Первоконструкт с нескрываемым удивлением посмотрел на этого аборигена, Бельзедора — а тот невозмутимо продолжил:

— Впрочем, среди моих приспешников есть и те, кто раньше служил добру и справедливости. Видите того доброго человека? Его так и зовут — Добрый Человек. Настоящего имени даже я не знаю. Он просто пришел ко мне, дал клятву служить — и я принял его без расспросов.

— Это…

— Так что мы примем и вас. Я как раз формирую собственное войско, Легион Страха… думаю, вы впишетесь. Надо только изменить вам стиль.

— Но…

— А когда прилетят эти ваши империоны… думаю, они тоже впишутся. Я нашел общий язык даже с Иахисэросом… не так ли, Клубящийся Ужас?

Бесформенное марево колыхнулось, из него донеслось кошмарное шипение.

— Так что целуйте моего кота, клянитесь мне на верность… и добро пожаловать в Империю Зла!

Конструкциалы уставились на белого зверька, вышедшего из-за ноги Бельзедора. Его там раньше не было. Не полагаясь только на оптику, пришельцы со звезд постоянно сканировали все вокруг и точно знали, где что находится.

— Ты, кажется, не понимаешь, — просигналил Первоконструкт, обменявшись информацией с сородичами. — Мы рады будем стать твоими друзьями, но мы не станем тебе служить.

— А с чего вы взяли, что у вас есть выбор? — скрестил руки на груди Бельзедор. — Я Темный Властелин, глупцы. Весь этот мир состоит только из моих слуг… и моих врагов. Решайте сами, кем желаете быть! Буа-ха-ха-ха-ха-а!..

«Какое нелепое создание», — послал беззвучный сигнал Ученый Мудрец. — «Что будем делать, Первоконструкт?»

— Ты позабавил меня, малыш, — наклонился над Бельзедором конструкциал. — У вашего народа забавные обычаи. Но теперь уходи и не мешай нам. Империоны могут появиться в любой момент, а мы еще не достроили систему наблюдения.

Бельзедор окинул окрестности внимательным взглядом. Еще со спины Растаэрока он успел оценить ситуацию. Небесные рыцари провели на Парифате считаные дни, но уже запрудили реку, выстроили плотину, возвели какие-то светящиеся шпили и другие сооружения, а сейчас громоздили друг на друга огромные камни. Пятеро несли на плечах гигантский стальной диск.

Как строители они даже лучше великанов. И как воины тоже.

Те комья раскаленного воздуха… их было нелегко отразить…

— Перед тем, как принять решение, я задам три вопроса, — сказал Бельзедор.

— Задавай, но поспеши, — нетерпеливо просигналил Первоконструкт.

— Ты уверен, что эти империоны явятся по вашу душу?

— Душу?.. Я не знаю, что ты разумеешь под этим словом. Но они явятся, будь уверен, это лишь вопрос времени. Они гнались за нами в космической бездне, и нам было непросто сбить их со следу. Но они будут искать нас — и они нас найдут. К этому времени мы должны подготовиться, чтобы защитить вашу планету.

— Второй вопрос. Вас здесь сотни полторы, верно? Это все, других не будет?

— Мы уже достраиваем конструкционный цех, — указал на одно из сооружений Первоконструкт. — Как только мы накопим достаточно энергии, то начнем производить новых конструкциалов. Те империоны, что гонятся за нами — лишь поисковый отряд, им мы сможем дать отпор и сейчас. Но когда они пришлют свою армаду… к этому времени мы должны превратить в бастион всю планету. Не бойтесь, мы вас защитим!

— Всю планету, вот как, — хмыкнул Бельзедор. — Амбициозные планы. Последний вопрос — у вас есть уязвимые места?

— Уязвимые места?..

— Как вас проще всего убивать? Ты ненавидишь ложь и всегда говоришь только правду — вот и ответь правдиво.

Конструкциалы снова издали сигналы смеха. На этот раз они скопировали смех самих аборигенов и повторили его в точности.

— Буа-ха-ха-ха! — прогрохотал Первоконструкт. — Буа-ха-ха-ха! Убивать нас?.. Ты не сумеешь, малыш! Прости, что огорчаю тебя, но твой народец не сумеет даже повредить краску на наших телах! Я не лгу!

— Не лжешь, — согласился Бельзедор. — Но правды в твоих словах тоже нет.

И в тот же миг Темный Властелин… вырос. Черноволосая фигура раздалась во все стороны, вымахала в двадцать раз против прежнего роста и… пнула Первоконструкта.

Конструкциал отлетел далеко назад.

— Поднимайся, малыш, — донесся раскатистый голос. — Коли ты считаешь себя героем, погибни как герой — красиво!

Несколько секунд конструкциалы смотрели на это в молчании, в гробовой тишине. Смотрели, как перестраивает себя поврежденный Первоконструкт. Как с шорохом посверкивают на стыках наноботы. А потом…

— Ко мне, конструкциалы! — вскричал их лидер.

Сразу четыре десятка небесных рыцарей метнулись к Первоконструкту. Сам он взмыл в воздух, закрепился на плечах Гиганта, оперся руками о Сильного Друга и Меткого Стрелка… о эта феерия стыковки, о единение разумов и тел!..

Бельзедору не пришлось долго ждать. Считаные мгновения клубился металлический вихрь — и опал. Перед Темным Властелином предстал составленный из сорока механоидов исполин, не уступающий ему в росте колосс.

— Я ставлю на Властелина, — подал голос Растаэрок.

— Я тоже ставлю на Властелина, — сказал Жрундель.

— И я, и я! — торопливо присоединился Речегной.

— А я поставлю на этого небесного урода! — ухмыльнулся Мерзопак.

— Мерзопак, как ты смеешь ставить не на меня?! — повернулся к нему Бельзедор.

— Но Властелин, что же будет, если все поставят на вас?! Кто будет расплачиваться в случае вашей победы?!

— Расплачиваться будут все! — воскликнул Бельзедор, шарахая кулаком в грудь Первоконструкта.

И тут же заговорили пушки. Составной конструкциал ударил сразу из всех орудий — и Бельзедор утонул в лазерном шквале. Его плащ сгорел и осыпался, кожа заискрилась в тысяче мест сразу… но он остался жив, он даже не пошатнулся!

— Вы прилетели найти убежище — но вы найдете только гибель! — прогремел Бельзедор, толкая воздух. — Возвращайтесь просить пощады у своих империонов, ибо они сжалятся над вами скорее, чем я!

— Величие нашего Властелина не знает пределов! — гордо воскликнул Растаэрок.

— И мудрость! — добавил Жрундель.

— И… и сила! — присоединился Речегной.

— Но я все равно ставлю на небесного урода! — выкрикнул Мерзопак.

— Ты пожалеешь, Мерзопак!!! — рявкнул на него Бельзедор.

Первоконструкт снова рухнул. И снова взлетел. Снова ударил. Многосоставной конструкциал колошматил Бельзедора, как умалишенный, у того тряслась голова и пылала кожа… но он и сам бил в ответ! Извергал страшные импульсы, отламывал от Первоконструкта целые куски, выбивал составляющие!

— В бой!.. — раздался тревожный сигнал. — В бой, конструкциалы!..

Небесные рыцари уже неслись отовсюду. Бросили строительство, бросили свои сооружения, позабыли о плотине — они мчались к ужасным захватчикам, на лету перестраивались, состыковались, принимали новые формы!

А Первоконструкт взмыл в воздух. Круто набрал высоту, ушел к самым облакам — и опять выдвинул все орудия. Лучевые, ракетные, импульсные, фотонные, рефракционные — лидер конструкциалов обрушил на Бельзедора всю свою мощь. Гигантский и неуязвимый, тот однако ж прикован к земле, не может достать его здесь… или может?!

Не веря своей оптике, Первоконструкт глядел, как Бельзедор отталкивается ногами… и прыгает… нет, летит, летит вверх, словно живая ракета!

Гигант врезался в гиганта. Живой и металлический, они просто исчезли в ослепительной вспышке. Поливали друг друга огнем и светом, рубили страшными лезвиями. Место правой «ладони» Первоконструкта занял Клинок, а на левой «руке» развернул себя Защитник.

И к нему пристыковывались все новые товарищи. С каждым новым конструкциалом их лидер становился еще чуть больше… и сильнее!

— Не помочь ли нам? — переступил с лапы на лапу Растаэрок. — Властелин…

— Властелин не любит, когда в его бой вмешиваются, — широко зевнул Жрундель.

— Но это когда он один на один. А сейчас противников у него… много?.. — неуверенно предположил Растаэрок.

— Все равно не лезь. Понадобимся — нас позовут.

Вот Мерзопак-то уж точно не собирался вмешиваться. Словно растрепанная ворона, этот человечек с сальными волосами бегал туда-сюда, измерял что-то, прикидывал на пальцах.

Ему не нравились здешние края. Империя Зла быстро развивается, но подлинно зловещей пока что стала едва десятая ее часть. Область вокруг древнего Бриарогена, откуда расползаются холодные тучи и веет беспросветной тоской. Здесь же, на берегах реки Эдилги, небо все еще ясное, трава зелена, а смерды живут так, словно они обычные крестьяне, а не прихвостни Темного Властелина. Не один век еще пройдет, прежде чем они окончательно… проникнутся.

Даже хорошо, что небесные рыцари приземлились именно здесь. Немного сражений не повредит. Они огромные и стреляют разрушительными энергиями, так что напакостят порядочно — а для торжества Зла это хорошо.

Главное — не позволить им спастись.

Конструкциалы уже собрались полностью. Все сто пятьдесят пришельцев слились в единую сверхсущность. Теперь она даже отдаленно не походила на человека — просто сфера, ощетинившаяся орудиями. Обстрел стал таким отчаянным, что Бельзедор сгорал быстрее, чем восстанавливался.

— Бельзедор, как ты жалок, ты не можешь справиться без моей помощи! — глумливо крикнул Мерзопак. — Я сейчас тебе помогу!

— Не вмешивайся, Мерзопак! — прогремел Бельзедор.

Насмешка приспешника будто придала ему сил. Темный Властелин рванулся вперед, увеличился еще сильнее, схватил изрыгающую огонь сферу… и саданул ее оземь!

Взрыв был ужасный. Дракон закрылся крылами, а три человека спрятались за тушей Жрунделя.

— ГАМММ!!! — взревел Черный Пожиратель, поглощая ударную волну.

Стремительно уменьшаясь, Бельзедор опустился рядом с приспешниками. А рухнувшие конструкциалы стали расстыковываться, собирать разлетевшиеся детали.

Удар был таким сильным, что многие пострадали. Повредили блоки, нарушили комплектацию. Собравшийся Первоконструкт подобрал чье-то расколотое мыслительное ядро и испытал горечь. Он чувствовал, как гаснут энергетические вихри, как потухает активность десяти… двадцати… двадцати двух конструкциалов!..

Уцелевшие обменивались изумленными сигналами. Они были… ошеломлены. Планета с углеводородной, слаборазвитой жизнью — и вдруг преподнесла такой сюрприз. Медленно, с опаской, конструкциалы принимали новые формы, отступали от этого непонятного кошмара.

— Лорд Бельзедор, скорее, разнесите их в щепки, пока они не опомнились! — выкрикнул Мерзопак, принимая боевую стойку. — Я устал ничего не делать!

— Нет, Мерзопак! — остановил его Бельзедор. — Нас с ними ждет еще много столкновений! Пусть себе трусливо убегают!

— Но мы можем уничтожить их прямо сейчас! Они больше не смогут нам досаждать!

— Вот поэтому ты никогда и не станешь Темным Властелином. Ты не понимаешь очевидных вещей.

Бельзедор тоже подобрал один из обломков небесных рыцарей. Они разлетелись по всей долине, многие упали в реку.

— Грозная броня, внушительная, — задумчиво сказал он. — Пожалуй, мне тоже стоит носить доспехи. Только черные. И с шипами. Да, побольше шипов…

— Властелин, берегитесь!!! — завопил Речегной.

То был Первоконструкт. Разгневанный гибелью друзей, конструкциал метнул себя к злодею, схватил Бельзедора поперек туловища… и саморазрушил ядро хладосинтеза.

К небу поднялся огненный гриб.

— Хладо… чего?.. — перебил Дегатти.

— Хладосинтеза, — повторил Бельзедор. — Холодный ядерный синтез — источник жизни конструкциалов. Они получают энергию от солнца, но внутри у них тоже есть свой источник. Почти так же, как у вас с маной. А уничтожив это ядро, конструкциал погибает, но и высвобождает такой мощный энергетический выплеск, что…

— Я понял, — снова перебил Дегатти. — Спросил бы я, откуда ты все это знаешь, да ведь не ответишь…

Взрыв был таким мощным, что от Первоконструкта и Бельзедора не осталось даже мокрого места. Они просто исчезли, оба. Испарились в никуда.

Но при этом взрыв был точечным. Своим друзьям Первоконструкт зла не желал, а потому направил всю вспышку вверх, в небо. Во все стороны хлынул горячий воздух, а Растаэроку обожгло шкуру, но остальных приспешников он прикрыл крылом. Теперь из-за него высунулся Мерзопак и… расхохотался.

— Глупцы! — насмешливо выкрикнул он конструкциалам. — Дурачье! Вы что, решили, что главным у нас был этот здоровяк?! Да это я здесь самый главный! Я делаю всю работу! А Бельзедорка был просто моим прислужником, ах-ха-ха-ха-ха-а-а!..

— Но ты… ты же называл его своим господином! — выкрикнул один из уцелевших конструкциалов. — Ты… ты унижался перед ним!

— Только ради смеха, — фыркнул Мерзопак. — И еще для того, чтобы всякое дурачье покушалось на него, а не на меня. Ваш лидер отдал жизнь, чтобы убить одного из множества моих слуг, ха-ха-ха-а-а!..

Его смех был совсем не таким, как у Бельзедора. Не гулким, не рокочущим. От него не стыла в жилах кровь и не взлетали с криками птицы. Но все равно Мерзопак смеялся зловеще, и по коже все равно бежали мурашки.

— И таких, как этот Бельзедорка, мне служит полным-полно, — тихо произнес он, щелкая пальцами. — Жрундель, Кошмар, ну-ка…

— ГАМММ!!!

…фшшшшш…

Один из конструкциалов вдруг… исчез. Только что стоял — а теперь нет его. А нелепый зверь на коротких лапах уже снова разевал гигантскую пасть…

Остальных же пришельцев затопило диким, леденящим страхом. Они не могли оторвать взгляда от бесформенного марева, а их мыслительные ядра будто погрузились в кислоту.

— Эй-эй, явитесь сюда, слуги мои верные! — звонко выкрикнул Мерзопак, топая ногой.

В воздухе распахнулась светящаяся арка. Из нее повалили туземцы… очень, очень крупные туземцы! Они почти не уступали в росте конструкциалам, страшно ревели, размахивали тяжеленными кусками железа…

— Вас всех шутя одолел один Бельзедорка, — хмыкнул Мерзопак. — А сейчас я натравлю на вас три дюжины таких Бельзедорок.

Конструкциалы обменялись паническими сигналами. Иахисэрос продолжал слать волны ужаса, Жрундель слизнул еще двоих из них, великаны затопали ногами… и небесные рыцари ринулись в небо. На лету перестраиваясь, снова образуя диск-конструкт, они улепетывали с позором, спешили спасти свои жизни.

Планета оказалась им не по зубам! Населяющие ее чудовища… их точно не нужно защищать от империонов!

Глядя им вслед, Мерзопак снова рассмеялся — и торопливо подбежал к дымящемуся кратеру. Он ожидал увидеть в ней Властелина… Бельзедор способен возрождаться из мертвых, все Мерзопаки знают об этой его силе. Иначе древняя злодейская династия и не присягнула бы ему на верность.

Но в кратере никого не было. Темный Властелин не возрождался. Пять минут прошло, десять… а он все не возрождается и не возрождается.

Не веря глазам, Мерзопак облизнул губы. Кажется… кажется, Темный Властелин… сгинул совсем.

А это значит… это значит…

— В Империи Зла новый владыка! — провозгласил Мерзопак, плюя в яму. — Теперь я — ваш Властелин! Все в портал, все в Цитадель!

Дружина великанов, Речегной, Добрый Человек, Иахисэрос и Жрундель исчезли в портале. Один Растаэрок отказался. Огромный черный дракон улегся, опустив морду в кратер и тяжко вздохнул.

Он служил Бельзедору пятьсот тридцать пять лет, с самого своего рождения. Тот держал его яйцо, когда Растаэрок вылупился. Вырастил драконьего детеныша, заботился о нем. Растаэрок носил хозяина по всему миру, летал с ним даже на Край Света, к темнице Малигнитатиса.

И теперь он не мог поверить, что его хозяина больше нет. Его не сумел убить Космодан, не сумел убить Савроморт, не сумел убить Дасталлит-Небодержец… а какой-то небесный рыцарь — сумел.

— Мы знаем, что ты потом ожил, — напомнил Янгфанхофен. — Ты сидишь прямо перед нами. Не разводи трагедию.

— Это худший недостаток историй из собственной жизни, — вздохнул Бельзедор. — Никакой интриги, слушатель заранее знает, что ты уцелел.

Да, Бельзедор вернулся к жизни. Артефакт Силы сработал в очередной раз и вернул миру Темного Властелина. Задержка была вызвана лишь тем, что таким способом Бельзедора раньше не убивали. Первоконструкт применил что-то особенное, какую-то разрушительную энергию, незнаемую на Парифате. Бельзедора разметало буквально на первочастицы, и на восстановление потребовалось время.

К тому же… если бы он ожил на глазах конструкциалов, это совсем бы обесценило жертву их лидера. А Бельзедор любил красивые моменты и не желал портить совершенный Первоконструктом подвиг. Поэтому не стал торопиться с возрождением.

Так что у Мерзопака оказались целые сутки, чтобы провозгласить себя преемником Темного Властелина. В те времена имя лорда Бельзедора еще не гремело на весь мир, и даже в самой Империи Зла его считали скорее просто эксцентричным королем. Прихвостни еще не привыкли, что их владыка всесилен и вечен, так что никто особо не удивился его гибели.

И на следующий день в тронном зале все славили нового императора — Мерзопака Тридцатого. Довольно ухмыляясь, злой волшебник уселся на трон, поправил корону… и обомлел от ужаса.

В дверях стояла великанская фигура с кожей цвета старой бронзы и черными как смоль волосами.

— У тебя на голове моя корона, — раздался гневный голос. — Сними ее немедленно.

— Наш Властелин вернулся! — раздался радостный хор. — Вечная слава Темному Властелину!

Портретики Мерзопака тут же полетели на пол, и прихвостни стали ожесточенно их топтать. Бельзедор аж прослезился, глядя на это приятное лизоблюдство. Такими и должны быть прихвостни.

— Предатели! — взвизгнул Мерзопак.

Он спрыгнул с трона, швырнул под ноги алхимическую петарду — и исчез в розовой вспышке. Тут же возник за спинами прихвостней — и помчался прочь.

— Ты никогда не будешь править Империей Зла, Мерзопак! — крикнул ему вслед Бельзедор.

— Это мы еще посмотрим, Бельзедор! — огрызнулся Мерзопак, придерживая спадающую корону. — Это мы еще посмотрим!

Дослушав, Янгфанхофен и Дегатти переглянулись. Волшебник постучал пальцами о стойку, демон налил ему еще стопку виски.

— Честно признайся — сильно приврал? — спросил Янгфанхофен, наливая и Бельзедору.

— Ни единого слова, — заверил Темный Властелин. — Только чистая правда.

— Ну-ну, ну-ну…

— Говоришь, эти звездные странники хотели превратить Парифат в свою крепость? — задумчиво спросили Дегатти. — Это что же получается, ты… спас наш мир?

— Никого я не спасал, — возразил Бельзедор. — Я частично перебил, частично прогнал благородных небесных рыцарей, которые хотели защитить наш мир от злых завоевателей.

— Но злые завоеватели на нас так и не напали?

— Конечно. Им-то Парифат и даром не сдался.

— Ну надо же… А сколько тогда было лет Мерзопаку Тридцатому?

— Около тридцати. Не помню точно. А что?

— Да просто… Я так понимаю, как минимум один сын у него тогда уже был?

— Нет. Женился и завел детей он позже. Почему ты так решил?

— Ну как же… раз Мерзопаки все еще тебе служат, династия не прервалась. Я и подумал…

— А почему она должна была прерваться?

— Я тоже не совсем понял, — подал голос Янгфанхофен, отвлекшийся на другую гостью — стройную даму под черной вуалью.

— Так, подожди, — поморщился Дегатти, глядя на янтарную жидкость в бокале. — Возможно, я просто уже слишком много выпил. Никак не могу сообразить — ты что, не убил потом Мерзопака?

— За что? — изумился Бельзедор.

— Ну… он пытался украсть твой трон.

— И что?

— Не знаю… я бы обиделся.

— Ты слишком мелок, Дегатти. Я Темный Властелин. Большая часть мира хочет меня прикончить — и многие пытаются. И ограбить тоже пытаются… в том числе ты. Если бы я мстил каждому, кто когда-то чем-то меня обидел, от Парифата давно остались бы руины.

— Воистину, брат, — хмыкнул Янгфанхофен, налив даме коктейль и вернувшись к волшебнику и титану. — Кстати о мести. Если хотите, я расскажу вам историю о мести воистину страшной…

1185 год Н.Э., Паргорон, Башня Душ.

Эта история началась с того, что барон Арбутази умер. Почил во цвете лет. Скоропостижно скончался. Перестал коптить небо. Ушел на Кровавый Пляж.

С баронами Паргорона такое редко случается. Они не так могущественны, как демолорды, но все равно убить их очень сложно. А своей смертью демоны не умирают.

Но иногда они все-таки перестают жить. И радостные родственники начинают традиционные хлопоты вокруг освободившегося титула.

У большинства гхьетшедариев много наследников. За свою жизнь они успевают наплодить прорву ублюдков — а они все тоже демоны и тоже не умирают своей смертью. Паргоронская чаша давно бы переполнилась, если бы не разумный механизм самоконтроля популяции.

— Это ты сейчас так обтекаемо назвал то, как вы режете друг друга? — хмыкнул Дегатти.

В Паргороне действуют те же наследственные принципы, что и на Парифате. Если покойный оставил завещание — исполняется последняя воля. Если не оставил — наследство переходит к ближайшему родственнику. По этой самой причине большинство демонов старается не иметь однозначного наследника. Зачем давать любимому отпрыску такой весомый повод выпустить тебе потроха?

— Кстати, угощайтесь, — сказал Янгфанхофен. — Расстегаи с потрошками.

Счет в Банке Душ переходит по обычным правилам. Даже если это счет демолорда. Но титулы четвертого сословия… они иногда бывают… как бы это выразиться…

— Этот айчап решил напоследок трахнуть мне мозг! — раздраженно произнес Каген, просматривая бумаги сквозь монокль. — И тебе тоже!

— А?.. Что?.. — сказал Хальтрекарок, отрываясь от скульптуры. — Так, это… м-м-м… ага, Микеланджело, «Голова фавна». Подари ее мне.

— Нет, — бросил Каген. — И я внимательно слежу за твоими руками… и ртом.

— Не знаю, зачем тебе подобное уточнять, — демонстративно отвернулся от скульптуры Хальтрекарок. — Так что там с его завещанием?

— Он… ну на, сам прочитай. Этот гедонистический дегенерат из вашей скорбной умом породы выдвинул… условие.

— Ты слишком груб, Каген, — покачал головой Хальтрекарок. — Мараул был вежливее. И всегда сразу предлагал мне чай, кстати.

Он принялся читать завещание. А Каген ходил вокруг него и думал, что только с баронами вечно какие-то сложности.

У гохерримов все просто. Кто убил вексиллария — тот и новый вексилларий. Если убил не гохеррим — они проводят чемпионат. Устраивают все сами, с музыкой и танцами. Гаштардарон лично всем руководит. Бушукам остается только приглядеть, чтобы передача счета прошла без осложнений.

У ларитр тоже все просто. Деся… девять колен, во главе каждого стоят две дамы — мать и дочь. Если умирает дочь — мать просто порождает другую. Если умирает мать, новой матерью становится дочь. Изредка, если она недостаточно сильна, ее поглощает другая ларитра и власть сменяется… в общем, тоже сами разбираются.

У кэ-миало вообще все замечательно. Пять Великих Умов, в случае гибели одного его место занимает самый умный из рядовых. А поскольку только кэ-миало и могут достоверно судить друг о друге, они опять-таки все делают сами, не вынося сора из своих пещер.

И бушуки все решают по-семейному, по-дружески. Чтобы называться банкиром, нужно управлять не менее чем одним процентом от общего душезапаса Паргорона, так что банкирами являются все бухгалтера демолордов, а также несколько дельцов, собравших огромное количество мелких счетов.

И обычно если гибнет банкир, то остальные просто собираются большой дружной семьей и начинают старую добрую игру — «Взятки, связи и компромат». Это как карточная игра, только гораздо интереснее.

Очень волнительно на самом деле. Каген, будучи демолордом и директором Банка Душ, каждый раз получал больше всех взяток, так что ему очень нравилось.

А вот если погибает барон, в дело вступают его душеприказчики. Если не указано иного, то это директор Банка Душ и патрон покойного. Арбутази был вассалом Хальтрекарока, так что теперь Кагену приходится иметь дело с Темным Балаганщиком.

А это уже само по себе как наказание.

Обычно Каген не общался с Хальтрекароком. Они просто не пересекались. Все деловые вопросы решаются с Совнаром, его личным бухгалтером. Вечеринки Хальтрекарока Каген не посещал. А на собраниях демолордов обычно отсутствует уже Хальтрекарок — а если и приходит, то сидит в уголке и скучает.

Но сейчас им придется вместе решать судьбу баронства Арбутази. И это будет нелегко, учитывая заковыристость завещания.

— Слишком много букв, мне лень даже прозревать суть, — отшвырнул свиток Хальтрекарок. — Просто изложи вкратце.

Каген поймал завещание на лету. Да, букв много. Барон Арбутази был гхьетшедарием утонченным, склонным к изысканным развлечениям. Изъяснялся витиевато, слов не жалел.

И любил красоваться. Собственно, поэтому и избрал себе в патроны Хальтрекарока. Эти двое были во многом похожи.

Так что наследника он себе назначил необычного. Не родственника, не возлюбленную, не друга и вообще не конкретное лицо. Арбутази пожелал, чтобы бароном стал самый красивый среди молодых гхьетшедариев. Среди тех, кто вышел из одноформства менее ста лет назад. Среди тех, кто преобразовался в восемнадцать лет.

Именно восемнадцать, как нетрудно догадаться, было самому Арбутази.

— Щель Солары, и как все это понимать?.. — плюхнулся за стол Каген.

— А-а-а!.. — обрадовался Хальтрекарок. — О-о-о!.. Это же… это тема для моего нового шоу!

— Что?.. — приподнял брови Каген.

Хальтрекарок с умилением взглянул на него. Глупый маленький бушук ничего не понимает. Одна у него радость — бумажки свои марать.

— Мы проведем конкурс красоты, — снисходительно объяснил он. — Я проведу. Там ведь так написано?.. да, написано, что выбирать буду я. Объявим условия конкурса, назначим сроки… и выберем Самого Совершенного!

— Самого Совершенного?..

— Или Самую Совершенную. Что-то мне подсказывает, что это куда более вероятно. А кроме того… знаешь что, Каген? Мне только что пришла гениальная мысль!

— Да ну? Не поделишься?

— Конечно, поделюсь. Мне-то для тебя ничего не жалко, — покосился на вожделенную скульптуру Хальтрекарок. — Кроме баронства победительница конкурса получит еще и дополнительный приз. Она выйдет замуж за прекраснейшего из демолордов. Будет ей такой восхитительный сюрприз.

— Сомневаюсь, что Гариадолла это заинтересует, — ухмыльнулся Каген.

— Ах, Каген, все-то тебе шутить да шутить, — лучезарно улыбнулся Хальтрекарок. — Ты же прекрасно понял, о ком я говорю.

— Да я-то понял… А что если победит… ну… мужчина?

— Каген, Каген, Каген… — покачал головой Хальтрекарок. — Ну ты же не всерьез. Как может победить мужчина, если судить буду я?

— Действительно. Ты, я гляжу, все продумал.

— О, это будет замечательное шоу! — уже отвернулся от него Хальтрекарок. — Много, много юных дарований — и все будут искать моего расположения! Но получит его только одна! Самая Совершенная!

— А организуешь ты этот конкурс сам? — с надеждой спросил Каген.

— Конечно! — всплеснул руками Хальтрекарок. — Неужели ты думаешь, что я доверю такое кому-то еще?! Прости, Каген, ты мой лучший друг и я тебя обожаю, но в таких делах ты ничего не понимаешь. Как и все бушуки, впрочем.

— Совершенно с тобой согласен, — расплылся в ухмылке Каген, впервые глядя на Хальтрекарока с симпатией. — Тогда я на тебя полагаюсь.

Новость о грядущем конкурсе разнеслась мгновенно. По всему миру молодые гхьетшедарии жадно смотрели в кэ-очи и внимали голосу Хальтрекарока.

— У вас есть год, мои дорогие! — вещал он. — Один год! Ровно через сорок недель все — все-все-все!.. — кто преобразовался менее чем сто лет назад и был тогда в цветущей поре восемнадцати лет, сойдутся на моей великолепной арене, которую вы все так любите! И специальное жюри, состоящее из объективных и неподкупных демонов, красы и гордости нашего мира, назовет того, кто воистину Самый Совершенный среди нашей молодежи! Жду всех вас с нетерпением, увидимся через год! Целую!

Мильмара смотрела на это, затаив дыхание. Сердце у нее забилось быстрее, во рту пересохло. Повинуясь невысказанным желаниям, кэ-око превратилось в зеркальный экран — и девушка-гхьетшедарий стала прикидывать свои шансы.

Прямо сейчас… чуть выше средних. У нее хорошенькое лицо, привлекательное тело… но кандидатов много, и среди них наверняка есть те, кто ее превзойдет.

— Сколько всего в Паргороне гхьетшедариев? — спросила она, приникнув к кэ-оку лицом.

Кэ-провайдер забрал воспоминание о вчерашнем любовании Нижним Светом и тут же выдал точное число — пятьдесят три тысячи девятьсот пятьдесят шесть двуформенных и тысяча сто восемьдесят пять одноформенных.

— А сколько преобразовались менее ста лет назад?

Ответ снова не заставил себя ждать. Две тысячи двадцать три.

— А сколько из них преобразовались в восемнадцать лет?

Сто сорок шесть.

— А сколько… гхм… скольки одноформенным сейчас восемнадцать или исполнится восемнадцать в течение года?

Семидесяти девяти.

Мильмара вздохнула. Двести двадцать четыре конкурента. Она даже не сомневалась, что в течение этого года прокатится настоящая волна преобразований. Наверняка одноформства лишатся даже те, у кого точно нет шансов — в надежде на чудо.

Сама Мильмара тоже среди этих семидесяти девяти. Через две недели ей исполнится восемнадцать. Она планировала повременить с преобразованием до двадцати лет или даже двадцати одного… но ради такого шанса стоит поторопиться.

Тем более, что мать ждет не дождется, когда Мильмара уберется из ее дома.

Законы Паргорона ничего не говорят о родительских обязанностях. Со своим отпрыском ты можешь делать все, что пожелаешь. А поскольку детолюбие гхьетшедариям чуждо, многие наверняка бы просто пожирали свое потомство, продавали в рабство или применяли противоестественным образом.

Но в этом случае гхьетшедарии бы просто вывелись. Даже бессмертные время от времени гибнут, так что воспроизводство необходимо. Так что убийство, продажа или растление собственных отпрысков хотя и никак не карается, в приличном обществе все-таки не приняты. Соседи после этого перестанут с тобой здороваться. Многим, конечно, на это наплевать, но родители Мильмары, к счастью, заботились о своей репутации.

К тому же даже новорожденные гхьетшедарии могут за себя постоять. Да, они появляются на свет точными копиями смертных людей, они слабы и не обладают демонической силой… но у них сразу есть зубы. Они сразу могут говорить. Гхьетшедарий приходит в этот мир с готовым набором знаний.

И сразу же может преобразоваться. Это заложено инстинктивно. Разинь рот пошире, втяни как следует… и перейдешь в другую форму. Обретешь истинный облик. И если родитель в этот момент пытался тебя сожрать… то еще неизвестно, кто кого.

А двуногая оболочка навсегда перестанет взрослеть и вообще меняться. Станет просто… шкуркой, прикрывающей нутро. Потому-то гхьетшедарии и испытывают отвращение к одежде — это же просто глупо, носить костюм поверх костюма.

— Смотрела? — раздался голос. В комнате появилась Турлия, мать Мильмары. — Ты подходишь по возрасту.

— Знаю, — кивнула юная демоница. — Я… я даже не знаю.

— Ты женщина, и ты красива, — сказала Турлия. — Судить будет Хальтрекарок, так что у красивой девушки шансы выше. И если станешь баронессой — не забудь, кто тебя кормил восемнадцать лет.

Мильмара покорно кивнула. Ее мать — простой гхьетшедарий с маленьким гхьетом. Ей принадлежит один из двух тысяч островов Пламенного моря, а большая часть данников — харгаллы и хламенарии. Есть поместье на склоне горы, лес и небольшая судоверфь. По вечерам матушка принимает гостей или сама куда-нибудь улетает.

А Мильмара вела скромную жизнь одноформенного гхьетшедария. Играла на арфе, вышивала, пела, гуляла по берегу, любовалась ходящими по жидкому огню кораблями. Пока гхьетшедарий не преобразовался, он ведет себя тише воды ниже травы, не привлекает внимания и редко покидает родное поместье.

Без демонической силы ты слишком уязвим. Оказавшись в опасности, придется принимать истинный облик — а это дорога без возврата. Не один и не два гхьетшедария испортили себе жизнь, сделав это слишком рано или в неудачный момент.

Так что Мильмара, как и другие благоразумные девицы, собиралась как следует подготовиться. Убедиться, что тело в идеальном состоянии, что не вскочил внезапно прыщ, что даже ногти аккуратно подстрижены — и только тогда преобразоваться.

— Подготовься как следует, — бросила ей мать. — В твоем нынешнем состоянии шансов у тебя мало. Я дам тебе доступ к счету.

— Я тоже, — возник в комнате Иброах, отец Мильмары. — Пользуйся. И я дам тебе несколько адресов — сделай что-нибудь со своим телом.

Наверняка подобные разговоры ведутся сейчас по всему Паргорону. Баронство — куш соблазнительный. Иброах — такой же простой гхьетшедарий, как и Турлия, он тоже владеет одним из островов Пламенного моря. Мильмара жила попеременно у него и у матери.

Собственного-то гхьета у нее нет и не будет, пока не умрет кто-нибудь из родни. Площадь паргоронской чаши — конечная величина. Общее количество гхьетов не фиксировано, они иногда сливаются или дробятся на части, но все равно почти у всех есть владельцы. Так что после преобразования Мильмара пополнит ряды безземельных гхьетшедариев и будет терпеливо ждать… или не очень терпеливо.

А гхьетшедарий без гхьета — это как гохеррим без легиона. Либо проваливай за Кромку и прозябай вдали от дома, либо пристраивайся к кому-то из успешной родни, живи прихлебателем.

Так что этим же вечером Мильмара была в пластической клинике. Тело гхьетшедария нельзя изменить с помощью демонической силы или низшей магии, но есть ведь и другие способы. Пока преобразование не совершилось, себя можно улучшать — вопрос лишь в деньгах.

Гхьетшедарии по-разному к этому относятся. Одним просто безразлично, как выглядит их фальшивый облик. Другие слишком затягивают с преобразованием или слишком торопятся. Но большинство все же предпочитает провести вечность юными, с красивой внешностью — и здесь на помощь приходит обычная скучная хирургия.

— Вам удобно? — спросила радостинка с кукольным личиком. Вторая застегивала ремни на руках и ногах Мильмары. — Не шевелитесь, господин Бусе сейчас вами займется.

Мильмара постаралась сохранять спокойствие. Она все еще не решила до конца, насколько хочет себя переделать. Какой облик понравится Хальтрекароку сильнее всего?.. и только ли на него нужно произвести впечатление? Может, там все-таки будут и другие члены жюри?..

Этих радостинок явно тоже переделывали. Блондинка и брюнетка, голубоглазая и черноглазая, обе красивы неестественной, будто нарисованной красотой. Формы преувеличенные, но несоразмерными не кажутся, пропорции соблюдены идеально.

В этой клинике они не только служительницы, но и образцы, демонстрация возможностей. Сразу показывают — вот такое вы можете получить лицо, вот такую можете получить фигуру. Гохерримам или бушукам пластические услуги не нужны, рассчитано в первую очередь на одноформенных гхьетшедариев. После преобразования-то любая пластика станет бесполезна, продержится до первого перехода в истинный облик… да и регенерация ее быстро разрушит.

Так что неудивительно, что в качестве моделей держат радостинов. Эти низшие демоны — дети одноформенных гхьетшедариев. Телесно они идентичны своим родителям… но совершить преобразование не могут. Принять истинный облик не могут. Демонической силой не обладают. Все, что у них есть — способность в определенный момент остановить старение. Только это и отличает их от смертных.

Даже среди низших демонов радостины — на самом дне. Еще ниже разве что Пожранные.

— Что-что, госпожа? — запрыгнул на грудь мелкий демон. — Как поживаете? Чего изволите?

Перед глазами Мильмары заплясали пальцы-лезвия. Господин Бусе оказался маркольмом — но не простым маркольмом, демоном-мещанином из второго сословия. Главный плотерез был среди тех избранных, кого приравняли к сословию третьему, дозволили на равных общаться с гхьетшедариями и прочими аристократами.

Заслужил он эту честь своими талантами. Его познания в устройстве тел смертных, радостинов и одноформенных гхьетшедариев так глубоки, что он может оперировать одними когтями. Даже без демонической силы.

— Сделай меня… совершенной, — попросила Мильмара.

— Сделаем, сделаем, госпожа, — ухмыльнулся скрюченный карлик. Создавая маркольмов, Мазекресс взяла за образец бушуков, убрала рога, зато добавила бритвенные когти.

И теперь эти когти впились в плоть Мильмары.

Когда господин Бусе закончил, та посмотрела в зеркало и довольно улыбнулась. Операция обошлась в две условки и была крайне болезненной… но она того стоила. Брызжущий кровью Жертвенный заживил разрезы, кожа обрела идеальную гладкость, а тело… тело стало совершенным.

Глядя в зеркало, Мильмара испытала соблазн тут же и перейти в истинный облик. Вон как раз ваза с фруктами на столе — отчего бы и нет? Поглотить вон тот спелый персик и навечно застыть в облике… нет-нет, стойте, подождите. Ей же еще нет восемнадцати. Еще две недели. Надо потерпеть.

И вообще — куда торопиться? В запасе целый год.

Следующие десять недель Мильмара беспрерывно совершенствовалась. Обычными, доступными всем способами. Нанотехнологичные тренажеры укрепляли ей мышцы ягодиц и пресса, формировали грудь, визуально удлиняли ноги.

Она перешла на строжайшую диету. Для гастрономических удовольствий время еще придет. А пока что надо поддерживать себя в форме, тщательно оценивать каждый кусочек пищи. Будет просто ужасно именно сейчас подхватить кариес или пойти прыщами от внезапной аллергии.

Даже химические свойства воды Мильмара теперь тщательно проверяла.

Паргорон — идеальное место для того, кто хочет усовершенствоваться физически, умственно или духовно. Особенно Кубло. Этот город-цитадель, колоссальный каменный куб в центре Пламенного моря, кишмя кишит школами, лечебницами, клубами и боевыми центрами. Здесь каждый найдет занятие по душе. Рожденная гхьетшедарием, Мильмара не нуждалась в тренировках разума или души, но тело улучшала, пока сначала мать, а потом и отец не урезали ей расходы.

Она действительно чересчур увлеклась. Даже обратилась к фармакологии — тем особым микстурам, что действуют на гхьетшедариев. Одна придала ее глазам волшебную чистоту и блеск, другая заставила серебриться ногти, а третья… о, третья особенно одарила Мильмару.

И еще она купила Ме. До преобразования гхьетшедарии почти неотличимы от смертных и не могут удерживать больше одного-двух… но Мильмаре и нужно было только одно.

Небольшое, Оценка Внешности.

Теперь, вглядевшись в другого демона, девушка видела, какой процент соплеменников сочтет его привлекательным. Двадцать процентов, тридцать, тридцать пять, всего два… фу, какой урод… шестьдесят шесть, целых восемьдесят четыре!.. ах да, это же зеркало…

Пустяковое Ме, мало для кого полезное. Кому есть дело до чьего-то вкуса, кроме собственного? Но Мильмара не хотела полагаться на свои личные суждения. Перед сном она теперь выискивала в кэ-сети портреты конкурентов и с наслаждением видела, что опережает большинство из них.

Обычно у гхьетшедариев нет настолько мощного стимула. Далеко не все готовятся к своему преобразованию так тщательно. Многие вообще не готовятся — среди гхьетшедариев есть и толстые, и лысые, и прыщавые, и косоглазые. Есть те, кто до преобразования злоупотреблял алкоголем или наркотиками. Есть такие, что слишком затянули и живут в обличье старцев. Есть и такие, что поторопились и влачат жалкое существование вечных детей.

Так что беспокойство у Мильмары вызывали лишь некоторые.

Был чернодень, последний день недели, когда Мильмара в очередной раз прилетела в Кубло. Без демонической силы она не могла телепортироваться или открыть Призрачную Тропу, поэтому пользовалась отцовским вехотом. Почти каждому гхьетшедарию служит хотя бы один, потому что перемещаться самому бывает лень.

Возможно, сегодня Мильмара перейдет в истинный облик. Или завтра. Она готова. Она уже чувствует, что готова. Даже если она все еще не прекраснейшая, то лучше уже вряд ли станет.

Вот разве что убрать еще эти черные точки… и освежить кожу. В момент преобразования та должна быть идеальной.

Так что Мильмара еще только посетила салон красоты. Лучший в Кубле, самый дорогой. Остатков родительских подачек на это хватило, хотя и в обрез. Нежась в душистой воде, девушка вяло рассматривала других посетителей. Оценивала своим Ме и гадала, нет ли среди них других претендентов на баронство.

Например, вон та девица, которой делает маникюр хорошенькая самоталер. Восемьдесят процентов. Четверо из пяти мужчин сочтут ее привлекательной. Это очень высокая оценка, очень.

А тот парень, которому другая самоталер массажирует лицо, уступает ей совсем немного. Семьдесят пять процентов. Три девушки из четырех охотно пойдут с ним на свидание.

Они тоже смотрели на Мильмару и друг на друга. Возможно, у них есть схожие Ме. На вид им около восемнадцати, так что вполне могут быть ее конкурентами.

Мильмара, конечно, не помнила в лицо их всех.

— Какая ты красивая, — остановилась рядом еще одна девушка. — Ты гхьетшедарий?

Мильмара окинула ее пристальным взглядом. Восемьдесят три процента. Буквально на волосок отстает от самой Мильмары.

И она одноформенная. Полноценный гхьетшедарий не задал бы такого вопроса.

— Гхьетшедарий, — кивнула Мильмара.

— И тебе восемнадцать лет, да? — улыбнулась девушка. — Ой, ты такая прелесть. Мне кажется, у тебя есть все шансы. Я вот точно проиграю, я рядом с тобой просто дурнушка.

— Пусть победит лучшая, — тоже улыбнулась Мильмара.

— Уверена, что это будешь ты.

Обменявшись этой бушукской лестью, девушки чмокнули воздух в локте друг от друга и вернулись к процедурам. Самоталер почти закончила с Мильмарой.

— Мама, я не понимаю, — раздался звонкий голос. — Почему ты не можешь приказать Хальтрекароку подождать?

— Потому что он тоже демолорд, глупенькая, — снисходительно ответила вошедшая красавица.

При виде нее все замерли. Салон словно озарило солнцем — алым… нет, кровавым солнцем. Живое воплощение страсти, сама похоть в демоническом обличье — вот кто шествовал между чанов и кресел. Даже арфистка запнулась, перестала перебирать натянутые на панцирь жилы.

Ибо сегодня салон посетила Совита, Владычица Пороков.

— Абхилагаша, не сутулься, — велела она идущей следом дочери. — Тебе почти четырнадцать, держи осанку. Иначе навечно останешься кривобокой.

— Да, мама, — расправила плечи девочка.

Они были ураганно красивы, обе. У Совиты — девяносто один процент, Мильмара такого ни у кого не видела. Абхилагаша еще сохраняла подростковую угловатость, но через несколько лет обещала сравняться с матерью.

И она была ужасно расстроена, что до восемнадцати ей еще далеко.

— Мама, почему ты не родила меня пораньше? — закатила глаза она, садясь в кресло. — Я бы сразу стала новой баронессой!

— Прекрасная госпожа, я уверена, что ваше время еще придет… — расправила ей волосы парикмахерша.

— Я что, спрашивала твое мнение? — схватила ножницы Абхилагаша.

Салон пронзило истошным криком. Остро заточенные лезвия вошли прямо в глазницу девушки-самоталер. Обливаясь кровью, та упала на пол и затряслась, пытаясь регенерировать глаз.

— Ох, Абхилагаша, что мы говорили насчет управления гневом? — спросила Совита, переступая через упавшую. — Не надо так. А вы приберитесь тут.

Мильмара постаралась не привлекать к себе внимание. Абхилагаша не проходит по возрасту, так что они не конкуренты… но она дочь Совиты и Гариадолла. Поскольку оба родителя — демолорды, все ее капризы сразу исполняются. И будет некстати, если у нее появится на Мильмару зуб.

А тут еще и… возле лица будто что-то чиркнуло. Мгновенная вспышка в эфире. Такое бывает, когда кто-то заглянул в кэ-око конкретно сюда… чуть-чуть даже проник физически.

А раз это было настолько близко — этот кто-то смотрел прямо на Мильмару. Зачем кому-то понадобилось на нее смотреть? Вариант только один — она привлекла внимание конкурентов.

Значит, откладывать преобразование больше нельзя. Надо стать полноценным гхьетшедарием. Но переходить в истинный облик здесь нежелательно — слишком мало места. Невозможно заранее узнать, каким он окажется… но точно крупнее, чем Мильмара сейчас.

Она поспешно расплатилась и вышла. Тоннель был пуст… подозрительно пуст. Кубло — это город-цитадель, изрытая норами гора в форме куба. Тут меньше жителей, чем в Мпораполисе, но он тоже кишит демонами. Везде патрулируют храпоиды, носятся с посланиями крополеро, трудятся над чем-то харгаллы и просто ходят по своим делам хламенарии, тахренарии и Безликие. Встречаются и высшие демоны — бушуки, ларитры, кэ-миало.

А сейчас — никого. Мильмара постаралась взять себя в руки и торопливо зашагала к ближайшему балкону. Там ждет ее вехот. Она просто покинет Кубло, вернется в гхьет матери и примет истинный облик. Спокойно и без паники.

Или нет. Или лучше все-таки преобразоваться прямо сейчас. Она немного растрепана, но это ни на что не повлияет. Она все равно идеальна. И тоннель достаточно просторный — если только она не станет кем-то колоссальным…

Вжиииииии!..

Он вылетел из-за поворота. Мильмара не успела среагировать. Чрепокожие слишком быстры — она опоздала на какую-то секунду…

…И лицо вспыхнуло пламенем.

Боевой демон тоже знал, как мало времени нужно гхьетшедарию, чтобы преобразоваться. Он действовал наверняка, бил прямо в цель. Он пронесся с такой скоростью и рванул с такой силой, что сломал бы Мильмаре шею…

…Но она уже была насторожена. И она все-таки успела дернуться. На какой-то волосок — но дернулась. Вместо шеи чрепокожий схватил ее за подбородок…

…И вырвал нижнюю челюсть.

Девушка упала на колени, хлеща во все стороны кровью. Из горла рванулся истошный крик… хриплый, искаженный крик…

А чрепокожий уже развернулся, уже ринулся назад…

…И исчез. Втянулся в глотку Мильмары.

Она совершила свое первое поглощение — и тут же перешла в истинный облик. Тот оказался ничем не примечательным — просто спрутоподобная тварь на шести толстых щупальцах, двумя клешнями, клыкастой пастью и единственным глазом на гибком роге. В тоннеле поместилась впритык.

Побыв в истинном облике несколько секунд, Мильмара вернулась в фальшивый — и с ужасом схватилась за лицо.

Она не нащупала нижней половины. Только огромную рваную рану. Кровь сразу остановилась, боль исчезла… но челюсть не вернется.

Это бесповоротно.

Мир вокруг оцепенел. Мысли оцепенели. Мильмара стояла… теперь парила в воздухе и не желала осознавать произошедшее.

Зеркало. Мильмара сотворила его усилием воли. Теперь это стало легко, делалось само собой. Она увидела свое отражение — и зашлась в крике.

Ноль процентов. Безжалостное Ме дало безжалостную оценку. Никто в целом свете не посчитает ее привлекательной.

Тоннель уже снова заполнялся демонами. Мильмара медленно плыла вперед, парила с обвисшими руками и тихо всхлипывала.

На нее не обращали внимания. Прохожим не было дела до искалеченной девушки.

После преобразования она бы даже не заметила этой травмы. Новая челюсть выросла бы очень быстро… да и не сумел бы чрепокожий ее вырвать. Двуформенные гхьетшедарии почти неуязвимы.

Но это случилось до преобразования. За одну секунду — но до.

И это навсегда.

Кто это с ней сделал?! Кто это был?! Мильмара бы вырвала ответ из чрепокожего, но тот исчез в ее чреве. Бездонном чреве гхьетшедария, откуда нет возврата.

Конечно, исторгнуть проглоченного можно, но для этого его нужно услышать. Он должен произнести имя своего поглотителя. Громко, четко и желательно — неоднократно.

А чрепокожий, конечно, не знает ее имени. Или знает, но помалкивает. Можно кого-нибудь к нему отправить, но это займет время. Желающие прогуляться во чрево гхьетшедария не растут на деревьях. Пока Мильмара все это сделает, срок может истечь… и кто-то другой получит баронство.

Скорее всего — тот самый, кто подослал убийцу.

Да, именно убийцу. Ее пытались убить — значит, считали серьезным конкурентом. Чрепокожий промахнулся, Мильмара выжила… но результат тот же самый. Она больше не конкурент, у нее нет никаких шансов. Только не с этой харей… Мильмара как раз проплыла мимо зеркальной стены и снова истошно закричала.

Другие демоны равнодушно проходили мимо.

Кричать отсутствие челюсти не мешало. Говорить тоже. Гхьетшедарию не нужны для этого язык, гортань, легкие. У них не ломается голос — гхьетшедарий с младенчества говорит взрослым тембром.

Мильмара в последний раз посмотрела на свое отражение и сотворила маску. Белую фарфоровую маску, слепок ее прежнего лица. Она пожелала очиститься, и с кожи испарилась засохшая кровь. Щелкнула пальцами — и переместилась к ближайшему кэ-оку.

— Список восемнадцатилетних гхьетшедариев, преобразовавшихся за последние сто лет, — потребовала она. — Поименный. Список одноформенных гхьетшедариев, которым сейчас восемнадцать или исполнится восемнадцать в течение тридцати недель. Поименный.

За такую информацию пришлось отдать изрядный кусок памяти. Мильмара забыла… она уже не знала, что именно забыла. Воспоминание сожрал какой-то кэ-миало.

У нее был соблазн отдать воспоминание о том, что произошло в том тоннеле. Забыть о тех боли и ужасе. Но этого она не сделала. Она хотела помнить каждое мгновение.

И хотела, чтобы другие тоже запомнили.

Пересчитывая монеты, Пропрос жадно потирал ручки. Почти все бушуки что-то коллекционируют — марки, значки, редкие растения. Им безумно нравится процесс собирательства, накапливания. А поскольку они, как и все демоны, бессмертны, коллекция может вырасти до безграничных размеров.

Старый банкир Пропрос собирал монеты. Предпочитал золотые, но другие тоже собирал. Его вилла на Золотых Холмах утопала в зелени, в саду гуляли павлины и фазаны, а в отдельно стоящей башенке пространство закручивалось спиралью, уводя вдаль тысячи мерцающих мюнцкабинетов. Прикрытые закаленным стеклом, в их ящичках лежали миллионы монет — все настоящие, из сотен разных миров. Без единого повторения.

Когда в дверь постучали, Пропрос испуганно дернулся. Потом вспомнил, что эту свою башенку он окутал таким слоем чар, что даже демолорду не попасть внутрь без спроса, успокоился и просеменил к дверям. Убедившись, что все складки тоги находятся в правильных местах, банкир открыл незваному гостю — и ахнул от восторга.

К нему явилась очаровательная юная девица… да, гхьетшедарий. Правда, лицо она скрывала под маской — шалунья явилась инкогнито, не хочет себя выдавать. Что же, старый Пропрос знает толк в деликатных делах.

— Здравствуйте, здравствуйте, барышня! — заахал Пропрос, бегая вокруг девушки. — Таинственная госпожа почтила своим присутствием мой скромный домик! Чем жалкий старикашечка может помочь такому дивному созданию?

— Мне нужна ссуда, — сказала девица. — И немного конфиденциальных сведений.

— Ссуда, — крякнул Пропрос. — И еще сведения. Барышня, пройдемте в дом, давайте все обсудим.

В доме было очень уютно. У бушуков всегда уютно. Стол ломился от сладостей — вкуснейший рахат-лукум, пастила, пирожные. Ароматное какао. Сырные нарезки с медом. Крохотные бутерброды с икрой и малосольной рыбой. Пропрос сразу же отправил один себе в рот, пригласил девушку устраиваться поудобней и ласково сказал:

— Что же, моя дорогая, я все понимаю. Вы… да, вы только сегодня преобразовались, верно? И вам нужно с чего-то начинать путь. Дело понятное, дело ясное. Вы пришли по правильному адресу. Я, конечно, всего лишь убогий старичочек, но кое-что у меня в кубышке завалялось. Давайте обсудим условия. Размер ссуды, процентики…

— Вы дадите мне беспроцентную ссуду, — сказала Мильмара. — Сорок тысяч условных душ.

— Сорок тысяч?! — аж подавился какао Пропрос. — Да еще и… Древнейший, слово-то какое поганое… беспроцентную?! Вы находитесь в доме почтенного бушука, милочка, мы здесь таких гадких слов не произносим!

— Вы не дослушали, — покачала головой Мильмара. — Я понимаю, что прошу о многом. Но взамен я воспользуюсь именно вашими бухгалтерскими услугами, когда стану баронессой.

— Баронессой?.. — прищурился Пропрос. — А, понимаю. Конкурс. Да-да, я слышал, конечно… Но милочка, вы должны быть очень уверены в себе, раз делаете такие предложения. Конечно, ваше тело… да, оно превосходно, безупречно… шансы у вас есть, конечно… Интересное предложение, интересное… да вы пейте какао, пейте. Я пока подумаю… и пока я думаю, покажите свое лицо. Чтобы мне было проще прикинуть, насколько серьезное у вас предложение.

Мильмара медленно сняла маску. Воцарилось гробовое молчание. Пропрос откусил еще кусок пирожного, заел живыми мокрицами и задумчиво сказал:

— Вряд ли это шутка. Но на всякий случай спрошу: вы отдаете себе отчет, что с таким… изъяном у вас нет шансов? Может, были бы, принимай решение кто-то вроде барона Крамдаркана… но у Хальтрекарока другие вкусы. Классические, скажем так.

— Я знаю, как выгляжу, — спокойно сказала Мильмара. — Но мне для того и нужна ссуда, чтобы исправить этот недостаток.

— Чтобы изменить себя после преобразования, вам не хватит сорока тысяч, — покачал головой Пропрос. — Вам и сорока миллионов не хватит. Здесь даже демолорды бессильны.

— И все-таки. Что вы теряете?

Пропрос хотел ответить, что в случае неудачи он теряет сорок тысяч условок, но встретился с Мильмарой взглядом и призадумался.

Она кажется очень уверенной в себе. Может, у нее уже есть какой-то план? Нечто, заставляющее думать, что у нее все получится?

Но сорок тысяч — это сорок тысяч. Капитал большинства простых гхьетшедариев составляет тысяч десять-двадцать. Пропрос даже не сможет выдать столько из собственной заначки, придется тревожить активы.

А беспроцентная ссуда — это беспроцентная ссуда. Риск большой, выигрыш сомнительный.

Но получить в клиенты барона… это заманчиво, конечно. Пропрос служил бухгалтером Кошленнахтума, Омерзительного Господина, а также вел множество мелких счетов… эти, правда, через посредников, своих бесчисленных детей и племянников.

— Мильмара, правильно? — уточнил он, вглядевшись в ауру. — Дочка Иброаха и Турлии. Как поживают ваши почтенные родители? Мой внук с огромным удовольствием ведет их счета.

— Знаю, — кивнула Мильмара. — У них все хорошо. Единственная неприятность… вот это.

— Да, большая неприятность, конечно… — отвел взгляд Пропрос. — Но сорок тысяч… Знаете что, изложите-ка мне вашу бизнес-стратегию. Что вы собираетесь делать с этой суммой?

— Кровь и возмездие, — бросила Мильмара, глядя в окошко.

— Законное желание. Но я все еще не вижу, как это приведет вас к баронству.

— Любой недостаток можно сделать менее существенным… даже в глазах демолорда.

— Ага, понимаю…

Пропрос задумался. А девочка-то не так проста. Действительно, за сорок тысяч условок можно многое приобрести. Можно соткать такую иллюзию, которая обманет даже Хальтрекарока… а потом будет поздно. Данное раз уже не забрать — на этом стоит Паргорон.

Да, может и сработать… Правда, хватит ли этого для гарантированной победы?

— Милочка, а вы отдаете себе отчет, что будет, если вы проиграете? — спросил бушук. — Как в этом случае вы со мной расплатитесь?

— Никак, — пожала плечами Мильмара. — Вам придется пойти на риск. Но если вы не хотите — просто скажите сразу, я обращусь к кому-нибудь еще.

— Мало кто согласится на такое, мало…

И все же Пропрос заинтересовался. Старый ворчун еще немного посетовал на бедность, на убытки, на молодых да ранних демониц, которым бы все в омут головой, а дедушке Пропросу разгребай… но потом он протянул Мильмаре контракт.

— Если ты становишься баронессой, то возвращаешь всю ссуду и шестьдесят процентов сверху, — скучным голосом говорил Пропрос, подчеркивая пункты. — Не смотри на меня так, бароны оперируют миллионами, тебе это труда не составит. Кроме того, я становлюсь твоим бухгалтером. Если же ты баронессой не становишься, то просто возвращаешь ссуду. Без процентов. Каждая душа, падающая на твой счет, будет идти в уплату долга. Если мне покажется, что ты не возвращаешь долг слишком долго, ты становишься моей собственностью.

— В каком качестве? — полюбопытствовала Мильмара.

— А это уж на мое усмотрение, милочка. Захочу — просто превращу тебя в условки. Душа высшего демона — ценный товарец, хе-хе… хотя сорока тысяч ты не стоишь, конечно. Захочу — заставлю отрабатывать. Ты, я гляжу, та еще бестия, найдем тебе работенку. А захочу… надену тебе пакет на голову и…

Сморщенное личико бушука исказилось в мерзкой ухмылке. Мильмара ответила коротким смешком, поглядела на корзину с выпечкой и втянула ее в глотку. У отсутствия челюсти оказался свой плюс — ей даже не нужно открывать рот, чтобы что-то поглотить.

— Мило, мило, прелестно, — сказал Пропрос, постукивая по контракту. — Мы договорились?

— Договорились, — щелкнула пальцами Мильмара. На пергаменте появилась огненная роспись.

— Прелестно, — повторил Пропрос. — Поздравляю с заключением контракта, сорок тысяч условных душ поступят на твой счет в течение часа. Выпьешь что-нибудь в ознаменование сделки, перекусишь? Приказать подать что-нибудь особенное? Что ты поглотила первым, какое у тебя любимое блюдо?

— Кажется, чрепокожие, — свернула контракт в трубочку Мильмара. — И я еще говорила, что мне понадобятся некоторые сведения…

Марадум, Свиортрина, Асмердилла и Звутция смеялись, курили, плескались в бассейне с крокодилами, кидали дротики в мишень. Свиортрок сладко спал, накрывшись пледом и подложив под голову обгрызенный колбасный шар. Молодые гхьетшедарии отдыхали.

Они еще не пресытились обычными развлечениями. Им пока что доставляли удовольствие и самые бесхитростные вещи. Пройдут века, и им тоже надоест просто купаться и играть в дартс, им тоже захочется… изысков, но сейчас они мало отличались от смертных юношей и девушек.

— Поймал! — крикнул Марадум, вытаскивая из воды крокодила. — Ну не брыкайся, не брыкайся!.. Дай я тебе живот почешу!

Крокодил цапнул его за руку, но гхьетшедарий только рассмеялся, взлетая еще выше. Он преобразовался только в прошлом году и до сих пор восторгался обретенной неуязвимостью.

— В следующий раз запустим акул, — лениво сказала Звутция. — Они больше любят почесушки.

— Я бы предпочел заполнить его женщинами, — приоткрыл один глаз Свиортрок.

— А мы кто, по-твоему? — стянула с него плед Асмердилла.

Они проводили время в поместье Звутции. Та единственная владела гхьетом — получила его, когда внезапно умер ее дядя. Остальные обрели истинный облик слишком недавно и пока что ходили в безземельных, терпеливо дожидались шанса.

— Говорят, Корграхадраэд затеял аркал присоздать, — сказала Свиортрина, покачивая в бокале шампанское. — Вроде как хотят чашу в сферу переделать. Гхьетов вдвое больше будет…

— Про это еще сто лет назад болтали, — фыркнула Звутция. — А ничего не делают.

— У тех, кто на самом верху, и так все хорошо, — проворчал Свиортрок. — Что им за дело до нас, безземельных?

— Корграхадраэду есть.

— Э, Корграхадраэд популист. Фонтанировать гениальными идеями и я могу.

— Да?.. Что-то я ни одной от тебя не слышала.

— Гениальные идеи я приберегаю для себя, — важно сказал Свиортрок и снова положил голову на колбасный шар.

Звутция хотела еще что-то сказать, но тут же нахмурилась и прислушалась к воздуху.

— У меня еще гости, — произнесла она. — Сейчас узнаю, кто.

Девушка испарилась. А остальные продолжали плескаться, дурачиться и пить шампанское… пока в саду не появилась новая фигура. Еще одна гхьетшедарийка, почему-то в маске.

— Привет, — кинул ей Марадум. — А где Звутция?

Мильмара молча сняла маску. Окинула всех четверых пристальным взглядом… нет, никакой реакции. Смотрят безразлично, только с легким отвращением.

— Верни маску на место, пожалуйста, — попросил Марадум. — Сегодня был такой красивый день, а ты его портишь.

— И где Звутция? — с беспокойством спросила Асмердилла. — Ты кто?

Мильмара повернула к ней голову… и Асмердиллу втянуло в пасть. Истошный вопль, слабая попытка сопротивления — и девушка испарилась.

— Ты что делаешь?! — взлетел Марадум.

Он резко раскрыл рот, но Мильмара успела быстрее. Ее обдало демоническим ветром, дернуло к Марадуму — но мигом спустя он исчез в ее анклаве.

С Свиортроком и Свиортриной бороться пришлось подольше. Они успели раскрыть рты. Но гхьетшедарии — не гохерримы, они не могут складывать силу. Воздух несколько секунд гудел от напряжения, демоны тянули друг друга в пасти… а потом Мильмара осталась в одиночестве.

Реальность на месте их дуэли чуть ослабла. В Кромке появились микронадрывы. Слишком много энергии выплескивается, когда высший демон поглощает другого высшего демона.

Это сложно, очень. Нужна огромная мощь. Но Мильмара оказалась девушкой одаренной, да к тому же получила неожиданное преимущество.

Ей не требовалось раскрывать рот.

Обычная дуэль между гхьетшедариями — это как дуэль на… арбалетах. Кто первый выстрелил — тот и победил. Силы-то чаще всего примерно равные, так что очень важно начать первым. Роль играют даже сотые доли секунды.

Но у Мильмары рот теперь всегда нараспашку. И в него все время чуть-чуть… подтягивает. На самом деле, ей приходилось прилагать усилия, чтобы не поглощать все вокруг непроизвольно.

Несколько низших демонов от этого уже пострадали.

Пять поглощенных гхьетшедариев придали ей сил. Много сил. У высших демонов тоже есть души — и они гораздо ценнее душ смертных. Мильмара не знала, где положен предел ее анклаву, сколько всего гхьетшедариев там уместится… но планировала это выяснить.

Эти пятеро ее не узнали. Значит, виновника среди них не было. Или все-таки был, просто ничем себя не выдал…

Мильмара уже ни в чем не была уверена.

Рудбертагон и Альмавита возлежали на софе. Молодая гхьетшедарийка перебирала волосы своего возлюбленного гохеррима.

— У меня погибло уже четыре легионера, — мрачно сказал Рудбертагон. — Тебе нужно рассчитывать тщательнее.

— Ничего страшного, — мурлыкнула Альмавита. — Этих чрепокожих у тебя целая центурия. А когда я стану баронессой…

— Если ты станешь баронессой, — поправил Рудбертагон.

— А ты что, видишь во мне хоть один признак несовершенства? — вспорхнула Альмавита, поиграв плечами и бедрами. — Скажи, кто может сравниться с твоей любимой супругой?

— Никто, — согласился Рудбертагон.

— В таком случае ни о чем не беспокойся. Когда я выиграю конкурс, ты станешь мужем баронессы, и тебе больше не придется месить грязь в легионе.

— Угу.

Рудбертагону не до конца нравилось то, во что он ввязался. Если у Альмавиты не получится, вексилларий спросит с него за… небоевые потери. А если получится… он окажется в сомнительном положении мужа баронессы.

На него и так косо смотрят с тех пор, как он вступил в брак с гхьетшедарийкой. В порыве страсти, так сказать. Очень уж хороша Альмавита, очень уж соблазнительна. Рудбертагону захотелось сделать ее своей — и та неожиданно согласилась. Их дети будут вайли, но что уж с того.

В конце концов, это будут уже их проблемы.

Да и не собиралась Альмавита пока заводить детей. Ей всего лет семьдесят, совсем еще девчонка. Она обрела истинный облик полвека назад, ровно в восемнадцать… и теперь это неожиданно дало ей неслыханную возможность.

А уж возможности-то у нее есть! Рудбертагон видел портреты других кандидатов — в последние недели Альмавита только и делает, что их перебирает. Сравниться с ней могли только семеро… и все они уже мертвы… одна не до конца, но все равно она теперь не конкурент.

К одноформенным он подсылал своих чрепокожих, замкнув их на безмолвие и устраняя сразу после работы. С двуформенными расправлялся сам. Кортик Рудбертагона выпил уже три души гхьетшедариев… гхьетшедариек.

— Почему только женщины? — спросил он. — Мужчин ты в расчет совсем не берешь?

— Ох, муж мой, это же Хальтрекарок, — закатила глаза Альмавита. — Он этих мужчин даже не увидит. Они выпадут из поля его зрения. Главное — убрать тех, кто… хм…

Перед ней вспыхнуло очередное лицо. Очень красивая рыжеволосая девушка. Альмавита поджала губы и процедила:

— Еще одна. Две недели назад нос у нее был вдвое длиннее, а на лбу торчала бородавка. А теперь… ты посмотри на нее!

Рудбертагон сумрачно кивнул. Да, претендентка достойная. Почти не уступает его жене.

— Я поищу ее, а ты приготовь еще одного чрепокожего, — велела Альмавита.

— Я могу и сам…

— Не надо, она всего лишь одноформка. Побудь лучше со мной.

Рудбертагон не стал спорить. Одноформенный гхьетшедарий и в самом деле не стоит серьезных усилий. В определенном смысле чрепокожий даже эффективнее — они движутся чуть быстрей гохерримов. Во всем остальном уступают, конечно, но в скорости…

А скорость здесь критически важна. Гхьетшедарию не нужно много времени, чтобы преобразоваться. Одна секунда промедления — и одноформенный становится двуформенным. Легкое убийство становится трудной битвой.

Рудбертагон был уверен в своих силах, но… последняя девица таки задала ему жару. Вместо того, чтобы просто раскрыть пасть, она приняла истинный облик — и ему пришлось биться с гигантским чудовищем. Рука уже отросла, но все еще плохо гнется.

К тому же лишний раз оставлять Альмавиту тоже нежелательно. Она не единственная, кто догадался устранить самых опасных конкурентов. А поскольку сейчас она фаворит конкурса, нужно постоянно опасаться наступающих на пятки.

— Честно говоря, я так нервничаю в последнее время… — вздохнула Альмавита. — Вся эта суета… Получится ли у меня?.. Может, покинуть Паргорон, пока не поздно? Скроемся за Кромкой, затеряемся среди смертных…

— Не глупи, — хмуро посмотрел на нее Рудбертагон. — Пока конкурс не закончился — нигде ты не скроешься. Найдут даже в заднице у Космодана.

Альмавита залилась очень правдоподобным смехом. Конечно, она не собиралась идти на попятную — просто в очередной раз забросила удочку. Прощупала муженька на серьезность намерений.

— Дорогой, мы… — начала она… и замолкла. В спальню вошла незнакомая девушка в маске.

Рудбертагон мгновенно перешел из лежачего положения в боевую стойку. Кортик вылетел из ножен и заплясал в пальцах. Невысокий для гохеррима, довольно щуплый, Рудбертагон был все же на две головы выше любого гхьетшедария… и он без лишних слов метнулся к незнакомке.

— Нет, стой!.. — вскрикнула Альмавита.

Маска испарилась. Исчезла. Взору открылось изуродованное лицо… и Рудбертагон тоже исчез. В последний миг он еще успел взмахнуть кортиком, полоснуть по губам… по губе…

А потом исчез.

Альмавита окаменела. Время будто замедлило бег. Эта девка поглотила ее мужа, поглотила гохеррима…

Альмавита приоткрыла рот — и тут же его закрыла. Нельзя! Гхьетшедарии — не матрешки! Поглотив другого гхьетшедария, ты не поглотишь в том числе и его пленников, а просто уничтожишь! Сожжешь анклав… разрушишь физические тела… и изгонишь души.

Тогда Рудбертагону конец.

— Хочешь вернуть своего мужа? — спросила Мильмара. — Ты знаешь способ.

Альмавита знала способ. Единственный. Узнать имя гхьетшедария, отправиться к нему во чрево, найти там проглоченного и вместе с ним вернуться… если гхьетшедарий соблаговолит тебя выпустить.

— Что ты хочешь за его жизнь? — спросила Альмавита.

Мильмара издала ядовитый смешок. Она не могла смеяться по-настоящему, не могла даже улыбаться… не с таким ртом.

Но просто издать звук могла — и прозвучал он по-настоящему жутко.

— Ты откажешься от баронства, — сказала Мильмара. — Если оно не достанется мне — то и тебе тоже.

— Я не могу, — быстро произнесла Альмавита. — Отказаться невозможно, участвуют все.

— Мертвые и поглощенные не участвуют. Отправляйся ко мне во чрево, ищи там своего мужа — и жди. Через полгода позовешь меня — и я клянусь, что выпущу вас.

Мысли Альмавиты заметались. Она не сомневалась, что эта дрянь сдержит слово. Любой демон сдержит, нарушать клятвы — себе дороже.

Но… стоит ли Рудбертагон баронства?

Не стоит.

Альмавита выбрала быстро. Видела, что преимущество не на ее стороне, и в драку лезть не стала. Просто телепортировалась на другой конец Паргорона, в Пекельную Чашу, на берег Пламенного моря.

Жидкая лава дышала жаром, на волнах покачивался огнеупорный кораблик хламенариев… а Альмавита скрючилась и застучала зубами.

Ее мужа сожрали… и так быстро, так легко… Высших демонов тяжело поглощать, это выливается в настоящий поединок… но не в этот раз. Кем бы ни была эта изуродованная… а кто она, кстати?

— Нашла, — раздался бесцветный голос. — Тебе стоило хотя бы отлететь подальше.

Альмавита снова телепортировалась. Прыгнула в Червоточины — бесконечные тоннели, связывающие внутреннюю и внешнюю стороны. Здесь было темно, здесь было прохладно, а из пола, стен и потолка торчали корни сатинг-ян.

— Значит, отказываешься? — снова донесся голос Мильмары. — Да или нет?

Альмавита телепортировалась в третий раз. Перенеслась на Ледовый Пояс, в каменные пики, выходящие за пределы атмосферы.

Здесь — гхьет ее патронессы, баронессы Вишьи. Единственный шанс — попросить защиты. Она дорого обойдется… но Альмавита готова была отдать и свой счет, и свой гхьет. Лишь бы остаться в живых… и дотянуть до конкурса.

Даже сейчас она продолжала держать в голове будущее баронство.

— Я так понимаю, ответ — «нет», — сказала Мильмара, появляясь из воздуха.

Альмавита метнулась в сторону, раскрыла рот… но Мильмара оказалась быстрее.

И сильнее. Демонический ветер хлынул с обеих сторон, их обеих потянуло друг к другу… но Мильмара тянула сильнее.

А поскольку она еще и на мгновение раньше начала… Альмавита с воплем исчезла в ее чреве.

Мильмара несколько секунд прислушивалась к своему анклаву. Нет, никто там ее не зовет, никто не выкрикивает ее имени. Никто его и не знает, наверное.

Похоже, с местью все. Это была та самая, Мильмара уже выяснила.

Значит, можно приступать ко второй части плана.

В конце года великая арена гудела демонами. Хальтрекарок раскланивался во все стороны, приветствовал бесчисленных гостей и звонким голосом вещал, как рад он всех видеть на этом конкурсе за звание Самой Совершенной…

— …Или Самого Совершенного, — добавил он, услышав подсказку. — Спасибо, Каген, я помню.

На самом деле он не помнил. Хальтрекарок напрочь забыл об этом конкурсе уже через пару недель. Но поскольку это было дело мировой важности, он оставил себе напоминание — и на прошлой неделе к нему подошла одна из наложниц. Она молча повернулась спиной, задрала платье и показала спину с татуировкой.

И сегодня Хальтрекарок открывал церемонию. В ложе для почетных гостей кроме него восседали Каген, Совита и Гаштардарон.

— Смотри, Рыцарь, не хуже ваших чемпионатов, — расплылся в улыбке Хальтрекарок.

— Да уж вижу, — странным голосом ответил Гаштардарон. — А где все участники?

— Запаздывают что-то… а правда, где все?..

Хальтрекарок недоуменно посмотрел вниз. Над ареной по-прежнему парила одна-единственная фигура. Девица идеальных пропорций… но в скрывающей лицо маске. Очень разумно с ее стороны, даже стоило потребовать этого от всех участников. Пусть бы открывали лица по очереди, чтобы глаза не разбегались… но где они все?!

— Где все?! — выкрикнул Хальтрекарок.

— Никто больше не придет, — проворчал Каген вполголоса.

— В каком это смысле?..

— Ты что, правда не понимаешь? — покачал головой бушук. — Ты же сам дал им целый год. Результат был предсказуем… особенно для вашей породы.

— А, — дошло наконец до Хальтрекарока. — Понятно. Конкурс испорчен. Что ж, в этом есть и моя вина…

Хальтрекарок искренне огорчился. Обычно он проводил шоу идеально, но в этот раз… в этот раз участники все ему испортили.

— Хорошо, давайте хотя бы поздравим прекрасную победительницу! — снова просиял он, с интересом осматривая Мильмару. — Но перед тем, как вручить ей приз… и сегодня это не только баронство, но и еще кое-что лично от меня впридачу!.. давайте закончим с формальностями. Это все-таки конкурс красоты — так покажи нам свое лицо!

— Конечно, — сняла маску Мильмара.

Если бы Хальтрекарок был тщедушным смертным, он бы позеленел. А так он просто натянуто улыбнулся и воскликнул:

— Что ж, без жертв не бывает победы, не так ли?! И, как я и обещал, я подарю еще и кое-что от себя впридачу! Я не только с огромной гордостью провозглашаю прекрасную… кхм, да, прекрасную…

— Мильмару, — подсказала Мильмара.

— …Мильмару баронессой, но и беру ее в свои… вассалы! С этого дня я твой официальный патрон и старший друг!

— Мне очень лестно, господин, — спокойно сказала Мильмара.

Трибуны загудели… в основном разочарованно. Сегодня оказался тот редкий случай, когда Хальтрекарок не оправдал ожиданий. Расхваленный заранее конкурс красоты обернулся провалом.

Но это не шло ни в какое сравнение с тем, насколько расстроился сам Хальтрекарок. Отвернувшись от насмешливо кланяющейся зрителям Мильмары, он грустно сказал:

— Древнейший, как же хорошо, что я умолчал о дополнительном призе…

— Да ладно тебе, надел бы ей на голову горшок, нарисовал на нем рожу… — ядовито фыркнул Каген. — А то просто иллюзией прикрыл бы…

— Но я-то ведь знал бы, что она не идеальна, — отмахнулся Хальтрекарок. — Нет, это было бы не то… А я надеялся, что у меня появится новая любимая жена… Жемчужина гарема, прекраснейшая из прекрасных… да к тому же баронесса…

— Ничего, Балаганщик, — похлопала его по руке Совита. — Потерпи еще несколько лет — и ты получишь свою жемчужину. Моя дочь не может дождаться знакомства с тобой.

— Правда? — оживился Хальтрекарок. — Очень мило с твоей стороны! Я тоже жду не дождусь… я никогда ее не видел, но если она похожа на тебя, то я жду не дождусь!

— Очень похожа, — заверила Совита. — Моя точная копия.

— Вот так из-за того, что Хальтрекарок не запретил участникам истреблять друг друга, мы потеряли целое поколение гхьетшедариев, — закончил Янгфанхофен.

— А что Мильмара — жива-здорова? — спросил Бельзедор.

— Баронесса Мильмара, с вашего позволения, — произнесла дама под черной вуалью.

Она открыла лицо — и Дегатти поморщился. Болезненное зрелище.

— Спасибо за гостеприимство, Корчмарь, — сказала Мильмара, вставая с табурета. — И за историю. Давно я не вспоминала те события… старалась не вспоминать…

Она оставила «Соелу», и Дегатти невольно выдохнул. Он пытался не смотреть, но глаза словно сами возвращались к нижней половине ее лица.

К тому же волшебник не мог выкинуть из головы то, что в ее рот все время чуть-чуть… подтягивает.

— Итак, женой Хальтрекарока она так и не стала? — хмыкнул Бельзедор.

— Нет, конечно. Хальтрекароку очень хотелось взять в жены юную баронессу, но он передумал, как только увидел ее лицо.

— Ну-ну, — опорожнил еще кружку пива Бельзедор. — А вот кстати о лицах. Давно хотел спросить, чья это рожа у тебя на стене. Явно не родственник, рогов нет. Какой-то гхьетшедарий, что ли?

— Это один из моих самых старых клиентов, — повернулся к портрету Янгфанхофен. — Я ему кое-чем обязан. Но он редко заходит.

— Ты настолько его уважаешь, что повесил на стену портрет?..

— Да, именно настолько.

— А вот меня, похоже, не настолько. Своего портрета я тут не вижу.

— Никто в здравом уме не повесит на стену портрет Темного Властелина, — сказал Дегатти.

— Вот не надо. В моей империи он висит на каждой стене. И каждый раз, когда тебе кажется, что я с него за тобой наблюдаю… тебе не кажется.

— Бельзедор, а сколько ты сегодня уже выпил? — спросил Янгфанхофен.

— Я-то откуда знаю? Это ты мне подливаешь.

— Да я уже счет потерял.

Они посидели еще немножко. А потом еще немножко. Просто пить было все-таки скучновато, поэтому Дегатти вздохнул и сказал:

— Вот так, значит, гхьетшедарии обретают свои способности… Любопытно было послушать… А у остальных с этим как?

— По-разному, — пожал плечами Янгфанхофен. — Бушуки подолгу учатся колдовать, кульминаты просто постепенно растут и матереют…

— А гохерримы? Как вы учитесь в Школе Молодых?

— Интересно… но долго. Шестьдесят лет учебы, муштры и тренировок. И я могу, конечно, рассказать какой-нибудь случай из собственной юности… но, может, я лучше поведаю о том, как демонической силой овладевал другой демон? Кое-кто из тех, кого ты знаешь лично, Дегатти?.. ну ты понимаешь, к слову о женах Хальтрекарока.

— Ладно, но чтобы на этот раз без похабных деталей.

— Нет уж, не вздумай их опускать, — ткнул пальцем Бельзедор.

1514 год Н.Э., Паргорон, лабиринт Хальтрекарока.

— Гребаное Лимбо, — ворчала Лахджа, бредя сквозь серый туман. — Ненавижу гребаное Лимбо. Паргорон! Мне надо в Паргорон!

Туманы не расступались. Иногда что-то вроде и мелькало, но это точно был не Паргорон.

Лахджа безнадежно заблудилась.

В конечном счете она на самом деле даже не идет. Не перемещается в пространстве. В Лимбо нет расстояний… тут вообще ничего нет. Есть только ты сам и то, что ты себе вообразишь.

Ну и все остальные, кто тут заблудился, конечно. Но они очень редко пересекаются. Встретить кого-то случайно почти невозможно… хотя расстояний нет.

— Просто вообрази Паргорон, — прозвучало откуда-то снизу. — Вообрази, как сильно ты хочешь вернуться к Хальтрекароку. Своему любимому мужу.

— У меня не получается вообразить настолько фантастические вещи, — сказала Лахджа.

Совнар чуть слышно рассмеялся. Он тоже был где-то тут, в Лимбо. Иногда Лахдже удавалось заметить рыжую кошачью спину, иногда ноги касалось что-то мягкое и теплое… но потом все снова исчезало в тумане.

Ходить сквозь четвертое измерение оказалось не так уж сложно. Как езда на велосипеде — улови правильное положение, а дальше все пойдет само собой. Для высшего демона — вообще легкотня, одно из самых элементарных умений.

Вообще, быть демоном оказалось недурственно. Да, ей не видать загробной жизни. Она не попадет в рай или еще куда-нибудь, после смерти ее душа просто разрушится и переродится.

Но так ли уж это плохо, если ты бессмертен уже в этой жизни?

Смертные раз за разом вынуждены испытывать боль рождения, взросление, жизненные ошибки, увядание, смерть. Потом загробная жизнь — причем далеко не всегда хорошая. И опять-таки перерождение. Раз за разом жизнь преподносит им все те же старые уроки. Раз за разом… но никто из смертных не может их выучить, потому что их смертная жизнь обрывается… а потом забвение.

И все начинается сначала.

Колесо сансары, только без кармы и нирваны. Без справедливости, финишной черты и призов для победителей. Ничего этого нет, есть только рождение, смерть и вечное кружение в колесе.

А раз справедливости нет — нет и ничего плохого в том, чтобы быть темным существом. Жить настоящим. Как можно более полно наслаждаться тем, что имеешь в данный момент. Никакого суррогата жизни после жизни, манящего, отвлекающего от того, что действительно имеет значение здесь и сейчас.

Только истинное существование и истинный конец. Вспышка, исчезающая во Тьме.

Видимо, какую-то часть своих мыслей Лахджа произнесла вслух, потому что Совнар дружелюбно мурлыкнул:

— А ты начинаешь усваивать, как работает этот мир. Я вижу, ты неглупая девочка. Я тебя всему научу.

— Научит он, тля… — пробурчал Дегатти.

Семеня в туманах Лимбо, Совнар смотрел на Лахджу с легкой жалостью. Он видел такое уже не раз. Всех этих женщин, самых разных, которые от ужаса и отчаяния переходили к какому-то болезненному желанию стать для Хальтрекарока кем-то… чем-то кроме игрушки. Многие из них были умны и достойны большего, чем быть куклой в руках всемогущего ребенка.

Заканчивали они по-разному, но рано или поздно понимали бессмысленность своего желания. Обращали свое внимание на действительно важные вещи.

Многим из них Совнар в этом помогал. Собирался помочь и Лахдже. Тем более, что в ней есть потенциал — его нужно только раскрыть.

Совнар все-таки паргоронский банкир. Старый хитрый бушук. Он любил помогать демонам лучше применять свои способности. Получать от них большую выгоду.

А выгодой они поделятся с тем, кто их всему научил. С Совнаром.

— Не спеши, — посоветовал он, глядя на растерянную Лахджу. — Сосредоточься на моем голосе. Ты его слышишь — значит, я где-то рядом. Ищи меня. Еще немного — и ты меня увидишь. А после этого найдешь и дорогу обратно.

— Ладно, — принялась всматриваться Лахджа.

Проклятый котяра не показывался. По-прежнему мелькало иногда рыжее смазанное пятно — и все. Но Лахджа не сдавалась. Войти в Лимбо она же сумела — сумеет и выйти.

— Ого, сколько тут шпрот! — воскликнула Лахджа.

— Где?! — тут же проявился рядом Совнар. — А, тьфу, это же Лим… ты обманула меня. Молодец. Но больше так не делай, смысл урока не в этом. Еще раз так сделаешь — оставлю тебя тут… хотя… хорошая идея. Оставлю тебя тут. Ищи дорогу, Лахджа.

И он стал исчезать, как Чеширский Кот. Сначала пропал хвост, потом лапы, а в конце осталась только широкая улыбка.

— И что, ты меня вот так тут бросишь? — скептически спросила Лахджа.

Молчание было ей ответом. Совнар то ли действительно свалил, то ли решил ее проучить.

Лахджа уже заметила, что Совнар иногда заигрывается в кота. Машинально бросается за бантиком, подолгу топчется перед дверью, не может устоять перед рыбой. К тому же он бушук, а бушуки до смерти жадные. Но они не любят себе в этом признаваться, так что Совнар обиделся на ее невинную шутку.

Ничего страшного, она справится.

Сначала Лахджа хотела научиться просто переходить из мира в мир. Как Хальтрекарок. Но Совнар сказал, что с этого начинать не следует. Конечно, миры находятся даже не вплотную друг к другу, а практически сливаются. Их разделяет какое-то почти несуществующее расстояние — то, что называют Кромкой. Но пересечь ее сложнее, чем кажется, поэтому большинство предпочитает пользоваться Лимбо. Этим мультивселенским «коридором». Дольше, зато гораздо проще.

Найдя подходящую аналогию, Лахджа нащупала подходящий ей метод. Теперь Лимбо представился ей больничным коридором, а миры — палатами. Что-то похожее тут же стало воплощаться вокруг — она увидела двери… миллионы дверей. Бесконечную спираль коридоров и уходящие в бесконечность двери.

Ей и на ум не приходило, что миров настолько много.

Но ей нужен конкретный мир. Она приоткрыла пару дверей на пробу — за одной была милая деревушка, за другой колыхалось нагромождение органики… что-то вроде мамы Мазекресс изнутри.

Вот бы еще таблички были на дверях… о, а вот они и появляются. Как удобно. Правда, не на всех, а только на двух. Видимо, тех, в которых она бывала, которые видела своими глазами.

Паргорон… и Земля.

А, мир смертной Лахджи. От него веяло воспоминаниями… но войти не тянуло. Было скорее как-то неуютно — словно смотришь на дом, в котором провел детство, но знаешь, что теперь внутри ничего не ждет. Может, там остались какие-то дальние родственники… но они тебя даже не узнают, да и сам ты их почти забыл.

Нет, пока нет. Может, потом когда-нибудь.

Так что она выбрала вторую дверь — и вышла на улице Мпораполиса. Хотела вернуться сразу во дворец Хальтрекарока, но как-то не получилось. Нужно еще потренироваться.

— Можно мне канал во дворец Хальтрекарока? — подошла она к ближайшей кэ-станции.

— Воспоминание, — протянул щупальце возникший перед глазами провайдер.

Лахджа чуть подумала и отдала память о том, как выглядит Асмодей. Пусть в следующий раз будет сюрприз.

— Этим ты уже платила, — сказал кэ-миало. — Недостаточно.

— У бурых медведей, залегающих в спячку, в прямой кишке образуется пробка, — сказала Лахджа. — Для этого они перед спячкой жрут смолу. Плачу этим.

— Информация известна. Слишком кратка. Недостаточно.

— Известна?..

— Вы все чрезмерно часто расплачиваетесь информацией, относящейся к выделению каловых масс, — сухо сказал кэ-миало. — Касающийся этого раздел нашей менталотеки чрезвычайно раздут.

Лахджа вздохнула и подумала, что еще не жалко отдать. Чувствуя себя бабкой, перебирающей мелочь, она забормотала:

— Так, это мне надо… и это мне надо… а это не надо, но помнить приятно…

— Барышня, быстрее, — произнесла подошедшая демоница. — Вы тут не одна.

— Ладно, хочу забыть сюжет «Ворона», — решилась Лахджа. — Который с Брэндоном Ли. Потом снова посмотрю как в первый раз.

Этого кэ-миало хватило. Он наконец-то сыто заурчал — а Лахджа шагнула в лиловый проем и оказалась рядом с дворцом Хальтрекарока. Из головы что-то исчезло, но она уже не могла сказать, что именно.

Интересно, могут ли кэ-миало одновременно с забором воспоминаний еще и снижать когнитивные способности других демонов? Надо спросить Совнара, а то вдруг ими нельзя пользоваться слишком часто.

Хотя если бы это было так, ими бы никто и не пользовался. Паргорон бы давно отупел, а кэ-миало стали самыми главными.

— О, Лахджа, привет, — окликнули сзади. — Куда ходила?

— Так, погуляла, — повернулась к Сидзуке Лахджа. — А вы куда хо… ездили?

— Да тоже погуляли.

Сидзука была не одна. С ней ехали Нагалинара и Отрава, гохерримка и гартазианка. Все трое сидели на паргоронских конях.

— Давай с нами, — пригласила Сидзука. — Мы хотим еще пару кружочков вокруг гхьета.

— Без цели, что ли?

— Мы охотимся на мастов, — выдвинула меч из ножен Нагалинара. — Их тут много расплодилось.

— Опять какое-то развлечение Хальтрекарока?

— Нет, мы сами.

— Тогда поехали. А у вас есть еще один конь?

Нагалинара оглушительно свистнула. Через минуту к ним подлетел еще один конь. Храк-конюх спустил его на землю, вылез из седла и почтительно склонился перед Лахджой.

— Спасибо, — взялась за уздечку та. — Подожди… это что, Пухляш?.. Эй, ты куда?..

Конюх уже торопливо пятился. А ладонь пронзило резкой болью.

— А, он снова обглодал мне руку, — спокойно сказала Лахджа. — Ладно. Ладно. Я тоже люблю тебя, Пухляш. Мы с тобой еще подружимся, будь уверен.

Она запрыгнула в седло, и Пухляш тут же начал брыкаться. Пытаться достать клыкастым ртом. Все паргоронские кони дико злобные, но Пухляш выделялся даже среди них.

— Лошади не любят тебя, — сказала Сидзука, с интересом глядя на их борьбу. — Лошади вообще не любят плохих людей.

— Тогда попробуй сама. Вот, покорми его морковкой.

— Паргоронские кони не едят морковь, — сказала Нагалинара, хлопая Пухляша по морде. — Тихо ты, зверь.

И Пухляш сразу успокоился. А Лахдже стало чуточку завидно.

— Паргоронский конь должен чувствовать, что ты готова причинить ему боль, — свысока пояснила гохерримка. — Тогда он будет слушаться.

Какое-то время они вчетвером скакали по пустошам, окружающим дворец Хальтрекарока. Большая часть гхьета их общего мужа — пустошь. Кое-где росли сорняки, хищные кусты и ползучие побеги исгодына. Поднимались кротовины варкамов — гигантских подземных червей. И бродили в поисках пропитания масты — вечно голодные демоны-шакалы, дальние родичи паргоронских псов.

Нагалинара рубила их мечом. Страшным гохерримским клинком. Отрава стреляла из арбалета, заряженного мерцающими болтами. Сидзука палила из бластера… знакомого очень бластера, где-то Лахджа его уже видела.

— Дай пальнуть, — попросила она.

— Нет, — отказалась Сидзука.

— Но у меня оружия нет.

— Твои проблемы.

Лахджа вздохнула и просто превратила руку в копье… хлыст… пучок нитевидных прочных щупальцев с лезвиями. Масты, эти тощие костистые создания с брыластыми мордами, просто распадались надвое.

Демоница хлестнула в очередной раз, но тут из-под копыт Пухляша выпрыгнул айчап. Злобный зверь тут же бросился за ним, принялся топтать копытами — и Лахджа едва не вылетела из седла.

Чтобы удержаться, она полностью трансформировалась. Растеклась чем-то вроде конского доспеха, только кожано-костяного. Присосалась сотнями мелких присосок. И даже немного внедрилась в тело, пронизав кожу нервными сплетениями.

— Фу, Лахджа, прекрати! — поморщилась Сидзука.

Лахджа не ответила. Ее охватил исследовательский интерес. Пухляш встал как вкопанный и испуганно задрожал. Лахджа послала болевой импульс в правую ногу — и та дернулась. Послала в левую — и Пухляш покорно зашагал, куда велят.

— Знаю по своему опыту, Пухляш, — сказала Лахджа. — Боль учит.

— Гляжу, ты начинаешь осваиваться, — раздался голос снизу.

Меж копыт бежал рыжий кот. В какой момент к охоте присоединился Совнар, никто сказать не мог.

— Я хочу попробовать внедриться в центральную нервную систему, — сказала Лахджа, вырастив на шее Пухляша рот с гортанью. — Возможно, конечно, я его убью…

— Возможно, — согласился Совнар. — Обученный паргоронский конь стоит семь условок.

— То есть лучше не надо?

— Да нет, валяй.

— Ладно… лучше сначала еще потренируюсь, — приняла нормальный вид Лахджа. — На ком-то помельче… и подешевле.

Ей стало жаль убивать здорового гордого зверя без особой на то пользы. Хоть он и обглодал ей руку.

— Это правильно, — сказал Совнар.

Они ускакали довольно далеко. Где-то тут проходила граница — заканчивался гхьет Хальтрекарока и начинался гхьет Фурундарока. Сельскохозяйственное угодье размером с тридцать Финляндий.

— Лучше нам туда не ехать, — сказала Нагалинара. — Если потравим посевы, Величайший Господин нас сожрет.

Так что наложницы остановились на опушке мавошистого леса и устроили импровизированный пикник. Еды не прихватил никто, кроме запасливой Сидзуки, но Совнар вмиг наколдовал целую гору.

— Вот этому я особенно хотела бы научиться, — сказала Лахджа, обгрызая куриную ножку.

— Это же ерунда, — сказала Нагалинара, создавая бутылку вина. — Ты что, все еще не умеешь?

— А вот не умею. Покажи, как.

— Да просто… просто берешь и делаешь, — сотворила еще бутылку гохерримка. — Вот так. Смотри.

Лахджа смотрела очень внимательно, но не могла понять. С Нагалинары просто срывались какие-то темные сполохи… и оформлялись во все новые и новые бутылки. Когда их набралось шесть, гохерримка выжидательно уставилась на Лахджу.

— И все, — сказала она.

Лахджа окинула ее мрачным взглядом. Уж не издевка ли это?

— Тебе просто нужно усвоить принцип, — коснулся ее лапкой Совнар. — Здесь точно так же, как с перемещением в Лимбо. Как ты оттуда вышла?

— Представила коридор и двери.

— И они появились?

— И они появились.

— Тут то же самое. Просто в Лимбо реальность ослаблена до предела, поэтому там это даже смертные могут. А здесь нужна демоническая сила. Ты высший демон, у тебя она есть.

— Да знаю я, что она у меня есть. Только я… у меня души есть не получается. Тошнит и все такое…

Она говорила правду. Лахджа уже пыталась поглощать души — хотя бы животных для начала. Но остатки человеческого естества воспринимали это болезненно. Эмоции поглощаемых воспринимались как собственные.

Нормальные демоны глухи к страданиям жертв. Души для них — просто еда. Стейки, котлеты, бифштексы. Лопают с удовольствием, не думая о том, что недавно это было живое существо.

А вот Лахдже что-то мешало на подсознательном уровне.

— Есть у тебя проблема, я знаю уже, — кивнул Совнар. — Бывает такое у совсем юных демонов, рожденных из смертных и небожителей. Израстешься еще, привыкнешь.

Лахджа неопределенно пожала плечами. Пути назад все равно нет, она уже демон. Соскочить не получится.

— Ладно, а без этого демоническую силу совсем никак?.. — уточнила она.

— Можно, конечно, — с полуслова понял ее Совнар. — Своя-то душа у тебя есть. Она тоже источник.

— А раскачать ее как-то можно?

— Можно, можно. Конечно, это путь тернистый… и вообще он скорее для природных духов и небожителей. Но демоны так тоже делают. Кульминаты вот — яркий пример. У них есть счета в Банке Душ, но они недостаточны для их мощностей. Так что они… компенсируют широтой своей души.

— Джулдабедан так делал, — припомнила Нагалинара. — Тысячу лет соблюдал аскезу.

— Я не хочу тысячу лет соблюдать аскезу, — буркнула Лахджа.

— Поэтому Джулдабедан велик, а ты нет.

Совнар все же обучил Лахджу общему принципу демонической силы. Ему еще и хотелось узнать, как та будет проявляться у фархеррима, так что он чуточку поделился с Лахджой собственной ба-хионь. Сделал ей что-то вроде большого жертвоприношения, только без материального носителя.

— Так работают счета в Банке Душ, — пояснил он, касаясь ее лапкой. — Мы просто перекидываем друг другу энергию, эфирки и астралки. У тебя нет своего счета, ты привязана к Хальтрекароку, но у каждого демона есть еще и «кошелек».

— У меня он в мече, — подала голос Нагалинара, лениво возлежа на земле.

Оказалось, что демоническая сила — штука универсальная. С ее помощью можно сделать что угодно… вообще что угодно. Но это в теории, а на практике у разных демонов она принимает разные оттенки.

Например, гохерримы заточены на ведение боя. Почти все их способности направлены куда-то в эту сторону. Усиливать и совершенствовать себя и свои клинки. Атаковать, защищаться… ну и все, в общем-то. В других областях они не так уж много умеют.

Гхьетшедарии, наоборот, очень хороши в темном творении и трансформации других существ, но ничего не могут сделать с собственными телами. Здесь у них глухая стена. Зато если нужно создать портал, закрутить пространство, изменить сам континуум — зовите гхьетшедария, они в этом доки.

А вот у Лахджи… и, наверное, у всех фархерримов, оказалось что-то среднее. Через посредство Совнара она сумела немножко телепортироваться… чуть-чуть согнуть пространство… стать невидимой… мысленно поуправлять Пухляшом… и Сидзукой… отделить от себя живой фрагмент, которым опять-таки управляла на расстоянии… изменить внешность без Ме…

— Говоришь, Лимбо предстал перед тобой коридором с дверями? — спросил Совнар, изучая возможности Лахджи. — Думаю, Мазекресс пыталась вылепить из вас что-то вроде… хм… эмиссаров. Разумно со стороны Матери. В самом Паргороне все ниши заняты, а вот наши колонии… их уже довольно много, знаешь ли.

— Крылья у меня есть, — согласилась Лахджа. — И «фархеррим» означает… гонец, да?..

— Почти. «-херрим» — это суффикс, который означает «занимающийся указанным делом». А «фар» — это «миссия, поручение». Устаревшее слово, в современном паргоронском его не употребляют. Мазекресс очень стара, знаешь ли…

Лахджа смутно припомнила, что хотела стать демоном в том числе для того, чтобы лучше служить Хальтрекароку. Бегать по его поручениям. То есть ей самой-то этого не слишком хотелось, но для Хальтрекарока довод оказался веским.

Наверное, именно это он и изложил Мазекресс — хочу то-то и то-то. А у той как раз была запущена новая перспективная программа — вот она к ней Лахджу и подключила.

Теперь понятно, почему Совнар с ней возится. Хальтрекарок, скорее всего, давно забыл, для чего именно заказывал Лахджу, но его бухгалтер-то должен помнить. И ему, видимо, нужен… не напарник, конечно, далеко еще юной демонице до столь гордого звания. Просто доверенный демон. Кто-то, кого в случае чего можно напрячь.

А то Ассантея, похоже, сгинула с концами.

— Но Ме ты, конечно, получше освоила, — сказал Совнар, когда Лахджа сунулась на Призрачную Тропу и застряла на полпути. — Хотя с ними я тоже могу тебе помочь… да выдерните вы ее!

— Да я справлюсь, спраааААА!.. спасибо, Нагалинара.

Гохерримка вытащила Лахджу обратно в реал и закатила глаза. Она явно презирала молодую фархерримку… но Нагалинара всех наложниц презирала. Ей вообще не нравилось в этом вертепе демолорда-гхьетшедария.

И Лахджа ей все-таки нравилась чуть больше, чем остальные. Раньше Нагалинара тусовалась с Абхилагашей и другими гхьетшедарийками, но только потому, что не было выбора.

Других-то гохерримок нет.

А Лахдже тоже нравилась охота, да и вообще она сильнее походила на гохеррима, чем гхьетшедарии или бушуки.

И теперь Нагалинара помогала Лахдже испытывать ее Ме Регенерации.

— То есть если тебе что-нибудь отрезать… то сразу же отрастет? — поигрывала она мечом. — А с какой скоростью? А если я буду отрезать быстрее, чем отрастает?

— Ну это не точно, но тогда я, возможно, все же сдохну… — подозрительно произнесла Лахджа.

— А давай проверим! — с энтузиазмом воскликнула гохерримка.

— Я тебе проверю… эй!..

Она очень быстро рубила. Лахдже сразу разонравился этот эксперимент, так что она пустилась наутек, матеря Нагалинару.

На лету она покрывалась все более толстой броней, да еще и метала иглы. Такой получился гигантский летающий еж… да, еще и ядовитый.

Подбавить яду!

Но Нагалинара, кажется, все-таки хорошо училась в Школе Молодых. Она с хохотом бежала прямо по воздуху, со страшной скоростью мерцала, увертываясь от всех игл, и рубила с таким бешенством, что воздух пылал.

— Помнишь, как ты меня толкнула на арене, помнишь?! — выкрикивала она.

— Ты бы сделала то же самое! — огрызалась Лахджа. — Просто я была быстрее!

— Эй, а вы помните, что мы все еще здесь?! — крикнула снизу Сидзука. — Лахджа, прекрати!

Совнар сразу выдал Сидзуке и Отраве по зонтику, и это были не простые зонтики, конечно. Иглы Лахджи от них просто отскакивали. Но все равно наложницы нервничали — они-то смертные. Их такое может и убить.

— Спускайтесь, я тоже хочу поиграть! — лениво окликнула Отрава.

Будучи гартазианкой, она отличалась от демона только тем, что все-таки старела. Очень медленно, гартазианки живут полторы тысячи лет, но старела. А вот в смысле милого нрава ничем демонам не уступала.

Но ей Лахджа ничего такого не позволила. С нее хватило и меча Нагалинары. Гохерримский клинок вообще неприятно приглушал регенерацию, замедлял ее до предела… и сестра-жена что-то чересчур увлеклась.

— Да, весело было, — сказала Нагалинара, отрезая себе кусок мяса. — Если еще захочешь, обраща… ах ты, нет, ну только не се…

И она исчезла. Растворилась в воздухе.

— Мне бы пояснений, — повернулась к Совнару Лахджа. — Я еще маленький демон и не все знаю.

— Да призвали ее, — равнодушно сказала Отрава. — У нее контракт с каким-то магом.

— И это тебе еще один урок, Лахджа, — сказал Совнар. — Не разбрасывайся своим именем. Некоторым чародеям для призыва больше ничего и не нужно.

— Но… она вернется?

— Куда она денется… А мы тут пока испытаем твое второе Ме.

Лахджа охотно стала превращаться в разных животных, растений и неведомых чудовищ. Это у нее действительно получалось уже играючи и доставляло искреннее удовольствие. Со своим Метаморфизмом Лахджа могла забавляться часами — плавала в водоемах рыбой, бегала под ногами крысой, висела на потолке расплывшимся пятном плесени. Экспериментировала с органами чувств, со способами передвижения, с количеством конечностей.

Трудным пока что оставалось только превращение в других людей. Не получалось добиться идеального сходства. Лахджа обернулась Хальтрекароком — но Сидзука и Отрава критически покачали головами.

— Не похож, — сказала гартазианка. — У нашего мужа нос длиннее.

— И лицо умнее, — добавила Сидзука. — У тебя он совсем уж дегенерат.

— Я художник, я так вижу, — отрезала Лахджа и превратилась в Сидзуку.

— Лахджа, для тебя все азиаты на одно лицо, что ли? — вздохнула та. — Это вообще не я. Только прическа такая же.

— Я тренируюсь, — с нажимом сказала Лахджа. — В кого мне еще превратиться?

— В Киану Ривза, — попросила Сидзука со странным блеском в глазах.

— Нет уж. Обойдешься теперь.

Нагалинара вернулась, когда им уже надоело. Вывалилась прямо из воздуха, растрепанная, с пятном крови на лице.

— Вот эту часть я ненавижу, — поделилась она, садясь на коня. — Вытягивают без предупреждения — и сразу в драку. Сразу дерись с кем-то.

— Ты же любишь сражения, — сказала Лахджа.

— Но не когда мне их навязывают. И не когда помыкают. Фас, ату его!.. Я ему что, собака?!

— Кому ему-то?

— Не называй волшебникам настоящее имя, — вместо ответа сказала Нагалинара. — И свою кровь не оставляй где попало. Пожалеешь.

Обратно во дворец ехали не спеша. Кони могли взлететь, домчать за считаные минуты, но девушки не торопились.

Жизнь в Паргороне — не забег на скорость. Конечно, если ты высший демон, то можно перемещаться мгновенно. Сотворять пищу и все остальное прямо из воздуха. Перепоручать все задачи слугам или просто решать их щелчком пальцев.

Но что ты будешь делать со всем этим выигранным временем? Зачем лишать себя удовольствия от прогулки, от процесса приготовления еды, выполнения ежедневных задач? Когда они перестают быть обязательной докукой, то становятся приятными хлопотами. Чем-то вроде хобби, способом убить время.

Чего-чего, а времени у бессмертного предостаточно.

— Сидзука, а вот ты демоном стать не хочешь? — полюбопытствовала Лахджа.

— Нет, — коротко ответила японка.

— А что так?

— Демоном стать — это душу погубить. От тебя ангелы отступятся.

— А что, ты окружена толпой ангелов? — загоготала Нагалинара.

— Да, что-то я их не наблюдаю, — присоединилась Отрава.

— Я так думаю — если демоны есть, то и ангелы тоже есть, — сказала Сидзука. — Логично же?

— Ну вот меня Хальтрекарок похитил — и хоть один ангел вмешался? — пробурчала Лахджа. — Нет. Ну и зачем они тогда нужны?

— А почему они должны были вмешаться? — спросила Нагалинара. — У тебя с ними договор какой-то был?

— Нет, но… я же крещеная… была крещеной. Не знаю, как сейчас.

— А что это такое?

— Ну это… обряд такой. В воду погружают и… метят так, я так понимаю. И вроде как после этого тебя должен охранять от неприятностей ангел-хранитель. Но мне, видимо, достался лоботряс…

— Да не, скорее всего, Хальтрекарок его просто сожрал, — утешила Лахджу Нагалинара. — Какой-то мелкий дух-хранитель для него тьфу.

Сидзука приехала во дворец разобиженная. Ей не понравилось, что над ней смеются гнусные демоны — и среди них лучшая подруга.

Лахджа не до конца понимала, как ее соседка сочетает свое замужество за темным принцем ёкаев с искренней верой в то, что за ней присматривают ангелы. Тем более, что она вообще не христианка… кажется.

— Сидзука, а ты разве христианка? — спросила Лахджа уже во дворце.

— Конечно, — все еще сердито сказала Сидзука.

— Серьезно?..

— Ну да. Я каждый Новый год Санту встречала.

— Хм. Я думала, у вас там синто. И буддизм.

— И это тоже. Сначала я ходила на хацумодэ в храм Мэйдзи, потом звонила в колокол во славу Будды. А вечером — Санта-сан. И еще курочка из КФС.

— Какая интересная культурная программа. А в остальные дни?

— А что в остальные дни?

— Вопрос снят.

— Знаешь, когда тебе такое говорят — это бесит, — недовольно сказала Сидзука. — Это бесит всех, Лахджа. Я тебя за это жареными бобами закидаю.

— Жареными… бобами?.. — не поняла Лахджа.

— Они изгоняют нечистую силу, — пояснила Сидзука. — Тебя.

— Нет, не изгоняют.

— А вот изгоняют.

— Да ну тебя. Это же просто жратва. Что я, бобов не ела?

— А пошли проверим.

— Пошли!

Жареных бобов у Сидзуки оказался целый мешок. Она слазила в свой личный погребок, куда Лахджу отказывалась пускать, и вытащила оттуда охапку всяких штук. Кроме жареных бобов тут были бумажные амулеты, две бутылки святой воды, кресты, иконы, какие-то вуду-девайсы, серебряный нож, статуэтка Будды, молитвенник, непонятные травки, благовония…

Словно обокрала братьев Винчестеров.

— Сидзука, ты что, готовишься к полномасштабной войне против всех нас? — изумилась Лахджа.

— Я хочу быть готовой ко всему, Лахджа, — серьезно сказала Сидзука. — Мой муж обожает меня, но он переменчив и непредсказуем, как синее море. Что если завтра он скажет: иди сюда, Сидзука-тян, я тебя съем?

— И тогда ты кинешь в него жареными бобами?

— Хотя бы это. Хотя бы.

— Ну давай. Только пошли куда-нибудь, где просторней.

Они переместились в одну из малых гостиных. Там было пять наложниц — две играли в настольную игру, остальные пялились в кэ-око. Шоу сегодня не проводилось, гостей не было. Хальтрекарок отдыхал где-то в садах, из окна доносились смех и повизгивания.

— Живем, как животные, без цели и смысла, — уныло сказала Лахджа, садясь в кресло. — Ладно, Сидзука, давай проверим твой арсенал.

— Сейчас, — откупорила бутылку со святой водой японка.

— Только ты сначала немножко ливани, а то я ж не знаю, как подействует…

— Конечно, — сказала Сидзука, выплескивая всю бутыль разом.

— Аааааааааа!.. — заверещала Лахджа, спрыгивая с кресла. — Аааааааааааа!.. Холодно. Не делай так больше.

— Только холодно? — разочарованно спросила Сидзука и сделала пометку в блокноте. — Ладно, а как тебе бобы?

Бобы Лахджа ловила на лету языком и лопала. Кажется, против демонов они не работали… но были довольно вкусными. Возможно, они должны ублаготворять, а не отгонять.

Крест тоже не сработал. Сидзука показала его Лахдже, поводила у лица, приложила к телу, даже дала погрызть. Ничего, просто кусок металла.

— Против Асмодея сработает, наверное, — сказала Лахджа, вспомнив, как тот блевал освященным куличом. — Но я-то не черт. Какие-нибудь универсальные средства есть?

— Только чистый Свет и благодать, — сказала одна из наложниц. — Это на всех действует.

— Ну и где я их тут возьму? — возмутилась Сидзука.

— А что вы делаете-то вообще?

— Проверяем, чем можно мочкануть Лахджу.

— В смысле мочкануть?! — отобрала у Сидзуки молитвенник Лахджа. — Я тебя сейчас этой книжкой стукну!

— Девочки, помогите, злокозненный демон хочет меня обидеть! — патетически заверещала Сидзука, прячась за других наложниц.

А те уже уяснили суть. И им тоже стало интересно. Все пятеро были смертными, все из разных миров — и их тоже, конечно, беспокоило, что вокруг демоны.

— Соль! — предложила одна.

— Чертополох! — сказала другая. — Полынь! Можжевельник и перец!

— Обвешать амулетами! Тогда она не сможет поднять рук и ног!

— Начертить круг ножом! Она не сможет из него выйти!

— Посадить на нее кота! Она не сможет двигаться!

— Надо начать подметать комнату! И мести к ней! Тогда злого духа выметет вместе с грязью!

— Украсть у нее клок волос и привязать к крысиному хвосту! Тогда она побежит за крысой, чтобы вернуть свои волосы!

— Да отвалите вы от меня! — пихнула Лахджа наложницу, которая уже вырвала у нее волосок. — Не побегу я ни за какой крысой!

— А вот мы сейчас проверим!

Большую часть всего этого Лахджа даже не замечала. Но иногда все же что-то чувствовала. Та же святая вода… не настолько она была холодная, если подумать. Да и из круга она вышла, преодолевая мимолетную… апатию, что ли. Некоторые амулеты казались какими-то неприятными, их хотелось поскорее с себя скинуть. При взгляде на один ее даже чуть-чуть затошнило.

Наверное, это и есть та самая благодать. Кое в чем ее следы есть. Или это психосоматика — Лахджа подсознательно считает, что вот это должно подействовать, и потому оно немножко действует.

— Нет, не работает, — сказала Лахджа, слушая запись церковных песнопений. — Красивый тембр. Могу хоть целый день слушать.

— Это все потому, что мы не священницы, — сказала одна из наложниц. — Сюда надо живую мамбо.

— Или жреца Урмгрет, — добавила другая.

— Или бокоре-тхай.

— Или солнцегляда.

— Или мико, — это уже Сидзука.

— Какие замечательные идеи! — раздался звонкий, хорошо поставленный голос.

Увлекшиеся наложницы испуганно повернулись — и увидели ослепительную улыбку Хальтрекарока. Тот уже несколько минут парил в дверях и с интересом наблюдал за происходящим.

Муж и повелитель двухсот красавиц не любил, когда что-то захватывающее происходило без него. Если где-то кто-то развлекался, а его присоединиться не приглашал, он сам появлялся… и развлечение становилось еще веселее!

— Какие вы все у меня умницы! — с восторгом воскликнул он. — Вы подали мне замечательную идею! Да! Именно таким будет мое следующее шоу!

— Ох, ё… — чуть слышно произнесла Лахджа.

— Что ты имеешь в виду, господин? — осторожно спросила Сидзука.

— Я приглашу на свое шоу жрецов из разных миров! Всех ваших — и многих других! Дам им средства, дам им время на подготовку… и выпущу против них низших демонов! Посмотрим, кто из них реально верен своим богам!

— Да… какая замечательная идея… — осторожно сказала Лахджа. — Но господин, не окажется ли это шоу… скучноватым?.. У них ведь не будет шансов… и оно может очень быстро закончиться…

— Ты хочешь сказать, что мои шоу могут быть скучноватыми? — чуть прищурился Хальтрекарок.

— Ну что ты, господин, но я иногда просто не могу поверить, как твой гений справляется с задачами, недоступными моему пониманию.

— А, ну это да, — снова расплылся в улыбке демолорд.

Сидзука за его спиной показала Лахдже большой палец. Потом защебетала с Хальтрекароком, тоже принялась к нему подольщаться. Согласно ее рейтингу, она сейчас на одиннадцатом месте в списке жен, и упорно продолжает карабкаться на самый верх… или хотя бы в первую десятку.

Зная ее, Лахджа не сомневалась — вскарабкается.

— Пс-ст, Лахджа!.. — позвала одна из наложниц, когда Хальтрекарок с Сидзукой удалились.

— Что?..

Наложницы держали крысу. Откуда достали — неизвестно. А к хвосту зверька был привязан волосок платинового оттенка.

— Да это не подействует, — сказала Лахджа, когда его отпустили. — Не побегу я ни за какой крысой… нет… нет… не-е-ет!..

— Что, Лахджа, уже не так довольна демоничеством?! — крикнули ей вслед.

— Это что, правда сработало?! — изумился Дегатти. — Как?!

— Есть мир, где в это верят все поголовно, — вздохнул Янгфанхофен. — Один из соседних с нами. Поэтому в коллективном бессознательном хранится мощный психосоматический заряд… ну ты знаешь, ваша магия тоже работает как-то так. Или все эти правила вампиров… помнишь, как пытался себя убить Кеннис?

— Забавно, — хмыкнул Бельзедор. — Янгфанхофен, дай-ка волосок.

— Я лысый, — шлепнул себя по макушке демолорд. — Да и крысы у вас нет.

— Поверить не могу, что это сработало, — качала головой Лахджа, идя по саду с крысой на руках. — Просто поверить не могу. А ты можешь?

Крыса молча смотрела глазами-бусинками. Она тоже до смерти перепугалась, когда за ней погнался демон. Животные не любят нечистую силу… кроме демонических. Демонические животные вообще никого не любят.

Лахдже стало жалко дрожащего зверька. Просто выпустить его тут — все равно что убить. Можно вскрыть и посмотреть, что внутри… но это Лахджа и так знает. Обычный мелкий грызун, она таких уже вскрывала. Ничего полезного для ее метаморфоз у них нет.

Нет, лучше просто метнуться сквозь Лимбо и отослать крысу в другой мир… заодно и еще потренироваться.

И в этот раз получилось легче. Она заставила себя расслабиться, расфокусировала взгляд — и сквозь обычные три измерения стало проступать четвертое. Пространство как будто пошло вглубь — с одной стороны раскинулась сумрачная Тень, с другой развернулась Призрачная Тропа.

А сдвинувшись в Тень и расфокусировавшись еще сильнее, Лахджа заметила блики, сполохи. То самое, что называют Кромкой. В одном месте была слабина — будто занавеска в стене. Лахджа просто отодвинула ее — и провалилась в Лимбо.

Ну а здесь она снова воплотила больничный коридор и начала открывать двери по очереди. За первой были только волны, вторая вообще выходила в черную пустоту, зато третья вывела ее на… поварню?.. Что-то вроде огромной кухни. Лахджа встретилась взглядом с ошарашенным поваренком, приложила палец к губам и опустила крысу на пол. Та пискнула и тут же убежала.

— Это волшебная крыса Рататуй, — шепнула поваренку Лахджа. — Поймай ее — и она будет тебе помогать.

Домой Лахджа возвращалась с чувством выполненного долга и сожалением, что некому оценить шутку. Она спасла маленькое животное и, возможно, дала начало новому суеверию. Будут через сто лет рассказывать, что крыс на кухни демоны подкидывают.

Она отсутствовала всего минут пятнадцать, но Хальтрекарок за это время успел решить, что срочно нуждается в любимой жене. Недели две вообще не вспоминал о ее существовании, а теперь вот опомнился. Едва она оказалась во дворце, как ее тут же потянуло к мужу — и не в переносном смысле. Будто схватило огромной лапищей, пронесло сквозь пространство — и швырнуло к ногам Хальтрекарока.

— А, Лахджа, ты очень кстати, — сказал он.

— Не очень мягкая посадка, мой господин, — сказала Лахджа, потирая копчик.

— Не ной. Я хочу, чтобы ты мне кое-что принесла.

— Опять вчерашний бургер? — деловито спросила она.

— Нет… хотя да, его тоже принеси. И сделай сама.

— Сама?.. Но, господин, я могу сделать тебе только сегодняшний бургер. Вчерашним он станет… завтра.

— Лахджа, а почему ты не сделала его мне вчера? — укоризненно спросил Хальтрекарок. — Я же попросил.

— Но ты же попросил сегодня.

Хальтрекарок долго и пристально смотрел на Лахджу. На какой-то миг ей показалось, что у него опять заскрипели эти шестерни в голове, и сейчас он сделает правильный вывод. Но он только вздохнул и сказал:

— Древнейший, какая же ты тупая. Уйди с глаз моих.

Лахджа дернула щекой и поспешила к выходу, но Хальтрекарок неожиданно вспомнил, что звал ее для другого. Он щелкнул пальцами, Лахджу подтащило обратно, и любимый муж произнес:

— Нет, не уходи пока. Совнар мне тут сказал, что ты хочешь стать моим доверенным лицом.

— Да, хочу, — кивнула Лахджа.

Она действительно хотела. За этот год гедонизм окончательно приелся, и она искала возможности вырваться из дворца. Или хотя бы заниматься чем-то более полезным… более интересным… чем угодно вообще.

Статус любимой жены оказался подушкой с гвоздями. Снаружи вроде и почетно, и любые желания исполняются, а внутри полный дискомфорт. Лахджа теперь чаще других сидела в лучшей ложе на шоу, сопровождала Хальтрекарока в увеселительных поездках и просто была подле него… но это всего лишь означало, что ее чаще других задевало его креативностью.

Она это поняла еще до того, как стать любимой женой. Видела на примере Абхилагаши, поэтому особо и не стремилась. Это как-то само вышло, случайно. Перестаралась. И теперь она бы с радостью от этого статуса избавилась, но не получалось пока. Делать что-то откровенно наперекор тоже чревато — немилость Хальтрекарока опасна для здоровья.

Вот если бы просто чуточку ему надоесть, сместиться на три-четыре позиции ниже…

Или стать доверенным лицом. Это даже еще лучше.

— Для начала я дам тебе пустяковое поручение, — ослепительно улыбнулся Хальтрекарок. — Выполнишь — сделаю тебя своим эмиссаром. Где-то во дворце есть одна брошка… она выглядит вот так.

В воздухе появилась иллюзия бирюзовой брошки в виде скарабея. Золоченые лапки и крылья, крупная голубая жемчужина в спинке… в натуральный размер, видимо.

— Это брошка принадлежала моей матушке, — поделился Хальтрекарок. — Не помню, где она… точно не в сокровищнице, там я смотрел. Но Совнар недавно напомнил, что она у меня где-то есть… и ты мне ее принесешь. Если справишься — докажешь, что можешь быть полезной.

Задание сложным не показалось. Просто покопаться в ларцах и шкатулках, найти брошку-скарабея… конечно, немного мелко для высшего демона, но это же тестовое задание. Оно и должно быть простеньким.

— Будет исполнено, мой любимый повелитель, — присела в книксене Лахджа. — Считай, что я уже все принесла.

Но довольно быстро оказалось, что она поспешила с обещанием.

Лахджа прошлась по дворцу сверху донизу, по всем этажам. Она обыскивала и обшаривала все кладовые, все шкафы, вообще все подходящие места. Отрастила сотни тончайших щупальцев, сотни глаз на длинных стеблях — и шмонала каждое помещение, словно буйный ураган.

У наложниц проклятой брошки тоже не нашлось. Лахджа расспросила каждую. Честно говорила, что брошку ищет Хальтрекарок, и если у кого-то она есть — лучше отдайте. Иначе любимый муж все равно узнает, а потом разгневается и сожрет.

— Сидзука, ты не видела брошку в виде скарабея? — без особой надежды спросила Лахджа, входя в малую гостиную.

— Не-а, — отмахнулась девушка, листая свой блокнот.

— А ты, Абхилагаша?

— Нет… и не мешай. Я тебе говорю, на двухсотом месте сейчас Эллези! — заявила Абхилагаша, высвечивая огненные буквы.

— А я тебе говорю, что Амрита! — ответила Сидзука, потрясая блокнотом. — Ну вот, посмотри сама, посмотри!

С тех пор, как Сидзука поднялась на одиннадцатое место, Абхилагаша начала с ней общаться. Неохотно, свысока, но все-таки. В ней чуточку поубавилось спеси, когда Лахджа сместила ее саму с первого места. От бывшей фаворитки отвернулась часть подпевал, в том числе Нагалинара, и она стала вербовать новых сторонниц.

К тому же у них с Сидзукой нашлось общее хобби. Они обе кучу времени уделяли этим самым расчетам — кто на каком месте находится. Но рейтинги у них немного не совпадали, и они постоянно препирались насчет того, кто любимее, кого Хальтрекарок ценит сильнее.

— Ну что зря спорить? — кинула на стол блокнот Сидзука. — Увидишь сама — когда Хальтрекарок найдет себе новую любовь, то сожрет Амриту.

— Все правильно, только не Амриту, а Эллези, — закатила глаза Абхилагаша. — Ну что ты в самом деле, я этим занимаюсь уже триста лет. Уж побольше знаю, чем какая-то смертная.

Амрита и Эллези сидели на диванчике в обнимку и в голос ревели.

— Девочки, а вы брошку не видели? — тихо спросила их Лахджа.

Те замотали головами.

— Ладно. Совнар!..

— Чем могу помочь? — раздался мягкий голос из кресла.

Только что там не было никакого кота. Пылающий камин, огромное телеокно на другую планету, диван, два кресла, столик для омбредана, четыре наложницы — и никаких котов. А теперь есть, сидит и умывается.

— Ну же, — подсела к нему Лахджа. — Где эта брошка?

— Это тестовое задание. Тебе нужно справиться самой, чтобы проверить…

— Ой, да ладно! Просто скажи!

— Я не знаю, — признался Совнар. — Понимаешь, я на днях делал ревизию наследства, которое Хальтрекарок получил от матери… мы закончили прошлый год с дефицитом, знаешь ли… И в перечне была эта брошка — пункт четыре дробь двадцать пять, подпункт одиннадцать, параграф…

— Пропусти это.

— Как раз когда я возжег ее изображение, вошел хозяин — и тоже ее вспомнил. А потом вспомнил еще и то, что ты хочешь стать его эмиссаром.

— И поручил мне ее принести. Совнар, я третьи сутки дворец обыскиваю. Без сна и отдыха…

— Тебе больше не нужен сон.

— Неважно! Совнар, помоги мне. Дай подсказку. Может, она все-таки в сокровищнице? Я туда войти не могу. Хальтрекарок сказал, что там точно нет, но он не мог проглядеть?

— В сокровищницу я войти тоже не могу, — признался Совнар. — Одну лазейку я знаю, но тревога сработает сразу же. Ты хочешь, чтобы Хальтрекарок застал тебя роющейся в его любимых игрушках?

— Не хочу.

— Вот и ищи в других местах.

— Ладно… а можно мне доступ к вашей бухгалтерии?

— Нет, — очень быстро ответил Совнар. — Зачем?

— Поищу в записях. В архиве.

— Ты не сумеешь, ты не бушук, — снова как-то очень быстро сказал Совнар.

— Не только бушуки умеют читать!

Совнар стал отнекиваться, но Лахджа вздохнула и сказала, что тогда ей придется вернуться к Хальтрекароку ни с чем. А если он спросит, почему, то она всё честно расскажет.

Вообще всё.

Только после этого Совнар согласился… нет, не дать доступ к бухгалтерии, а вместе с ней проглядеть старые записи. Только через него.

Это оказалось дьявольски скучным. Возможно, бушукам такое доставляет удовольствие, но Лахджу эти бесконечные колонки цифири быстро утомили. Безликий не успевал таскать ей кофе. Один раз она попыталась сотворить его сама, и кружки у нее даже получились неплохо, а вот содержимое… Совнар отказался даже пробовать.

— Лахджа, делай поправку на скверну, — сказал он. — Мы демоны. Когда мы что-то создаем, то делаем это демонической силой. А это темная ба-хионь… благодать. Она оставляет следы на том, что ты творишь. Если не будешь держать в голове очистку, все будет получаться оскверненным.

Лахджа молча вылила кофе в горшок с кактусом, и тот сразу пожух.

Бушукская бухгалтерия оказалась сложной и запутанной. Информация оставалась после каждой операции в Банке Душ, а также официальных перемещений материальных ценностей. Бушуки все отмечали, все заносили в архив и все могли при желании поднять.

Но найти что-то, просто листая записи подряд, было невозможно. Это тысячи лет доходов и расходов, притоков и трат. Архив даже за один год представлял собой эверест информации.

Оказалось, например, что большую часть прибыли Хальтрекарок получает вовсе не от шоу… собственно, с шоу он вообще почти ничего не получает. Просмотр в кэ-оке бесплатный, а живое посещение хоть и стоит эфирку-другую (в зависимости от места), но по меркам демолорда это гроши. Так что для Хальтрекарока это просто хобби, а основной доход ему идет как мажоритарному акционеру — от вассалов, от колоний, от набегов, от торговых операций. Отовсюду текут капельки — и все вместе они становятся рекой.

Правда, расходов у него не намного меньше. Все эти шоу и роскошные приемы. Наложницы тоже тратят направо и налево — хотя как раз эта статья расходов не так уж велика. Сколько они там могут потратить, на что? Даже одна-единственная условка — это несметные деньжищи. Абхилагаша разве что круто выбивается… Лахджа даже заподозрила, что она попросту завела тайком отдельный счет и ворует у мужа.

Но это ее сейчас не интересовало. Совнар по ее просьбе вернул ту самую графу в перечне наследства, выделил пункт с брошью, а потом провел быстрый поиск по упоминаниям. Причем делал это не компьютер, не какая-то электронная система, а он сам. Любо-дорого было поглядеть, как мелькают когтистые пальчики, как молниеносно сверяет записи этот живой арифмометр. Чтобы стать действительно незаменимыми, бушуки завязали всю финансовую систему на себя.

Кроме подпункта в перечне наследства, брошь нашлась еще трижды. Из них дважды — в совсем уж древних записях, еще у баронессы Исмельды. Совнар был в свое время и ее бухгалтером.

— Ага, вот здесь она ее купила, — сунула нос Лахджа. — Это давно было?

— Очень давно. Она тогда еще не была баронессой. И замуж за Аркродарока еще не вышла.

— А вот тут… хм… это что? — ткнула она в пылающий кружок.

— Заявка на розыск, — объяснил Совнар. — Что-то смутно припоминаю. Кажется, у Исмельды пропали какие-то ценности… и в их числе, выходит, эта самая брошь… Аркродарок тогда был еще жив…

— Но потом ее каким-то образом унаследовал Хальтрекарок. Нашлась?..

— Записи о находке нет… но у Хальтрекарока она точно была…

— То есть… подожди… это он сам ее спер, что ли?

Совнар красноречиво промолчал. Лахджа представила совсем юного Хальтрекарока, который крадется в ночи к маминому туалетному столику и набивает карманы ценными безделушками… хотя у гхьетшедариев нет карманов…

— Ладно, — вздохнула она. — Не будем поднимать эту историю. Открой самую последнюю запись.

— Расписка из ломбарда, — развернул огненные письмена Совнар. — Очень старая. У Хальтрекарока тогда доходы были непостоянные… он ведь у нас творческая личность, сама понимаешь. С потребностями, превышающими возможности. Вот и закладывал…

— А, вот, нашла, — показала на картинку Лахджа. — Брошь Исмельды. Выглядит точно так же.

— И этой расписке… три тысячи восемьсот пятьдесят лет, — сказал Совнар. — Да, помню, у Хальтрекарока тогда был трудный период в жизни… Несмотря на все мои старания, ему как-то ужасно не везло… был момент, когда он вплотную подошел к одному проценту ровно…

— И, конечно, сам он давно об этом забыл, — вздохнула Лахджа. — Хотя за четыре тысячи лет я бы тоже забыла, ладно. Ладно, схожу в этот ломбард… хотя он еще существует вообще?

— Это бушукский ломбард, — ухмыльнулся Совнар. — Старое семейное предприятие. Некоторые из них существуют со времен дедушки Мазеда.

Лахджа снова вздохнула. Поручение из пустякового превратилось в проблемное. Пусть ломбард по-прежнему существует — брошку-то наверняка за это время продали. И хорошо, если об этом сохранилась запись…

Господи, это же почти четыре тысячи лет! В родном мире Лахджи тогда был бронзовый век! Люди даже железом еще не пользовались! В Финляндии жили какие-то дикари, охотники и собиратели!

А у демонов уже были ломбарды, и вороватые маменькины сынки носили в них дешевую бижутерию.

— Сходишь со мной? — без особой надежды попросила она.

— Лахджа, у меня полно своих дел, — укоризненно сказал Совнар. — Просто возьми расписку и слетай. А мне теперь еще придется сверять наследство Исмельды со всеми этими расписками… суть Древнейшего, Хальтрекарок воровал сам у себя…

Теперь Лахдже пришлось лететь на другую сторону Паргорона, в Каменистые Земли. Ломбард был там, в Башне Душ. Она немножко прошла по Призрачной Тропе, но ориентировалась в ней еще неуверенно, так что вывалилась где-то за двести километров в сторону.

— Ой, не моя остановка, — раздраженно сказала Лахджа, пытаясь залезть обратно.

Потом решила, что быстрее будет на крыльях. Этак они и атрофируются, если все время скользить по гиперпространству.

Интересно, как вообще работают ее крылья? У нее же очевидно нет киля, как у птиц. Хотя грудные и спинные мышцы очень развиты и ощущаются очень плотными. Похоже, что у нее есть группы мышц, которых нет у человека. И под ребрами вроде все не совсем так, как у людей. Внутренний киль, растущий от грудины?.. Но как к нему тогда крепится мускулатура? А что тогда со структурами средостения?..

Конечно, все можно списать на демоническую силу. Но в основе-то своей она все равно биологический организм. Она же не астральная сущность в псевдооболочке, как ларитры.

Башня Душ была видна издали. Громадный каменный палец посреди безжизненной пустыни. Подлетев поближе, Лахджа увидела еще и городок, но в сравнении с самой башней он казался травой вокруг сосны.

Если бы под соснами росла трава, конечно.

Лахджа тут еще не бывала. Мпораполис и Кубло посещала, а вот в Башню Душ заглядывать не доводилось. Она сама по себе не очень интересная, просто тут крутится все бабло этого мира.

Охранялась Башня Душ жестко. Повсюду висели злобоглазы, просвечивался каждый уголок. На каждом шагу стояли храпоиды. На отдалении бродили кругами сразу четыре кульмината — у каждого на башке было огромное гнездо аргеров. Даже простыми привратниками служили высшие демоны — гохерримы с огромными саблями.

И это еще только те, кого Лахджа заметила. Ничто в Паргороне не сторожили так, как эту башню.

Конечно, в первую очередь этим занимались сами бушуки. Их тут была тьма. Крохотные рогатые дельцы носились повсюду с бумажками, зажигали друг другу огненные символы, возбужденно что-то тараторили, заключали сделки и обменивались сплетнями.

При виде Лахджи они расплывались в улыбках и свидетельствовали почтение. Самые молодые старались попасться на глаза, представлялись, спрашивали о здоровье Хальтрекарока.

В Банке Душ, этой святая святых, Лахдже было делать нечего. Как жена демолорда, она пользовалась счетом мужа, собственного не имела. Она все собиралась спросить у Совнара, сможет ли завести собственный счет, когда созреет для этого, но пока как-то к слову не приходилось.

Ее интересовал ломбард. На одном из этажей Башни Душ было целое кольцо бушукских ломбардов — от простых, куда таскали всякую ерунду низшие демоны, до элитных, для третьего и четвертого сословий.

Лахджа, как любимая жена, принадлежала к четвертому. Ее приняли без проволочек, налили какао, угостили зефирками и с огромной скоростью перечислили все услуги, которые бушуки жаждали оказать и которые Лахдже не были нужны.

— Вот, у меня тут расписка… — наконец сумела вставить она слово. — Старая…

Бушуки уставились на загоревшиеся письмена. Их было двое, бушук и бушучка. Оба в аккуратных деловых костюмчиках, при галстуках-бабочках. Бушук был в строгих очках, а бушучка носила огромные серьги.

— Очень старый заклад, — сказал бушук, изучив документы. — Я бы сказал — древний.

— Я здесь тогда еще не работала, — добавила бушучка. — Я даже не родилась еще.

— Посидите здесь чуть-чуть, мы сейчас вызовем старшего администратора, — попросил бушук.

Это немного затянулось. Даже просто найти запись о такой старой сделке удалось не сразу. Но в конце концов к Лахдже явился самый главный — Бхульх, Великий Ростовщик. Один из богатейших банкиров, бухгалтер самого Корграхадраэда, а по совместительству — руководитель сети ломбардов и заемных контор.

— Добро пожаловать в контору «Бхульх и сыновья», — вкрадчиво прошептал бушук в золотом пенсне. — Так приятно видеть здесь настолько очаровательную особу. Желаете что-нибудь заложить?

— Нет, я…

— Знаю, знаю, знаю. Уже доложили. Но все-таки вы подумайте. Мы принимаем любые высокореальные предметы на справедливых условиях. Артефакты низшей и высшей магии, уникальные предметы искусства, редкие элементы, живой товар, Ме…

— Нет, я сегодня хочу выкупить, а не заложить, — отказалась Лахджа.

— Выкупить будет непросто, дорогая, — поправил пенсне Бхульх. — Дело не в сумме, дело в сроках. Мы гарантируем, что заложенное имущество будет в целости и сохранности дожидаться вас в течение ста лет. А вы когда пришли?

— Да, немножко просрочили…

— Да уж немножко, — крякнул Бхульх. — Нету здесь вашей брошки давно. Тю-тю. Купили ее давно.

— Ох, какая незадача, — вздохнула Лахджа. — А кто купил? Можно узнать?

— Но как же тайна сделки… — отвел взгляд Бхульх. — Как же честь ростовщика…

Лахджа поняла намек с полуслова. Правильному обращению с бушуками она уже выучилась. А поскольку у нее был открытый доступ к счету Хальтрекарока, она просто принялась скупать всякий хлам и старье. То, что пылилось в закромах ломбарда веками и тысячелетиями.

— Знаете, вот эта чашка тут лежала со времен, когда я сам только что пришел сюда работать, — с ностальгией произнес Бхульх. — Хорошие были времена, я был так юн… И эту вашу брошку я хорошо помню. Я ее лично принимал у одного демолорда… ну вы знаете, какого. Вещица была безвкусная, но как было не помочь любимцу всего Паргорона? Я заплатил гораздо больше, чем стоила эта безделица.

— Очень мило с вашей стороны, — сказала Лахджа, прихлебывая какао. — И Хальтрекарок ее так и не выкупил. А она ценная вообще?

— Ценная… как ценная?.. — отмахнулся Бхульх. — Не сама по себе. Это не артефакт, просто редкое произведение искусства. Если не ошибаюсь, оно принадлежало баронессе Исмельде еще до того, как та стала баронессой. Считается, что оно приносит удачу. Не знаю, может, так и есть, конечно… Когда истек срок хранения, я долгое время никому ее не продавал. Носил при себе, берег. Ждал, что Хальтрекарок все-таки вспомнит, вернется, выкупит…

— Он не выкупил, я знаю. Так кому вы ее продали? — начала раздражаться Лахджа.

— Я хранил ее почти тысячу лет, — с легкой обидой сказал Бхульх. — Лично хранил. Ничего за это не получил.

— За что от Хальтрекарока вам большое спасибо. Вот такое огромное, — раскинула руки метра на три Лахджа.

— Девушка, вы над старым Бхульхом не потешайтесь, — строго сказал бушук. — В общем, я хранил эту брошь на случай, если Хальтрекарок все-таки передумает… но потом мне стало не до этого. Я, знаете ли, стал банкиром. Меня заметил сам Корграхадраэд. Так что я перенес брошь в общедоступную витрину… и вскоре после этого ее купили.

— Да кто купил-то, кто?

— Один гхьетшедарий, — бросил ей материализованный чек Бхульх. — Барабао.

— Спасибо, — поднялась Лахджа. — Где тут ближайшее кэ-око?

Она думала, что Барабао окажется одним из десятков тысяч простых гхьетшедариев. Владельцем обычного гхьета — кусочка Каменистых или Мглистых Земель, горы в Ледовом Поясе или острова в Пламенном море.

Но это оказался барон! Причем один из вассалов Хальтрекарока!

Наконец-то фартануло. Барона искать долго не придется, а любимой жене патрона он точно не откажет.

Жил Барабао в Туманном Днище. Владел гхьетом размером с половину Финляндии. В самой его середке, озаренное далеким Нижним Светом, раскинулось громадное поместье — с конюшнями, псарнями, скотными дворами и загонами для рабов.

Чем бы гхьетшедарии ни занимались в свободное время, их основная задача — производство материальных благ. Сельское хозяйство и промышленность, обеспечение Паргорона всем необходимым. Понятно, что делают они это не самолично, а просто контролируют бесчисленных храков, харгаллов и других демонов-работяг.

А бароны — еще и других гхьетшедариев.

Гостью Барабао встретил со всем радушием. Увидев его, Лахджа вспомнила эту смазливую рожицу — полгода назад он участвовал в шоу Хальтрекарока. Не сидел в вип-ложе, а именно что бегал по лабиринту как простой человек, избегал ловушек и сражался с монстрами.

Хальтрекарок не всегда использует для своих игр смертных — иногда участвуют и высшие демоны… добровольно. Кажется, Барабао участвовал добровольно.

— Брошь в виде скарабея?.. — задумался Барабао, пока Безликие разливали вино. — Смутно припоминаю что-то такое. Но это было очень давно… я еще даже не был тогда бароном.

— Три тысячи лет назад, я знаю, — пригубила вино Лахджа. — Но вы уж все-таки напрягитесь. Очень нужно.

Барабао хмыкнул и закинул ногу за ногу. Сверкнула белозубая улыбка, изящные пальцы взметнули бокал к губам… глаза бесцеремонно ощупывали молодую демоницу.

Чертовски хорош был собой, мерзавец. Лет двадцати на вид, златокудрый и голубоглазый, с безупречными чертами. Обнаженный, как все гхьетшедарии, он парил в воздухе и походил на прекрасного ангела… только вот кем-кем, а ангелом точно не являлся.

— У меня был тогда период, когда тянет на украшения, — доброжелательно поделился Барабао. — Я носил эту брошь, пару колец, серьги, монисто…

— Уверена, вам очень шло, — сказала Лахджа.

— Но мне потом прискучило. Какой смысл в этих побрякушках, согласны? Вы же тоже ничего такого не носите?

Лахджа улыбнулась. Да, став демоном, она перестала носить украшения. Да и одежду надевала лишь первое время, пока не отвыкла окончательно. Это все мешало метаморфозам, а стыдливость осталась где-то там, в смертном теле. Поначалу ей не хватало карманов или какой-нибудь сумочки, но потом она приловчилась выращивать кисты внутри тела. Там мелкие вещи были в полной сохранности.

— И все-таки постарайтесь вспомнить, — попросила она еще раз. — Мне очень нужна эта брошь.

— Постараюсь, постараюсь… а насколько она вам нужна? — спросил Барабао, откусывая кусок железного прута. У гхьетшедариев бывают странные пристрастия в еде. — Она вообще-то моя. Что я за нее получу?

Его взгляд снова ощупал тело Лахджи. Липкий, похотливый взгляд.

— Назовите свою цену, барон, — продолжала улыбаться демоница. — Но не слишком заламывайте — это всего лишь брошка.

Чего хочет Барабао, было очевидно. Он же гхьетшедарий. А они по-настоящему любят лишь две вещи. Все остальное воспринимается либо как бессмысленная шелуха, либо как средство получения этих самых вещей.

И Лахджа в принципе была не против. Привыкла уже легко к этому относиться.

У Хальтрекарока все со временем привыкают.

— Моей ценой будет… игра в карты, — достал из воздуха колоду Барабао. — На желание.

— Ага… а желанием будет?..

— Одна ночь со мной, конечно.

— Ожидаемо. А играть обязательно? Может, просто секс без обязательств?

— Нет-нет, это неинтересно! — запротестовал Барабао. — Я так не люблю!

— Своего рода прелюдия? — с пониманием произнесла Лахджа. — Без перебирания карт не поднимется?

— Мне так больше нравится, — поджал губы Барабао. — Азарт возбуждает. Я хочу предвкушать. Чувствовать твой страх… страх проиграть… страх оказаться в моей власти…

Лахджа опустила взгляд. Да, азарт его возбуждает.

— Ладно, картежный фетишист, давай сыграем, — сказала она. — Только я не особо умею. Может, в омбредан лучше?

— В омбредане слишком много правил. И слишком мало игры случая.

— Ну я бы так не сказала…

Лахджа даже заподозрила, что у Барабао меченые карты или волшебная колода, с которой он всегда выигрывает. Но… какой смысл? На перепихон она и так согласна. Это ему нужен игровой ритуал.

— И если я выиграю… я могу попросить что угодно, — шлепнул колодой о стол Барабао. — Что угодно.

— Что же, что же ты попросишь… — хмыкнула Лахджа. — А что за игра-то? Покер? Я только в покер умею… и в ристисейску еще, но в ристисейску вдвоем не играют.

— Пусть будет покер, — согласился Барабао, превращая колоду в стандартную земную. — Я знаю все карточные игры всех миров.

— Ну это ты загнул, — усомнилась Лахджа. — В жизни не поверю.

— Уж лучше поверь. Короткая игра, хорошо? До двух побед.

И они стали играть. Под открытом небом, на просторной веранде Лахджа и Барабао сидели за столом, пили вино и рубились в картишки. Усадьба барона стояла на болоте — совсем рядом поднимались ядовитые испарения, тянули кверху лапы черные деревья, а в воде плескались гигантские крокодилы.

На самом деле было довольно уютно, только мешал назойливый лай. Какой-то паргоронский пес не переставал разоряться.

— Можно с этим что-нибудь сделать? — спросила Лахджа, когда стало невмоготу. — Я не могу сосредоточиться.

Барабао исчез и через несколько секунд снова появился — с оторванной головой.

Не собачьей. Человеческой. Женской.

Но лай прекратился.

— Все что угодно для дорогой гостьи, — любезно сказал барон. — Больше ничего не отвлекает?

Лахджа, которая уже собиралась быстренько слить три кона, резко передумала. Теперь она пожалела, что не обговорила пределы желания. Конечно, Ме Регенерации восстановит ее даже из пепла… но все-таки стоило заранее уточнить.

Ну что ж. Зато теперь игра действительно ее волнует. Что за жизнь без риска?

Хотя если подумать — он не посмеет. Должен понимать, что если попросит что-нибудь эдакое, то Лахджа потом нажалуется Хальтрекароку. А вассалу такое не с руки. Он, конечно, всегда может потом откупиться, да Хальтрекарок и сам равнодушен к терзаниям наложниц, но… ладно, подумаем об этом в случае проигрыша.

Тем более, что играл Барабао честно. Азарт ему явно требовался неподдельный. Первый кон Лахджа выиграла тройкой шестерок против пары тузов. Второй, правда, проиграла — пришла одна шваль, а вот у Барабао оказался аж стрит.

— О, люблю, когда именно так, — снова раздал он карты. — Третий кон, от которого все зависит. Напряжение… ты его чувствуешь?

— Главное, что ты его чувствуешь, — покосилась вниз Лахджа.

Она осторожно вскрылась. Тройка, семерка, две дамы и король. Бросила быстрый взгляд на Барабао — расслабленный, спокойный. На лице играет вечная улыбочка.

И пристально следит за ее реакцией.

— Беру три, — сказала Лахджа, превращая лицо в плоский блин с чуть заметными прорезями на месте глаз.

— Неспортивно, — укорил ее Барабао. — К тому же я все равно вижу твою ауру.

Хорошо хоть, мысли не читает. Подаренное Фурундароком Ме Защиты Разума иногда здорово выручало.

Пытливо глядя на Барабао, Лахджа постаралась приглушить эмоции. Ей достались тройка треф, пятерка червей… и дама бубен. Третья дама. Если у барона не что-то серьезное…

— Вскрываемся? — спросила она.

— Подожди. Как насчет дополнительной ставки? Добавляю одно Ме.

Лахджа задумалась. Ей хотелось новое Ме, они ей очень нравились… но это же все-таки гхьетшедарий. Ему очень легко жульничать. Он может просто захотеть — и узнает, какие у нее карты. Возможно, уже это знает. Молодая демоница вроде нее не сможет его уличить, она просто еще не умеет.

Хотя это не сочетается с психологическим портретом. Барабао не лудоман, он получает удовольствие не от выигрыша и не от самого процесса. Ему нужен риск, неопределенность. Он возбуждается от того, что может проиграть. Жульничая, он сведет риск на нет.

К тому же у нее есть Создание Ложки.

— Хорошо, — согласилась Лахджа. — Одно Ме, вслепую. Но не вредное и не хаотичное.

— Само собой. Вскрываемся.

Карты легли на стол. Лахджа постаралась сделать это чуть позже — чтобы Барабао не успел превратить свои во что-то другое. И облегченно выдохнула — у него оказались две пары. Восьмерки и девятки.

— Ах, жа-а-аль… — протянул он. — Но по-своему это тоже возбуждает. Если никогда не проигрывать, выигрыш перестает радовать, согласна?

— Конечно. Где мое Ме?

— Получай, — коснулся ее руки Барабао. — Когда-то я создал его для игры… более успешной игры. Но потом понял, что мне так неинтересно. Так что не хочу его и иметь.

Лахджа быстро осмотрела и опробовала приобретение. Пятиминутная Копия. Позволяет создать почти абсолютную копию чего угодно. Иллюзорную, конечно, и всего на пять-шесть минут — зато обманет кого угодно. Даже демолорд перепутает.

— Не знаю, какое-то слишком узкоспециализированное, — цокнула языком она. — Только для шулерства и годится.

— А ты бы мне что дала? — осведомился Барабао.

— Великолепное Создание Ложки! — ухмыльнулась Лахджа и создала ложку. — Заслуженное Ме! Мне его даровал Князь Тьмы!

— А я гляжу, Лахдже везет в играх, — заметил Бельзедор. — Часто выигрывает.

— Мне она проиграла, — хмыкнул Дегатти.

— А это еще удивительнее.

— Ладно, давай эту злосчастную брошь, да я полетела, — сказала Лахджа, поднимаясь из-за стола.

— Стоп-стоп-стоп, — помотал головой Барабао. — Я не говорил, что она у меня.

— Господи, да ты должно быть шутишь. И где она тогда?

— Проиграл в карты. Очень давно, тысячи две лет назад. Одному гохерриму… но сожри меня Желудок, если я вспомню его имя.

— Вспоминай, — с нажимом произнесла Лахджа. — Я не уйду, пока не вспомнишь.

— Моя госпожа, это не звучит, как угроза, — приторно улыбнулся Барабао. — Но я постараюсь. Что-то там было насчет этого гохеррима… ах да, он же потом стал вексилларием.

— Вексилларием?.. Интересная тенденция…

— Да, как же его… На «А» как-то… ах, верно, Адестартес, — сказал Барабао, на миг как будто зависнув.

— Ладно, спасибо и на том, — расправила крылья Лахджа. — Мир вашему дому, пойду к другому.

— Подожди, а ты ничего не забыла? Ты проиграла. Теперь ты должна выполнить условия спора.

— В смысле проиграла?! Я выиграла, два из трех!

— Но один из трех ты проиграла. Я сказал, что мы играем до двух побед, и за твои две победы я честно отдал тебе Ме и брошь… сведения о броши. А что получу я за свою одну победу?

— Ничего, — поджала губы Лахджа. — Это так не работает.

— Именно так это у нас в Паргороне и работает, — обольстительно улыбнулся гхьетшедарий. — Просто ты очень юна и еще не во всем разобралась…

— В самом деле, хм? — перебила Лахджа. — Давай спросим моего супруга. Попросим рассудить нас по справедливости. Он-то уж в этом разбирается.

Барабао издал недовольное ворчание и отступил, вскинув руки.

— Ладно, я понял, — сказал он. — Ты уже не в настроении.

Из Туманного Днища Лахджа отправилась в… что ж, хотя бы на этот раз лететь пришлось недалеко. Адестартес оказался вексилларием Седьмого легиона — а казармы Седьмого тоже находятся в Туманном Днище. Аккурат посередине между гхьетом Барабао и Мпораполисом.

Здесь было уже не так болотисто. В небо уходили гигантские стволы — раз этак в несколько выше земных секвой. А в их тени раскинулся военный городок.

Хотя скорее уж город, чем городок. Вдвое больше ее родного Порвоо. Бараки выдолблены прямо в стволах, на раскидистых ветвях тоже висят здания-гнезда. Демоны могут жить почти в любых условиях, очень легко приспосабливаются.

— Казармы, — произнесла Лахджа, вертя головой по сторонам. — Вонь немытых ног и пердящих жоп.

На самом деле все было не настолько страшно. Пахло скорее лесом. Конечно, к этому примешивался запах ста тысяч легионеров, но это ерунда в сравнении со стомиллионным Мпораполисом.

Здесь надо быть аккуратней. Гохерримы не такие хитрые, как бушуки, и не такие гнусные, как гхьетшедарии, зато они напрочь отбитые. Не признают никаких авторитетов, кроме военных.

То есть других гохерримов.

Так что прикрыться именем мужа не выйдет. Лахджа, как любимая жена демолорда, принадлежит к четвертому сословию и формально равна вексилларию… но только формально. Конечно, у нее очень классные Ме, но хватит ли их, чтобы справиться с кем-то вроде того же Барабао?

Лахджа не была уверена.

Дорогу ей показал первый же храпоид. В Седьмом легионе сто тысяч демонов, но только одна тысяча гохерримов. И они, само собой, живут отдельно, в офицерских казармах. А у многих вообще собственные квартиры в Мпораполисе или на Золотых Холмах.

Штаб-квартира разместилась под огромным деревом. Этаким супербаньяном из тысячи стволов. По сути это было здание, только растущее, а не выстроенное. Вместо стен — колонны, вместо комнат — долгие галереи, вместо полов — удивительно ровный и мягкий слой мхов.

Здесь и тусовались гохерримы. Кажется, штаб-квартиру они использовали еще и как клуб. Повсюду они сидели у огромных пней, пили вино, лапали куртизанок, играли в омбредан, вели задушевные беседы… культурный офицерский отдых.

Где-то тут должен быть и вексилларий. Но у кого бы Лахджа ни спрашивала, все только пожимали плечами. Адестартес только что был тут, Адестартес пошел туда-то, Адестартес минуту назад сидел здесь и пил пиво…

— Он не может просто постоять на одном месте?! — возмутилась Лахджа.

— Не, — хмыкнула дебелая гохерримка, утирая губы. — У векса сегодня проверка боевой подготовки. А ты кто такая? Полукровка, что ли?

— А, да не, я это… — пробормотала Лахджа, присаживаясь рядом.

— Ты просто посиди, подожди. Выпьешь?

Гохерримка оказалась добродушная, похожая на заботливую маманю. Звали ее Тугербродика, она была лидером пятой когорты и заведовала псарней. За пятнадцать минут знакомства Лахджа узнала о ней абсолютно все. И не хотела — а узнала.

— …А я ему и говорю — не женись ты на ней, пожалеешь! — оживленно жестикулировала Тугербродика. — Ну где это видано, чтобы гохеррим — и на бушучке женился?! Ты со мной согласна?

Лахджа прикинула соотношение пропорций и кивнула.

— Но женился, не послушал, — продолжила Тугербродика. — Живут теперь. Детишек двое.

— А… а как они?.. Вы же вон какие, — подняла руку над головой Лахджа, — а бушуки — вон какие.

— Да бушуки же в кого хочешь превратятся, — отмахнулась Тугербродика. — Но дети-то, дети!.. Они же мелкие получаются. Меньше тебя. В Школе Молодых все дразнят.

— А почему…

— Равня-я-я-яйсь!!! — раздался оглушительный рев.

Гохерримы, еще только что шумные, пьяные и расслабленные, взлетели пружинами. По всему подбаньяновому пространству вытянулись идеально ровные шеренги.

Лахджа от неожиданности тоже подскочила, заметалась… и как-то против собственной воли втиснулась среди гохерримов. То ли слишком опешила, то ли попала под удар демонической воли. Дернулась было выйти, но тут как раз появился вексилларий и стало неловко.

Вот он какой — Адестартес. Очень высокий, очень широкоплечий, очень мускулистый. Настолько огромная мясная гора, что голова кажется маленькой. Кожа синяя, на лысой макушке изогнутые рога. Оружие необычное — круглый щит с железным рукавом, заканчивающимся клинком. Края тоже заостренные, покрытые зазубринами.

— Смирно! — рявкнул вексилларий, шагая вдоль строя. — Не дышать!

Лахджа послушно задержала дыхание. А про себя невольно задумалась, зачем демонам вообще дышать. У многих есть грудные клетки, легкие и диафрагма… но они им не нужны.

С другой стороны — они ведь живые существа. Не роботы, не ходячие статуи. Что у них должно быть внутри — желе?

Вот вскрыть бы и посмотреть…

— О чем задумалась? — раздался участливый голос.

— О желе, — машинально ответила Лахджа.

Нависший над ней Адестартес побагровел от гнева и стиснул рукав щитомеча.

— Ты кто вообще такая?! — прикрикнул он. — Ты же не гохеррим! Что ты делаешь в строю?!

— Да ничего, я по личному делу пришла. А потом вы… скомандовали. Да еще таким уверенным голосом. Ну, думаю, наверное, вы знаете, что делаете. И что нужно делать мне. А я демон покладистый, неконфликтный…

— Заткнись.

— Вот, снова этот голос. Ну и как тут не подчиниться?

— Ты издеваешься?

— Никак нет, господин вексилларий! Мне выйти из строя?

Адестартес отступил на шаг и окинул Лахджу пристальным взглядом. Высший демон, несомненно. Явная паргоронка. Видна печать Хальтрекарока… супруга… интересно, насколько сильная?

— А ты случайно… ты не фархеррим ли? — осведомился вексилларий.

— Возможно, — настороженно ответила Лахджа. — А еще я любимая жена Хальтрекарока и убивать меня нельзя.

Последнюю фразу она произнесла скороговоркой.

— Тогда просто спарринг, — с готовностью сказал вексилларий. — Не смертельный. Идем на дуэльную площадку.

— Зачем? Я тут вообще по другому вопросу.

— Я еще никогда не дрался с фархерримами, — жадно сказал Адестартес.

— Но я же не боец… я с поручением…

— Пошли, — схватил ее за руку Адестартес. — А то болтать ты горазда — посмотрим на тебя в бою.

Гохерримы заулюлюкали. Адестартес скомандовал им вольно, строй рассыпался, и они бросились занимать зрительские места.

— Давай, — велел вексилларий, чиркая щитом о дерево. — Калечить не буду.

— И на том спасибо, — проворчала Лахджа, следя за его движениями.

Что ж, сама виновата. Меньше надо было разевать рот.

Хотя этот, кажется, в любом случае докопался бы. Гохерримам много не нужно, они лезут в драку по любому поводу. Особенно если противник новый и необычный — хочется проверить его на прочность, посмотреть на сильные и слабые места.

Как огромные рогатые бутузы.

Адестартес огляделся, вскинул руки. Постучал кулаком о собственный щит. Гохерримы свистели и подбадривали его.

Лахджа знала, на что способны вексилларии. Видела дуэль Роскандрахара и Хаварпагона. Если сейчас эта боевая машина выдаст всю свою мощь… будет очень плохо.

Но Адестартес собирался не победить как можно быстрее, а оценить ее возможности. Так что он не рванулся молнией, а продолжал постукивать о щит, не отрывая взгляда от Лахджи.

— А можно я сейчас сбегу и ты как бы технически победил? — спросила она. — Или упаду там на песок и зарыдаю…

— Не смей так делать, — аж скривился Адестартес. — Я многого жду от фархерримов. Не уподобляйтесь… Клюзерштатену.

— Не сравнивай меня с ним! — вдруг разозлилась Лахджа.

— Тогда дерись! — наконец-то устремился вперед вексилларий.

На самом деле Лахджа труханула только в первый момент. Как только стало понятно, что ее не убьют и не покалечат, жить стало легче. Даже если ее подвергнут показательной порке… ну и что?

И пока Адестартес не бил в полную силу, Лахджа вполне успешно от него отбивалась. Ей даже стало интересно — появилась возможность как следует испытать свои Ме.

Ее вес увеличился во много раз — но сама она даже немного уменьшилась. Мышцы уплотнились до железного состояния, кожа превратилась в сверхпрочный хитин, на ногах и руках выросли шпоры. Движения стали вихляющимися, непредсказуемыми. Крылья исчезли, хвост обернулся гибким лезвием. Эндокринная и нервная системы перестроились так, чтобы реагировать почти мгновенно. Ускорился до предела метаболизм.

Лахджа долго отрабатывала эту форму. Да и другие формы — для драк, для путешествий, для экстремальных ситуаций. Для глубоководных погружений, для выхода в космос, даже для спуска в вулкан. Мало ли где пригодится.

И в этом виде она вполне успешно отбивалась. Обычного гохеррима даже победила бы, наверное. Но вексилларий постепенно ускорялся, наращивал темп, использовал все более сложные приемы. Во все стороны хлестала демоническая сила — а Лахджа оставалась просто очень опасным монстром.

Дуэльная площадка располагалась под все тем же исполинским баньяном. Лахджа взметала себя кверху, поднималась по стволам, прилипала к «потолку», мимикрировала… хотя в этом вообще не оказалось толку. Адестартес все равно ее видел, конечно. Всегда знал, где она находится. И шарахал все более мощными ударами, выпускал все больше энергии… словно искал ее пределы.

Многие удары достигали цели. Лахджа перемещалась со скоростью чрепокожего, но вексилларий двигался еще быстрее. Он уже несколько раз ее ранил — то огненными вспышками, а то и самим клинком. И если первое заживало тут же, то второе — с заметной задержкой. Почти так же было от меча Нагалинары, но ощутимо слабее.

Пару раз Лахджа тоже достала Адестартеса. Ей удалось хлестнуть его хвостом по ахиллову сухожилию. Удалось и ожечь длинным сегментированным языком — плюнуть им на манер лягушки. Обе раны тоже быстро затянулись — но не так быстро, как у самой Лахджи.

Но закончилась дуэль закономерно. В конце концов Адестартес превысил ее предел. Дошел до уровня, на котором Лахджа перестала справляться. Став просто невообразимо быстрым, он пригвоздил ее к земле, вонзил клинок в горло, пробив все слои биологической брони.

И подал руку, помогая подняться.

— Мазекресс создала настоящее произведение искусства, — одобрительно произнес Адестартес. — Но ты пропускаешь слишком много ударов. Это неаккуратно.

— Просто у меня классная регенерация, — плавно вернулась в нормальный вид Лахджа. — Могу себе позволить быть неаккуратной.

— Каждый пропущенный удар может стать причиной твоей гибели. Знаешь, сколько раз я мог тебя убить?

— Я… я приму это во внимание. Но ты же этого не хотел, правда?

Адестартес усмехнулся и хлопнул ее по плечу.

Гохерримы поаплодировали своему вексилларию, но без восторга, с ленцой. В конце концов, он победил юную и необученную демоницу, а не другого вексиллария. Было любопытно взглянуть на фархеррима, о них тут уже многие слышали — но ничего особенного они не увидели.

А когда они стали расходиться, Адестартес мотнул головой и повел Лахджу к центральному стволу.

— Так что тебе там было нужно? — спросил он.

— Брошь, — объяснила Лахджа. — В виде скарабея. Ты выиграл ее у Барабао пару тысяч лет назад.

Адестартес далеко не сразу понял, о чем речь. Ему даже пришлось задействовать демоническую силу, чтобы освежить память.

— Древнейший, на что я трачу свое драгоценное время… — вздохнул он, все-таки вспомнив. — Зачем тебе понадобилась та безделушка? Я выиграл ее случайно, она валялась у меня почти тысячу лет, а потом… потом я продал ее… хм… а кому же я ее продал?..

— Ну ты вспомни, пожалуйста. Мне нужно.

— А, вспомнил. Я ее даже не продал, а… подарил. Одной ларитре.

— Подарил?.. Какой ты щедрый. И что за ларитра?

— Лави Рок, — ответил Адестартес. — Работает в Палате.

Призрачной Тропой Лахджа снова не пошла. Указанная Палата, она же Юстиционный Корпус, находилась в Кубле. Лахджа просто долетела до Мпораполиса, а там рухнула сквозным лифтом на другую сторону мира. С внешней — на внутреннюю

По дороге она заглянула в местную забегаловку, перекусила на скорую руку. Адестартес передал эстафету всего тысячу лет назад, так что брошь, возможно, все еще у ларитры. И даже если нет — сколько еще владельцев она могла обойти? Это для смертных тысяча лет — гигантский срок, а демон может на это время просто прикорнуть.

Почему Лахджа все еще не сдалась, спросите вы? Во-первых, она слишком далеко зашла. Во-вторых, Хальтрекарок искренне считает, что поручение пустяковое. Если Лахджа его завалит — она завалит свой единственный шанс. В лучшем случае ей больше ничего не доверят, а в худшем — сожрут или перепродадут.

Так что Лахджа пришла в Палату… ко входу в Палату… к месту, где должен быть вход в Палату.

Входа не было. Она трижды прошла туда и обратно по тоннелю, спустилась на уровень ниже, поднялась на уровень выше, посмотрела даже на потолке — повсюду были только голые стены. Ни одной таблички, ни одного опознавательного знака. Никакой карты или плана.

— А где?.. — дергала Лахджа прохожих одного за другим.

Одни пожимали плечами, другие тыкали неопределенно пальцами. Лахджа уже и сама поняла, что вход где-то тут — демоны время от времени исчезали. Просто идут-идут, потом поворачиваются к пустой стене — и пропадают. Все время в разных местах.

— А-а-а, девять и три четверти, — наконец догадалась Лахджа. — Конспирация!

Легче от этого не стало, впрочем. Она еще битый час ходила вдоль стен, всматривалась, даже простукивала. Попыталась обойти четвертым измерением, Призрачной Тропой.

— Госпожа, вы по какому вопросу? — наконец сжалился над ней пузатый храпоид. — Вы уже в седьмой раз мимо меня пробегаете.

— Палата! — раздраженно выкрикнула Лахджа. — Юстиционный Корпус! Где вход?!

— Здесь, — повел рукой храпоид. — Там. Везде. Если вам туда нужно — вход в любом месте.

— Мне нужно! Очень нужно!

— Значит, все-таки не очень. Вы по какому вопросу?

— Мне нужна Лави Рок.

— Дама Лави Рок, — поднял палец храпоид. — По какому вопросу? Палата не пропускает без официального дела.

— По личному…

— Но госпожа, что же вы хотели? — развел руками храпоид.

— У меня… заявка на возвращение… утраченного… — медленно заговорила Лахджа, всматриваясь в стены. — Представляю интересы… Хальтрекарока…

Бюрократический язык сработал, как волшебные слова. В стене разверзлась черная арка — и Лахджа в нее торопливо вбежала.

Однако внутри оказалось, что это только начало. Кабинет Лави Рок, как ей сказали, на третьем этаже, прямо напротив главной лестницы… но подняться по ней не получалось. Перекрыли на ремонт, завернули пространство так, что не пройти. Лахджа попыталась дважды — и каждый раз после второго этажа попадала снова на первый.

— Барышня, куда вы несетесь? Не видите, тут ремонт? — устало спросила ларитра в облике пожилой женщины.

— Мне сказали подняться на третий этаж, — постаралась взять себя в руки Лахджа. — По главной лестнице.

— Зачем? Нет там никого. Ремонт же.

— Но мне сказали, там Лави Рок.

— Там обычный кабинет дамы Лави Рок, — сказала ларитра. — Но сейчас там ремонт. И дама сидит в своем другом кабинете.

— В каком? Где?

— А это в другом корпусе.

— А где другой корпус?

— В Мпораполисе. Адрес кэ-оком узнайте.

Лахджа выдохнула, потерла виски и пошла обратно в Мпораполис. Спустилась на самое дно Кубла, снова рухнула на сквозном лифте, еще раз заглянула в забегаловку, потому что в горле уже пересохло — и часа через три подошла к огромному белому зданию.

Здесь вход был самый обычный, непримечательный. А внутри — пусто и тихо.

— Вам что? — с недоумением спросила еще одна ларитра.

— Я ищу даму Лави Рок, — угрюмо сказала Лахджа.

— Документы, — протянула руку ларитра.

— Ка… какие документы? — опешила фархерримка.

— Девушка, ну что вы все как маленькие? Вы зачем сюда пришли?

— Лави Рок ищу…

— Документы.

— Да нет у меня ничего! Может, пустите под честное слово? Меня просто супруг послал, ну откуда ж я знала, что понадобится?!

— А кто у нас супруг?

— Да Хальтрекарок…

— Бедняжка, — сжалилась ларитра. — Ну иди тогда, конечно. Я просто черкну тут.

— Ладно… а куда идти-то? Туда?..

— Не туда, там ничего нет. Вы обойдите с другой стороны. С торца, где елки растут. Она в бывшем церемониальном отделе сидит.

— А сейчас там что?

— Кабинет Лави Рок.

— Слушай… а что за документы-то? — не понял Бельзедор. — У демонов есть документы?

— Нету, — хмыкнул Янгфанхофен. — Никаких.

Лахджа послушно обошла. Прошла мимо кривых черных елок, нашла единственную дверь — и спустилась в подвал. Большой темный подвал. На стенах висели клинки… шепчущие, бормочущие клинки. От обычных мечей до каких-то неописуемых фигулин.

— Дама Лави Рок здесь? — жалобно вопросила она, открывая первую попавшуюся дверь.

— Нет, это военкомат, — приветливо сказал сидящий за столом гохеррим. — Но гостям мы всегда рады. Проходи, садись. Распишись вот здесь.

— Это что? — чуть не расписалась уставшая Лахджа, но в последний момент отдернула руку. — Журнал посещений?

— То, что улучшит твою жизнь.

— Но что это?

— Заявка на вступление в легион, вольноопределяющимся, — сказал гохеррим, сверля ее руку взглядом.

Лахджа почувствовала, как ее пригибает к столу. Пальцы перестали повиноваться, перо в них зажило собственной жизнью…

— Не, мне нельзя, муж будет против… — сказала Лахджа заплетающимся языком.

— Всю жизнь под стегном мужа жить будешь?! — ударил кулаком по столу гохеррим. — Не будь тряпкой! Хоть раз в жизни прими верное решение!

«Подпиши, подпиши!..» — зашептали клинки со всех сторон. В кабинете как будто потемнело, виден остался только лист пергамента. — «Подписать бумажку — это так просто…»

Лахдже аж захотелось действительно вступить. Какой хитрый демон! Но она усилием воли сбросила с себя наваждение и взмолилась:

— Не надо, Хальтрекарок скандал устроит!

— А, ты из этого вертепа, — поскучнел гохеррим. — Пошла вон отсюда.

— До свидания! — вылетела за дверь Лахджа.

Дверей в подвале оказалось еще много. И нигде ни одной таблички. Лахджа попыталась что-нибудь увидеть третьим глазом, но вокруг сразу сомкнулся серый туман.

Они это специально, что ли?

За одними дверями никого не было. Другие не открывались. За третьими клокотала черная мгла. Голова все больше тяжелела, тело окутывала слабость…

— Дама Лави Рок… — выдохнула она, наконец кого-то увидев.

За столом сидели две толстые ларитры и пили чай с пряниками. Увидев Лахджу, они недовольно поморщились.

— Я ищу даму Лави Рок, — нетерпеливо сказала та. — Где она?

— А она не здесь, — сухо сказала ларитра потоньше. — Вы совсем не там.

— Вы здесь зачем, барышня? — жеманно спросила ларитра потолще.

— Да мне брошку получить…

— Какую еще брошку?

Что за тупой вопрос?

— Да откуда ж я, [цензура], знаю?! — сорвалась Лахджа. — Брошку-скарабея, мне муж поручил! Я просто посыльный!

— Да мы уж видим, что просто посыльный, — поджала губы ларитра потолше. — И следите за языком, барышня.

— Сколько некомпетентных демонов вокруг, — пожаловалась ларитра потоньше. — Куда их ни пошли, что им ни поручи, что у них ни спроси — ничего о своей работе не знают. Просто шуков на работе считать хотят, а потом идти в «Соелу» развлекаться.

— Это все молодь нынешняя. Совсем расслабились.

— Еще и ругаются. Приличных слов не знают.

— Такая молодая и красивая — и так выражается.

— Лави Рок… — прошептала Лахджа, слегка пошатываясь.

— Лави Рок не здесь, — раздраженно сказала ларитра потолще. — Тут склад бесхозных клинков и военкомат для волонтеров. Лави Рок в основном корпусе. В Кубле.

— В Кубле?..

— В Кубле. Вы зачем сюда пришли, барышня? Вам в Кубло.

— Но я ведь уже была… в Кубле…

Однако больше ей ничем помочь не смогли. Чувствуя себя ужасно глупо, Лахджа в третий раз проделала тот же самый путь. Вымотанная, обессиленная, опустошенная, она плюхнулась возле той самой справочной или регистратуры, где была несколько часов назад.

— Мне нужна Лави Рок, — безжизненным голосом произнесла она.

— Третий этаж, прямо напротив лестницы, — равнодушно сказала худая ларитра.

— У вас же там ремонт…

— Да?.. Тогда сходите к ее заместителю. Второй этаж, в конце коридора.

— У нее есть заместитель… А почему вы мне это сразу не сказали?!

— А почему вы не спросили?

— Но я же не знала…

— Все, кому надо, знают. А кто не знает, спрашивает. А кто не спрашивает — пусть бегает.

— Спасибо вам, — сдержанно произнесла Лахджа. — Я получила хороший жизненный урок.

— Идите уже. Не отнимайте время у себя и у нас.

Лахджа подавила желание вцепиться ларитре в горло или хотя бы разломать ее стол и эти дурацкие фарфоровые фигурки на нем. А ларитра будто почувствовала, чего ей хочется. Она подняла взгляд от бумаг, и у Лахджи все похолодело внутри. Навалилась дикая слабость.

Сидя в очереди к заместителю Лави Рок, она с ностальгией вспомнила военкомат. Там хотя бы не было очередей. Вообще ни одного посетителя. А тут очередь закручивалась в нескольких измерениях и, кажется, не двигалась вообще.

— Господи, вы еще и часами в очереди ждать заставляете… — пробормотала Лахджа. — Даже у демонов это… мучительно…

Глядя в стену, она вдруг вспомнила конторы Финляндии. На Земле как-то так же все.

— Они еще и со временем мухлюют, — сказал сидящий рядом бушук. — Внутри кабинета проходит пять минут, а в приемной — двадцать.

— Зачем?!

— Так ларитры же, — пожал плечами бушук. — А вы за справкой З-440-Т-137?

— Нет…

— Суть Древнейшего, весь Паргорон уже исходил, а все еще точно не знаю, туда ли пришел…

Тут дверь наконец-то распахнулась, бушук юркнул внутрь… а Лахджа торопливо трансформировалась в жирную бушучку. Потому что из кабинета заместителя Лави Рок вышел не кто-нибудь, а демолорд. И не какой-нибудь малознакомый демолорд, а Клюзерштатен. Ублюдочный хромец, которого Лахджа предпочла бы никогда больше не встречать.

Она очень надеялась, что тот ее не заметит. Или не узнает. Или ему хватит такта пройти мимо.

Черта с два.

— Лахджа! — радостно воскликнул Клюзерштатен, принюхиваясь к воздуху. — Где ты?

— Ой, здравствуйте, господин Клюзерштатен… — неохотно превратилась в саму себя Лахджа. — Я так рада вас видеть…

— Почти поверил, — снисходительно сказал демолорд. — Почти.

Он бесцеремонно уселся рядом, и демоны брызнули в разные стороны. Клюзерштатена раздражать не стоит. Он вроде и добродушный, и юморной, но замешкаешься на секунду — и получишь вилкой в глаз.

— Ты что тут делаешь? — спросил он. — Мой друг Хальтрекарок тоже где-то тут?

Он шельмовато огляделся. Лахджа похолодела внутри, быстро размышляя, как лучше ответить.

— В известном смысле он всегда со мной… — осторожно произнесла она, пытаясь унять дрожь в ногах.

Все в порядке. Просто улыбнуться и спокойно поболтать. Как всегда.

Клюзерштатен оценил ответ, покивал, посмеялся чему-то своему, перекатывая в пальцах серебряные часы… а у Лахджи пот стекал по виску. Не в буквальном смысле, конечно, фархерримы вообще не потеют. Она с надеждой следила за дверью заместителя, но время как будто еще сильнее замедлилось.

О чем он сейчас думает? Лахджа не бралась даже представить, что творится в его голове.

Возможно, там просто танцует маленький козленок, напевая: «Чик-чик-чик, красивый ножик, чик-чик-чик, пора порезать…»

От этой мысли Лахджа улыбнулась, но тут же осеклась.

— Радуешься чему-то, а со мной не делишься, — участливо сказал Клюзерштатен. Он пристально следил за ней, отщелкивая и защелкивая замок своей трости. — Что молчишь? Не рада видеть старого знакомого?

— Это была вежливая улыбка, — осторожно сказала Лахджа. — Я просто устала. Замоталась.

— Конечно, устала, — хмыкнул Клюзерштатен, приобнимая ее за плечо. — Здесь все устают. Ты зачем в Палате?

— Я ищу даму Лави Рок, — уже заученно отбарабанила Лахджа.

— Так это не ее кабинет. Тут сидит девица Ахве Тунель.

— А она разве не ее… заместитель?

— Ее. Но тебе нужна Лави Рок или ее заместитель?

— Лави Рок.

— А почему ты тогда здесь?

— Потому что я не нашла Лави Рок.

И Лахджа неожиданно для себя изложила Клюзерштатену всю свою одиссею. Рассказала, как была у Бхульха, как играла в карты с Барабао, как дралась на дуэли с Адестартесом…

— Серьезно? — зашелся хохотом Клюзерштатен. — Наш бравый паладин вызвал тебя на дуэль?.. Годовалую демоницу?.. А дальше он занимался армреслингом с младенцами, да?

— А ты ведь говорил, что к Клюзерштатену возвращаться не будешь, — сказал Бельзедор.

— Так я разве виноват, что он там присутствовал? — пожал плечами Янгфанхофен. — Не пропускать же мне целый кусок истории.

И в конце концов Лахджа дошла до бюрократических приключений среди ларитр. Пожаловалась, что уже битые сутки не может добраться до Лави Рок.

Клюзерштатена история заинтересовала. Он даже обнажил лезвие трости-шпаги и под недовольным взглядом ларитр начал портить пол. Рисовать на нем схему перемещений Лахджи.

— Какая сложная загадка, — наконец сказал он. — Что ты натворила? Я теперь не усну, пока ее не разгадаю.

Он резко вскочил, схватил Лахджу за руку и потянул ее за собой.

— Пойдем, — сказал он. — Пойдем разгадывать твою тайну.

Лахджа поджала хвост, жалобно глядя на других демонов. Но те прятали глаза, прикрывались чем попало. Наверняка радовались, что Клюзерштатен докопался не до них.

— Идем-идем, — сказал козломордый демон, спускаясь с Лахджой на первый этаж.

При виде него ларитра в справочной немного напряглась. Все-таки демолорд — это вам не какая-то молоденькая демоница, которая хоть и чья-то любимая жена, но завтра легко может перестать ею быть.

— Мне нужно навестить Лави Рок, — ласково сказал Клюзерштатен. — Где я могу ее увидеть?

— В корпусе Мпораполиса, — неохотно сказала ларитра. — С торца, в бывшем церемониальном отделе.

— Да вот неправда! — вспылила Лахджа. — Я там уже была, нет там никого! Там только военкомат и склады!

— Это вы не в том бывшем церемониальном отделе были, — еще неохотнее пояснила ларитра. — Там сквозной проход, вас бы там не пропустили. Надо было войти через другой вход с торца. Пройти до конца, за елочки, и три раза постучать по красному кирпичу.

— Простите, что?.. Вы сейчас пошутили?

— Нет.

— Она не шутит, — ощерился Клюзерштатен.

— А почему мне сразу никто не сказал?! Почему ни одна мразь не сказала про этот сквозной проход и про другой вход?! Я же всем там говорила, что мне нужна Лави Рок!

Ларитра смотрела пустым равнодушным взглядом.

— Это тут норма, что ли? — спросила Лахджа у Клюзерштатена, вспомнив стенающего бушука.

— Да, — с охотой ответил демолорд. — В Палате, в Бюро, в Конторе, в Заведении, в Пароходстве… везде, где сидят ларитры. Говорят, некоторые измученные души тысячелетиями блуждают по их коридорам, попав в бюрократические силки.

— Правда?..

— Не удивлюсь, если это действительно так.

— Но… зачем?..

— Они так питаются. Ты не знала? Ларитры — энергетические вампиры. Когда они делают вид, что что-то едят, они на самом деле только делают вид. А на самом деле их еда в этот момент — ты.

— Ах вот оно что!.. но погоди, мы же тоже демоны…

— Так ларитры питаются другими демонами.

— Вот сволочи! — возмутилась Лахджа. — А почему мы их тогда не загнобим?!

— Подожди-подожди… скажи еще раз, погромче. Вон ларитра идет.

Клюзерштатен глумливо заблеял. Его позабавило такое искреннее возмущение Лахджи.

— Нет, конечно, они всеми питаются, — снисходительно объяснил он. — Но смертные от этого быстро дохнут. А вот мы просто их подпитываем. Эпизодически. Кэ-миало нужна наша память, бушукам — деньги, гхьетшедариям — плоть, а ларитрам — энергия.

— А гохерриму из военкомата нужна моя подпись.

— Всем что-то нужно, — уклончиво сказал Клюзерштатен. — Ладно, пока. Увидимся.

И он отправился по каким-то своим делам. Тоже ведь наверняка не просто так заглянул в Палату, но Лахджа не стала его об этом спрашивать. Не хотелось длить этот разговор… вообще не хотелось длить общение с Клюзерштатеном.

Необычные у них отношения. Этакая странная дружба с постоянными попытками убить. Они уже неоднократно играли в разные коллективные игры, и Клюзерштатен почти всегда пытался Лахджу замочить. Но при этом вне игр он относится к ней довольно хорошо.

К счастью, статус любимой жены Хальтрекарока оберегает Лахджу от его… избыточного внимания. Необратимо попортить Лахджу — значит, поссориться с Балаганщиком. А Клюзерштатен все же не хочет ругаться с таким хлебосольным другом.

— Слушай, ты же говорил, что Клюзерштатен зла на нее не затаил, — с беспокойством сказал Дегатти. — А теперь выясняется, что он продолжает ее преследовать.

— Так это же разве преследование? — хмыкнул Янгфанхофен. — Вот когда тебя Тасварксезен собаками травил — это было преследование.

Лахджа в четвертый раз совершила перелет между Кублом и Мпораполисом. Но хотя бы этот оказался последним. Дама Лави Рок удивилась, что кто-то сумел добраться до ее кабинета, но сама продолжать этот квест не стала. Просто выслушала Лахджу, написала что-то на бумажке и сказала:

— Инвентарный номер АБП-1138-9-1. Можешь получить в хранилище взятых артефактов.

В это хранилище Лахджа летела как на крыльях. В переносном смысле, потому что летать по подземным тоннелям неудобно. Оно располагалось еще ниже военкомата, глубоко под Мпораполисом, в одной из Червоточин.

И там не было очередей. Там была только тесная комнатенка, в которой сидел лысый бушук. Увидев бумажку Лахджи, он сначала дернулся к одному из шкафов, но потом вчитался внимательней — и как-то погрустнел.

— А, да, АБП-1138-9-1, - промямлил он. — Описание — бирюзовая брошь в виде скарабея. Было получено девицей Лави Рок одна тысяча семнадцать лет назад. Было сдано дамой Лави Рок в хранилище взятых артефактов пятьдесят семь лет назад…

— Так-так, — нетерпеливо кивала Лахджа.

— Но я что-то не могу его найти, — неохотно открыл шкаф бушук. За ним оказался бесконечный коридор с сотнями дверей. — Может, вернетесь попозже? Давайте составим заявку на розыск, я немедленно этим займусь, а как только что-то прояснится — немедленно вышлю к вам крополеро… да, вам даже не придется возвращаться, я просто пришлю АБП-1138-9-1 непосредственно вам в руки…

Лахджа почувствовала какой-то зуд в голове. Не сразу поняла, что это, но потом сообразила — Ме Защиты Разума. Оно не позволяет читать мысли и защищает от всякой вредоносной телепатии… но оно не абсолютный щит. Нету на свете абсолютных щитов.

И прямо сейчас сквозь него что-то просачивается.

— Мне кажется, или ты пытаешься вскрыть сундучок моего разума? — злобно дернула щекой Лахджа. — Тебе не понравится его содержимое. Не понравится, глупый бушук.

— Хорошо, — отвел взгляд демон. Зуд в голове исчез. — Тогда я скажу всю правду. Пару лет назад я отдал эту брошку… одному смертному.

— Смертному?!

— Да. В рамках договора с демоном… ну знаешь, как обычно…

— Ага… ясно… а почему сразу не сказал?

— Я не имел права, — жалобно сказал бушук. — АБП-1138-9-1 присвоен гриф долгосрочного хранения. Им нельзя распоряжаться на свое усмотрение… но сделка была такая соблазнительная… не выдавай меня, пожалуйста! Я расскажу, где искать этого смертного, только не выдавай!

Что ей оставалось делать? Кляня свое доброе сердце, Лахджа пообещала его не выдавать. И получила адрес, имя, описание внешности.

— Так, одно из отражений Земли, человек разумный, год рождения… э?.. ему что, триста лет?

— Двести восемьдесят, — поправил бушук.

— Ясно, колдун, — вздохнула Лахджа. — Ладно, попробуем договориться…

Она попыталась переместиться сразу в нужный мир, но этого, разумеется, не получилось. Пришлось снова идти через Лимбо.

— Гребаное Лимбо, опять я зашла в Лимбо, ненавижу Лимбо… — ворчала демоница, бредя через серый туман. Больничный коридор никак не хотел проявляться. — Еще и есть хочу…

Из тумана выплыл одинокий ларек с хот-догами. Пахло от него удивительно вкусно, и Лахджа просто не смогла пройти мимо.

— А ты тут какими судьбами? — спросила она, глядя на скворчащие сосиски.

— Ты хочешь есть — вот я и тут, — ответил продавец. Почему-то никак не получалось разглядеть его лицо.

— Удобно, — взяла хот-дог Лахджа. — Но я хотела без горчицы. А ты мне с горчицей сделал.

— Это не горчица, — рассмеялся продавец и растворился в воздухе.

Лахджа осталась одна и тупо уставилась на свой хот-дог. Странное это место — Лимбо. Неприятно отзывчивое. На что вот оно сейчас отозвалось — на то, что ей хочется есть? Или все-таки на то, что у нее день не задался? Может, если бы у нее было хорошее настроение, то хот-дог дали бы повкуснее?

— Ненавижу Лимбо, — сказала она, выкидывая хот-дог.

У того отросли маленькие ножки, и он убежал в туман.

Разыскивая нужную дверь, Лахджа быстро поняла одну вещь. Миров… много. Миров настолько много, что невозможно сосчитать. У каждого сотни соседей, а у каждого соседа сотни новых соседей, и все это закручивается в куче измерений, так что количество растет в геометрической прогрессии. При этом добрых две трети дверей ведут либо на мертвые планеты вроде Марса, либо вообще в пустоту, открытый космос… там дальше видны звезды, но прямо здесь ничего нет.

Уничтоженные и несотворенные миры.

Но и дверей, за которыми твердь, воздух и что-то живое, настолько бессчетно, что найти конкретный мир без точного адреса — адская мука. Лахджа часа три пыталась сориентироваться, определиться в координатах, выданных бушуком.

Но потом она все-таки ступила на землю… да, на Землю. Не та, в которой родилась ее смертная предшественница, но тоже Земля. Одна из ее бесчисленных копий. Под ногами пожухлая трава, вокруг убранные золотом деревья, а в паре километров впереди — окруженный стеной город.

Поскольку это была по сути первая вылазка Лахджи за пределы Паргорона, она как следует подготовилась. Перелетев через стену, трансформировалась в обычную человеческую девушку, только с густой шерстью ниже шеи. Та росла так, что создавала абсолютное впечатление шубки. У них тут поздняя осень, так что подозрений не вызовет.

А зайдя в первую попавшуюся лавку, Лахджа купила настоящее платье и обувь. И еще — большую корзину фруктов. Говорили местные на итальянском, но Лахджа понимала каждое слово.

И ее все понимали. Она давно носила в кисте несколько золотых монет на подобный случай — теперь они пригодились. Лавочники с сомнением смотрели на незнакомые гербы и профили, но золото есть золото — никто не отказался.

— Настоящее, проба хорошая, — заверила Лахджа торговца фруктами.

— Вижу, вижу. Издалека к нам, синьорита?

— Ах, издалека…

Город был очень красивый. Лахджа не знала точно, какой здесь год, но на вид — Средневековье. Уже явно не Римская империя, но и до современной ей Земли еще очень далеко. Улицы широкие, мостовые вымощены камнем, здания в основном невысокие, но и не халупы. Много католических храмов. Люди одеты нарядно… и не только люди. В этом отражении Земли встречались эльфы и гномы. Пару раз Лахджа видела гоблинов.

А еще она видела тех, кого не видели местные. В Паргороне она этого не замечала, там особой разницы нет, а здесь вдруг обнаружила, что кроме зримой части мира есть еще и незримая. Невидимая для людей. Миры смертных более расслоены, их жители не замечают значительную часть своего окружения.

Тут были призраки. Плавали в воздухе, а при виде Лахджи — отшатывались, исчезали в стенах. Были всякие мелкие духи — из окон пялились домовые, по тротуарам бегали какие-то бесенята. Эти либо грозили Лахдже кулаком, либо почтительно здоровались.

— А вы что тут? — привязался какой-то мелкий бесенок. — Что тут делаете? Я доложу! Я доложу! Ходят тут всякие по чужим пажитям!

— По личному делу, — ускорила шаг Лахджа.

Ей стало неловко. Она пока что плохо разбиралась в правилах поведения. Можно ли вообще ей вот так заваливаться в чужой мир? Наверное, ничего страшного, пока она ведет себя тихо, но мало ли. Кроме своих же мелких сородичей тут и какие-нибудь ангелы могут быть — и вот они неизвестно как отреагируют.

Так что она решила не задерживаться, чтобы не вляпаться ни во что. Быстренько забрать брошь — и домой.

Может, потом когда-нибудь вернется. После того, как узнает, что можно делать, а чего нельзя.

Бушук выдал ей листочек с кристально ясными указаниями. Точный адрес и даже что-то вроде карты с указаниями. Весьма услужливый бушук.

Правда, адрес странноватый. Пришлось спускаться под землю, в какие-то катакомбы с удушливым запахом. Вход охраняли здоровенные усачи с алебардами, но они пропустили Лахджу, когда та сказала, к кому идет.

И искать пришлось недолго. Первый же встреченный паренек провел демоницу в трапезную. Вдоль низких столов сидели монахи в черно-белых рясах, закопченный потолок был едва виден в свете факелов и огромного очага, на котором булькал котел.

Признаться, Лахдже все меньше тут нравилось. Она забралась в какой-то монастырь, кажется. Конечно, демона в ней сейчас распознать трудно, но все-таки… ладно, она просто заберет брошку и уйдет.

— Здравствуйте. Который тут Томмазо Торквемада? — сверилась с бумажкой бушука Лахджа. — Синьор Торквемада… хм, где же я слышала эту фамилию?..

Из-за стола поднялся костлявый тип в белой рясе. У него единственного был опущен капюшон — да так низко, что и лица не разглядеть.

И при виде Лахджи он молча вскинул правую руку. Другие монахи тоже стали подниматься.

— Здравствуйте, — сказала демоница, ставя на стол корзину с фруктами. — Это вы синьор Торквемада? Приятно познакомиться, это вам… ой!..

Старик выпростал из складок рясы левую руку. Скрюченную, обугленную до черноты кисть. Он молча положил ее на корзину… и та вспыхнула пламенем.

— Если вы предпочитаете вяленые фрукты, то не стоило их настолько поджаривать, — с упреком сказала Лахджа. — Они же сгорели. Это угли.

— Демон, — отрывисто бросил Торквемада. — Думал, я не распознаю тебя в этом обличье? Господь даровал мне силу прозревать Тьму в душах.

— Ясно… я понимаю, что происходит…

Монахи уже окружили Лахджу с Торквемадой тесным кольцом. Привычно так, спокойно. Словно делали это каждый день. На свет появились четки с крестиками, все что-то забормотали… молитвы?.. Лахдже почему-то стало не по себе. Некомфортно как-то… и в теле странная слабость…

— Хотя нет, я не понимаю, — сказала она, не сумев вырваться из круга и с тревогой озираясь. — Что происходит? Не подходите.

— Ты удивительно наглая тварь, — подошел к ней вплотную Торквемада. Он протянул обугленную руку — и у демоницы словно подкосились ноги. — Сунулась прямо ко мне.

— Полагаю, возникло недопонимание… — попыталась отодвинуться Лахджа.

У нее не получилось. Разговор не задался с самого начала и продолжал становиться все неприятнее. Лахджа подумала, что впредь надо получше продумывать свое поведение… и не доверять незнакомым бушукам!

А в следующую секунду ее коснулись черные пальцы — и платье вспыхнуло!.. кожа вспыхнула!.. все вспыхнуло!..

Длилось это не так уж долго — но Лахдже показалось вечностью. Регенерация не подвела — она восстановилась так же быстро, как сгорела. Как на обратной перемотке.

Правда, от платья остался только пепел.

Жалко, красивое было. Лахджа долго его выбирала.

— Даже для демона возможно искупление, — произнес Торквемада, снова поднимая руку. — Очищающий огонь инквизиции даст тебе новый шанс, тварь.

— Я вспомнила! — воскликнула Лахджа. — Вот где я слышала эту фамилию!.. а-а-а-а!..

Ее снова охватило пламенем. Снова пронзило адской болью. Каждая клеточка кричала в агонии. Регенерация возвращала их в нормальное состояние, но сама процедура!..

И сопротивляться не получалось. Сбежать не получалось. Трансформироваться не получалось.

Возможно, она все-таки не выживет.

— Пхе!.. мотивация хорошая, а вот методы дерьмо!.. — выдохнула она, когда инквизитор все-таки прервался. — Синьор Торквемада, меня подставили, я тут по ошибке! Просто отпустите меня домой… а, нет-нет-нет, ну не надо больше!..

Снова охваченная адским пламенем, Лахджа подумала, что зря считала себя умнее других фархерримов. Возможно, вся разница в том, что она не пускала слюну… хотя сейчас пускает.

— Я изгоню тебя из этого мира! — провозгласил Торквемада, сжимая обугленную ладонь. — Властью, возложенной на меня Церковью и самим Господом, я приказываю тебе сгинуть!!!

— Да я и сама бы ушла! — возопила Лахджа, проваливаясь в черноту.

Тело все еще будто горело изнутри. Но она хотя бы осталась жива. Лахджа лежала на какой-то крыше, смотрела в темное небо и думала, что впредь надо быть осторожней. Не верить бушукам и не заходить в мутные катакомбы, где пахнет кровью…

«Он был жесток, как повелитель ада…», — вдруг вспомнились строки из Лонгфелло. Да, точно, смертная Лахджа читала их еще в школе.

Почему бы ей пораньше это не вспомнить?

— Что я делаю со своей жизнью? — вздохнула она. — Где я свернула не туда? Почему незнакомые люди пытаются меня убить? Я ведь не плохая. Я ко всем отношусь хорошо. Лучше, чем они заслуживают.

Она даже слегка всплакнула, искренне пожалев себя. А потом разозлилась — на себя же. Сама виновата, что постоянно действует без оглядки. Каких результатов она ожидала-то?

К счастью, она не безнадежна, пока ее учит боль.

Эта светлая мысль несколько утешила Лахджу.

Кажется, она вернулась в Паргорон. Демоница полежала еще немного, рассматривая свои руки на фоне бездонной черноты. Там, высоко, целая Вселенная вековечной Тьмы. Теперь Лахджа — ее часть.

Она поразмышляла и об этом — отвлеченно. Почти медитативно. Это принесло покой сердцу и вселило решимость.

Она вытерла глаза и, поднявшись, осмотрелась.

Мпораполис, милый Мпораполис. Знакомые здания — смертному они показались бы мрачноватыми. Темная эстетика демонического города способна оттолкнуть только того, кому в нем не место.

И она совсем близко от того места, откуда уходила. Прямо вон там — тот самый корпус Палаты, под которым хранилище старых артефактов.

— Судьба дала мне второй шанс, — кивнула себе Лахджа. — Пойду и сделаю все правильно.

Бушук при виде нее ужасно удивился. А когда Лахджа пригвоздила его к стене — удивился еще сильнее.

— Ты… ты что, жива?! — охнул он, пытаясь вырваться.

— От меня пахнет, как от шашлыка, но да… я жива, — сказала Лахджа. — Хотя ты этому, очевидно, не рад. Знаешь, это ранит. Так ранит…

Бушук зашипел. Дернул когтистой лапкой — и Лахджу отшвырнуло. Слегка скомкало даже… и пространство тоже скомкалось! Искривилось, чуть не разорвав демоницу в клочья… но раны уже срастались. А Лахджа мгновенно сменила форму, скакнула, впилась когтями в стену — и прыгнула на бушука.

Тот крикнул — и воздух загустел. Лахджа повисла будто в невесомости, поплыла вперед, как сквозь кисель. Рвалась изо всех сил — и не могла дотянуться.

Тогда она снова изменилась. Превратила хвост и ноги в подобие воронки кальмара, выпустила раскаленный пар, ускорилась… Руки же обернулись острыми клешнями… и метнулись к бушуку!

Но тот погано улыбнулся, полыхнул алыми очами… и выставил огромное темное зеркало.

И Лахджу туда затянуло.

— Подлый ублюдок! — рявкнула она, и заскребла изнутри когтями. — Делай что хочешь, я доберусь до тебя!

— Ха!.. ха… — облегченно хихикнул бушук. — Значит, правду я слышал. Фархерримы бесконечно тупы.

Лахджа аж посерела от ярости. Снова бросилась на стекло, но то лишь глухо загудело.

— Посиди здесь пока… — пробормотал бушук, роясь в ящичке стола немного дрожащими лапками.

Лахджа закрутила головой. Где она?.. Как выбраться? Скорее, скорее…

Это зеркало — просто демоническая сила, которая… вот в таком виде. Демонической силой же ее можно и сломать… да?..

И Лахджа попыталась, и что-то из нее таки потекло на импульсе злости… но собственного потенциала не хватило. Без подпитки никак, нужно больше…

Хм… А она ведь приписана к счету Хальтрекарока, верно?..Наверное, она может…

Лахджа сконцентрировалась. Представила, что как бы платит на рынке, но покупает не мясо антарноха, а смерть этого ублюдка.

И сначала ничего не происходило… а потом каааааак произошло!..

Лахджа почувствовала необыкновенную силу. Эйфорию. Небывалую легкость и энергичность. Пространство вокруг стало таким покорным. Таким податливым ее воле. Как… в Лимбо.

Почти всемогущество.

Клешни засветились грязно-лиловым. Лахджа исступленно забилась о стекло, а бушук охнул, плотнее сжал кулачок, его глаза засветились еще ярче… по зеркалу стремительно шли трещины, но обращались вспять его волей.

Лахджа протестующе заревела. Ударила со всей дури… и стекло взорвалось осколками.

Бушук, уже подносивший к зеркалу какую-то неприятную глиняную статуэтку, выронил ее от неожиданности и тонко взвизгнул.

А на него прыгнула не Лахджа — живой пыточный арсенал.

— Глупый бушук, — молвила Лахджа, ломая ему ноги. — Стоил ли подобного маленький проблемный предмет? Мне из-за тебя было так больно… сейчас продемонстрирую, насколько.

Она отрастила кучу кошмарных щупалец и сдавила бушука, ломая кости. Принялась жечь стрекательными клетками, как кипятком. Демон истошно заорал и принялся сулить всякое.

— Я отдам!.. — вопил он. — Отдам!.. Не надо!..

— Ублюдок, ты пытался убить меня из-за долбаной безделушки! — выбила ему зубы Лахджа.

— Безделушки?! — выкрикнул бушук, обливаясь кровью. — Хорошо, я отдам тебе эту безделушку! Я все отдам!

Лахджа приостановилась, поубавила накал демонической силы — и бушук достал из уха брошку. Ту самую, бирюзовую, со скарабеем.

И начал растворяться в воздухе. Лахджа тут же снова на него уставилась, сосредоточилась изо всех сил — и бушук застыл.

Зато растворилась брошка.

— Ты даже сейчас лжешь?! — разозлилась демоница, отрывая бушуку руку. — О-о-о, твои шансы пережить эту историю исчезли вместе с этой иллюзией…

— Если ты убьешь меня, то никогда не узнаешь, где артефакт! — пригрозил тот. — А он же тебе очень нужен, да?!

— Я не узнаю… — медленно кивнула Лахджа. — Ларитра узнает. Пойдем к даме Лави Рок…

— Нет, я все отдам, теперь без обмана! Только не убивай! И не говори ларитрам!

Бушук снова достал брошку. Теперь не из уха, а из ноздри.

— Фе, — сморщилась Лахджа, обтирая брошь о сюртучок бушука. — Но теперь-то хоть настоящая?

Кажется, настоящая. В отличие от той иллюзии, эта словно излучает… всамделишность. Став демоном, Лахджа начала замечать, что одни вещи как будто более реальные, чем другие.

А некоторые вещи как будто… особо реальные. Демолорды, например. Или… эта брошь.

Значит, это нечто большее, чем просто безделушка. По крайней мере, бегала не зря.

Бушук, которого Лахджа отпустила, отполз в уголок на сломанных ногах. Подобрал ручку, прилепил ее на место и стал что-то шептать, злобно глядя на демоницу.

— Ты что там бормочешь?! — свирепо прошипела Лахджа, вытягивая в его сторону костяное лезвие. — Колдуешь?!

Не стоило отпускать его. Стоило сразу убить.

— Она моя! — взвизгнул бушук, скрючивая пальчики. — Мне повезет! Мне повезет!..

Лахджу ударило чем-то невидимым. Расплющило голову невидимыми тисками. Череп с брызгами лопнул, на пол хлынула кровь, тело покачнулось, брошь упала на пол… но голова уже лезла новая.

А озверевшая демоница хлестнула хвостом. Костяное лезвие раскроило бушука надвое… но даже в таком виде он продолжал колдовать!

Любого высшего демона очень сложно убить.

Тогда Лахджа пустила в ход зубы. Пока бушук не сделал еще что-нибудь, она набросилась сверху, схватила… и запихала в пасть… несколько пастей. По всему телу выросли драконьи головы и разорвали демона-карлика в клочья.

Приняв настоящий облик, она выплюнула золотые часы и подобрала выроненную брошь. Похоже, действительно ценная, раз бушук ради нее дрался насмерть.

— Надеюсь, у меня не будет неприятностей, — сказала она, глядя на залитую кровью комнату.

Во дворец Хальтрекарока она вернулась только сутки спустя. Неприятностей у нее не возникло, демоны друг друга мочат по поводу и без повода. Но этот бушук находился при исполнении, она убила его на рабочем месте, так что разбирательство все-таки состоялось.

Ларитры долго выясняли обстоятельства убийства. В общем-то, они могли сделать это гораздо быстрее, просто искусственно затягивали процесс. Но когда они узнали, что этот бушук потихоньку тырил из вверенного ему хранилища, да еще и обманом отправил клиента к опасному демоноборцу, Лахджу отпустили с миром.

И теперь она устало стояла перед Хальтрекароком. Спустя целых шесть или семь дней… Лахджа сбилась со счета.

— Что так долго? — недовольно спросил любимый муж. — Я просто послал тебя принести брошку из кладовой, а ты как будто в кругосветное путешествие отправилась!

— Ее не было в кладовой. Пришлось немного поискать…

Хальтрекарок повертел в руке бирюзового скарабея. Ностальгически вздохнул, явно что-то вспомнив. И протянул брошку обратно Лахдже.

— Я велел ее принести, потому что захотел тебе ее подарить, — сказал он. — Носи с удовольствием.

— Спасибо, — поблагодарила Лахджа. — Это для меня честь и удовольствие, мой господин.

— Кстати, у меня для тебя сюрприз! — хлопнул в ладоши Хальтрекарок. — Ты явилась как раз к началу нового шоу… помнишь? Идею подала мне ты! Конечно, я ее творчески развил… Пойдем, оно как раз начинается!

— Ой, как здорово, — неохотно потащилась следом Лахджа.

На самом деле ей хотелось вздремнуть, но можно и просто прилечь. В личной ложе Хальтрекарока есть все удобства. Лишь бы среди гостей не оказался кто-нибудь вроде Асмодея…

Его там не оказалось. Сегодня явились Фурундарок, Янгфанхофен и какой-то незнакомый демон из другого мира. Хальтрекарок обычно приглашает двух паргоронцев и одного иностранца.

А на арене стояли трясущиеся от страха жрецы. Три десятка священников и монахов разных религий из разных миров. Лахджа узнала еврейского раввина и буддистского ламу, остальные были незнакомые.

А напротив стояли бронированные развраги. Со скукой ожидали приказа Хальтрекарока.

Лахджа нахмурилась. Внутри неприятно засвербело при взгляде на эту сцену.

— Приветствую вас на моем новом шоу, дорогие друзья! — воскликнул Хальтрекарок, выпрямляясь во весь рост. — Я рад, что вы откликнулись на мое приглашение!

— Господин мой, можно тебя отвлечь на секундочку? — шепнула Лахджа.

Хальтрекарок недовольно нахмурился. Он терпеть не мог, когда его прерывали во время выступлений. Но Лахджа, хитро подмигнув, сказала, что познакомилась вчера с одним монахом, которого обязательно нужно тоже пригласить.

— С ним шоу станет по-настоящему зажигательным, — пообещала она.

Она передала Хальтрекароку воспоминание о дедушке Торквемаде, и тот сразу оживился.

— Мне только что пришла в голову замечательная мысль, господа! — провозгласил он, поворачиваясь к трибунам. — Прошу, подождите несколько минут — и к нам присоединится еще один гость! И вот тогда-то начнется подлинное веселье!

Хальтрекарок исчез. Растворился в воздухе. Лахджа мстительно хрюкнула — пусть и этого мерзкого старика погоняют по арене.

Хальтрекарок вернулся минут через десять. В одиночестве. Он плюхнулся на арену мордой в песок — и от него шел дым. Даже отсюда Лахджа уловила запах жареного мяса.

— А веселье-то и правда началось! — радостно заржал Фурундарок.

— Ой-ей… — вздохнула Лахджа, уменьшаясь до размеров кошки.

— Лахджа, пойдем, — пихнул ее в бок Совнар. — Пойдем, пока он не вспомнил, кто подал ему эту идею.

Так что само шоу Лахджа не увидела. К счастью, Хальтрекарок сделал хорошую мину при плохой игре и продолжил его как ни в чем не бывало. А к тому времени, как оно закончилось, демолорд уже позабыл, что какой-то смертный болезненно его изгнал.

А Лахджа общалась с Совнаром. Сразу призналась, что убила одного бушука, и спросила, как он к этому относится.

— Надеюсь, он не был моим родственником? — спросил Совнар.

— Я не знаю.

— Тогда и я не знаю, как отнесусь. Как его звали?

— Я не знаю. Съела до того, как спросить.

— Съела?.. Душой и телом?

— Эх… только телом, — скривилась Лахджа. — Отпустила.

— Какой бессмысленный акт насилия, — поморщился Совнар. — Съедай уж полностью, раз начинаешь. А то это все равно что объесть с колбасы кожуру, а остальное выкинуть. И никому никакой выгоды… кстати, ты потратила на ту драку целую кучу условок.

— Сколько?

— Сто тридцать три условных души, — показал ей огненную надпись Совнар. — И все ради того, чтобы уничтожить чью-то материальную оболочку. Это души на ветер, не делай так без крайней необходимости. А то отключим тебя от счета, как Абхилагашу.

— Ну-у-у… просто он хотел убить меня… я хотела убить его… так что, его родственники мне мстить не будут?

— Зависит от того, насколько его ценили. Но пока ты любимая жена — точно не будут. В худшем случае откупимся, — похлопал ее лапкой по колену Совнар. — Ну так что… ты нашла?..

— А, эту брошь, — достала скарабея из кисты Лахджа. — Знаешь, ты говорил о ней, как о безделушке… но вот у меня другое впечатление сложилось.

— Правда? И что же навело тебя на такую мысль?

— Все ее обладатели — успешные карьеристы. Любимчики фортуны. Мама Хальтрекарока стала баронессой и вышла за демолорда. Сам Хальтрекарок стал демолордом, хотя был младшим сынком. Последующие владельцы тоже приходили к успеху — банкир, барон, вексилларий, дама. А самый последний так остервенело за нее дрался, что предпочел сдохнуть, но не отдавать. Но родственников на помощь почему-то не позвал.

— Какая удивительная цепочка совпадений, — покачал головой Совнар. — Богатая у тебя фантазия, Лахджа. Ладно, давай сюда эту брошку, я ее в сейф положу.

— А-а-а!.. — покачала пальцем Лахджа. — Она теперь моя. Хальтрекарок подарил ее мне. В награду за мои подвиги.

— Что?..

— Это моя собственность теперь, Совнар. Моя. Знаешь, мне кажется, у меня теперь в жизни начнется белая полоса. Вот вроде ничего не произошло, а уже чувствую — иду к успеху.

— Лахджа, это просто брошка, — терпеливо сказал Совнар. — Безвкусное украшение. Оно тебе даже не идет. Отдай мне, я его кину куда-нибудь.

— Безвкусное украшение, которое мне даже не идет, но очень нужно пожилому бушуку, — с иронией сказала Лахджа. — В сейф положить. Совнар, ну что ты городишь? Не отдам я тебе ничего. Дареное не дарят.

— Лахджа, ты ищешь со мной ссоры? — пристально посмотрел на нее Совнар. — Или все-таки хочешь, чтобы я и дальше хорошо к тебе относился?

Лахджа задумалась, скрыв недовольство. Бухгалтер Хальтрекарока выглядел милым рыжим котиком, но она успела понять, что ругаться с бушуками — не очень разумно. К тому же Совнар ей в целом нравился. Он был тут чуть ли не единственным сильным демоном, которого Лахджа могла считать… ну пусть не другом, но хотя бы добрым приятелем. Он учил ее, помогал в делах и ничем ей никогда не вредил.

А от неприятностей эта брошка не спасает. Неизвестно, как именно она действует, но того бушука она не защитила. Да и скачок в карьере у ее владельцев происходил далеко не сразу. Возможно, ее нужно носить веками, чтобы она набрала какую-то критическую энергию.

И потом — какой скачок в карьере она может получить? Она уже в четвертом сословии. Еще любимее не станет. Должность баронессы или вексиллария ей не светит, а в демолорда не превратиться даже с этой брошкой.

Лахджа задумчиво рассматривала переливы бликов на бирюзовом панцире броши. Голубая жемчужина таинственно мерцала…

— Совнар, — наконец молвила демоница. — Я думаю, я ставлю дружбу с тобой выше, чем артефакт, приносящий… удачу. Но просто так я его не отдам. Дай мне взамен что-нибудь хорошее. Чтобы я, знаешь, не чувствовала себя обманутой.

— Само собой, — с готовностью сказал Совнар. — Как насчет первосортного Ме? У меня нет таких мощных, как два твоих основных, но есть много классом пониже, но все равно очень полезных.

— Два Ме, — быстро ответила Лахджа. — На мой выбор. И еще — обещание, что будешь и дальше со мной дружить. И не предашь.

— Какая ты милая… — покрутил хвостом Совнар. — Совсем как бушучка… Но ты же понимаешь разницу между обещанием и клятвой?

— Я не буду требовать с тебя клятву. Клятва — это… свидетельство недоверия. Ее хочется нарушить — а ты уж точно умеешь нарушать клятвы.

— Да уж точно, — хмыкнул Совнар. — Ладно, мое обещание у тебя есть. Выбирай Ме.

Он возжег в воздухе что-то вроде иконок. Ме у бушукского банкира действительно оказалась целая куча, разной степени полезности. Лахджа несколько минут их просматривала, а потом выбрала Зов Еды и Электрошок. Первое всегда полезно в путешествии, а второе пригодится, если даст сбой Метаморфизм.

— Держи свою прелесть, — отдала она брошь Совнару. — Следи за ней как следует.

— О, я буду, — пообещал Лахдже рыжий кот. — Я буду.

— И что Совнар сделал с этой брошью? — спросил Бельзедор.

— А вот этого уже не знаю, — признался Янгфанхофен. — Большую часть этой истории мне рассказала Лахджа… в общем-то, всю эту историю мне рассказала Лахджа. Мы тогда как раз завели близкое знакомство — она впервые зашла ко мне в бар одна, без мужа или подруг, попросила что-нибудь покрепче, мы посидели… вот как с вами сейчас. И она рассказала мне эту историю.

— Она ест других демонов… — бесцветным голосом произнес Дегатти. — Разумных существ…

— Очень редко, — утешил его Янгфанхофен. — По нашим меркам она практически вегетарианка. И я вообще не понимаю, почему вы придаете этому такое значение. Какая разница, умело ли мясо разговаривать? Странные у вас табу все-таки.

— А чем закончилось то шоу со жрецами? — поинтересовался Бельзедор. — Ты же его смотрел, да?

— Если я правильно помню, счет был 29:1 в пользу демонов.

— Одному жрецу все-таки удалось убить демона? — удивился Бельзедор. — Какой-то святой подвижник?

— Нет, обычный баптистский пастор с одного из отражений Земли. У него был с собой кольт.

— Кольт — это огнестрельное оружие? — уточнил Дегатти. — А разве демона можно им убить?

— Низшего — можно. При очень удачном выстреле. Вот высшего, конечно, можно прикончить только особыми заклинаниями, особым оружием или, скажем, клыками другого высшего демона…

— Расскажи-ка лучше новую историю, — перебил Дегатти. — Только другую. Про что-нибудь совсем другое.

— Заказывай! — гостеприимно воскликнул Янгфанхофен. — Я знаю миллион историй, выбирай любую! Про Паргорон, про Парифат? Про демонов, про волшебников? Может, снова про королей или гоблинов?

— Удиви меня, — сказал Дегатти. — Выбери тему сам.

— Ладно… предыдущая байка как раз заставила меня вспомнить… хотя нет, тогда я тебя уже не удивлю. Эту потом как-нибудь, а сейчас расскажу другую. И в этот раз я даже не буду говорить, где происходит дело… нарушу ради тебя свои правила, так уж и быть.

1510 год Н.Э., неизвестно где.

Амата открыла глаза. За ночь комната почти не изменилась. И она сама не изменилась… кажется. Для верности Амата пересчитала пальцы на руках и ногах — по-прежнему двадцать четыре, не прибавилось и не убавилось.

А комната… возможно, чуточку уменьшилась. Девушка подпрыгнула… да, почти удалось коснуться потолка. Значит, либо он чуть-чуть опустился, либо она сама на столько же выросла. Но второе вряд ли, слишком большое изменение.

Еще немного изменился оттенок обоев. Они по-прежнему бежевые и без рисунка, но стали чуть бледнее.

Зато часы остались неизменными. Хотя это не часы, конечно. Они не показывают время. Они отсчитывают интервал безопасности. И сейчас они стоят — в своей комнате Амата всегда в безопасности. Здесь она может умереть только от жажды или голода.

Амата пересчитала свои запасы. Семнадцать сухих крекеров, полупустой мешочек с орехами, половинка шоколадки и полторы бутылочки воды. Это все, что у нее осталось. Хватит на один день. Если растянуть — на два. Но лучше не растягивать, потому что на голодный желудок бродить по башне еще опаснее.

Она съела шоколад, три крекера и полбутылки воды. Остальное оставила здесь. В ее комнату никто не может войти без ее разрешения, здесь припасы будут в безопасности.

На пороге Амата промедлила, как и всегда, когда покидала комнату. Она проснулась здесь четыре месяца назад, и с тех пор ее не оставлял тяжелый, давящий страх. Но где-то глубоко внутри все еще теплилась надежда, так что она продолжала цепляться за жизнь. Продолжала играть в эту смертельную игру.

Часы затикали, как только Амата перешагнула порог.

Шесть часов и восемнадцать минут. У нее шесть часов и восемнадцать минут, чтобы вернуться в комнату. Амата один раз уже просрочила время — и теперь у нее по семи пальцев на руках, а волосы красные. Но это ничего, с этим можно жить. Ей еще повезло, что изменение выпало такое маленькое.

За время сна комната переместилась в другую часть башни. Коридор выглядел незнакомо. С одной стороны это плохо — старое место Амата хорошо исследовала и все в нем знала. С другой стороны это хорошо — ни еды, ни воды на старом месте давно не осталось.

Амата собрала все, что не успел съесть или растоптать Кригор… бедный Кригор. Он провел здесь слишком много времени и дважды просрочил время. Даже хорошо, что он теперь где-то в другой части башни.

Она не знала, сколько всего в башне пленников. За четыре месяца встретила семерых. Из них один погиб у нее на глазах, другой сам едва ее не убил, а третий — Кригор… нет-нет, не думать о Кригоре. Будет лучше, если больше они не встретятся.

Амата слышала от кого-то, что целых триста тысяч человек ежегодно пропадают без вести. На самом деле в несколько раз больше, но многих потом находят — живыми или мертвыми. А триста тысяч — это те, кто пропадает навсегда, бесследно. Был человек — нет человека. Одни исчезают на морском дне или сгорают до пепла, других съедают хищники, третьи сами от чего-то скрываются, четвертых похищают торговцы органами… а некоторые, видимо, оказываются здесь.

В башне.

Амата понятия не имела, что снаружи. В башне нет окон. Освещение идет неизвестно откуда… возможно, люминесцирующие потолки.

Правда, работают они не везде. В соседней комнате темней, чем в погребе. Амата замерла на пороге, лихорадочно размышляя, сунуться ли внутрь. В темной комнате может найтись что-нибудь хорошее — или что-нибудь плохое. Внутри может быть куча еды — или ловушка. Полезный предмет — или кровожадный монстр.

За эти четыре месяца Амата раз десять была на волосок от гибели. Из них три — в самый первый день, когда еще не знала, как это место устроено. Прочитав записку, она страшно запаниковала и побежала куда глаза глядят. Носилась по этажам, кричала и звала на помощь. Ей повезло встретить Геликана, который провел тут целый год… бедный Геликан. Он был хорошим человеком.

Она кинула в темноту мячик. Прислушалась — ничего подозрительного. Ни шороха, после которого нужно бежать как можно быстрее, ни тишины, которая бывает, когда за порогом пропасть. Мячик просто упал на пол. Чуть слышно — но все-таки слышно.

Амата зажгла огарок свечи и прокралась внутрь. Последний кусочек. Хорошо хоть, спичек много — позавчера она нашла целый коробок. Спички странные, горящие лиловым пламенем — но в башне много странных вещей.

В темной комнате Амата нашла одну такую. Железный шар со сквозным отверстием, а внутри — как будто фитиль. Возможно, лампа.

Но больше там ничего не было. В комнатах редко бывает много полезностей. Почти все они — пустые коробки с одним или двумя предметами мебели. В этой стояли застланная кровать и тумбочка, а на тумбочке — этот самый шар.

Амата взяла его и сразу вернулась к себе. Обнулила таймер, положила шар к другим непонятным вещам и вернулась к поискам. Сегодня обязательно нужно найти еду и воду.

Как и всегда, на этаже было восемь комнат. Одна — ее собственная, вторая — та темная, еще две — совсем пустые, в пятой — только полка с книгами на непонятном языке, в шестой — стол с одинокой бутылкой воды, в седьмой — белый шкаф с одиноким яблоком. Амата с тоской вспомнила яблочный пирог, который нашла на прошлой неделе. Он был такой большой, такой вкусный…

В восьмую комнату она не пошла. Там сидел монстр. Обычный зомбоид — огромный сутулый детина с трупными пятнами на лице. Амата подошла к дверному проему вплотную и долго его рассматривала. Позади монстра лежала полураскрытая сумка, набитая какими-то банками… может, консервы? Если это консервы, их хватит недели на две…

Но если переступить порог, монстр набросится. Все монстры башни делятся на комнатных и коридорных. Комнатные сидят в своих комнатах и никогда из них не выходят. Коридорные бродят по всем этажам, но никогда не заходят в комнаты. Это важно помнить.

А еще почти все монстры очень опасные.

Но столько консервов… и совсем рядом…

Амата с минуту колебалась, а потом сбегала за глефой. Она нашла ее две недели назад и обычно с собой не таскала. Слишком тяжелая и громоздкая.

Но сейчас девушка ухватила ее поудобнее и окликнула монстра. Когда тот повернул голову — кинула в комнату мячик.

Монстр с рычанием к нему дернулся. Амата всем телом подалась вперед… и еле успела отпустить древко. Лезвие воткнулось в монстра, даже пустило ему кровь — но он тут же перехватил глефу и потянул так, что Амата едва не упала.

Сердце бешено колотилось. Девушка сидела на полу и смотрела, как монстр орудует ее глефой. Теперь уже он шуровал ею через дверной проем, пытался дотянуться. Неведомая сила запрещала ему переступать порог, но не просовывать через него вещи.

Про консервы можно забыть. Все стало только хуже, она еще и потеряла лучшее оружие. Теперь у Аматы остались только кухонный нож, странная короткая дубинка и пистолет без патронов. Она очень надеялась однажды их найти, но пока что удача не улыбалась.

Значит, придется идти на другие этажи. Амате не хотелось — рядом со своей комнатой она тоже почти в безопасности, — но выбора нету. Воды стало побольше, но еды почти не прибавилось. Придется спускаться или подниматься.

Кроме восьми комнат, на каждом этаже восемь лестниц. Четыре ведут вверх, четыре — вниз. Причем все — в разные места. Даже спустя четыре месяца Амата не понимала, как устроена башня. Знала только, что заблудиться в ней очень легко, и если заблудился — считай себя мертвецом.

Как только истекут шесть часов и восемнадцать минут, по башне прокатится изменение. Немного изменятся комнаты, мебель, монстры, могут появиться новые вещи… но сильнее всего это отразится на том, кто просрочил время.

Если повезет — просто отрастут новые пальцы или станут красными волосы, но если не повезет — можно сойти с ума, превратиться в монстра… или гигантскую раковую опухоль. Амата пару раз встречала штуки, которые раньше, возможно, были пленниками. Каждое следующее изменение хуже предыдущего, и больше одного раза лучше не меняться… хотя даже один раз лучше не меняться.

И искать выход бесполезно, Амата пробовала. Каждые две недели этажи перетасовываются, все комнаты меняются местами. Даже если просто бежать и бежать вниз — рано или поздно напорешься на коридорного монстра или непроходимую ловушку. А часы тикают, и к концу интервала нужно быть в своей комнате.

Спустившись на один пролет, Амата черкнула по стене фломастером. Возвращаться нужно по этой же лестнице. Поднявшись по другой, попадешь в совсем другое место.

И нужно запомнить, какую пометку сделала. У других проходов они тоже есть — старые, полустертые. Мелом, карандашом, даже кровью. Не одна она использует этот прием, по башне блуждает множество пленников.

И неизвестно, сколько уже лет длится эта игра, в которой невозможно выиграть. Кригор протянул восемь месяцев, Геликан — год. Еще Геликан говорил, что встречал парня, который провел здесь три года. Больше сложно — рано или поздно либо ошибешься, либо сойдешь с ума.

На протяжении нескольких часов Амата осторожно исследовала этаж за этажом. В некоторые комнаты даже не совалась — там либо сидели монстры, либо были явные ловушки. Припасов в таких комнатах всегда особенно много, но получить их очень сложно. А один раз ей пришлось самой забежать в комнату и отсиживаться почти полтора часа — на этаж забрел Ненасытный.

Эти монстры встречались в коридорах чаще всего. Тощие, с молочно-белой, почти прозрачной кожей и огромной пастью, полной игольчатых зубов. Амата не знала, как они называются на самом деле, но Геликан называл их Ненасытными. Говорил, что лично видел, как один такой сожрал человека целиком.

Ненасытный ходил у порога и тоскливо подвывал. Амата больше всего боялась, что он задержится слишком долго. Часы на стене тикали, стрелка приближалась к красной линии.

Они есть в каждой комнате, эти часы. И все показывают одно и то же — ее интервал безопасности. Каждый пленник видит собственное время.

В этот раз его хватило. Ненасытный убрался, когда оставалось еще полчаса. Амата едва дождалась, когда он спустится по лестнице, и стрелой помчалась к себе, по отмеченным фломастером проходам. Пролетела пять этажей и ворвалась в свою комнату, обнуляя счетчик. Сегодня она выиграла еще день жизни.

Раздобыть удалось немного. Одна бутылка воды, яблоко, шесть конфет в желтых фантиках и что-то непонятное, пахнущее медом. Из несъедобного, но полезного — две маленькие батарейки, моток лески и мешочек цветных шариков. Мелкие предметы всегда нужны, чтобы проверять ловушки и отвлекать монстров.

Были и другие вещи, непонятные. Книги на неизвестных языках, загадочные приспособления, флакончики и коробочки неизвестно с чем. Амата не трогала то, что не могла распознать. Одни такие штуковины — тоже ловушки, только еще более скрытые. Другие, может, и полезны, но только если знаешь, как их использовать.

Правда, несколько бутылочек с непонятными жидкостями она все-таки у себя хранила. На случай, если с водой станет совсем плохо. Если встанет выбор — умереть от жажды или рискнуть отравиться.

По башне прокатилось изменение. Кто-то просрочил время. И совсем близко — Амата услышала приглушенный крик. Возможно, всего одним этажом выше… да, звук идет сверху, кажется.

Девушка уселась на кровать и плотно сжала кулаки. Не могла решить — побежать на помощь или сделать вид, что ничего не слышала.

Крик вряд ли слышала она одна. Коридорные монстры сразу бегут на шум. Да и сами измененные бывают опасными… Амата подозревала, что на самом деле все монстры — это просто бывшие пленники.

Эта башня не поощряет взаимопомощь. Не получается сколотить команду. Обнуляться можно только в собственной комнате, переселиться нельзя. Если вы живете по соседству, можно какое-то время провести вместе — но рано или поздно случится перетасовка. И новый знакомый исчезнет, как исчез Кригор.

Амата все же решила проверить. Одним глазком. Вдруг она все-таки может чем-то помочь? А если пленник уже мертв — вдруг у него есть что-то полезное?

Она шла очень осторожно. Прокралась сначала по одной лестнице, чуть высунула зеркальце, посмотрела в него — пусто. Спустилась, поднялась по другой лестнице — и в этот раз угадала.

Посреди коридора корчился человек. Измененный. Пытался приподняться, опираясь на уродливую клешню. Кряхтел, пускал на пол слюну. Рядом лежал туго набитый мешок.

— Привет, — окликнула издали Амата, готовая метнуться обратно.

— Пошла… на… хххх… — выдавил измененный. — [цензура], больно…

Амата отступила. Пленник наконец сумел подняться, выпрямился во весь рост — и она взялась за нож. И сделала еще шаг назад — нож ножом, а надежнее просто убежать, спрятаться в своей комнате.

Похоже, у него это уже второе изменение. Или даже третье. Вместо правой руки огромная клешня, на левой когти, один глаз черный и пустой, кожа твердая и серая, кое-где прорванная шипами.

Плохо. У Кригора изменений было и то меньше, а он наполовину сошел с ума.

— Не могу… — стиснул рукой клешню измененный. — Не могу убрать… азурр та рабса урре…

Последних слов Амата не поняла. Наверное, его родной язык. Все пленники почему-то понимают друг друга, но Геликан и Кригор, если верить их словам, были из каких-то других стран… неизвестных Амате стран. Другие планеты?.. измерения?..

Они сейчас могут быть где угодно. На корабле жестоких пришельцев. В другом измерении… тоже у жестоких пришельцев. Или не у пришельцев, а где-то в преисподней.

Возможно, она мертва.

— Я не успел, — скривился измененный, со злобой глядя на Амату. — Не успел. Не подходи.

— Я не подхожу, — торопливо сказала девушка.

Измененный стиснул свой мешок и поволок прочь. Сделал четыре шага… и рухнул на одно колено. Изо рта хлынула зеленая жижа.

— Не могу… — снова прохрипел он.

— Помочь? — предложила Амата с опаской. — Твоя комната далеко?

— Пять этажей… Два раза вторая лестница, первая…

— Я не дотащу. Ты слишком крупный. До моей один этаж.

Измененный задумался… но ненадолго. Сверху раздался визг Ненасытного.

— Помоги, — с трудом попросил он. — Скорее.

Мешок он бросать отказался. Амата и сама смотрела на него с вожделением. Если она поможет, он будет обязан поделиться.

Время в запасе у них есть. После изменения счетчик обнуляется, у тебя снова шесть часов и восемнадцать минут. А если он точно знает, где его комната, то сможет дойти, когда немного оклемается.

— Как тебя зовут? — прокряхтела Амата, стараясь не обращать внимания на вонь и жесткую кожу.

— Руззлау, — ответил измененный. — А ты?

— Амата. Ты давно здесь?

— На этаже?.. в башне?.. — отрывисто переспросил Руззлау. — Давно.

Оказавшись в комнате Аматы, он уселся на кровать и тяжело задышал. Та открыла шкаф и тумбочку, стала доставать все, что могло служить лекарствами. Тряпки вместо бинтов, жидкость с запахом спирта, блистер с неизвестными таблетками и несколько разноцветных бутылочек.

— Ты узнаешь что-нибудь? — с надеждой спросила она.

Руззлау обвел стол мутным взглядом… и быстро цапнул одну из бутылочек. Лиловую, исписанную мелкими треугольниками.

— Спасибо, Эффрани, — произнес он, пытаясь открыть крышку клешней. — Если переживу — воскурю тебе пшакка.

Он выхлебал все разом. Его человеческий глаз немного прояснился, он взглянул на Амату почти осмысленно.

— Тебе… лучше? — осторожно спросила она.

— Да. Благодарю.

Из коридора донесся скребущий звук. Мимо прочапал Ненасытный. А потом вернулся и вперился в них взглядом. Пасть раззявилась до самой груди, из нее вырвался пронзительный вопль. Длинный шипастый язык стал шлепать по невидимой преграде.

— Будешь есть? — спросил Руззлау, открывая свой мешок.

Там были консервы. Смутно знакомые. Возможно, с ее собственного этажа. Поняв, что этот Руззлау, возможно, прикончил зомбоида, Амата невольно отодвинулась.

Похоже, он парень непростой. И дело не в его жутком обличье. У Аматы тоже не всегда было двадцать четыре пальца.

В банке оказалось мясо. Незнакомое, не свинина и не говядина, но точно мясо. Тушенка.

Амата попробовала — и зажмурилась от удовольствия. Она уже месяца полтора не ела мясного. Его сложно достать без сильного риска.

А вот Руззлау есть не торопился. Он пристально следил за Аматой. Словно ждал чего-то.

— Ты что, проверяешь, не отравлюсь ли я? — сардонически спросила она.

— Я просто не уверен, смогу ли есть, — опустил он взгляд. — Теперь. Меххрен сделал лучше внутри, но я все равно ихматтк.

— Кто ты?.. — совсем не поняла последнюю фразу Амата.

— Поврежденный ихмерба… не понимаешь?.. Дыхание зла. Пфу, пфу!.. Нет, не понимаешь?..

— Попробуй поесть, — открыла еще банку Амата.

Ей стало боязно. Может, он все-таки сошел с ума? Изменения повреждают не только тело. Чем их больше, тем страннее человек себя ведет. Да и сама жизнь в этой башне…

Или родная страна Руззлау совсем другая. Геликан и Кригор тоже иногда говорили что-то непонятное. Вставляли бессмысленные слова, как бусые хевтаги.

Руззлау все-таки опустошил банку и долго прислушивался к своим ощущениям. Потом довольно улыбнулся.

Амата уплетала уже третью. Она не знала, согласится ли Руззлау оставить ей хоть что-то, и не собиралась с ним конфликтовать, так что спешила набить живот, пока он не возражает.

А Ненасытный продолжал ходить вдоль дверного проема. Туда-сюда, туда-сюда. Ему явно тоже хотелось есть.

— Ты… кто есть? — невнятно спросил Руззлау, принимаясь за вторую банку. — Кем была раньше?

— Оператор кольцевого механиста, — ответила Амата. — А ты?

— Влагу звал, — снова сказал что-то непонятное Руззлау. — Говорил земле, что делать.

Он взял опустевшую лиловую бутылочку, показал Амате и произнес:

— Такие запомни. Если находишь — бери всегда. Они лечат.

Это Амата уже и сама поняла. Она попросила Руззлау посмотреть и другие непонятные вещи, но большую часть он тоже не распознал. Сказал только, что металлические бочонки в мешке — это не что-то ценное, а просто фишки для одной игры. А шар с фитилем — действительно лампа, и там внутри налит гхзомм.

Ненасытный ушел часа через два. Отправился искать другую добычу. Руззлау, который к этому времени совсем оклемался, выложил на стол десяток банок, а изрядно похудевший мешок взвалил на спину.

— Моя комната в шести этажах, — сказал он. — Третья лестница, два раза вторая, первая, еще два раза вторая. Все эти этажи безопасные, ловушек нет. Я отмечу путь красными квадратами. Комната с зеленой кроватью.

— Береги себя, — кивнула Амата.

Эту ночь она провела спокойно. Впервые за долгое время была полностью сыта и даже чуточку переела. А консервы в тумбочке позволят еще дня три не выходить наружу.

Хотя лучше все-таки растянуть. Это мясо, оно здесь ценно. Лучше даже приберечь несколько банок на черный день.

Так что после отдыха Амата снова двинулась на поиски. Она надеялась сегодня найти ванную. В башне их мало, и в них особенно часты ловушки. Либо проемы в другие места — всегда плохие! — либо налита вовсе не вода. Словно издеваются над теми, кто ищет такой роскоши, как умывание.

Но ванная — это не только способ умыться. Это еще и возможность надолго запастись водой. Амата только один раз находила действительно хорошую ванную — чистую, без ловушек и даже с действующим краном. Подозрительным было только мыло, так что его Амата не тронула. Просто ополоснулась и заполнила все пустые бутылки.

Логичнее отправиться куда-нибудь вниз. Наверху комната Руззлау, добычи будет меньше. Но… Амате хотелось снова повидаться с измененным. Его внешность девушку не пугала, в башне к подобному быстро привыкаешь. А добытчик он хороший, умеет побеждать монстров. Пока не случилась перетасовка, пока их комнаты не разбежались друг от друга, имеет смысл…

Похоже, Руззлау подумал о том же самом, потому что Амата встретилась с ним на полпути. Он спустился по лестнице как раз когда она обходила по краю огненную ловушку. Ту ничто не выдавало, но Амата давно приучилась сначала бросать в коридор шарик.

— Ты хочешь отсюда выбраться? — спросил Руззлау, как только она к нему подошла.

— А это возможно?

— Ты давно здесь?

— Четыре месяца.

— Что такое «месяц»?

— Тридцать дней. А один день — это… четыре интервала безопасности.

— Ага… Тогда я здесь… — Руззлау задумался. — Пятьдесят месяцев.

— Пятьдесят?!

— Да. Около того. Я не всегда правильно считал время. Я старался видеть… но… иногда не успевал, — поднял свою клешню Руззлау. — Ты сколько раз менялась?

— Один…

— Я — три. Иногда не успевал. В последний раз — глупо. Пожадничал. Давно не ел. Чуть-чуть опоздал. На моем этаже и соседних все было пусто — ушел далеко. Влез в драку, потом еще. Победил, но повредил ногу. Не успел добежать.

— А насчет того, чтобы выбраться…

— Я изучил всю башню. Она не бесконечная. Огромная, но она заканчивается. Но огромная. Не успел два раза. Один раз дошел до самого низа, но не успел. Изменился. Два раза… три раза теперь.

Руззлау помолчал и как будто пожевал чем-то во рту. Его щеки странным образом раздулись — будто внутри задвигались дополнительные челюсти.

— Мне трудно теперь говорить, — сказал Руззлау. — Больше нельзя меняться. Четвертый раз все.

— Я думала, все уже на третий…

— На третий становишься чудовищем, но еще не совсем. Наполовину еще человек. А если помочь себе Словом, то можно замедлить.

— Словом?..

— Не могу объяснить. Дома никому не пришлось бы объяснять. А здесь не понимают все.

— Хорошо, но насчет выбраться…

— Нужно сейчас. Быстро, — сказал Руззлау. — Сейчас мы вдвоем. Наши комнаты близко. Перетасовка была недавно, время есть. Много. Спускаемся вместе, разведываем безопасный путь. Не успеваем — возвращаемся. Потом снова — по разведанному.

Амата задумалась. Да, перетасовка была только позавчера. До следующей двенадцать дней. Она и сама неоднократно пыталась дойти до низа или верха, но у нее ни разу не вышло.

— А почему вниз? — спросила она. — То есть… все говорят, что это башня, но что если это подземелье? Тут же нет окон. Может, выход сверху?

— Сверху только смерть, — сказал Руззлау. — Я доходил. Видел… носителя зла. Большого. Ушел. Наверх нельзя. А вот внизу… внизу выход. Я видел. Не успел дойти. Немного не успел. Нас было трое тогда. Я дошел один… немного не успел. Но врата видел. Не лестницу, не комнату — другая дверь совсем.

От воспоминаний он распереживался, странно задергался и издал странный стрекот. Амата невольно отдернулась, внутри все похолодело.

Может ли она верить этому… человеку? Неизвестно. Но какой смысл ему врать? Зачем такая сложная хитрость? Если бы он хотел ей что-то сделать — давно бы сделал. И даже если он что-то не так понял, если эти врата — не выход наружу, это все равно что-то новое.

Стоит проверить.

— Сколько ты шел… в прошлый раз?

— Сто четырнадцать этажей, — ответил Руззлау.

Амата судорожно сглотнула. Она понимала, что башня колоссальная, но не подозревала, насколько. Сама-то она не заходила дальше двадцати этажей наверх или вниз. Дальше просто не получается — на пути всегда есть препятствия. Обязательно встретишь ловушку или придется прятаться от коридорного монстра.

Без них-то пройти сто этажей за шесть часов нетрудно. Даже за один час можно успеть, если просто бежать, никуда не сворачивая…

— Но в прошлый раз мне повезло, — перебил ее мысли Руззлау. — Я был невысоко. В башне четыреста одиннадцать этажей.

— Откуда ты… сколько?!

— Четыреста одиннадцать. Я был наверху. Видел. Там число «четыреста одиннадцать». А мы сейчас не так высоко. Сто двадцать седьмой этаж. Столько можно пройти. Идешь?

— Откуда ты знаешь, на каком мы этаже? — повторила Амата.

— Число, — поднял палец Руззлау. — Это число. На потолке.

Амата подняла голову. На потолке был… узор. Что-то вроде орнамента. Она видела его, конечно, но не обращала внимания. Не придавала значения.

— Я здесь пятьдесят месяцев, — угрюмо сказал Руззлау. — Я сравнил. Узоры везде разные. Я рисовал их на бумаге. Раскладывал. Сравнивал. Это числа. Это — сто двадцать семь. На самом верху было четыреста одиннадцать. Мы высоко, но ниже середины. Дойти можно.

Амата колебалась недолго. Ей стало очень страшно, но оставаться и влачить вот это существование она больше не могла. Рано или поздно она либо попадет в зубы к монстру, либо угодит в ловушку, либо просрочит время, либо умрет от голода, либо сойдет с ума.

Руззлау, очень похоже, отчасти уже сошел. Он провел здесь больше четырех лет и менялся целых три раза.

— Но я не готова прямо сейчас, — сказала Амата. — И время мы уже потратили…

— Не прямо сейчас, — мотнул головой Руззлау. — До перетасовки долго. Надо разведать хотя бы этажей двадцать. Упростить начало пути. И надо больше припасов.

— Еды и воды?

— Нет. Оружие. У нас будет короткий бросок. Один интервал безопасности. Короткий. Быстрый. Пробежать сто двадцать семь этажей. Мне еще больше. Задерживаться нельзя. Останавливаться нельзя. От чудовищ прятаться некогда. Отгонять. Убивать. Убегать. Нужно оружие, много. Другие полезные вещи. Хорошо бы еще иссерк… те бутылочки. Ты не находила новых?

— Нет, я сразу к тебе пошла.

— Надо искать. Могут быть в разных обертках. Жаль, ты не чувствуешь иххлм… ихва… не знаю, как сказать.

Они обшаривали ближайшие этажи два дня. Обыскивали каждую комнату. Нашли что-то вроде пудреницы с розовым порошком — и Руззлау очень ей обрадовался. Сказал, что это не иссерк, но тоже очень полезно.

— Это чтобы Говорить, — пояснил он. — Пыль для внутреннего сияния. Я уже очень давно не могу пользоваться Словом. Только воспринимать. Чувствовать. Смотреть.

— Что за Слово-то?

Он не ответил. Просто взял чуть-чуть порошка на палец и втянул носом. Постоял немного — и заулыбался.

— Это не оружие… но даже лучше, — сказал он. — Пойдем найдем и тебе.

Амата неохотно рассказала о своем пистолете. Спросила, не находил ли Руззлау для него патронов.

— Унитарные пистолетные, — сказала она, показав заветную пушку. — Восемь на двадцать.

— Не знаю, что это, — повертел пистолет в руке Руззлау. — Стреляет огнем?..

— Можно и так сказать. Нужны специальные снаряды. Они где-то должны быть, тут не бывает так, чтобы вещью невозможно было пользоваться!

— Знаю, — согласился Руззлау.

Патронов они не нашли — зато нашли еще одного пленника. Причем совсем свеженького, пробывшего тут…

— Три дня!.. — с ужасом выкрикивал он. — Я тут уже три дня! Что это?! Что это за место?! Какие-то безумные игрища?! На нас через камеры смотрят [цензура] богачи?!

На Амату и Руззлау он смотрел с ужасом. Особенно на Руззлау. Трех дней этому парню хватило, чтобы узнать о монстрах, но не хватило, чтобы к ним привыкнуть.

— Что это?! — выкрикнул он, протягивая скомканный листок. — Что это такое?!

Амата посмотрела на него с сочувствием. Она была права, новые пленники попадают в башню во время перетасовок. Как и она, этот Ибрахим очнулся в своей комнате и нашел на столе бутылку с водой и бумагу с инструкциями. Неведомый хозяин башни не хочет, чтобы все погибали в первые же дни, поэтому предупреждает о правилах и последствиях их нарушения.

Правда, не обо всех.

А как именно они сюда попадают, не знает никто. Амата просто легла спать у себя дома, а проснулась здесь. И Руззлау тоже. И Ибрахим.

— Не, я был не дома, — помотал головой он. — Я был в гостиничке. Пошел в бар, выпил… еще выпил… поднялся в номер… но закрыл, да!.. Никто войти не мог! Никто!.. а эти как-то меня вытащили!

Ибрахим старался глядеть только на Амату. Руззлау его жутко пугал.

А вот Амату сильнее пугал скорее Ибрахим. Он перевозбудился и очень громко говорил. Размахивал руками. Один раз схватил Амату за плечи и тряхнул — а он был крупным детиной. Огромного роста, с широченными плечами, курчавыми волосами и необычайно темной, почти черной кожей… Амата раньше и не видела таких людей.

Может, его уже изменило?

— Говори тише, — прошептала она. — А то услышит Ненасытный или Визгун. Ты откуда?

— Я коренной француз, — сказал Ибрахим и нервно засмеялся.

Правда, уже тише. Он явно не знал, кто такие Ненасытные и Визгуны, но ему хватило и названий.

— А ты из Индии, что ли? — спросил он Амату.

— Нет, я со спутника… мы из совсем разных мест, — не стала она вдаваться в подробности.

— Типа сай-фай… это… параллельные миры, да?..

— Мы не можем болтать, — сказал Руззлау. — Время. Где твоя комната? Нельзя отходить далеко. Возвращайся к себе.

Амата вспомнила Геликана. Вспомнила, как тот помогал ей… как много для нее сделал…

— Мы можем взять его с собой, — предложила она Руззлау.

— Он здесь всего… три дня, да?.. Это много?.. это мало. Он большой. Громкий. Шумный. Ничего не знает. Будет нас задерживать.

Руззлау старался говорить короткими фразами, поскольку речь давалась ему нелегко. Он то и дело сбивался на стрекот насекомого.

— Он зато крепкий, — тихо сказала Амата. — Сильный. Может нести много вещей.

— Нам не нужно много вещей. Мы будем делать быстрый бросок. Он умеет драться? Нам нужно уметь драться.

— Не знаю, спроси его сам.

Когда Руззлау повернулся к Ибрахиму, тот испуганно отшатнулся.

— Ты умеешь драться? — отрывисто прострекотал измененный.

— Это… можно широко толковать… — неуверенно сказал Ибрахим. — Случалось… В школе, на улицах…

— Оружие есть?

— Нет. Я нашел в одной комнате патроны, но…

— Патроны?! — оживилась Амата.

Патроны оказались те, что нужно. Восемь на двадцать. Стандартная коробочка на сорок штук. Ибрахим расстался с ними без сопротивления, Амата вложила десять штук в магазин и сунула остальные в карман.

Впервые за четыре месяца она почувствовала себя чуть спокойнее.

— А ты умеешь стрелять? — спросил Ибрахим.

— Да. Была на курсах самообороны.

— Твое оружие теперь действует? — спросил Руззлау. — Отлично, больше он нам не нужен. Возвращайся к себе.

— Эй! — возмутился Ибрахим. — Вы что?! Не бросайте меня!

Амата просительно посмотрела на Руззлау. Тот покряхтел, поскрипел клешней и неохотно кивнул.

— Пусть идешь, — прострекотал он. — Идет. Иди. Иди с на… прамм, я начинаю забывать слова…

Амата посмотрела него с опаской. Ибрахим тоже. Обыскивая комнаты, они невольно держались от Руззлау поодаль.

Ибрахим шел за Аматой, как телок. Во всем слушался, без спроса никуда не лез. Он признался, что в первый же день пошел бродить, но нос к носу столкнулся с монстром, спрятался в ближайшей комнате, продрожал там несколько часов и только чудом успел вернуться к себе. Потом он два дня вообще не покидал свой этаж — спустился, только когда замучила жажда.

Жажда, кстати, его все еще мучила. Он не решался попросить, но жадно глядел на бутылку в сумке Аматы. Та, впрочем, сама все поняла и поделилась.

С патронами дело сразу пошло на лад. Амата вернулась на свой этаж и пристрелила зомбоида в восьмой комнате. Двух пуль ему хватило. Забрала у него глефу, сразу отдав ее Ибрахиму, и мешок консервов… еще один мешок консервов! Руззлау свои, как оказалось, добыл в другом месте.

Еще четыре пули ушли на коридорного монстра. То был Визгун — весь в наростах, похожий на ходячий коралл. У Визгунов остроконечные головы и они все время верещат. Слышно их обычно издали, поэтому раньше Амата при этом визге сразу пряталась. Убегать-то бесполезно, они гораздо быстрее людей.

Но четырех пуль Визгуну хватило. Хватило бы и двух, но еще две застряли в жестких наростах.

— Значит… я правильно понял? — спросил Ибрахим, таща мешок с консервами. — Мы идем вниз? А что там? Вдруг мы перейдем на… второй уровень?.. Вдруг мы вообще в какой-нибудь симуляции?

— Ты как-то можешь это проверить? — спросила Амата. — Нет.

— Что такое «симуляция»? — спросил Руззлау.

— Игра, где все ненастоящее. Сон наяву.

— Это не сон наяву, — покачал головой Руззлау. — Я проверял.

— Да мы все проверяли… — в очередной раз ущипнула себя Амата.

— Не так. Я… смотрел. Вглубь. Тут все настоящее.

Его не поняли, но не стали расспрашивать. Они уже поняли, что все тут из разных мест… очень разных мест. Ибрахима Амата тоже не всегда понимала.

— Стоять, — поднял клешню Руззлау. — Ловушка впереди.

Амата кинула шарик. Тот вроде бы пролетел без задержки… но потом облупился на ходу, растрескался и развалился.

— Темпоральная ловушка! — ахнула Амата. — Как у ксеноархидов!

В башне она таких еще не встречала.

— Не знаю, как пройти, — признался Руззлау. — Не идем туда. Интервалы?..

У Аматы оставалось еще полтора часа. У Ибрахима — чуть больше двух. Меньше всего было у Руззлау, так что он первым предложил вернуться. Поесть, передохнуть, а потом снова встретиться и сделать еще один розыск по ближним этажам.

Ибрахим быстро привыкал. Он все еще дергался при виде странностей и вздрагивал, когда Руззлау открывал рот, но страха в глазах убавилось. Глефу он еще не пускал в ход, но держал ее довольно уверенно.

Ему она была больше по руке.

Перед расставанием они разделили воду и консервы. Ибрахима научили делать пометки, чтобы не заблудиться. Договорились встретиться ровно через час.

— А сигарет ни у кого нет? — спросил новый знакомый. — Нет?.. Ладно…

Амата пару раз видела в комнатах сигареты, но она не курила, так что не утруждалась их поднимать. А Руззлау вообще не знал, оказывается, для чего нужны эти бумажные палочки.

Через час снова встретились… Амата и Руззлау. Ибрахим опаздывал, так что они двинулись ему навстречу. Крюк получался небольшой.

И до его этажа они не дошли. Услышали крик еще раньше — из пустой комнаты. Ибрахим неосторожно туда сунулся — и угодил в водяную ловушку.

Всегда надо сначала что-нибудь бросать. Но даже это не панацея. Нужно быть очень внимательным, шагать осторожно — иначе пол может просто подломиться, и окажешься в таком вот бассейне. Маленьком, но глубоком. Поначалу пустом, но постепенно наполняющемся водой.

И не только пол. Потолок тоже проваливается, и там тоже медленно наполняющийся бассейн. Игнорируя законы физики, два водяных столба ползут навстречу, а дверной проем перестает быть проходимым.

Именно таких ловушек Амата прежде не встречала. И сейчас она с ужасом смотрела, как бултыхается в воде Ибрахим. Девушка нажала плечом, но незримая преграда не пропускала ее, словно какого-то монстра.

— Наверху цепь с крюком, — прострекотал Руззлау, подходя ближе. — Внизу кольцо. Ныряй к цепи. Размотай. Тащи к кольцу. Соединишь — будешь жить.

Это оказалось очень непросто — выпрыгнуть из нижнего бассейна в верхний. Ибрахим сумел только с пятой попытки, по стене. Когда воздушная прослойка стала совсем короткой.

На обратном пути он уже не успел подышать. Цепь была еще и хитро закручена. Вниз Ибрахим плыл на последних глотках воздуха, отчаянно вращая глазами.

Но он все-таки успел продеть крюк в кольцо — и вода стала уходить. Он резко дернулся вверх, хватанул воздуха — а навстречу уже протянулись руки.

Мокрый Ибрахим с минуту лежал и кашлял. Успел наглотаться воды. Потом с трудом поднялся и на невысказанный вопрос Аматы показал пачку сигарет. Виновато улыбнулся.

Переодеться в сухое Ибрахим не мог, запасной одежды ни у кого не было. Амата носила свою уже… да, четыре месяца. Один раз только удалось ее слегка простирнуть — в той самой ванной, где был действующий кран.

К счастью, холодно в башне не было, так что Ибрахим пошел в мокром.

Он очень боялся стать обузой.

К окончанию его интервала безопасности одежда все еще не просохла. И майка с длинными рукавами, и эти мешковатые синие штаны. К тому же вылазка и в целом случилась неудачная — ценного ничего не нашли, только несколько мелочей. Моток веревки, кулек конфет, две бутылки воды, швейную иглу с нитками. Руззлау подобрал какую-то шестеренку, сказав, что ее можно… зачпромхать. Он не сумел внятно объяснить.

Еще пару дней они обыскивали втроем ближайшие этажи. Провизии в итоге набрали на целую неделю, но бросать ничего не стали.

Что если Ибрахим прав, и выход из башни — никакой не выход? Второго шанса у них не будет, лучше подготовиться ко всему.

Был седьмой день после перетасовки, когда Амата, Руззлау и Ибрахим отправились в поход. Комната Ибрахима была ниже всех, на сто двадцать четвертом этаже, так что встретились у него — и сразу двинулись.

Часы затикали.

Первые этажей пятнадцать шли быстро, без единого препятствия. За последние дни они обыскали в том числе и их, запомнили все ловушки и прикончили двух коридорных монстров. Новые в эту часть башни забрести пока не успели.

Амата пересчитывала патроны. Обрадовавшись, она слишком вольно начала их тратить. Из сорока осталось всего двадцать три. Зря она это, конечно, зря…

— Если пройдет три часа, а мы не дойдем хотя бы до пятидесятого — поворачиваем обратно, — предложила Амата на сто восьмом этаже. — Обнулимся, передохнем — и попробуем снова.

Руззлау молча кивнул.

Сто седьмой и сто шестой этажи прошли без сюрпризов. На сто пятом простиралась дымовая завеса. Плотный удушливый дым заполнял коридор и все комнаты. Но он не был ядовитым, Руззлау как-то это определил. Просто задержали дыхание, прикрыли глаза — и прошли наощупь.

А на сто третьем этаже они встретили еще одного пленника… пленницу. Она спала в своей комнате лицом вниз, но при звуках шагов перевернулась, вскочила — и схватилась за… шоковую дубинку, кажется. Незнакомая конструкция, Амата таких не видела.

— Стойте, вы кто?! — крикнула женщина.

Была она старше Аматы лет на десять, среднего роста, темноволосая и зареванная. На предплечье — почти затянувшаяся рана, но следов изменений нет или прячутся под одеждой.

— Пленники, — сказала Амата. — Люди, как…

Она посмотрела на Руззлау. Тот чуть промедлил и кивнул.

— …Как ты. И мы идем к выходу. Хочешь с нами?

— К выходу?! Вы издеваетесь надо мной, твари?!

— Ты давно здесь?

— Два месяца!.. Два месяца уже!..

Амата глядела на нее с сочувствием. Ибрахим — с пониманием. Руззлау — равнодушно.

— Мы теряем время, — сказал он. — Тратим зря. Каждая минута дорога.

— Ты прав, — согласилась Амата. — Пошли.

Они двинулись дальше.

— Да вы обманываете меня, монстры [цензура]! — крикнула им вслед женщина. — Выход они ищут! Нарочно говорите, чтоб я вышла! Нарочно!..

Но Амата, Ибрахим и Руззлау молча свернули к лестнице. Здесь они особо не проверяли — раз тут есть пленница, ловушек в коридоре быть не должно.

— Да я вам не верю!.. — доносились стихающие крики. — Вы все врете!.. Подманили меня!.. а потом сразу: срочно, срочно!.. некогда объяснять!..

Они спустились на сто второй этаж, когда сверху раздался топот. Сжимая свою шоковую дубинку и еще какой-то ранец, за ними бежала женщина.

— Я Канэ, — сердито представилась она. — Я с вами. Но если вы монстры… ну и хер с вами. Лучше уж быстро. Надоело.

— Ты чокнутая, — доверительно сказал ей Ибрахим. — Сигаретку будешь?

— Сига… что?..

— А, неважно, они все равно еще сыроватые, — пощупал заветную пачку Ибрахим.

— Там дальше ловушка будет, — поспешно сказала Канэ, когда они пересекли сто первый этаж и пошли к сотому. — Я отметила плиты, по которым можно ступать.

Отметки и вправду были, пройти оказалось несложно. И вообще неожиданная встреча оказалась благословением — Канэ была из тех нервных людей, которым не сидится на месте. После каждой перетасовки она носилась повсюду, исследовала территорию и страшно злилась, что усилия пропадают даром, что скоро все полностью обновится.

Собственно, она вовсе не спала, когда ее нашли. Она рыдала в подушку. После своей четвертой перетасовки она отчаялась и начала всерьез размышлять о самоубийстве. У Аматы тоже был такой период… как раз месяца два назад.

Потом он сменился каким-то тоскливым унынием. Принятием судьбы.

Так что следующие семь этажей прошли без сучка без задоринки. Увы, ниже девяносто третьего Канэ не спускалась, и в дело снова пошли шарики, ленты и чутье Руззлау.

Комнаты не обыскивали. На это времени не хватало. Амата лишь поглядывала на висящие повсюду часы, следила за стрелкой. Пока шли с опережением — у нее оставалось пять часов сорок три минуты. Если и дальше двигаться в таком темпе…

Сглазила. Едва она начала думать, что все может получиться… как им встретился Толстяк.

Из всех коридорных монстров он самый тихий. Это Визгуна слышно издали, да и Ненасытный шлепает довольно громко. А Толстяк может вообще часами не двигаться. Стоит себе за поворотом, подстерегает. Он не очень быстрый, убежать нетрудно, но если сцапает — уже не выпустит.

Толстяков Амата особенно ненавидела. Один из них убил Геликана. Вот так схватил, прилип — и просто растворил в себе. Впитал, как огромный ком теста.

Амате до сих пор иногда это снилось.

— Придется обходить, — бросил Руззлау. — Быстрее.

Да, это было проще всего. Вернуться на девяносто третий и спуститься по другой лестнице. После того, как закончились разведанные Канэ этажи, стало неважно, по каким именно идти.

Снова Амата подумала, как странно устроена башня. Несколько раз она пыталась понять ее планировку, но уместить в голове не получалось.

Девяносто второй этаж, девяносто первый, девяностый… хорошо, что они спускаются. Это все-таки немного лучше, чем подниматься. Не так устаешь.

— Ты здесь, получается, пять лет?! — с ужасом сказала Канэ Руззлау. — Пять лет?!

Тот ничего не ответил. Просто стрекотнул что-то невнятно.

Восемьдесят девятый этаж, восемьдесят восьмой…

— А ты… они… те, кто с нами это сделал… в общем, они ни с кем из вас… вот с тобой, раз ты уже пять лет… — растерянно бормотала Канэ. — Я просто ждала, что они свяжутся в какой-то момент… что-то объяснят… Может, они денег ждут?

— Я думаю, тем, у кого есть такая башня, деньги не нужны, — мотнула головой Амата.

— Я и говорю, [цензура] богатеи, — проворчал Ибрахим. — Межпланетные. Похищают простых работяг и выпускают в свой крысиный лабиринт. Делают ставки, смотрят.

— А ты кем работал-то, Ибрахим? — спросила Амата.

— Поваром в ресторане, — сказал он. — Если вернемся, я тебе такой кебаб забабахаю!..

Восемьдесят седьмой этаж, восемьдесят шестой, восемьдесят пятый…

— А у тебя были изменения? — спросила Амата у Канэ.

— Одно, — неохотно ответила та. — Еще… в самом начале.

Восемьдесят четвертый этаж, восемьдесят третий…

Они споткнулись на восемьдесят втором. Встретили еще одного пленника — и на этот раз ребенка. Девочку лет десяти.

Она сидела в комнате и горько плакала.

Амата изумленно ахнула. Детей она в башне раньше не встречала. Ей даже подумалось, что это очередной монстр — и Руззлау явно тоже что-то заподозрил.

— Не подходи, — сказал он, подняв клешню.

Времени было еще полно. У Аматы оставалось пять часов двадцать три минуты. Она с мольбой поглядела на Руззлау и одними губами произнесла:

— Пять минут.

— Три, — отрезал измененный, садясь прямо на пол. — Потом уходим.

Девочка смотрела испуганно, как затравленный зверек. Но когда Амата протянула крекер, она тут же его цапнула и принялась с отчаянием грызть.

— Не отнимем, — успокоила ее Амата. — Водички хочешь?

Пила девочка еще жаднее. Когда она слопала второй крекер, Руззлау молча поднялся и зашагал к лестнице. Он использовал эти три минуты, чтобы дать ногам отдых.

— Пошли, — дернула девочку за руку Амата. — Ты одна тут?

Малышка уже не сопротивлялась. Засеменила рядом, искательно глядя Амате в глаза. Есть ей хотелось страшно — она махом проглотила еще три крекера, а потом стала уписывать консервы.

Восемьдесят первый и восьмидесятый этажи оказались безопасными. Руззлау шел впереди и нюхал воздух, а Амата, Ибрахим и Канэ расспрашивали новую знакомую. Облизывая пальцы, та сказала, что зовут ее Эль, она сирота и живет в детском доме… жила. Какое-то время назад там начались странности, дети стали исчезать один за другим… а потом Эль очутилась здесь.

В башне она была такой же новенькой, как и Ибрахим. Провела тут всего неделю, но страху натерпелась в полной мере. Другие комнаты почти не исследовала — только походила по своему этажу и чуть-чуть по соседним. К себе бежала при любом шорохе. Еды и воды нашла совсем чуть-чуть, кушать хотела все время. И ей еще очень повезло, что ни разу не попалась в ловушку.

Но понемногу Эль успокоилась. На семьдесят пятом этаже она доверительно взяла Амату за руку, а на семьдесят третьем принялась щебетать с Ибрахимом и Канэ. А утерев слезы и облизав губы от тушенки, она оказалась миленькой девчушкой — голубоглазой, светловолосой, с точеным носиком. Амата подумала, что из нее вырастет красивая девушка… но потом вспомнила, где они находятся.

На семьдесят первом этаже Руззлау позволил передохнуть пару минут. Все-таки отмахать полсотни лестничных пролетов — не шутка. У Аматы ноги уже гудели, Ибрахим тяжело дышал.

Поддерживала только мысль, что скоро уже середина пути, а они пока не вляпались ни во что серьезное и не опаздывают. У Аматы оставалось еще четыре часа пятьдесят семь минут.

Не будь нужно идти так осторожно, проверять каждый коридор и прислушиваться к шагам монстров, они могли бы уже подходить к выходу. Но Руззлау не позволял торопиться. Неизмеримо опытней всех остальных, он замирал перед каждым этажом, кидал мячики и ореховые скорлупки, нюхал воздух.

На семидесятом этаже его чутье их спасло. Мячик просто упал посреди коридора, монстров тоже не было… и однако Руззлау запретил идти дальше. Приказал вернуться на семьдесят первый и спуститься по другой лестнице.

— Да ладно, здесь же нет ничего… — запротестовал было Ибрахим.

— Я возвращаюсь. Вы решайте сами, — двинулся назад Руззлау.

Амата и Эль пошли за ним сразу. Канэ промедлила, но потом тоже решила не спорить. Ибрахим же вздохнул, но оставаться один не захотел.

А едва они вышли из коридора, едва оказались на безопасной лестнице, как позади раздался разочарованный вопль. Пол вздулся, из него высунулся огромный язык… а на потолке разверзлась пасть.

— Я больше не буду с тобой спорить, — сглотнул Ибрахим, бросив взгляд через плечо.

Другой семидесятый этаж сюрпризов не преподнес. И шестьдесят девятый, и шестьдесят восьмой. Пятеро пленников без приключений спустились до шестьдесят пятого этажа, где Руззлау отметил ровно половину своего пути. В честь этого он позволил передохнуть еще минуту.

— Куда ты так гонишь? — спросил Ибрахим. — Полно еще времени.

— У меня — меньше всех.

На самом деле разница была всего в несколько минут. Но Амата понимала Руззлау. В отличие от них с Канэ и уж тем более Ибрахима он перенес целых три изменения. Четвертое либо убьет его, либо окончательно превратит в монстра.

К тому же даже Руззлау не знает, открыты ли врата. Он видел их, но только издали. Дойти не успел… а почему он не успел?..

— Почему ты просто не ушел в тот раз? — спросила Амата. — После изменения… почему ты вернулся?

— Перетасовка.

— А-а… а почему вы вышли прямо перед перетасовкой?

— Мы не успевали. Мы выходили несколько раз. Один из нас был ранен, мы ждали, пока он сможет идти. Потом был выбор — пойти сейчас или после перетасовки. Но после перетасовки мы бы потеряли друг друга. Мы решили рискнуть. Зря. Погибли все, кроме меня. А перетасовка отправила меня в мою комнату… с первого этажа… с первого этажа… я не дошел десять мродов… я видел врата…

Руззлау очень долго говорил, и его это будто истощило. Речь стала нечленораздельной, он перешел на щелканье и стрекот.

— Почему они погибли? — все же задала еще один вопрос Амата.

— Внизу больше.

— Чего больше?

— Всего. Ловушек. Чудовищ. Появляются испытания. А еще там носители зла.

— Носители зла?.. — переспросил Ибрахим, который очень внимательно их слушал.

— Да. Как те трое.

Пленники замедлили шаг. Они спустились уже на шестидесятый этаж… и здесь впервые увидели какую-то мебель в самом коридоре. Это их несказанно удивило.

Стол. Во всю ширь, от стены до стены. И за ним сидели три… человека, наверное. Три жирных лысых человека с крохотными глазками и огромными ртами. В чем-то они пугали даже сильнее монстров — потому что были вроде и людьми… но какими-то совсем неправильными. Неестественными.

— Предлагаю перестрелять их, — тут же предложил Ибрахим.

Канэ покрепче взялась за шоковую дубинку.

— Назад, — приказал Руззлау. — Вернемся, спустимся по дру… а, драммкхе!..

Лестницы сзади уже не было. Точнее, она осталась на месте, но ее заволокло той самой пеленой, что не пускала в некоторые комнаты и защищала от монстров. Чем-то вроде силового поля.

— Назад пути нет, — сказали толстяки хором. — Трое из вас играют с нами. Если хоть один выиграет — идите своей дорогой.

Пленники переглянулись. Амате такой ловушки еще не встречалось… и монстров. Впервые она встретила говорящих монстров. Ставящих условия монстров.

— Что это за место? — спросила она. — Что здесь происходит?

— Это коридор, душечка, — ответили толстяки. — А происходит здесь разговор. Наш с вами.

— Согласна с Ибрахимом, стреляй в уродов! — воскликнула Канэ, прикрывая собой Эль.

— Они не… — начал Руззлау.

Но Амата уже выхватила пистолет. Она выпустила три пули разом — в одну, вторую, третью головы…

…И ничего. Словно стреляла в жидкую грязь. Пули с чмоканьем прошли насквозь, а дырки тут же срослись.

— Как это не мило, — сказали толстяки. — Разве в гостях так себя ведут?

— Нам придется играть, — сказал Руззлау. — Когда я шел в первый раз, тоже были испытания. Без них я бы успел дойти.

Время безжалостно утекало, так что дальше пленники не спорили. Руззлау первым уселся за стол, секундой спустя — Амата и Канэ.

— Извините, в играх я плох, — промямлил Ибрахим.

Амата боялась, что сначала придется еще и усваивать правила. Вряд ли ей предложат что-то знакомое… а, нет, это просто корольки. До боли знакомая доска с черными и красными фишками.

— Любишь корольки, Амата? — усмехнулся монстр напротив. — Я тоже их люблю.

— Откуда ты знаешь?.. Что происходит?..

Амата бросила быстрый взгляд направо — перед Руззлау и Канэ стояли совсем другие доски. Перед Канэ вообще какие-то колбочки с подкрашенной водой.

— Твой ход первый, Амата, — сказал монстр любезно.

Она поспешно сделала ход. Думать было некогда — на стене безжалостно тикали часы. К счастью, в корольки она играла отлично, знала все тактики, а в детстве даже выиграла в школьном чемпионате.

— А!.. — уже через пару минут вскрикнул Руззлау.

— Мат, — торжествующе сказал его монстр. — Тебе мат, Руззлау.

Он как будто вырос над столом. Не встал с места, но явно увеличился, распух… и навис над Руззлау. Сходство с человеком эта туша утратила напрочь.

Еще через пять минут проиграла Канэ. В ее колбочках совсем не осталось воды — и ее монстр тоже вырос, тоже распух.

Но пока они никого не трогали. Только чуть повернули головы, терпеливо ждали исхода последней партии.

Амата перестала спешить. До этого она втайне надеялась, что Руззлау или Канэ выиграют, и ей не придется… но теперь все зависит от нее. По-прежнему дорога каждая минута, но лучше потерять несколько лишних, чем ошибиться и запороть все.

— Если я проиграю — что будет с Ибрахимом и Эль? — рискнула спросить она. — Они не участвуют. Им можно будет уйти?

— Назад — можно, — милостиво сказал ее монстр. — Мы не безжалостны, душечка.

Ибрахим перехватил поудобней глефу и громко задышал. Эль спряталась ему за спину. Все глаза были прикованы к доске Аматы.

Жирный монстр играл отлично. Но все же чуть хуже Аматы. И передвинув шхуну, она облегченно выдохнула — дальнейшая партия в ее руках. Как бы монстр ни пошел — она выиграла.

Монстр тоже это понял, растянул огромный рот в улыбке и чуть склонил голову.

— Хорошая игра, Амата, — сказал он.

Двое других уменьшились до прежних размеров. Они разом поднялись из-за стола… и оказались одним человеком! То есть не человеком, конечно, а монстром с тремя туловищами, растущими из… чего-то вроде хвоста гигантской сколопендры.

И жуткий монстр не сидел за столом. Он торчал из огромной дыры в полу. Признав поражение, он втянулся в люк… и пол сомкнулся.

Будто и не было ничего.

— Идемте, — сказал Руззлау, перелезая через стол. — Мы потеряли много времени.

— Много таких ловушек еще будет? — спросила Амата. — Испытаний.

— Не знаю.

— А что было бы, если бы нас было меньше троих? — спросила Канэ, нервно потирая ладони.

— Не знаю.

— Ты что-нибудь вообще знаешь?

— Я здесь дольше вас. Но я такой же пленник.

— Зачем я вообще с вами пошла… Мы все умрем…

— Замолчи! — прикрикнул на нее Ибрахим.

Пятьдесят девятый и пятьдесят восьмой этажи были пустыми. Амата шла тихо и думала, что впервые встретила говорящего монстра. Монстра, который не просто нападал, пытался сожрать, а действовал… разумно. Что это означает для них? Что это за место вообще?

Эта мысль не оставляла ее с первого дня… и остальных наверняка тоже.

— Мы как рыбки, — услышала она собственный голос.

— Рыбки?.. — не понял Ибрахим.

— В аквариуме. У тебя был аквариум?

— У меня был аквариум, — подала голос Эль. — Когда еще папа с мамой были живы. Мне нравилось смотреть на рыбок…

— А, маленький искусственный пруд, — догадался Руззлау. — У нас был такой. В академии.

— У меня не было аквариума, — угрюмо сказал Ибрахим. — У меня были хомячки. В детстве. Но однажды они умудрились открыть клетку и убежать. Одного я потом нашел… раздавил дверью… случайно…

— Заткнись теперь и ты, Ибрахим! — нервно воскликнула Канэ. — Ты напугал ребенка!

Девочка всхлипывала, пряча лицо в ладонях. Ибрахим захлопнул рот и принялся ее утешать.

Пятьдесят седьмой этаж, пятьдесят шестой, пятьдесят пятый… Пока шли без приключений. На пятьдесят четвертом встретилась ловушка, но пустяковая, обычный проваливающийся пол. Игра в корольки отняла больше двадцати минут, но они все еще опережали график. У Аматы осталось три часа сорок семь минут, а этаж уже пятьдесят третий… пятьдесят второй… пятьдесят первый…

— Можно что-нибудь покушать? — тихо спросила Эль. Амата на ходу дала ей крекер… и замерла как вкопанная.

Пятидесятый этаж преподнес сюрприз. Весь коридор был… завален конфетами. Их тут были, наверное, сотни тысяч — всех цветов радуги, в фантиках и без, шоколадные и карамельки.

Эль ахнула и дернулась вперед — но Амата схватила ее за шкирку.

— Это странно, — тихо сказала она.

Остальные взрослые стояли и молчали. Никто из них не находил в башне отравленной еды, но никто и не мог поручиться, что ее тут нет. К тому же все усвоили, что даром здесь достаются только пустяки. Если видишь подобный клад — к нему точно прилагается монстр или ловушка.

— Обойдем? — предложила Амата.

Конфеты им нужны не были, провизии хватит на несколько дней. Неизвестно, какой тут подвох, но что он есть — никто не сомневался.

Ждать и думать было некогда. На этот раз путь назад не закрылся, так что они просто вернулись на пятьдесят первый этаж и спустились по другой лестнице.

Этот пятидесятый этаж оказался пустым. И сорок девятый тоже. А вот на сорок восьмом их поджидала мгла. Коридор исчезал в беспросветной тьме — и в этот раз не обычной, а разъедающей кожу. Ибрахим узнал это на собственной шкуре — он теперь везде шел первым и немного лез на рожон. Ему было стыдно, что в игре с трехголовым монстром он не вызвался в участники.

Снова пришлось возвращаться наверх, снова идти другой дорогой. Новый вариант сорок восьмого этажа. За ним сорок седьмой, сорок шестой, сорок пятый…

На сорок четвертом Амата подумала, что позади две трети пути, а у нее еще три часа и семнадцать минут. Больше половины. Они все еще идут с опережением, у них все еще хорошие шансы…

…И она снова сглазила. Спуститься на сорок третий этаж не получилось. Все лестницы вниз были… завалены. Загромождены обломками, мебелью из комнат.

— Назад, — быстро велел Руззлау.

Другой вариант сорок четвертого этажа — и снова все завалено.

— Я… не понимаю, — озадаченно сказал измененный.

Оставалось еще два варианта. И на следующем сорок третьем этаже завалены оказались только три лестницы. Четвертая явно приглашала по ней спуститься — и было это очень подозрительно.

— Проверим четвертый сорок третий? — предложила Амата.

— Там тоже наверняка, — отмахнулся Руззлау. — Отрезали все пути. Идем здесь.

Они спустились на сорок второй этаж. Медленно и осторожно, проверяя каждую ступеньку. Они ждали чего угодно — невиданного монстра, страшной ловушки… но только не засады, устроенной другим пленником.

— Стоять, — раздался хриплый голос. — Ко мне. Не рыпаться.

Посреди коридора стояло… оружие. Тренога с установленным… пулеметом, возможно. У него есть ствол, у него есть дуло — а значит, оно стреляет.

За пулеметом стоял… человек. Не очень похожий, но человек. Урод в соломенной шляпе, измененный немногим меньше, чем Руззлау. Полуголый, весь покрытый рытвинами и наростами. Тут и там на теле вздувались опухоли. Один глаз исчез под огромной шишкой.

— Хорошая сегодня добыча у братца Кильда… — ухмыльнулся человек, поводя пулеметом. — Вдоль стены! Сумки снять! Оружие сложить на полу! Без выкидонов!

— Мы пленники, как и ты, — осторожно сказала Амата. — Мы не причиним тебе вреда…

— Да уж не причините! Быстро!..

— Мы отдадим все, только пропусти, — прострекотал Руззлау. — Нам ничего не нужно. Мы идем к выходу.

— К выходу?.. — хмыкнул Кильд. — Здесь нет выхода. Это ад, мы здесь навечно.

Он смерил гостей оценивающим взглядом. Задержался на Амате и Канэ, с легким удивлением глянул на Эль, снова посмотрел на Амату — и снова ухмыльнулся.

— Какой хороший день у братца Кильда, — произнес он. — Не только гора мяса, но и целых три суки.

Ибрахим гневно дернулся — и на него тут же уставился ствол.

— Стоять! — рявкнул Кильд. — У меня мало патронов, не хочу тратить на вас последние! А если вы сдохнете, у меня будет только гора мяса и никаких сук… если только первые двадцать минут…

Эль спряталась за спину Аматы и затряслась от рыданий. Девочка страшно испугалась… и Амата ее понимала. Внезапно худшим в башне оказался не монстр, а другой пленник.

— Будете паиньками — я вас не трону, — хрипло сказал Кильд. — Оставляйте все, что несете… и одну суку. Любую.

Руззлау издал тягостный стрекот и посмотрел на женщин. Амате не понравился его взгляд. Ибрахим растерянно молчал. Канэ нервно сглотнула.

— У нас мало времени, — сдавленно произнес Руззлау. — Бросим жребий.

— Что?.. — не поверила ушам Амата.

— Я не останусь, — быстро сказала Канэ. — Делайте что хотите. Я лучше назад.

— Стоять! — рявкнул Кильд, переводя ствол на нее. — Никто назад не пойдет!

— Тогда выбирай сам, — сказал ему Руззлау. — Только быстро.

— Выбирайте вы! — повысил голос Кильд. — Вы выбирайте! Я хочу, чтобы вы сами выбрали! Я не возьму на себя грех!

— Что?.. — еще чаще заморгала Амата.

— Я не останусь! — повысила голос Канэ.

— Логичнее отдать ребенка, — сказал Руззлау Ибрахиму. — Она нас задерживает. Или нервную. Она нас подведет.

У Ибрахима отвисла челюсть. А Амата пристально смотрела на Кильда и быстро-быстро думала.

Он сумасшедший, это несомненно. Озверевший безумец. И они точно не первые, кто угодил в его засаду. Видимо, он после каждой перетасовки заваливает все проходы, кроме одного — и поджидает.

Но… здесь ходят не только пленники. Здесь есть монстры. С монстрами не договоришься и не напугаешь. Монстров ему точно приходится убивать. И если он устраивает эти засады уже давно… сколько у него патронов? Они здесь редкость, Амата за четыре месяца нашла всего один магазин… то есть это Ибрахим нашел.

— А у тебя точно есть патроны? — спросила она, шагая вперед.

Внутри все леденело от ужаса.

— Стоять! — заорал Кильд. — Стоять! Ни шагу дальше!

Ибрахим тоже шагнул вперед. Он и так уже потихоньку продвигался, когда Кильд не смотрел в его сторону.

— Не двигаться! — возопил Кильд, выхватывая нож.

Нож?.. Зачем ему сейчас нож?..

Амата кинулась к горке оружия. А Кильд перехватил нож — и прыгнул на нее. Амата не успевала схватить пистолет — но в Кильда врезался Ибрахим. Всем весом — а он был крупным мужчиной! Попытался схватить за руку с ножом, вывернуть — но Кильд пнул его в живот и резанул по предплечью. Пытался ударить в грудь, но Ибрахим успел прикрыться.

Амата подняла пистолет, но не могла прицелиться. Руззлау начал странно водить пальцами и щелкать клешней. Искореженный рот исказился, из него высунулись жучиные жвалы.

— Застынь! — прострекотал он.

Кильд почему-то ужасно опешил. Так опешил, что действительно застыл на секунду — и Ибрахим с размаху ударил его по шее. Нож вылетел из руки безумца, сам он тоже упал на пол. Амата снова прицелилась, но Ибрахим уже схватил глефу — и с размаху саданул Кильда.

— Я… я убил его, — растерянно сказал он, глядя на окровавленное лезвие. — Убил человека…

— Не человека, а подонка, — сказала Канэ, поднимая свою дубинку. — Такого же, как Руззлау. Не думай, что я забуду, как ты хотел отдать нас на заклание.

Эль мелко дрожала. Амата наклонилась к ней, прижала к груди. На Руззлау она тоже глядела теперь с неприязнью.

— А ты колдун, гляжу, — зло хмыкнул Ибрахим. — Но мог бы и помочь.

— Я помог, — огрызнулся Руззлау.

Успокоив Эль, Амата проверила пулемет. Там было пусто. Не осталось ни одного патрона.

Если вообще когда-нибудь были.

Нож Кильда прихватили с собой. Амата неохотно предложила его Руззлау, но тот отказался. Показал свои руки — клешню и когтистую. Первая вообще не могла ничего взять, вторая тоже толком не удерживала рукоять.

Так что нож вручили Эль. Девочка взяла его неуверенно, с испугом.

— Опасно давать ребенку оружие, — грустно сказал Ибрахим, перетягивая предплечье тряпкой.

— Но не так опасно, как быть в таком месте без оружия, — угрюмо сказала Канэ, помогая ему остановить кровь. — Они забирают даже детей. Надеюсь, они забрали только меня. Если где-то здесь еще и моя Арэ…

— Арэ?.. — переспросил Ибрахим.

— Моя малышка… дочь… У тебя есть дети?

— Трое, — опустил взгляд Ибрахим.

— Ого!..

Амата в их разговор не встревала. У нее самой никого не было, она уже третий год жила одна. А спрашивать Руззлау никто не стал. После истории с Кильдом все стали чувствовать еще большую отчужденность. Если раньше он был просто циником с жутковатой внешностью и странными способностями, то теперь с ним перестали говорить.

Кажется, он это и сам понимал, поэтому шел чуть в стороне. Молча спустился на сорок первый этаж, сороковой, тридцать девятый… и на каждом бросал взгляд на часы.

Амата гадала, сколько еще у него времени. У нее самой оставалось два часа пятьдесят шесть минут. Эпизод с Кильдом продлился недолго, в общем-то. Если это действительно башня, то прямо сейчас они не так уж и высоко…

— Еще ловушка впереди, — бросил Руззлау на тридцать восьмом этаже. — Обратно.

Шарик не отреагировал. Спокойно прокатился по полу. Но чутью Руззлау все уже доверяли… чего нельзя сказать о нем самом.

— Как ты это делаешь? — спросил Ибрахим, пока они возвращались на тридцать девятый и спускались по другой лестнице.

— Слушаю воздух, — неохотно ответил Руззлау. — Стены. Голоса.

— Голоса?..

— Я не сумасшедший, — зло посмотрел на Ибрахима Руззлау.

Тридцать седьмой и тридцать шестой этажи были безопасными. А вот тридцать пятый удивил — сразу за лестницей простиралась пропасть. Вместо пола — пустота. Бездонная дыра.

— Ого, — только и вымолвила Амата, заглянув через край.

— Как это?.. — распахнул рот Ибрахим.

— Обратно, — приказал Руззлау. — Быстрее.

Он взлетел по лестнице и уже с тридцать шестого этажа прокричал:

— Скорее!

На этаже, откуда они вернулись, пол тоже стал исчезать. Проваливаться в пустоту, с центра к краям. Еще минуту-другую — и они застрянут на лестнице между двумя пропастями.

Они успели еле-еле. Ибрахим тащил на руках Эль, у которой совсем некстати подвернулась нога. Девочка хныкала, что пойдет сама, но сейчас было совсем не до того.

К счастью, другие этажи проваливаться не стали. Снова тридцать пятый этаж, за ним тридцать четвертый, тридцать третий… на нем опять мгла… опять тридцать четвертый, другой тридцать третий, тридцать второй… теперь насекомые!.. Много-много тараканов повсюду!..

Хотя это были не совсем тараканы. Кто-то на них похожий, какие-то черные мокрицы. Но в этот раз поворачивать не стали, и они захрустели под ногами.

— Что если они ядовитые?! — прокричала Канэ, с отвращением прыгая среди насекомых.

— Тогда нам не повезло! — отрезала Амата, бросая быстрый взгляд на часы.

Два часа сорок минут. Времени еще много, но спускаться становится все сложнее. Ловушки уже почти на каждом этаже.

— Что-то монстров давно не было, — сказала Эль, шагая за остальными по тридцать первому этажу.

— Тихо ты, не сглазь… — зло пробормотала Канэ. — Глупая девчонка…

Но Амата тоже напряженно сжимала пистолет. Монстров им не встречалось уже этажей тридцать. Либо им неслыханно везет, либо здесь бродит что-то, от чего сбежали все остальные.

Буфф… буфф… буфф…

Странные звуки. То ли сопение, то ли шаги… Амата не могла разобрать.

Но Руззлау сразу насторожился. Вступив на тридцатый этаж, измененный замер и принюхался.

— Поворачиваем? — с тревогой спросила Амата.

— Я не уверен… не уверен, где оно… в какой стороне…

Руззлау бешено озирался. Остальные с надеждой смотрели на него. Ибрахим сжимал глефу, Канэ — дубину.

— Не на него смотрите, а по сторонам! — велела Амата, переводя пистолет с лестницы на лестницу.

Буфф… буфф…

Кажется, ближе. Чуть громче. Но с какой стороны?! Снизу или сверху?! Может, прямо оттуда, откуда они пришли?!

— Отойдите от стен! — закричал Руззлау, отталкивая Эль.

Амата закричала. Прямо из стены высунулись… руки?! Две огромные руки… камень выгнулся, в нем проступило лицо… слепое, с раззявленным ртом… и каменные руки!..

И они схватили Канэ. Ибрахим успел отскочить, а вот Канэ… ее просто стиснуло каменной хваткой!..

И раздавило.

На пол хлынула кровь. Эль истошно завопила, Ибрахим рубанул глефой, Амата принялась палить… но руки уже исчезли. Канэ каким-то образом уволокло прямо в стену.

На ней осталось кровавое пятно.

— Вниз, — прохрипел Руззлау. — Вниз. Пока не вернулось.

Дважды повторять не пришлось. Было жаль Канэ, но еще жальче было себя. В полном молчании они ринулись по лестнице.

Буфф… Буфф…

Теперь этот звук вызывал ужас. Леденящий душу ужас. На ловушки коридоры не проверяли — просто бежали, не помня себя от страха.

Но звук не стихал. Он становился только громче.

— Это коридорный монстр! — выкрикнула Амата на двадцать седьмом этаже. — В комнату!

Даже Руззлау не стал спорить, хотя торопился сильней всех. Они влетели в первую попавшуюся комнату… это оказалась ванная. Амата так мечтала найти ее все это время… а теперь смотрела тоскливо и надеялась, что живущая в стенах тварь сюда не войдет.

Она не вошла. Но это ее сопение не стихало. Оно звучало прямо за дверью.

— Переждем, — угрюмо сказал Руззлау. — Время еще есть.

Ибрахим достал свою заветную пачку сигарет. Те были еще сыроваты, но он все-таки попытался закурить. Амата посмотрела на это и жалобно сказала:

— Если мы тут пережидаем, можно вас попросить… отвернуться?..

— Ты… сейчас?.. — нахмурился Ибрахим.

— Ты сошла с ума? — спросил Руззлау.

— Я два месяца не мылась… — прошептала Амата.

— Я тоже, — ответил Руззлау.

— Слушайте, возможно, мы все тут умрем! Я хочу умереть чистой!

Мужчины пожали плечами. Эль с интересом открыла кран — да, вода шла. И даже горячая.

Амата совершила свою обычную проверку. Испытала слив, плеснула чуть воды на кожу, осторожно слизнула капельку.

За порогом продолжало сопеть. Монстр вел себя, как все коридорные монстры — внутрь не заходил, но и не уходил сразу же. Подстерегал. Некоторые могут выжидать часа два… больше редко, иначе от них житья бы не было.

Хотя от этого наверняка и так житья нет. Вряд ли кто-то вообще переживал встречу с ним. Других пленников тут точно нет.

Так что Руззлау и Ибрахим отвернулись, а Амата разделась и стала торопливо ополаскиваться. Она даже рискнула использовать мыло — брусок лежал на краю ванны.

Тоже сначала проверила, конечно.

Вот Эль не отвернулась. Девочка надулась и сердито таращилась на Амату.

— Тоже хочешь помыться? — спохватилась она. — Залезай ко мне.

— Ты делаешь глупость, — сказал Руззлау, не поворачиваясь. — Времени мало. Если оно уйдет сейчас, мы не будем тебя ждать.

— Я быстро! — в отчаянии воскликнула Амата, спешно намыливая себя и Эль.

— Господи, Руззлау, чистые письки — это святое! — укорил его Ибрахим.

Руззлау опешил… и застрекотал. Странно как-то застрекотал… Амата сообразила, что впервые слышит, как он смеется.

— Мы можем поесть, — сказал измененный. — Я хочу есть. Умирать голодным так же плохо, как умирать грязным.

Ибрахим положил на пол сумку. В молчании, слыша только сопение монстра, они принялись за консервы. Через несколько минут к ним присоединились Эль и Амата. Надевая грязную одежду на чистое тело, она брезгливо содрогнулась, но другой у нее не было, а стираться… она не настолько спятила, чтобы стираться сейчас.

Да и ходить в мокром будет тяжелее.

Время безжалостно тикало. Монстр не уходил долго… слишком долго. Прошло почти полтора часа, прежде чем его сопение стихло.

Руззлау взметнулся, как пружина. У Аматы остался час и одиннадцать минут, а у Руззлау… она не знала, сколько у Руззлау. Меньше. Его комната была выше всех.

Но теперь они шли быстрее. Полтора часа отдыха пошли всем на пользу. О Канэ никто не вспоминал. Первые три этажа вообще царила тишина — все прислушивались, каждый страшился снова услышать громкое сопение.

Только на двадцать четвертом этаже Амата вздохнула с облегчением. Кажется, оторвались.

Но расслабляться оказалось рано. На двадцать третьем этаже был пустой коридор без ловушек — Руззлау издали это почувствовал. Но в комнатах… во всех восьми комнатах стояли зомбоиды. Сутулые уроды покачивались и смотрели в одну точку.

И едва пленники вошли в коридор… как зомбоиды переступили пороги.

Комнатные монстры вышли из комнат!

— Тхай гагигаш!.. — почти сплюнул Руззлау. — Назад!

Взбегая по лестнице, Амата чувствовала, что ее мир переворачивается. За четыре месяца она слишком привыкла к нескольким правилам… довольно нелепым правилам. Но теперь они стали нарушаться… башня нарушала собственные правила!

Буфф… Буфф…

До этого было просто страшно. Теперь вернулся леденящий ужас. Руззлау и Ибрахим взлетели на двадцать четвертый этаж — и тут же метнулись к другой лестнице. Амата и Эль едва за ними поспевали. Они бежали изо всех сил, спустились на другой двадцать третий этаж… на нем, к счастью, зомбоидов не оказалось.

Буфф… Буфф…

Прятаться в комнате было уже нельзя. Время поджимало. К тому же если комнатные монстры стали выходить наружу — почему коридорному не зайти внутрь?!

Пленники это даже не обсуждали. Всем и так все было понятно. Словно перепуганные зайцы, они спустились на двадцать второй этаж… двадцать первый… двадцатый…

Кажется, тварь из стен снова отстала. Потеряла их… или просто начала двигаться беззвучно. Сейчас Амата не удивилась бы и этому.

На девятнадцатом этаже Руззлау замер и долго принюхивался, но потом разрешил идти дальше. На восемнадцатом снова застыл и стоял молча аж полминуты. Его никто не торопил — всем было дико страшно как идти дальше, так и возвращаться. В ушах Аматы гулко стучало, сердце бухало, как автоматон.

— Дальше, — наконец сказал Руззлау.

Семнадцатый этаж. Амата подумала, что еще не бывала настолько низко… хотя откуда она знает? Раньше ей не приходило в голову, что узор на потолке — это номер. Она понятия не имела, на каких этажах жила раньше.

Осталось меньше часа. У Аматы закончились шарики и другие мелкие предметы. Их подбирали, конечно, но многие терялись совсем, исчезали в ловушках. А на последних этажах они торопились так, что не успевали наклоняться.

Приходилось полагаться на чутье Руззлау. И он шагал все медленней. На шестнадцатом этаже замер опять и долго-долго смотрел на пустой коридор.

— Почему мы стоим? — все-таки спросила Амата.

— Оно там, — медленно ответил Руззлау. — Ждет. Я… не уверен, кто это. Но это носитель зла.

Амата медленно подняла пистолет. Ибрахим перехватил глефу. Но Руззлау не шевелился.

— Может, пойдем назад? — предложила Амата. — Крюк?..

— Назад нельзя. За нами идут мертвецы.

Амата вздрогнула. Сверху действительно послышались… шаги?.. Тихие шлепающие шаги множества ног.

— Тогда и ждать нельзя! — воскликнула она.

— С такой толпой мы не справимся! — помотал головой Ибрахим. — Давайте вперед!

— Иди, — равнодушно сказал Руззлау.

Ибрахим сглотнул и шагнул в коридор. Но пошел не прямо вперед, а по краю, вдоль стены. Шел бочком, сжимал крепко глефу, стараясь разглядеть хоть что-нибудь. К стене вплотную не прижимался — помнил, как погибла Канэ.

— Никого… — сказал он, дойдя до другой стороны.

Зомбоиды уже показались на середине лестницы. Амата увидела их через перила.

— Здесь нам конец, — сказала она, хватая Эль за руку. — Пошли!

Они побежали через коридор… и из воздуха появился монстр!

— Он реагирует на бег! — догадался Руззлау.

Амата не отшатнулась, спустила курок — и пуля пролетела насквозь. Но… монстр не напал. Он застыл, как только встала она. Кроме того… он как будто не до конца появился. Сквозь него было видно стену.

— Больше не бегите, — приказал Руззлау, еле волоча ноги. — Идем. Не медленней, чем они. И не быстрей. Пойдем быстро — проявится до конца.

Под взглядом монстра они протащились вдоль стены. Следом тащились зомбоиды. Молча, равнодушно таращась пустыми глазами.

— А сколько у тебя еще патронов? — спросил Ибрахим.

— Шестнадцать, — сказала Амата.

Пожалуй, она могла перестрелять всех зомбоидов. Они умирают, если попасть в голову. Но что если впереди ждет кто-то, от кого не получится просто убежать?

На лестнице они рискнули пойти побыстрее, а потом перешли на бег. Монстр-невидимка за ними не погнался. Зомбоиды по-прежнему шли следом, но быстро отставали. Пятнадцатый этаж, четырнадцатый, тринадцатый… кажется, отстали совсем.

Двенадцатый и одиннадцатый этажи прошли практически без проблем. На обоих были ловушки, но пустяковые, очевидные. А вот на десятом… на десятом этаже Амата прошептала:

— Кригор…

Он как раз поднялся по лестнице. Шел через коридор… видимо, в свою комнату. Нес что-то в зубах… чьи-то останки.

И при звуке шагов он повернулся. Посмотрел на Амату горящими глазами.

Да, это точно Кригор. Только окончательно переставший быть человеком. Амата не видела его чуть больше недели, но он с тех пор явно менялся даже не один, а два раза. Раньше у него просто была шерсть по всему телу, бычьи копыта и гипертрофированные ручищи. Теперь… теперь это была некая химера. Человекобыковолк. Если бы не лиловая грива и косичка у правого уха, Амата его бы и не узнала.

Кригор разжал челюсти и флегматично, почти человеческим движением кинул в комнату ногу с куском живота. Повернулся к Амате и остальным. И издал сдавленный рык.

Обычные животные бросаются молча. Но в глазах Кригора еще что-то мелькало. Как будто… узнавание.

— Кригор, пропусти нас! — взмолилась Амата. — Прошу тебя!

Ибрахим отодвинул ее, поднимая глефу. Щека у него чуть заметно дрожала, но стоял верзила твердо.

— Стреляй, — приказал Руззлау. — Время истекает.

Но Амата не стреляла. А Кригор… Кригор еще порычал, а потом медленно вошел в комнату. Там он улегся на полу и принялся сверлить ее взглядом.

Амата медленно шагнула вперед. Кригор не шевелился. Он не отрывал глаз от них четверых, но не двигался, не бросался.

— Спасибо, Кригор, — тихо сказала Амата.

У нее оставалось сорок минут. Целых сорок минут — и всего девять этажей. Она начала думать, что все не так уж плохо, что они все еще могут спастись…

Старалась не думать о Кригоре. О том, что с ним стало.

Если на девятом и восьмом этажах кто-то и был, то Кригор их уже сожрал. О зомбоидах Амата тоже больше не волновалась. На седьмой этаж она спустилась почти спокойно… и замерла перед глухой стеной.

— Так… — произнесла она. — Такого еще не было…

Они быстро вернулись на восьмой этаж, спустились по другой лестнице — и там тоже была стена. Она отделяла нижние шесть этажей от остальной башни.

— В прошлый раз тут был только забор, — отрывисто произнес Руззлау. — Жгущийся. Мы… я… один из нас погиб. А я использовал Слово… потратил много сил… А как теперь?..

Он щелкнул клешней и устало опустился на пол.

— Силы уходят, — сказал он бесцветным голосом. — Не смог накопить. Все уходит на подавление.

— Подавление чего? — спросила Амата.

— Вихрей в голове, — постучал когтем по виску Руззлау. — Хочу… забыть.

Амата медленно кивнула. На самом деле было удивительно, что Руззлау после третьего изменения ведет себя разумно… почти нормально. Кригор начал чудить уже после второго. Последние дни перед перетасовкой Амата всерьез его боялась.

— Черт! — ударил глефой по стене Ибрахим. — Черт, черт, черт!.. Пойду, найду что-нибудь!

— Я с тобой! — присоединилась Амата.

Руззлау остался сидеть, бормоча что-то себе под нос. Эль встала рядом… и погладила измененного по голове.

— Сопротивляйся, — сказала она. — Не сдавайся.

Амата с некоторым сомнением посмотрела на Руззлау, на девочку… но решила, что сейчас не до того. Ребенок уже едва волочит ноги, ей надо передохнуть.

Так что они с Ибрахимом стали обыскивать комнаты вдвоем. Торопливо, поспешно, почти не проверяя ловушки. Время истекало. У Аматы осталось всего тридцать минут… двадцать пять… двадцать…

А сколько осталось у Руззлау?!

— Нашел! — выкрикнул Ибрахим, сбегая с восьмого этажа. — Там!.. На девятом!..

Он сжимал какую-то штуку… резак!.. Лазерный резак!..

И он работал. Лезвие налилось алым, загудело, по краям побежали огоньки — и оно врубилось в стену!

— Быстрее! — с мольбой прохрипел Руззлау, не отрывая глаз от часов.

Но даже с лазерным резаком на проход ушло еще минут пять. Спотыкаясь и стрекоча, Руззлау почти скатился по лестнице. Шестой этаж… потом пятый…

— Разделимся, — прохрипел он. — Я туда — вы туда.

— Почему?!

— Время. Мне конец. Я — опасность. Прощайте.

И он ринулся вниз по ступеням. Амата колебалась какой-то миг, но потом дернула Ибрахима и Эль к другой лестнице. У нее самой время тоже истекало, осталось всего одиннадцать минут… она уже чувствовала приближение волны. Когда интервал безопасности почти закончился, внутри будто что-то набухает, идет пульсация… само тело сигнализирует, что надо вернуться в комнату…

На четвертом этаже бродил Ненасытный. Амата просто выпустила в него три пули и перепрыгнула через труп.

А на третьем этаже… на третьем по башне прокатилось изменение, а издали послышался рев. Вой. Плачущий, отчаянный скрежет. Словно кричало гигантское насекомое…

— Какой громкий… — пробормотала Эль.

— Сколько у тебя осталось?! — крикнул Ибрахим, спускаясь на второй этаж.

— Семь минут! — отчаянно ответила Амата. — А у тебя?!

— Десять!

Эль они не спрашивали. Ее нашли последней, у нее еще минимум час.

Но уже второй этаж! Второй, второй, второй этаж! Одна лестница, один спуск!

Издали донесся вопль Визгуна, но они не сбавили темпа.

Первый этаж! И врата! Выход! Огромная дверь!

И Руззлау.

Он успел спуститься первым. И теперь смотрел на врата… а Амата смотрела на него.

Это точно Руззлау. Только теперь у него две клешни. Огромные. И сам он огромный. Этакая помесь рака и черепахи — с кучей мелких ножек, шипастым панцирем, мощным хвостом…

Как он вообще пролез по лестнице?!

— Громадный… — протянула Эль почти спокойно.

Руззлау не обращал на них внимания. Он пытался вскрыть врата. Распахнуть клешнями. Он так долго к ним рвался, что даже теперь не думал ни о чем другом.

Но врата не открывались. Больше того — они будто били Руззлау током. По измененному пробегали молнии, он чуть заметно трясся — но продолжал орудовать клешнями. Страшно скрежетал… надрывно, плачуще…

— Руззлау, отойди! — в отчаянии крикнула Амата, поднимая лазерный резак. — Я открою!

Измененный вскинул клешню… но в нем еще осталось что-то прежнее. Черные глаза на стебельках замерцали — и он с надеждой уставился на Амату, которая резанула засов.

Она успела только наполовину. А потом… потом ее тоже накрыло. Амата упала и забилась, в ужасе глядя на свои руки. Резак она выронила, но его тут же подобрал Ибрахим. Не глядя на корчащуюся девушку, он продолжил пробивать выход… и засов упал.

Врата начали открываться.

Амата с трудом поднялась на ноги… нет, ее поднял Ибрахим. Он потащил ее сквозь пелену, другой рукой сжимая руку Эль. Девушка не знала, насколько сильно изменилась, но руки и ноги вроде на месте… только идти как-то неловко. Колени странно изогнулись… их теперь будто по два на каждой ноге…

Она с трудом сфокусировала взгляд. Увидела лицо Ибрахима… посеревшее от ужаса.

— По-моему, это не Земля… — произнес он. — Я так и думал…

Вокруг простиралась каменистая пустыня. Везде, куда хватало глаз. Потрескавшаяся, бесплодная почва. Вокруг башни она комкалась, вздымалась скалистыми барханами, слева вообще обрывалась в пропасть… а в небе пылало солнце.

Огромное багровое солнце.

Сзади донесся безумный скрежет. Руззлау колотил клешнями… в пустоту. Его что-то не пускало, не давало выйти. Амата и Ибрахим повернулись к нему, с жалостью посмотрели на рыдающего монстра.

— Мне так жаль, Руззлау… — сдавленно сказала Амата.

Отчасти это стало облегчением. Что бы он сделал, если бы все-таки смог выйти с ними? Что там еще осталось от прежнего человека?

К тому же не факт, что они вообще спаслись. Ну да, они вышли из башни… какая же она колоссальная!.. это действительно башня, но высотой с гору… огромную гору!..

У Аматы закружилась голова, когда она попыталась увидеть макушку. Та расплывалась в красноватом тумане.

— К-кто это?.. — тряхнул ее за плечо Ибрахим.

Амата повернулась — и увидела человека. Рослого обнаженного мужчину с густой шевелюрой и ослепительной улыбкой. Он стоял на голых камнях… нет, он парил над ними!

— Приветствую вас, мои дорогие победители! — звучным голосом произнес он. — Поздравляю с успешным…

ББАХХ!!!

Распахнутые настежь врата резко захлопнулись. Со страшным грохотом. И одна из створ… ударила по Ибрахиму.

Он не успел отпрыгнуть. Не успел ничего понять. Просто отлетел в сторону и упал сломанной куклой. Ноги согнулись под неестественными углами, руку скрючило — из нее высунулась кость.

Но он был еще жив. Трясущейся рукой Ибрахим пытался дотянуться до внутреннего кармана…

— Даже не вскрикнул, — изумленно сказала Эль.

А вот Амата вскрикнула. Она закричала, как раненая птица, дернулась к Ибрахиму, но споткнулась и упала. Еще не освоилась со своими новыми двухколенными ногами.

Зато к нему подошла Эль.

— Сигарету… подай… — прохрипел Ибрахим. — Пожа… луйста…

Девочка достала у него из-за пазухи пачку. Сигареты наконец-то просохли. Эль достала одну, чиркнула спичкой, поднесла к губам Ибрахима… а потом отдернула.

И раздавила в кулачке.

— Эль?.. — выдохнула Амата.

Девочка насмешливо улыбнулась… и пырнула Ибрахима ножом. Еще раз. Еще.

И теперь он закричал.

Эль тыкала, пока взгляд Ибрахима не остановился, пока глаза не помутнели. Пока он не перестал кричать.

— Тьянгерия, что ты делаешь? — недовольно спросил обнаженный мужчина. — Он же выиграл. Он заслужил жизнь.

— Это не твое шоу, Хальтрекарок, — недовольно сказала девочка, тоже поднимаясь в воздух. — Это мой аквариум с рыбками. Моя Башня Боли. И мои правила.

Амата не могла произнести ни слова. Она оторопело переводила взгляд с одного… существа на другое.

Вот и все. Это конец. Они никого не отпустят.

Сзади заревел Руззлау.

— Ты сама позвала меня в гости, — с нажимом сказал мужчина. — Сказала, что у тебя появились перспективные игроки.

— И я не солгала, — пожала плечами девочка. — Это была самая везучая группа за много лет. Двое даже дошли до конца.

— А теперь ты не даешь им насладиться победой.

Эль уже подплывала к Амате. Крутила в руках нож.

— Жаль Кильда, — задумчиво сказала она. — Он был моим любимцем. Рыбка, которая пожирала других рыбок. А вот Кригор меня разочаровал. Я надеялась на драму.

— Слушай, Тьянгерия, если эта милая пташка тебе больше не нужна, просто отдай ее мне, — сказал мужчина, глядя на Амату с живым интересом.

— Что, опять в тебе похоть проснулась? — брезгливо спросила Эль. — К оскверненной Тьмой?..

— Глупышка, — погладил ее по голове мужчина. — В каждой истории должен быть хотя бы один победитель. Пусть сегодня им буду я.

Эль усмехнулась, глядя на дрожащую в ужасе Амату. После второго изменения та действительно приобрела сходство с птицей. Волосы превратились в алые перья, все тело покрылось легким пушком, спинка носа затвердела, а ноги обернулись лапами с крючковатыми когтями.

— Ладно, забирай свой приз, — снисходительно сказала Эль.

— Этого я тоже хочу, — показал на Руззлау мужчина. Ворота уже снова распахнулись. — Хорошо будет смотреться в лабиринте.

— Ну это уже слишком… Я думала сделать его хранителем врат…

— Ну пожалуйста! Ему у тебя все равно слишком тесно! И он у тебя помрет с голоду, дожидаясь, пока еще кто-то дойдет до низа!

Эль цокнула языком, посмотрела на все еще ревущего Руззлау, и отмахнулась.

— Забирай и его, — сказала она. — Все равно я хочу перестроить башню. Нынешние правила мне надоели. Усложню испытания, уберу часы, наберу игроков поинтереснее… Гариадолл обещал меня с кем-то познакомить… и у Динта могут быть излишки…

— Ну вот и отлично, — сказал мужчина, беря Амату на руки. — Все в итоге закончилось хорошо.

— Тьянгерия поступила некрасиво, — укоризненно сказал Бельзедор. — Если герой достойно себя проявил — он заслуживает снисхождения. Если не награды, то уж как минимум жизни.

— Это один из главных пунктов нашего кодекса, — согласился Янгфанхофен. — Но Тьянгерия — не гохеррим. Гхьетшедарии правил не соблюдают. Почти.

— Бедные люди, — безучастно сказал Дегатти, туша сигарету прямо о столешницу. — Мы для вас просто игрушки, верно?

— Разве только для нас? — насмешливо посмотрел на него Янгфанхофен. — Дегатти, ты же сам держишь домашних животных. Кто они для тебя?

— Друзья. Любимцы. Члены семьи. Я хорошо к ним отношусь и не причиняю зла.

— Какой ты молодец. Но выбора-то ты им все равно не предоставляешь?

— Они животные.

— А вы смертные.

— Знаешь, Янгфанхофен, в этот раз даже я с тобой не согласен, — возразил Бельзедор. — Я тоже люблю поиграть с героями, но они всегда приходят ко мне сами. И получают ровно то, что заслуживают. А Тьянгерия… зачем ты ее оправдываешь?

— Я не оправдываю. Наша Принцесса Тьмы — очень неприятный ребенок. Даже по меркам гхьетшедариев.

— А демоны могут быть приятными? — хмыкнул Дегатти.

— Дегатти, я понимаю, что байка тебя расстроила, но ты настолько уж не драматизируй, — покачал головой Янгфанхофен. — Тьянгерия играет со смертными, как ваши дети играют с насекомыми. Или ты в детстве не ловил мух, не гонял жучков, не забавлялся с муравейником?

— Ты на вопрос не ответил.

— Разными мы бываем, — устало сказал Янгфанхофен. — Как и люди. Просто в нас больше Тьмы, поэтому мы не чувствуем моральных терзаний. Но в этом тоже нет нашей вины. Мы такие, какими родились. А многие из нас раньше были такими же смертными. Мы тоже жертвы здесь, Дегатти.

— Ох, ну только не надо, умоляю! — аж перекосило Дегатти. — Янгфанхофен, я согласен, что по меркам демонов ты просто душка, но… таких как ты очень мало. Я, так уж вышло, знаком со множеством демонов…

— Демониц, — хмыкнул Бельзедор, опрокидывая стакан «Жидкого Зла».

— Демонов, — повторил Дегатти. — Самых разных. Но добрыми могу назвать только двоих. Лахджу и Янгфанхофена… и то Янгфанхофен скорее просто… дружелюбный.

— Лахджа тоже… просто дружелюбная, — расплылся в улыбке Янгфанхофен. — Просто в нее ты влюблен, поэтому несколько идеализируешь.

— Может быть, — не стал спорить Дегатти. — А есть среди вас действительно… добрые? Не как ты, а по-настоящему. И не бывшие смертные, как Лахджа, а урожденные демоны.

— Ох, Дегатти, ну… — вздохнул Янгфанхофен. — Ты не забывай, где мы живем и чем питаемся… Это у небожителей сама среда способствует благодетельности и веселому нраву… А у нас… впрочем, несколько исключений все-таки есть, я тебя уверяю.

— А конкретный пример привести можешь? — спросил Бельзедор.

— Могу. Есть у меня одна история про доброго демона… сейчас я вам ее расскажу.

1331 год Н.Э., Парифат, Лазитания.

Хмария — один из самых неинтересных континентов Парифата. Особенно ее северо-запад, где вытянулось вдоль океана королевство Лазитания. Единственное, что знают о нем жители остального мира — выражение «лазитанский темперамент». В умах почему-то закрепилось, что лазитанские женщины как-то особенно горячи или страстны, хотя это абсолютнейшая чепуха.

Но это и в самом деле все, чем известна Лазитания. Другого настолько же тихого и скучного местечка на Парифате еще поискать. Вот уже несколько веков здесь не случалось ни войн, ни революций, ни эпидемий, ни хотя бы нашествия жаб. Короли и королевы спокойно посиживали на троне, время от времени устраивая балы и маскарады.

Большего от них и не требовалось. Как и другие страны вдали от мировой политики, Лазитания просто тихо жила, никому не мешая. А поскольку окружали ее в основном такие же тихие соседи без амбиций, в Лазитании и впрямь решительно ничего не происходило.

Возможно, именно поэтому в Лазитании поселился кульминат Яппог.

Все в Паргороне с почтением относятся к кульминатам. И за пределами Паргорона тоже. И это при том, что кульминаты не занимаются ничем конкретным. Гохерримы воюют, ларитры управляют, бушуки занимаются финансами, а гхьетшедарии сидят на земле… но кульминаты просто существуют.

Они как тот большой топор или арбалет, который висит на стене в некоторых домах. Он не нужен почти никогда… но иногда все-таки нужен. И вот ради тех редких случаев, когда его все-таки снимают со стены, Паргорон и кормит своих огромных кульминатов.

У них нет каких-то особых способностей. Они не умеют летать или телепортироваться, создавать или преобразовывать материальные объекты, читать чужие мысли или навевать свои. Большая часть богатейшего диапазона демонической силы кульминатам недоступна.

По сути все, что они умеют — это крушить.

Но уж зато в этом им равных нет. Во всем Паргороне сильнее кульминатов только демолорды. Ну и может быть еще четвертое сословие, бароны и вексилларии… но эти уже совсем чуть-чуть, буквально на волосок. При этом их всего полторы сотни, а кульминатов — две тысячи. И даже боги нервно ежатся, когда Паргорон выпускает эту толпу неуязвимых колоссов.

Кульминаты почти не участвуют в жизни остальных демонов. Они слишком гигантские… и не слишком умные. Не идиоты, конечно, но в целом не так развиты и медленно думают. Кульминаты ведут собственную жизнь, общаясь в основном друг с другом.

От изначальных Костей Древнейшего ныне остался только Агг… да и слава всем богам. Первородные кульминаты были настолько могучими и необузданными, что сами в конце концов друг друга перебили.

И если не считать все того же Агга, нынешние кульминаты помельче своих предков. Особенно молодые. Но растут они всю жизнь, так что если дать кульминату достаточно времени — станет похож на ходячую гору, сможет переходить вброд океаны.

Яппог таким не был. Совсем юный и довольно-таки для кульмината низенький, он пока что вырос лишь до ста локтей. Всего в шестнадцать раз выше человека.

А еще он несколько лун назад ушел из Паргорона. Кульминаты не умеют сами переходить Кромку, но Яппог попросил помочь одного бушука. Бушуки всегда с радостью помогают кульминатам… все с радостью помогают кульминатам — только попроси.

Теперь Яппог жил здесь, в горах. Иногда спускался в долину, гулял по лесу. Погружался в большое озеро. Ходил осторожно — вокруг все было маленьким и хрупким. Но ему нравилось, что так много зеленого, что небо голубое, что полно воды.

А еще в горах водились виверны. И они очень приятно хрустели на зубах. Яппог ловил их просто руками, жарил на вертеле, а то и ел сырьем.

Вообще-то, физическая пища кульминатам не нужна. Они едят ее только ради удовольствия. А так им достаточно горячего эфира и мелких духов. В этом кульминаты подобны китам — они просто идут, круша все на своем пути, и фильтруют астральные течения. Втягивают заряженные сгустки и отсеивают инертные.

Поэтому на астральном плане кульминаты даже страшнее, чем на физическом. Они как огромные черные дыры, ходячие водовороты. Поэтому они такие неуязвимые, поэтому на них почти ничего не действует.

И когда Яппог поселился на Парифате, среди смертных, те быстро поняли, что не смогут ничего ему сделать.

Впрочем, заметили его не сразу. Яппог поселился на юго-востоке Лазитании, на самой границе с Зеленохолмьем. Тут было не очень много смертных. Тихие пасторальные деревеньки, безобидные пастухи и бортники. Эти края поставляли овец, мед и свечи. Очень хорошие свечи, сахарно-белые.

И жили здешние смертные в низинах. В горы поднимались редко — из-за виверн. Те охотились в основном на архаров и козерогов, но иногда залетали и в долины, таскали овец. Бывало, что нападали и на людей.

Пастухи видели Яппога несколько раз. Гигантскую фигуру, похожую на ходячий холм. Но одни принимали его за великана-людогора, несущего пару жердей, другие — за мамонта, задравшего морду и вскинувшего кверху бивни. Яппог был гораздо больше великанов и мамонтов, но издали разница смазывалась.

И Яппог вовсе не пытался скрываться от смертных. Он не собирался вредить им, но и ничуточки их не боялся. Лазитанию он облюбовал просто потому, что тут было очень красиво. Яппог полюбил гулять по горным склонам, любуясь восходами и закатами. Он сделал трубку из лесного дровяника и пускал в небо дымные кольца.

Где он брал табак? Да просто перетирал в порошок камни и стволы деревьев. Кульминаты плохи в чудесах, но они все-таки высшие демоны. В частности, они любят курить — и могут курить что угодно.

И в один прекрасный день молодой пастух пригнал отару на горное пастбище… и обомлел. В расселине сидело громадное чудовище. Этакая колоссальная репа с короткими толстыми ногами и длинными тонкими руками. Голова почти вросла в плечи, почти половину занимают безгубые челюсти, из нижней торчат мощные клыки, вместо носа треугольная дыра, а из лысой макушки растут такие рожищи, такие рожищи…

И он курил… курил избушку. Воткнул в нее полый древесный ствол и дымил.

Будь пастух один — сразу бы дал деру. Но овцы уже принялись разбредаться. Чудовище сидело смирно, не шумело и даже, кажется, еще не заметило, что у него гости.

И пока оно этого не заметило, пастух стал торопливо сгонять отару. Было трудно — глупые комки шерсти упирались, рвались к свежей траве. Кричать и бить их посохом паренек боялся — а ну услышит страшный великан? От собак помощи не жди — при виде чудовища они прижались к земле, затаились, тявкнуть не смели.

Но бросить отару и бежать обратно по тропе пастух боялся еще сильнее. Как сказать родне и соседям, что потерял всех овец? Как после такого смотреть им в глаза?

— ОДНА ВОН ТУДА ПОБЕЖАЛА, — донесся сверху гулкий голос.

Пастух замер, как напуганный кролик. Медленно подняв голову, он увидел, что чудовище давно уже не курит, а с любопытством смотрит, как он носится за овцами. Теперь оно подняло длиннющую ручищу и указывало на овражек, к которому мчалась беленькая ярка.

— Я ПОМОГУ, — наклонилось туда чудовище.

Оно перекрыло овечке путь, и та в ужасе бросилась обратно. Пастух, опомнившись от страха, торопливо принялся сгонять остальных — теперь уже нормально, с криками и колотушками.

— ХА-ХА-ХА, — пророкотал колосс. — КАКИЕ СМЕШНЫЕ. КАК ТЕБЯ ЗОВУТ?

— Ма… Мадрес, если то будет угодно вашему величию, — пролепетал пастух.

— ПРИВЕТ, МАДРЕС. Я ЯППОГ.

После этого чудовище стало казаться не таким страшным. У Мадреса все еще подкашивались ноги, но Яппог не хватал его, не трогал овец — просто сидел и курил избушку.

Говорил он таким басом, что закладывало уши. Но другого вреда Мадрес от него не увидел. Ломая на груди шапку, пастух вежливо спросил, кто Яппог такой и что тут делает.

— ЖИВУ Я ТУТ, — добродушно ответил Яппог. — С ПРОШЛОГО ГОДА.

Мадрес удивился, что не замечал его раньше, но не слишком сильно. Горы большие, места много.

— А вот эта избушка… которую ты куришь… — очень осторожно спросил Мадрес. — Там никого не было?

— НЕ, — мотнул головой Яппог. — СМОТРИ.

Он перевернул гигантскую трубку, и оттуда посыпался пепел и обгоревшие куски дерева. Мадрес едва успел отскочить.

Они поболтали еще немного. Яппог с любопытством смотрел на пасущихся овец. Мадрес все еще побаивался, что тот сожрет если не его самого, так часть отары, но просто развернуться и уйти тоже опасался. А ну великан обидится?

Поэтому Мадрес остался еще ровно на столько, чтобы не показаться невежливым. Он поговорил с Яппогом о погоде, расспросил, чем он тут занимается целыми днями.

— СИЖУ, — добродушно ответил колосс. — КУРЮ. ДУМАЮ. СМОТРЮ ВОКРУГ. ТУТ ГОРЫ… РЕКИ… ОЗЕРА… МНЕ НРАВИТСЯ.

— Мне тоже, — сказал Мадрес, доставая из узелка сыр и лепешки. — Угощайся.

Он прекрасно видел, что весь его обед поместится у Яппога на кончике языка. Но не мог же он предложить ему овцу? Они почти все чужие, а вон те две хоть и мамины, но их же только две. Очень плохо потерять целую овцу, когда у тебя их всего две.

К счастью, Яппог отказался. Он только рассмеялся, глядя на крохотный узелок и, в свою очередь, предложил Мадресу… виверну. Достал откуда-то из расселины тушу со скрученной шеей.

— ВКУСНО ХРУСТЯТ, — сказал великан, откусывая хвост. Виверна в его ручищах казалась не больше цыпленка.

Теперь Мадрес почти перестал беспокоиться за овец. И погода была очень хорошая. Легкий весенний ветерок, не жарко и не холодно.

— А ГДЕ ЖИВЕШЬ? — спросил его Яппог.

— Там, внизу, — неопределенно махнул рукой Мадрес. — Деревня Хвощи. Заходи в гости…

Сказал это — и осекся. А ну великану только того и надо? Поймает его на слове, явится — да как начнет людей жрать? Может, просто Мадрес ему на один зуб, вот и решил хитростью вызнать, где подобных ему много?

Хотя… деревня Хвощи на открытом месте. Издали видать. Такой огромный дядя ее и так найдет, скажет ему что Мадрес или не скажет.

— ПОЛЕЙ МНОГО ВОКРУГ? — спросил Яппог.

— Хватает…

— ЛАДНО. ЗАЙДУ КАК-НИБУДЬ.

— Как он складно изъясняется для кульмината, — подивился Бельзедор. — И быстро так соображает. Я с кульминатами-то общался пару раз…

— Они обычно тугодумы, — не стал спорить Янгфанхофен. — Но Яппог уродился более сообразительным. Хотя и довольно мелким.

— А как они общаются друг с другом? — полюбопытствовал Дегатти.

— Ну-у-у… подходит один кульминат к другому и говорит: привет, брат кульминат, давай сидеть и на горы пялиться. А тот ему: привет, брат кульминат, давай лучше пойдем все крушить. И оба: ого-го-го!!!

— Издеваешься?

— Да.

Домой Мадрес воротился задумчивый. Сегодня он, можно сказать, завел друга. Очень необычного и опасного. Друга, который может раздавить его дом и жрет горных виверн.

Но если Яппог незлой и людям вреда не делает, то это даже хорошо, что он тут завелся. Может, виверн поменьше станет, а то что-то они расплодились не в меру. Хорошо еще, что если виверна нападает на отару, то хватает всегда овцу, а не собаку или пастуха. Овцы вкуснее.

А вот ребенку или девке в поле одному ходить не след. Виверны хуже волков, хуже стайных медведей. От этих хоть отбиться можно или на дерево залезть — а эти крупнее, сильнее, да еще и летают.

Про Яппога Мадрес сразу же рассказал всем. В первый же вечер, когда сидел с мужиками в корчме. Деревня-то на отшибе, новостей мало — а тут сразу эдакая!

Многие не поверили. Решили, что выдумывает Мадрес, интересничает.

— Да не может быть, — веско сказал дед Ахнас, который родом из Мхов. — Брешешь ты все, парень. Великаны такие большие не бывают.

— Да не великан это был, — упирался Мадрес. — Это… а… а пес его знает, кто он такой. Но огромный. Локтей сто. С во-о-от такими рожищами!

— И что, не съел он тебя? — съехидничал дядька Камилавк.

— Съел, — огрызнулся Мадрес. — С косточками. А теперь вот призрак мой вас упредить явился.

— Э-э, совсем заврался, храк брехливый! — не понял сарказма Камилавк. — Призрак он, ага.

Мадрес вздохнул и насупился. Ну не верят — и кир с ними.

— Да не, я тебе верю, — сказал корчмарь. — Я, помню, решил в прошлую луну на рыбалку сходить, ну и решил, это… сел в кусты, гнома сделать. А потом смотрю, на пруде, на берегу противуположном… идет!..

— Кто идет? — ехидно спросил Камилавк.

— Да кир знает, далеко было. Но круглый весь и башку видел, рогатую. Выше деревьев.

— А чего не рассказал?

— Да я пьяный был, — признался корчмарь. — Ну мало ли чего привиделось.

— Да и ты брешешь все, — убежденно сказал дед Ахнас, который родом из Мхов.

— …И он был прав, — сказал Бельзедор. — Ведь тем корчмарем… был Янгфанхофен.

Дегатти от неожиданности хрюкнул, а Янгфанхофен укоризненно покачал головой.

Конечно, тем корчмарем был не Янгфанхофен. В мире много корчмарей. Конкретно этот жил в деревне Хвощи с самого своего рождения. Но, как и Янгфанхофен, тот корчмарь был известен тем, что всегда говорил только правду…

Теперь хрюкнул Бельзедор.

Но ни корчмарю, ни Мадресу деревенские не поверили. Не видали в тех краях кульминатов. Великанов вот видали пару раз — ну и решили, что великана Мадрес в горах и встретил. А рога либо сам выдумал, либо просто шапка на великане такая была, рогатая. И росту ему прибавил втрое — так, для красного словца.

Зато сам Мадрес наутро повел отару на прежнее место. Захотелось убедиться, что Яппог ему вчера не привиделся. И когда он увидел пустую расселину, то слегка огорчился. Гадай теперь — было ли что вчера, не было ли.

А Яппог тем временем спустился в низины. Кульминаты любят сидеть и любоваться пейзажами. Любят лежать и глядеть в небо. Но и ходить они тоже очень любят. Ходить и дымить трубочкой.

Кульминаты — демоны-созерцатели.

Он хотел сходить в деревню Хвощи, посмотреть на жилье своего нового друга. Но Мадрес махнул рукой слишком неопределенно, и Яппог пошел не в ту сторону. Поблуждав по долинам и перепугав кучу народа, он явился совсем в другую деревню — Лишайники.

В общем-то, от деревни Хвощи она почти не отличалась. Такие же люди, такие же деревянные избы. Все вокруг зеленое, пасутся овцы. Чтобы ничего не напортить, Яппог шагал осторожно, почти на цыпочках. И старался идти вдоль дорог, потому что они для этого и предназначены.

— МАДРЕС ТУТ ЖИВЕТ? — спросил он, завидев издали девушку с коромыслом.

Девушка при звуках его голоса остолбенела. Потом повернулась и уставилась на Яппога. Потом бросила коромысло и помчалась прочь.

Наверное, вспомнила о чем-то важном.

Маленькие существа очень суетливы. Что демоны, что смертные. Все время носятся туда-сюда, все время у них какие-то срочные дела. Не умеют жить спокойно и неторопливо, как кульминаты.

Хотя если бы Яппог был таким маленьким, он бы тоже так носился. У него ведь были бы маленькие ножки и он все время хотел бы кушать.

Другим кульминатам он и сам кажется суетливым. Его ведь даже назвали Яппог — Егоза. Он родился недоношенным, всегда был меньше остальных и медленно рос. Наверное, через много лет он станет таким же большим, как все… а может, и не станет.

Яппог неспешно пошел за девушкой. Та мчалась со всех ног, но он все равно легко ее догнал. Девушка страшно заверещала и прыгнула в кусты… зачем?..

А, все понятно. Она захотела по нужде, вот и побежала. А он ее ненароком преследовал. Как некультурно с его стороны.

Яппог не стал больше беспокоить девушку и зашагал дальше — к белеющим среди зелени избам. Не дойдя шагов пятнадцать, он окликнул:

— МАДРЕС! ТЫ ЗДЕСЬ?

Из домов высыпали люди. Человечки смотрели на Яппога с широко распахнутыми глазами и молчали.

Мадреса среди них не было… кажется. Яппог не был уверен, люди очень похожи друг на друга. Кульминат некоторое время переводил взгляд, всматривался в лица, а потом переспросил:

— А МАДРЕС ТУТ?

Крестьяне вытолкнули вперед какого-то старого человека с седой бородой. Дрожа всем телом, он прошепелявил:

— Я Мадрес…

— ВЫ ТАК БЫСТРО СТАРЕЕТЕ?! — изумился Яппог.

— Добро пожаловать в мир смертных, Яппог, — хмыкнул Бельзедор. — Только отвернешься, а они уж все перемерли и вокруг бегают их внуки.

Но недоразумение быстро разъяснилось. В этих краях чуть не в каждой деревне был свой Мадрес. Это не самое распространенное имя в Лазитании, но встречается все равно часто.

Яппог вежливо сказал, что нужен ему другой Мадрес, молодой, из деревни… он забыл название деревни. Как Лишайники, только не Лишайники.

— А, так это, верно, Папоротники! — махнул рукой старый Мадрес, обрадованный тому, что его есть не будут.

— Да не, это не иначе как Мхи! — встряла бабка Зули.

— А мож, Хвощи? — сунулся еще кто-то. — У меня там дядька живет!

— Мадрес?..

— Не, Зувот.

— Ну и не суйся со своими Хвощами тогда! Это не иначе как Камыши! Они вон тама, на бережку озера!

Яппог скоро перестал понимать, о чем тараторят смертные. Они слишком быстро говорили и слишком часто размахивали своими лапками. Немного погодя он извинился и пошел дальше — искать эти Лишайники, либо Мхи, либо Хвощи, либо Плауны… нет, Плаунов не было, кажется…

Он не видел, что из деревенского храма за ним с ужасом наблюдает местный жрец. Хотя как жрец? Жречик. В деревне Лишайники службы богам отправлял человечишка пустой, вздорный и никчемный. Был он, правда, весьма начитан, книг имел почти сотню и на том основании ошибочно полагал себя умным. И потому метнулся он сейчас к себе, раскрыл замусоленную книжонку «О нечистых злах паргоронских», в которой половина — вранье, а половина — брехня, да и раскрыл на картинке, подписанной «кульминатус гигантикус».

— Вот обрати внимание, как у демона жопу припекает, — обратился к Бельзедору Дегатти. — Знаю я эту книгу, она у меня есть. Ничего там и не вранье, а аналитический обзор, составленный лучшими специалистами.

— Пошел ты в анналы, Дегатти, — вспыхнули алым глаза Янгфанхофена. — Эти твои профессора похмельных наук нас только в белой горячке и видели.

Но, в общем, кульминат там был изображен достаточно достоверно. И убедившись в несомненном сходстве, деревенский жречик заметался, забегал — а потом сделал совершенно неверные выводы.

Он решил, что демон явился не сам по себе. Добыл его сюда некий Мадрес. Либо вызвал прямо из Паргорона, либо освободил откуда-то по дурости. И теперь ходит-бродит демон, ищет этого самого Мадреса — и покуда не найдет, не сгинет. Еще и людей невинных убивать зачнет.

Так что надо всех соседей упредить и Мадреса нужного срочно отыскать.

Для того жречик созвал деревенскую ребятню и наказал бегом бежать во все деревни — и в Папоротники, и в Хвощи, и во Мхи, и в Камыши. Везде про Мадреса спрашивать и про демона всю правду рассказывать. Что Мадреса ему скормить нужно прямо сегодня же, иначе беда придет.

До сущей глупости жречик додумался. Но дети-то, пока бежали, половину порученного позабыли и от себя все еще глупее досочинили. Один сказал, что демон всех Мадресов истребить надумал, так что всем им бежать нужно куда глаза глядят. Другой сказал, что демона самого звать Мадресом, и если его по имени хором не окликнуть, то всех растопчет.

А до худшей враки малой Зик додумался. Ляпнул, что демон по деревням ходит, да везде жертву требует. И в жертву он хочет человека по имени Мадрес, но если Мадреса нет, то и девчонка покрасивше сойдет.

А в деревне Мхи никаких Мадресов как раз и не было. Ну вот так сложилось. Все-таки не самое распространенное имя.

А гигантские рога Яппога издали были уж видны. Он сначала-то сходил в Папоротники, нашел там двух Мадресов, да все не тех, снова извинился и пошел во Мхи.

А когда пришел — то изумленно уставился на огромный столб и привязанную к нему девушку. Та обливалась слезами и пыталась перегрызть веревки.

— БЕДНЯЖКА, ТЫ ЗАПУТАЛАСЬ? — пожалел ее Яппог. — СЕЙЧАС ПОМОГУ.

Он протянул руку, и девушка заверещала совсем уж истошно. А из кустов выпрыгнул поджарый загорелый парень в стеганой коже. Он ринулся вперед и с размаху рубанул саблей.

По пальцу Яппога.

— ОЙ, — сказал кульминат, невольно отдернув руку.

Не от боли — от неожиданности.

— Не трогай ее! — выкрикнул парень. — Меня съешь!

— ЛАДНО, — растерянно сказал Яппог. — НО ТЫ УВЕРЕН?

Кульминат удивился. Он плохо разбирался в обычаях смертных, но ему показалось странным желание быть съеденным. Об этом Яппога еще никогда не просили.

— МОЖНО, Я СЪЕМ ТЕБЯ ПОТОМ? — спросил он. — Я СЕЙЧАС НЕ ХОЧУ. КАК ТЕБЯ ЗОВУТ?

— Не ешь его! — взмолилась девушка.

Яппог совсем запутался.

— ТАК ЕСТЬ ИЛИ НЕ ЕСТЬ? — растерянно прогремел он.

Парень еще два раза полоснул его саблей. Яппогу это не понравилось, и он ее выхватил. Кульминаты неуклюжи, кульминаты неспешны — но это в обычное время. А если кульминат захочет, то поймает стрижа на лету.

— ПЕРЕСТАНЬ, — попросил Яппог, ломая саблю пальцами.

Потом он помог девушке развязаться. Поддел узел кончиком ногтя и стал аккуратно распутывать.

На это отовсюду глазели изумленные смертные. Из окон, из-за заборов, с ветвей деревьев. И когда Яппог закончил с веревкой и не слопал Даалинку-оторву, а просто убрал руку и выпрямился… все хором ахнули.

До глубокой ночи никто не ложился спать в деревне Мхи. Честной люд переходил из дома в дом, спорил посередь единственной улицы, обсуждал увиденное и услышанное. Даалинка ходила злющая, ни на кого не смотрела и демонстративно собирала вещи, а соседи прятали глаза и упрашивали не держать зла. Погорячились, мол, перепугались, были неправы. С кем не случается?

Зато Валид-ухарь гулял гоголем, собирал восхищенные вздохи незамужних молодаек. Да и замужних тоже, чего там. Валид и до того первым парнем на деревне почитался — чать, три года в королевской армии прослужил, мир повидал, в море сапоги мочил, — но теперь он стал будто королевичем. Обломки сабли своей подобрал все до единого и сложил в специальный ящичек со стеклянной крышкой. А корчмарь ходил за Валидом и упрашивал ящичек тот ему отдать, взамен суля задаром наливать целых две… э, чего уж!.. три луны!

А с Яппогом Валид задружился. Даже подсказал дорогу до нужного Мадреса. Тем более, что Мадрес-пастух — он на пять деревень один всего. Овцы — народ дружный, их чем в отаре больше, тем и лучше. Так что Мадрес в начале весны собирал их по всем деревням, а потом и пас до осени, водил по обширным долинам, а когда и в горы поднимался.

— Ты его в Хвощах-то и не ищи, — посоветовал Валид. — Он туда, верно, только за припасами ходит. Лучше отару высматривай — тебе-то, ого, издаля видать!

Яппог почесал в затылке. В общем-то, не особо и нужен ему был именно Мадрес. Он просто хотел посмотреть, где тот живет. Но он уже посмотрел целых три деревни, и они вроде все одинаковые.

Так что он немного вздремнул на поле, которое в этом году оставили под паром, а вечером широко зевнул, раскурил избяную трубку и стал высматривать Валида-ухаря. Яппог плохо различал маленьких людишек, но Валида запомнил по длинному коку — взбитому вихру, почти закрывающему глаз.

— ПРИВЕТ, — сказал Яппог, когда его заметил. — ЧТО ДЕЛАЕШЬ?

— Охотиться иду, — с опаской ответил Валид.

— М-М… МОЖНО С ТОБОЙ?

Валид посмотрел на демона в сто локтей ростом. Представил, как эта гигантская туша будет красться по лесу. Выглядывать из-за деревьев… нет, он просто вырвет дерево с корнем и понесет перед собой.

— Но ты же распугаешь дичь, — сказал охотник.

Яппог вздохнул. Ему нравилось в этом зеленом приветливом мире, но не хватало общения с другими кульминатами. Они шутили над коротышом Яппогом, подтрунивали, но не злобно. Позволяли ему ходить за ними следом, пили чай на берегах Пламенного моря… просто зачерпывали лаву чашками. Иногда в пасть попадали и лодочки хламенариев.

А если поймать таотахрия, свернуть колечком, обмакнуть в лаву, чтоб хрустел… м-м, какая это вкуснота…

Пока Яппог думал о бубликах из таотахриев, Валид уже ушел. Кульминат грустно вздохнул и зашлепал к реке. Попил, вырыл яму на берегу, наполнил ее водой. Сломал пару деревьев и пустил их по течению. Загадал одно и стал за него болеть, чтобы приплыло первым.

— Что делаешь, здоровый? — окликнули Яппога.

— КОРАБЛИКИ ПУСКАЮ, — ответил кульминат.

— Ух, молодец! — одобрил бородатый человечек. — А можешь и наш кораблик немного подтолкнуть? А то медленно плывет, зараза…

Яппог кивнул. У людей тоже оказалась интересная забава — они навалили на огромный плот целую гору соленой рыбы и волокли вверх по течению. Сами волокли, впрягшись в упряжь. И тяжело им было, и муторно — ан тащили.

Яппогу это показалось веселым. Он стиснул пук веревок в кулаке и потащил плот один. Был тот и не тяжел совсем, хоть и длиной с самого Яппога. Несколько часов кульминат тянул его вверх, потом попрощался с бородатым и пошел обратно.

Люди долго его благодарили. Низко кланялись, подбрасывали шапки. Яппогу понравилось. Он стал искать, кому еще чем помочь.

Через несколько лун его громадная фигура примелькалась. Яппог стал местной достопримечательностью. Он постоянно помогал людям с их маленькими делами, которые для них были слишком большими. А те ему очень радовались и повсюду привечали. Даже начали оставлять приношения. На Добрый День все пять деревень поднесли кульминату по бочонку меда.

Мед Яппогу пришелся по душе. Хрустящая скорлупа, а раскусишь — сладко.

А после дня, когда треснул берег, Яппога стали чествовать еще пуще. Деревня Камыши стояла совсем рядом с озером — и случилось так, что земля поползла, стала слабеть. Яппог это загодя даже не увидел, а услышал. И предупредил всех. А когда люди ушли, то перенес на другое место и дома. Осторожно подрывался пальцами, ухватывал под фундамент — и перетаскивал избу подальше от оползня. Успешно перетащил почти все и сломал только три.

А потом люди до глубокой ночи стояли на холме, смотрели, как сползают в озеро остатки их деревни. И Яппог сидел поодаль, трубку курил.

Сначала-то оно медленно шло… а потом как ухнуло потоком! И засосало в воду — на самое дно затянуло. Закрутилась воронка, хлынула вода — и все, нет больше деревни Камыши. Токмо мусор плавает.

Но ничего, избы теперь повыше на берегу встали. На мелу. Там оползней не бывает. Не один день, конечно, теперь обустраиваться, заново огороды разбивать. Их Яппог перенести никак не мог.

Но ему и так были благодарны. Даже не за избы, а что предупредил. Дело-то под вечер уж было, а самое худшее так и вовсе ночью случилось. Кабы не Яппог — так бы спящая деревня под воду и ушла.

Ну и пошла, конечно, о добром великане молва. На всю Лазитанию, да и в соседние страны. Из Рульверии приходили паломники, из Зеленохолмья — Яппогу подивиться. Великан-то необычный.

— Поди, кровь хтоническая пробудилась, — важно сказал мудрец, явившийся аж из Озирии. — Я про это в книжечку запишу.

— ДА Я ИЗ ПАРГОРОНА, — простодушно сказал Яппог.

— Кульминатус он! — шипнул из дверей храма злобный жречик. Он единственный при виде Яппога сплевывал три раза, да ногой каждый плевок растирал. Мол, вот тебе, а не приношения.

— Не может того быть, — отмахнулся мудрец. — Будь то кульминатус, тут пустошь давно б была. И разруха. Великан сие. Хтонической, о рогах бычиных.

Яппог спорить не стал. Великан так великан. Великаном тоже зваться неплохо.

— Слушай, Янгфанхофен, а почему ты того жреца злобным называешь? — спросил Дегатти. — Что ему делать-то надо было при виде демона? Он же не знал, что это такая аномалия — добрый кульминат. А присочинили про жертв вообще дети.

— Моя байка — как хочу, так и называю.

Охотник Валид и гончарка Даалина в следующем году поженились. Яппога тоже пригласили на свадьбу, даже отдельный пирог ему испекли. Размером с тележное колесо! Кульминату он, конечно, показался не больше ватрушки, но все равно было приятно. Дети бегали у его ног, залезали на колени, просили поднять на самую большую высоту — и в ужасе верещали, глядя на далекую землю.

Так и потекли года. Мирно, спокойно. Виверны покинули эти горы, перелетели подальше от кульмината. Яппог помогал рыть каналы, прокладывал дороги. Пять деревень разрослись пуще прежнего, люди охотно селились рядом с добрым великаном.

Даже король Лазитании один раз приезжал со свитой и придворным волшебником… этот стал еще седее, увидев Яппога. Зашептал королю всякое нехорошее, но тот слушать не стал. Ему понравилось, что Яппог делает столько всякого, да задаром. И граница в безопасности, никто не сунется.

— Ваше величество, это демон, — продолжал шептать гнусный волшебник. — И очень сильный. Хорошо, что он пока мирный, но мы не знаем, откуда он взялся и почему здесь. Кто-то мог его призвать, чтобы…

— Чтобы что? — хмыкнул король. — Рыть каналы крестьянам? Ну так спасибо ему. От тебя-то такой помощи не дождешься.

— Так от вас тоже, ваше величество! — хихикнул придворный шут.

— Цыц, Ярполка, выпорю, — привычно ответил король.

— Ваше величество, мы не знаем, что за этим последует, — упорствовал склочный волшебник. — Сейчас он мирный. А что будет завтра? Или через год? Мы можем узнать, что он выполнил все, что ему приказали, а теперь требует награду. Демоны ничего не делают просто так. И чем больше дают, тем больше требуют.

— А, угомонись ты, — отмахнулся король, направляя коня к Яппогу.

— Гнусный волшебник, склочный волшебник… — вздохнул Дегатти. — Что он не так сказал-то, Янгфанхофен?

— И еще злобный жречик, — добавил Бельзедор. — Ужасные, конечно, антагонисты.

Целый вечер король с демоном беседовали и курили. Волшебник тоже там был, злобно расспрашивал и топал своими тщедушными ножонками, но всем видно было, какой он жалкий ничтожный пузырь. А Яппог — хороший. Благородное величественное существо с широкой душой.

Мудрый король это сразу понял.

— Ладно, Янгфанхофен, рассказывай нормально! — закатил глаза Дегатти. — Я не буду больше комментировать!

Если не считать королевского визита, жизнь в долине между горами и озером была тишайшей. Люди в пяти деревнях рождались, мирно трудились и уходили в свой черед к праотцам. Вместе справляли свадьбы, похороны, родины и новоселья. Каждый год веселились в Добрый День и запирались на засовы в Злой День. Осенью и весной устраивали ярмарки.

У Валида и Даалины родилась дочурка. Злобный жречик помер от старости. Дважды приезжали другие мудрецы из Озирии, трижды — волшебники из Мистерии, а один раз — какой-то слепой монах. Яппог ни с кем не отказывался поболтать.

А вот родные его не навещали… хотя он их и не звал. Они же растопчут всех новых друзей. Не специально, просто остальные кульминаты еще больше и не глядят, куда идут. Яппог — чуть ли не единственный, кто смотрит под ноги.

Зато к нему один раз заглянул гость из Сальвана. Небесный Мудрец. Он был забавный — в смешном халате, весь морщинистый, с головой-луковицей и раздутым лбом. И он тоже любил покурить, так что они с Яппогом хорошо посидели.

— Как ты тут, среди смертных? — спросил Небесный Мудрец, восседая на облачке. — Не обижаешь их?

— НЕ.

— А самому как? Не скучно тебе тут?

— НЕ.

Они немного помолчали. И еще немного. Кульминаты неторопливы, они могут годами сидеть неподвижно. А уж когда впадают в спячку — то и вовсе не добудишься.

Да и Небесному Мудрецу некуда было торопиться. В Сальване жизнь течет размеренно и спокойно. Божественный старец отхлебывал чай из глиняной пиалы и смотрел на раскинувшуюся внизу долину. Была зима, пять деревень укутались снегом, а озеро замерзло.

— Красиво, — сказал Небесный Мудрец.

— ДА…

— Тебе нравится?

— ОЧЕНЬ…

— Знаешь, я видел других кульминатов. Ты от них очень отличаешься.

— ЧЕМ?.. — не понял Яппог.

— Другие кульминаты… не замечают смертных.

— ДРУГИЕ КУЛЬМИНАТЫ… БОЛЬШЕ МЕНЯ. ИМ ТРУДНО РАССМОТРЕТЬ ТАКИХ МАЛЕНЬКИХ. А Я… Я ВИЖУ. ВИЖУ ИХ ЛИЦА. ВИЖУ ИХ УЛЫБКИ.

Небесный Мудрец тоже улыбнулся. Его взгляд потеплел. Он снова затянулся из длинной трубки и сказал:

— Удачи тебе, Яппог.

— И ТЕБЕ, ЛЫСАЯ БАШКА, — простодушно ответил кульминат.

Тем временем у дочки Валида и Даалины состоялось наречение. Через этот священный обряд проходит каждый, кто вступает в лоно севигизма. Нарекаемому дают два имени — мирское и истинное — и торжественно предают заботе богов. Насколько уж боги действительно потом о нем заботятся — другой вопрос… и сейчас речь не об этом. Обряд наречения малышки Каи был уникален тем, что ее нареченным отцом стал паргоронский демон. Неизвестно, случалось ли такое вообще когда в истории севигизма, но если и случалось — то уж точно не с кульминатом.

Яппог был невероятно польщен. Поднеся огромную лапищу к крошечной головке, он торжественно пообещал всегда оберегать свою нареченную дочь, а если с ее родителями что-то случится — воспитать, как родную. Краснощекая жрица Люгербеца объявила во всеуслышание мирское имя девочки и сунула ей в ручку бумажку с именем истинным. Потом кровные и нареченные родители разделили во славу Утешителя Голодных румяную булочку, и обряд был завершен.

И снова потекли мирные года. Кая росла здоровым веселым ребенком, настоящим живчиком. Очень смышленая, она вечно осаждала мудрецов и волшебников, которые продолжали время от времени навещать Яппога.

Уже к трем годам Кая твердо усвоила, что Яппог — ее нареченный батюшка. Если другие деревенские все еще нет-нет, да и вздрагивали при виде громадной рогатой фигуры, то Кая всегда бежала к нему с радостным визгом. И другие дети, что выросли уже при Яппоге, что видели его с младенчества.

Кульминат был с ними очень осторожен. Обращался, как с новорожденными котятами. Если раньше крестьяне с содроганием смотрели, как рогатый великан играет с их детьми, то теперь сами просили его за ними присматривать. Знали, что Яппог и сам не обидит, и другим не позволит.

Дети лазили по кульминату, как по огромной плюшевой игрушке. Ходили с ним на озеро. Яппог погружался по самые плечи, а дети либо прыгали с его макушки в воду, либо рыбачили, рассевшись на рогах.

К пяти годам Кая стала официальным глашатаем Яппога. Она всегда точно знала, где он сейчас, и лучше всех умела его находить. Когда в какой-то деревне нуждались в помощи доброго великана, кликали Каю — а уж та бежала на своих коротеньких ножках в горы, к озеру или дальше в поля, звала Яппога.

А когда он сам куда-то шел, Кая тоже бежала впереди, махала особым красным флажком и вопила, чтобы все посторонились, дали дорогу. В этом было не очень много проку, потому что кульмината все равно замечали раньше, чем маленькую девочку, но Кая ужасно гордилась своей работой.

— Дорогу Сотрясателю Гор! — звонко пищала она. — Дорогу Пожирателю Драконов!

Девочка важно вышагивала, задрав подбородок. Крестьяне на полях разгибались, оставляли тяпки, махали им с Яппогом. Повсюду сверкали белозубые улыбки, и Кая купалась во всеобщем обожании. Она очень мило смотрелась рядом с гигантским демоном и прекрасно это понимала. Словно маленькая королевишна, она осматривала свои владения и милостиво принимала подношения — спелые яблоки, кисточки винограда, куски ячменных лепешек.

— Яппог, мне кажется, я должна была родиться принцессой, — как-то раз поделилась Кая своими мыслями.

— ПРАВДА? — усомнился кульминат.

— Конечно! У меня это так здорово получается!

— ЧТО ПОЛУЧАЕТСЯ?

— Ничего не делать, а чтобы мне всякое приносили, а я еще и приказывала, — немного сумбурно объяснила Кая.

— ЭТО ВСЕ ЛЮБЯТ.

— Да, но у меня-то так хорошо получается! — горячо объясняла Кая. — Любят-то это все, но талант, талант-то только у меня!

Яппог улыбнулся. Ему нравилось смотреть, как растет Кая. У смертных это происходит так быстро, что он боялся моргнуть, отвернуться лишний раз. Кажется, еще вчера она ползала на четвереньках и бессвязно лепетала, а сегодня носится как угорелая и без умолку тараторит.

Наверное, завтра уже станет взрослой… а там и состарится.

Кая спешила жить. Каждый день она узнавала что-то новое и сразу рассказывала об этом Яппогу. Даже если он при этом присутствовал. По меркам высших демонов Яппог и сам был молод, ему едва перевалило за пятьсот лет… но рядом с этой смертной малявкой он чувствовал себя умудренным годами старцем.

— Мир тебе, Мадрес! — кричала Кая, пробегая мимо бесконечной отары. — Смотри, Яппог, овечки!

— Я ВИЖУ, — добродушно грохотал кульминат.

— А вон птицы, смотри, птицы летят!

— Я ВИЖУ.

— А вон… вон камень лежит! Можешь докинуть его до озера?!

— МОГУ.

Конечно, Яппог докинул камень. Озера отсюда было даже не видно, но он все равно легко докинул. И Кая восторженно заколотила в ладошки.

В этих беззаботных забавах девочке исполнилось шесть лет. Потом семь, а там и восемь. Это были счастливые годы. Цветущая весна сменялась теплым летом, а затем золотой осенью и снежной зимой. Казалось, что так будет всегда.

А потом пришли гохерримы.

Минуло двенадцать лет с тех пор, как Яппог покинул Паргорон. Кульминаты так огромны и неуклюжи, что не могут ходить сквозь Кромку незаметно. После любого ее пересечения остается след, но обычно почти неощутимый и очень быстро затягивающийся. Но кульминат… даже спустя годы в месте, где он прошел, сохранилась слабина.

И в один прекрасный день эту слабину нашел охотничий отряд гохерримов. Вексилларий Босгардерон и две дюжины простых легионеров. Они мчались по бесконечным просторам Пекельной Чаши, охотились на мелкую дичь… когда заметили прореху. И им захотелось взглянуть, что на другой стороне.

Вот так в парифатском небе появились рогатые всадники. Не набег, продуманный и одобренный свыше, а просто мелкая частная охота. Будь на месте Босгардерона кто другой, он и вовсе мог решить оставить смертных в покое.

Но Босгардерон не любил возвращаться без добычи. Он был довольно молод и обычно казался спокойным — но мог взорваться от неверного слова, от косого взгляда. Титул он заработал по нелепой случайности и среди вексиллариев считался чуть ли не слабейшим… но только безумец посмел бы ему о том сказать.

К тому же он терпеть не мог общество, в том числе других гохерримов. Вместо командования легионом он целыми днями пропадал на охоте в кругу близких приятелей… и, честно говоря, даже они его раздражали. Босгардерон предпочел бы путешествовать в одиночестве, но не хотел обрубать связи со своим легионом. Вексилларий не может держаться совсем уж наособицу, он в первую очередь воевода.

Две дюжины гохерримов прошли через Лимбо и вынырнули на зеленых лугах Лазитании. И, конечно, они сразу занялись тем, чем обычно занимаются гохерримы, когда видят добычу.

— Повезло! — воскликнул молодой Арграшадон.

— И виды чудесные, — согласился Эрфетуриз. — Эти пасторальные картины напоминают мне эпизод встречи Эрмерии с Пастушкой из «Эпоса о Сияющих Под Пеленой». Читали?

— Нет, — коротко ответил Босгардерон, раскручивая копье.

Он метнул его, почти не целясь. И тут же дернул обратно, возвращая именной клинок — и пронзенную им душу.

— Вексилларий предлагает не терять времени, парни! — хохотнул великан Иммеритрок. — И в самом деле, чего мы ждем?!

Гохерримы выехали аккурат меж двух деревень — Мхов и Лишайников. Краткое промедление, быстрый выбор — и вот они уже скачут во Мхи. Неважно, с чего начинать, охота обещает быть славной.

И легкой. Слишком легкой. Гохерримов это даже чуть раздосадовало — их не радовали дармовые победы. Они просто гарцевали над избами и почти равнодушно косили смертных. Свистал меч Арграшадона, кружился гигантский серп Эрфетуриза, плясала секира Иммеритрока — и падали десятками крестьяне.

Деревня наполнилась криками. Одни в панике выбегали из домов, другие, наоборот, забивались под лавки, в сундуки, в погреба. Гохерримы выбивали двери и методично поглощали души.

Споро. Сноровисто. Мешкать нельзя, задерживаться нельзя. Демонам нельзя просто жать все души, какие захочется. Нужен законный повод, нужно согласование в верхах — иначе это браконьерство.

Нужно успеть собрать как можно больше, пока не заметили сальванские лесничие.

Но они заметят еще не скоро. Демоны умеют охотиться бесшумно. Пройдет минимум полдня, прежде чем на небесах услышат крики — а к тому времени гохерримы будут уже дома, с добычей.

И хорошей добычей!

Выступить против них осмелился только охотник Валид. Бесстрашный почти до глупости, до сих пор хранящий на стене сломанную саблю, он выскочил прямо перед вексилларием — и пырнул рогатиной. Однажды он убил так медведя — один на один, просто насадив косолапого на пику.

Но гохерримы — не медведи. Босгардерон сломал рогатину собственной грудью — и пронзил охотника копьем.

— Бе… ги… — прохрипел Валид, падая мертвым.

Его жена в рыданиях понеслась прочь, таща за руку Эйма, младшего братишку Каи. Сама Кая тоже неслась сломя голову — и она не плакала. Девочка будто окаменела, в лице не осталось ни кровинки.

Они бежали к околице. Туда, где в горы уходила широкая тропа. Когда-то узкая, но за последние годы — утоптанная до зеркальной глади.

Рядом свистнул топор. Даалина рухнула наземь, на Каю брызнула кровь. Девочка прыгнула в сторону — и только потому осталась жива. А вот Эйм вскрикнуть даже не успел — и две его части упали в пыль.

Кая метнулась за куст и поползла дальше. Увидела, как перелезает через плетень соседка, тетка Марисса… как насаживает ее на меч рогатая великанша с синей кожей…

— Яппог… — прошептала Кая, протянув к горам окровавленные ручки. — Яппог, помоги…

И земля вздрогнула. То ли кульминат ее как-то услышал, то ли как раз шел навестить нареченную дочь — но из-за скалы выступила громадная фигура. Голова медленно повернулась — и вниз полетела трубка, сделанная из лесного дровяника.

А потом земля затряслась. Обычно Яппог ходил медленно и размеренно — но сейчас он побежал. Не помня себя, оставляя ямы… настоящие кратеры! Из леса поднялись стаи птиц, по горам пошли оползни — весь мир будто заходил ходуном от гнева кульмината.

— Опа-на! — воскликнул молодой Арграшадон. — Ярдомерога, ты это видишь?

— Кульминат! — изумилась гохерримка. — Ого!.. Привет, кульминат!..

— Тоже решил прогуляться? — хохотнул еще кто-то. — Пойдем с нами, размолотим какой-нибудь город!

— А я давно говорил, кульминатов тоже надо выгуливать! — наставительно сказал Эрфетуриз. — Иди сюда, здоровяк… бха-х!..

Его раздавило. Подлетевший Яппог просто саданул с силой ногой — и превратил гохеррима в кровавую кашу. А затем — не успевшую ничего понять Ярдомерогу. Просто схватил ее, стоящую на воздухе, и перекусил пополам. Страшные челюсти окрасились кровью высшего демона.

Яппог с горечью озирался вокруг. Он не успел. Деревню Мхи вырезали под корень. Гохерримы перебили всех… почти всех.

— Яппог, Яппог, спаси!.. — ковылял к нему дед Ахнас.

Яппог знал его. Он всех в деревне знал. Во всех пяти деревнях. Дед Ахнас был уже совсем старым, он вырастил двоих сыновей и восьмерых внуков… все они, наверное, здесь и погибли…

…И ему в спину тоже вошло копье вексиллария.

— Это что такое, кульминат?! — прорычал Босгардерон. — Ты почему убил легионеров?!

— Я И ТЕБЯ УБЬЮ! — сказал Яппог, выстреливая длиннющей рукой.

Но вексилларий был уже настороже. Его задело на излете, одной костяшкой пальца — и то из него чуть не выбило дух.

Кульминаты… очень мощные. Они сами не знают пределов своей силы. Кости Древнейшего сохранили его безмерное могущество, передавали из поколения в поколение.

— Это что, кульминат-предатель?! — крикнул кто-то.

— Неслыханно!

— Да он и мелкий какой-то!

— Урод!

— Карлик!

Яппог крутанулся вокруг своей оси и цапнул Арграшадона. Тот метнулся вогнать меч ему в глаз — и был пойман прямо перед лицом. Колосс схватил его одной рукой — и оторвал голову другой.

— Кульминат… не додумался бы до предательства, — зловеще произнес Босгардерон. — Этот кульминат стал скотиной смертных. Забьем его на мясо.

— Сколько условок стоит душа кульмината?! — облизнул пересохшие губы Дастамимор.

— Потом тебе расскажу! — пообещал Иммеритрок, прыгая на Яппога.

Остальные гохерримы ринулись все разом. Одни успели вскочить в седла, другие прыгали по воздуху, как по земле.

Они знали, насколько кульминаты ценны для Паргорона. Знали, насколько те крепкие орешки. Знали, что даже боги опасаются Костей Древнейшего.

Но молодые гохерримы не чувствовали этой мощи на своей шкуре. Именно потому, что никто из них не сталкивался с кульминатом в бою. И они не застали тех древних битв, когда кульминаты проявляли себя во всей красе.

Поэтому они не слишком оробели, даже увидев, как легко погибли трое из них. Эффект неожиданности, бывает. Гохерримы — воины, их сложно напугать чужой смертью. Они всю жизнь ходят со смертью бок о бок.

И их по-прежнему было больше двадцати, да еще и вексилларий с ними. Что против них один-единственный кульминат, да еще и такой чахлый, почти крохотный?

Но не стоит драться с кульминатом. Этот урок уже никогда не выучат ни Иммеритрок, которого Яппог сдавил и выпустил кишки, словно крысе, ни Дастамимор, которого Яппог поймал за ногу и размозжил головой о собственный рог. Не станет это уроком и для Юстагламиры, которую Яппог впечатал пяткой в каменную площадь. Словно размазал насекомое.

В отличие от других высших демонов, у кульминатов нет каких-то особых козырей. Только неостановимая колоссальная мощь. Их крайне сложно убить и даже ранить, а сами они разрушают почти все.

Трупы гохерримов на глазах разлагались. Демоническая плоть быстро гниет даже в Темных мирах, а уж здесь внутренняя Тьма перла наружу с утроенной скоростью. Души демонов с воем покидали плоть, тоже на глазах разрушались, стремились на Кровавый Пляж… но не успевали. Кульминат, эта ходячая астральная воронка, поглощал обломки их душ… и наливался полузабытым ощущением, полузабытой энергией.

Но гохерримов все-таки было многовато. Яппог убил уже дюжину, когда вексилларий нанес ему рану. Страшное копье вошло в висок — кульминат не успел прикрыться. Голову пронзило болью… а кроме того, пошла пульсирующая тяга. Клинок с натугой пытался вобрать душу гиганта… и Яппог зарычал.

Он взмахнул рукой — и Босгардерон отскочил. Отпрыгнул в последний миг.

Шею Яппога заливала кровь. Рану от клинка вексиллария почувствовал даже кульминат. А тут и остальные гохерримы накинулись со всех сторон — будто им дали отмашку. Они были чуть больше пальцев Яппога, но их все еще была целая дюжина. Они наносили булавочные уколы, секли, отвлекали… путали тугодума-кульмината.

Давали вексилларию возможность выбрать момент. Нанести новый удар — непременно решающий.

Яппог схватил еще одного гохеррима. Раздавил. Но остальные будто не заметили гибель соратника — носились роем злобных шершней, рубили и резали со всех сторон. Яппог прикрывал глаза — туда метили особенно часто.

Небо раскололось от крика. Один гохеррим все-таки дотянулся. Его цепь с влажным звуком вошла в око — и Яппог наполовину ослеп. Он тут же убил этого гохеррима, поймал его на лету… но глаз это не вернуло. Он заживет, конечно… но не сразу, не мгновенно.

А бой еще надо пережить.

Он убил еще двоих, когда снова ударил Босгардерон. Он подобрался с незрячей стороны, подлетел снизу, когда Яппог на кого-то замахнулся — и ударил копьем в подмышку.

Рука будто сломалась. Повисла тряпицей.

Ставший еще и однорук, Яппог с бешеным ревом подпрыгнул, клацнул челюстями — и на зубах хрустнули кости. Он убил еще одного. Гохерримов осталось только семь… восемь вместе с вексилларием.

— Я УБЬЮ ВСЕХ!!! — закричал кульминат.

Он топтал избы, как кучки соломы. Там все равно уже не было живых людей. Ревущий шторм, взбесившаяся гора — Яппог крушил все вокруг, и сама реальность горела от ярости кульмината.

Гохерримы мелькали, как живые молнии. Они невероятно ускорились. Им уже не хотелось шутить, не хотелось смеяться — клинки все ожесточенней полосовали несокрушимую шкуру. Оставляли на ней… царапины. Удары, что убили бы любого другого демона, едва-едва скребли кожу кульмината.

С полным успехом атаковал только Босгардерон. Вексилларий — тяжелый противник даже для кульмината. Копье вошло Яппогу в бок — и хлынула кровь.

И Босгардерон успел увернуться. Отлететь прежде, чем его схватили. Обычно медленный, неуклюжий, в схватке кульминат двигался точно молния… вот цапнул еще одну гохерримку!.. раздавил!..

Но у него осталась только одна рука. И он понемногу слабел. Каждый укол Босгардерона поражал его астральное тело, оставлял зияющую прореху.

Из них хлестала… не кровь, нет!.. что там кульминату до той крови!.. Хлестала жизненная сила, наполняющая нутро мощь.

И Яппог слабел.

Он ударил в очередной раз. Стиснул окровавленными пальцами последнего легионера. Раздавил ему голову, отряхнул с ладони кровавые ошметки.

И остался один на один с вексилларием.

Босгардерон почти и не устал. Только пара ушибов, больше он не пострадал. А Яппог… Яппог уже шатался. С трудом различал очертания предметов.

Все-таки он был маленьким кульминатом. Уступающим своим колоссальным собратьям. Может, со временем и дорос бы до их размеров, конечно…

Но Босгардерон уже замахнулся копьем. Сконцентрировал в нем демоническую силу. Прицелился точно в горло, в широченную короткую шею.

— Еще никогда не поглощал душу кульмината! — жадно произнес он.

Яппог медленно вскинул руку. Слишком медленно. Босгардерон метнулся вперед… ударил!..

Копье вошло аж на две трети. Яппог попытался закричать — но только захрипел.

Зато закричало копье — от экстаза. Босгардерон потянул эту безмерную душу, закатил глаза в безумном восторге… и в последний момент не успел отдернуться.

Яппог ударил. На последнем издыхании, последним всплеском сил он ударил лапищей. Саданул гохеррима всей ладонью… стиснул… и раздавил.

А потом рухнул сам.

Из многочисленных ран струился дым. Все еще торчащее в горле копье дрожало в агонии. Рядом упал мертвый Босгардерон… то, что от него осталось.

Деревня Мхи окончательно превратилась в развалины. Посередь нее раскинулся умирающий кульминат. А из погреба, размазывая слезы, выбралась Кая. На подкашивающихся ногах девочка подбежала к Яппогу, дернула изо всех сил копье… и упала вместе с ним на землю.

Яппог издал булькающий звук. Из раны хлынула кровь. Единственный оставшийся глаз стал тускнеть.

— Не умирай, Яппог! — разревелась Кая, пытаясь закрыть рану ладошками. — У меня больше никого нет!

— ПРОСТИ…. — с трудом выдавил кульминат.

— Живи, Яппог, пожалуйста, живи!..

— НЕ… МОГУ…

Когда в деревню Мхи явились перепуганные крестьяне из Лишайников, Яппог был уже мертв.

Кая свернулась в его ладони и тихо плакала.

— Дегатти, ты что, плачешь? — удивленно спросил Бельзедор.

— Нет, — странным голосом произнес волшебник. — Иди в анналы.

— В общем, вот на этом история Яппога и закончилась, — подытожил Янгфанхофен, довольно глядя на покрасневшего волшебника.

Дегатти опорожнил рюмку водки, заел ее оливкой и раздраженно спросил:

— Почему положительные персонажи у тебя всегда в конце погибают?

— Доброта наказуема, Дегатти, — развел руками Янгфанхофен. — Так устроена наша вселенная.

— Философия демонов.

— И ты впервые не смог изобразить гохерримов как благородных воителей, — хмыкнул Бельзедор. — Ты очень старался, чувствуется… но сама структура истории была против. Да, Янгфанхофен?

— Ох, Бельзедор, я никогда и не делал вид, что мы какие-то светлые рыцари, — покачал головой Янгфанхофен. — У нас есть кодекс, и мы его придерживаемся. Но для смертных это мало что меняет. По сути это просто правила чистого забоя — не причинять лишних страданий, щадить тех, кто сумел дать отпор или избрал благородную гибель… но мы все равно демоны, Бельзедор. Кстати, Босгардерон правила нарушил — с его стороны это был акт браконьерства.

— И часто такие акты браконьерства у вас бывают?

— Случается. И в последнее время чаще, чем раньше. Нас все сильнее ограничивают со всех сторон — как светлые силы, так и свои же собратья-демоны. А гохерримам не хватает сражений.

— А что потом стало с той девочкой, Каей? — спросил Дегатти.

— Несколько следующих лун она жила в деревне Хвощи, у дальней родни. А потом… о, у нее была интересная судьба. Возможно, ты о ней даже что-то слышал. Если хотите, могу рассказать.

Конечно, они захотели.

1351 год Н.Э., Парифат, Мистерия.

Кайкелона оперлась на трюмо всем весом и с надеждой уставилась в зеркало. Она ужасно волновалась. Две луны собиралась с духом и вчера наконец-то решилась.

На сегодняшнем балу она признается. Признается ему в своих чувствах. А там уж… пусть будет что будет.

В этом году ей стукнуло шестнадцать. Из них половину она провела в Лазитании — захудалом королевстве где-то на заднице Парифата. В восемь лет Кайкелона Чу полностью осиротела, потом некоторое время была приживалкой у двоюродного дядьки, который ее терпеть не мог, а потом ее заприметила одна волшебница. Агент Кустодиана, она там расследовала… гхм… кое-что.

И теперь Кайкелона здесь. В Мистерии. В Клеверном Ансамбле. Закончила второй курс бакалавриата, учится в институте Апеллиум.

У нее хорошо получается… кажется. Она поступила на два года раньше нормы и завалила арифметику, но все равно заработала целых восемьсот двадцать четыре балла. Если больше восьмисот — ты учишься задаром. Это очень хорошо, потому что денег у Кайкелоны не было и быть не могло. Она почти нищенка — и слава всем богам, что жилье и еда для школяров бесплатные.

Увы, одежда не бесплатная. Кайкелона с отчаянием смотрела на свое платье. В последнее время она как-то чересчур уж выросла. Руки и ноги вытягивались так быстро, словно пытались сбежать от хозяйки. И к шестнадцати годам Кайкелона Чу стала высокой, худющей, голенастой девчонкой с тонкой шеей и оттопыренными ушами.

Она ненавидела свою внешность.

Но по крайней мере у нее красивые глаза. Огромные, с длинными ресницами. И брови ничего себе. А вот нос подкачал, чересчур уж орлиный. На мужском лице такой нос смотрелся бы прекрасно, но женскому не подходит.

И платье все еще коротковато. Лодыжки совсем голые. А до бала всего несколько часов.

Кайкелона достала из ящичка мелок и размашисто начертала схему. Она еще не пробовала этот призыв. Он форматный и вообще-то не рекомендован до третьего курса бакалавриата… но ведь технически она уже на третьем, верно? Второй она успешно закончила, последний экзамен сдан вчера.

Юная волшебница положила в центр схемы иголку, сосредоточилась на точке в пространстве и воскликнула:

— Желаю заключить договор! Зову в этот мир Ткачиху!

Воздух сгустился, и в комнате возникла сухопарая женщина в причудливом головном уборе. Была она до изумления некрасива, но в платье облачена такое чудное, что впечатление скрадывалось.

— А ты еще совсем девочка, — сказала она, внимательно глядя на Кайкелону. — Но уже достаточно взросла для договора. Чего желаешь?

Кайкелона уже снимала платье, оставаясь в одном исподнем. Ткачиха — один из самых доступных идимов. Она может помочь немногим, поскольку хороша только в шитье нарядов, зато и вызвать ее проще простого.

— Наставить немножко, — попросила Кайкелона. — Удлинить.

Ткачиха снисходительно посмотрела на ее старое, неоднократно штопаное платье. Тяжко вздохнула. Потом в ее руках появились поблескивающие нити, она взяла ту самую иглу, которой заплатила за вызов Кайкелона, и сказала:

— Тебе нужно не это. Отойди.

Через четверть часа девушка смотрела в зеркало и чувствовала себя Замарашкой из «Старых сказок». Покружившись в новехоньком, идеального покроя платье, Кайкелона улыбнулась Ткачихе и сказала:

— Задание выполнено.

Идим растаял в воздухе. А Кайкелона стала собираться на бал.

Она волновалась. Она ужасно волновалась. Большой выпускной бал проводится в Клеверном Ансамбле ежегодно, и это каждый раз грандиозное действо, собирающее десятки тысяч. Оно заполняет всю Клеверную площадь, песни и танцы длятся до рассвета.

Но даже в прошлом году Кайкелона чувствовала себя слишком юной. На два года младше сокурсников, она всегда испытывала с ними неловкость.

Однако теперь ей шестнадцать, она совершеннолетняя, и она точно ему признается.

Был первый закатный час, когда заиграли скрипки. Бал открыл сам мэтр Арминатти, президент Адэфикароса и председатель ученого совета. Сначала было коротенькое приветствие, поздравили выпускников и тех, кто просто закончил очередной курс, потом легкое музицирование с иллюзорным представлением, а потом… потом пары закружились в вальсе.

Юркой мышкой Кайкелона пробралась сквозь толпу тех, кто предпочел не танцевать, а беседовать у фуршетных столов. Закуски и напитки появлялись на них сами собой, и многим больше ничего от бала и не требовалось.

У одного стола сутулился и тот, кому она собиралась признаться. Сумрачно глядел на танцующих, ел канапе и молчал. От него словно веяло магической силой.

При виде его двойной ауры у Кайкелоны защемило сердце. Человек и дракон в одном лице, самый талантливый из нынешних студентов.

Хаштубал.

Они познакомились в этом году. Хотя как познакомились… у них оказался общий факультатив. Два раза в луну Кайкелона сидела чуть выше и правее Хаштубала и не столько слушала мэтра Локателли, читавшего курс высшего заклинательства, сколько любовалась профилем юного полудракона. Украдкой, тайком…

— Подожди-ка, — перебил Бельзедор. — Локателли же тогда уже был президентом Мистегральда. Разве президенты у вас преподают?

— Деканы, ректоры и президенты не бывают классруками и не преподают предметы основной программы, — ответил Дегатти. — Но факультативы они ведут и лекции читают. Обычно что-нибудь редкое и особо сложное.

Да уж, курс Локателли был зубодробительно сложен. Кайкелона успевала с трудом, а вот Хаштубалу тема давалась легко. Она искренне восхищалась тем, какой он всегда спокойный, как уверенно идет по жизни. Ей самой этих качеств недоставало.

Он ведь уже специалист, для него бакалавриат — вторая ступенька. Всего на год старше Кайкелоны, полудракон поступил в рекордные для Мистерии семь лет… ни один индивид еще не начинал обучение так рано! Так что он успел закончить трехлетнюю полевую практику и сейчас тоже на втором курсе бакалавриата… уже третьем. Со вчерашнего дня они оба официально на третьем.

— Мир тебе, — робко сказала Кайкелона.

— И тебе мир, — безразлично кивнул Хаштубал.

Вряд ли он помнит, как ее зовут. За весь год они общались только дважды. В первый раз столкнулись в дверях, и Хаштубал отступил, сказав: «Проходи», а Кайкелона ответила: «Спасибо». Во второй — когда мэтр Локателли поставил их в паре на практическом занятии… как же Кайкелона была ему за это благодарна!

Кайкелона несколько раз пыталась заговорить с ним, обратить на себя внимание. Но на лекциях Хаштубал не позволял себе отвлекаться, а после них сразу убегал. Основные корпуса у них разные, общежития разные, столовые разные, так что пересечься случайно никак не удавалось, а специально разыскивать было неловко.

— Может, потанцуем? — предложила она.

Скажи «да», скажи «да», скажи «да». Кайкелона почти почувствовала, как замер в напряжении ее дух-хранитель. Эта полуразумная субстанция, которую она призвала полтора года назад и закрепила… почти уже закрепила за собой.

— Я не танцую, — мотнул головой Хаштубал.

Сердце оборвалось. Она ему не нравится? Или он просто не умеет танцевать?

— Я могу научить, если не умеешь.

— Я умею. Но я не танцую.

Очередной тур вальса закончился. Скрипки сделали короткий перерыв, а на трибуну ворвался моложавый старик с разноцветными волосами — Айно Магуур, президент Доктринатоса. Он, как и обычно на балах, уже напился ядреной смеси из всех напитков сразу, да еще и добавил из собственной фляжечки. Никто не знал, что за субстанцию держит там великий зельевар, но она прожигала металл.

— Друзья!.. — воскликнул он, вскидывая руку со все той же флягой. — Как радостно!.. видеть!.. столько свежих!.. юных!..

Сзади его уже тянули за полы халата Медариэн и Вайкунтби, президент Риксага и ректор Трансмутабриса.

— Уберите руки, дети Кошленнахтума!.. — пнул кого-то из них Магуур. — Дайте мне с молодежью пообщаться!

— Сначала проспись! — потребовал Вайкунтби.

— Не время спать!.. Воспитывать детей!.. надо!..

Кайкелона невольно хихикнула. Но Хаштубал смотрел на это с отвращением.

— И это члены ученого совета, — скривился он. — Какой позор.

Магуура стащили с трибуны, завернули в покрывало и поволокли в библиотеку. В ее вестибюле складывали всех, кто не рассчитал силы.

А скрипки заиграли снова.

— Может, все-таки потанцуем? — снова предложила Кайкелона. — Или, хочешь, пойдем и посидим где-нибудь… Я… я угощу кофе…

— Пошли, — согласился Хаштубал. — Не хочу смотреть на этот балаган.

Валестра в день выпускного бала не засыпает до утра. Многие уходят раньше — поодиночке, парочками и большими компаниями. Одни сразу отправляются в общежитие или на городскую квартиру, но другие гуляют по улицам и паркам, сидят в кафе, наслаждаются окончанием института или хотя бы очередного учебного года.

В одном из кафе и расположились Хаштубал с Кайкелоной. Юный полудракон сохранял каменное выражение лица, а вот молоденькая лазитанка смотрела с надеждой, боялась спугнуть.

Хаштубал взял кофе. Им обоим. Настоящий херемианский — приготовленный не на огне, а в раскаленном песке. Без сахара, очень горький, зато с блюдечком леденцов и кувшинчиком холодной воды.

Кайкелона терпеть не могла такой кофе, но сейчас пила его с удовольствием.

— Я видел тебя на курсе старика Локателли, — безразлично сказал Хаштубал. — Ты тоже с Риксага?

— Провокатонис, — торопливо мотнула головой Кайкелона. — Апеллиум.

— А, — только и сказал Хаштубал.

— Я на втором курсе… на третьем!.. на третьем!..

Кайкелона отчаянно стиснула кулаки. Она видела, что Хаштубалу скучно. Потеребив край платья, девушка отхлебнула еще этого горчайшего кофе… боги, он заканчивается, чашка пустеет!.. Хаштубал свой почти допил!..

— Хочешь… хочешь завтра сходить куда-нибудь? — бросилась она в омут с головой. — Или ты… у тебя есть планы?

Хаштубал на секунду задумался, а потом пожал плечами.

— Давай, — согласился он. — Первый полуденный, возле столовой Элементурия.

Разумеется, Кайкелона явилась чуть ли не на час раньше. День выдался жаркий, так что она прихватила зонтик. Ожидая Хаштубала, девушка прохаживалась туда и сюда, гадая, куда тот ее поведет.

И еще ее мучили сомнения насчет того, насколько далеко можно зайти на первом свидании… или это будет уже второе? Вчера они просто попили кофе. Хаштубал казался незаинтересованным, он просто кивнул ей на прощанье.

Но ведь снова встретиться он согласился? Значит, она ему не совсем уж неприятна, так? Но приглянулась ли она ему хоть чуть-чуть или он так, из вежливости? Вот бы узнать…

— Где он? — шепнула Кайкелона чуть вверх. — Найди.

Суггремурти вильнул хвостиком и юркнул сквозь стену. В Клеверном Ансамбле их полно, таких духов-хранителей. Особенно в Провокатонисе. Витают повсюду, как воробьи или стрекозы, на них никто не обращает внимания.

Через минуту он вернулся и сообщил, что Хаштубал в столовой. Читает и ест. Значит, пойдут они не в кафе… Кайкелона пожалела, что сама не стала обедать.

Хотя у нее еще почти полчаса. Можно сбегать, перехватить что-нибудь. Конечно, каникулы уже начались, но Кайкелона не собиралась покидать Мистерию, так что койка и питание оставались за ней.

Ей просто некуда возвращаться. В Лазитании ее никто не ждет.

Когда Хаштубал неторопливо вышел, Кайкелона торопливо дожевывала бутерброд. При виде юноши девушка выпрямилась и ослепительно улыбнулась… она очень надеялась, что получилось ослепительно. Все-таки три дня тренировалась перед зеркалом.

— Мир тебе, — сказала она. — Куда пойдем?

— На хексование, — подал ей руку Хаштубал. — Сегодня четвертьфинал.

Кайкелона не увлекалась хексованием. В Элементурии этот вид спорта обожают, но Кайкелоне он казался скучным. Однако прямо сейчас ей было куда важнее, что ее рука лежит в руке Хаштубала, и они вместе идут развлекаться… у них свидание!..

И места достались отличные. Зрителей было порядочно, но Хаштубала тут хорошо знали. Будучи уже специалистом, он имел право участвовать в юношеских турнирах, и его активно завлекали во все команды.

Кайкелона еще не бывала в Золотом Дворце, этом центре магического спорта. Тут оказалось очень красиво. У каждой из тридцати волшебных игр было собственное крыло, собственные тренировочные залы и собственная турнирная площадка.

Соревнования Элементурия проводились в застекленной полусфере — просторной, но не слишком большой. Это дуэли, участвуют только двое и обычно в непосредственной близости.

Вот вздулось защитное поле, ограждающее спортсменов от зрителей, молодые чародеи кивнули друг другу — и из ладоней обоих выметнулись магические клинки. У массивного коротышки-цверга — шипящая молния, у костлявого эльфа — ослепительная ледяная струна.

Хексование разнообразней дуэлей на обычных клинках. Каждый элемент имеет свои свойства, и каждое сочетание требует своей тактики. В продвинутом хексовании не возбраняется также летать и применять вспомогательные средства — вторые клинки, щиты. Но это был четвертьфинал юношеской лиги, так что дуэль шла на плоскости.

Хаштубал пристально следил за каждым движением. Кайкелона купила в фойе ведерко подкорма, и Хаштубал машинально метал в рот целые горсти. При каждом уколе, каждом успешном ударе у него дергалась бровь… хотя нет, она дергалась еще до того, как удар достигал цели!

Оба противника, конечно, были в защитных коконах. Зачарованных на поглощение определенного количества энергии. Как только лимит будет превышен, поле покраснеет и поединок закончится. Пока что эльф явно лидировал — он уже трижды кольнул цверга в руку и туловище, а тот достал его всего раз. Клинки скрещивались, рассыпали искры, с ледяной струны летели наэлектризованные капли, воздух дрожал.

И в итоге он победил. Раскланялся перед зрителями, получил заслуженные поздравления. Хаштубал дважды коснулся ладонью о ладонь.

— Красивый бой, — сказал он Кайкелоне. — Твои впечатления?

— Да, мне тоже понравилось, — согласилась девушка.

— Хочешь устроить разбор? Как тебе батман Ирвинга в самом конце?

— Просто замечательно! — согласилась Кайкелона, гадая, что такое «батман» и кто из этих двоих Ирвинг.

— Тебе не кажется, что если бы Тмертрумед не сохранил стойку, а шагнул назад, у него был бы шанс сделать ответ?

— Да это же просто очевидно!

— Да, верно. А ты разбираешься, я погляжу.

После соревнований они погуляли по Пещерному саду, потом поужинали в чинском ресторанчике. Кайкелона чувствовала себя с Хаштубалом все раскованнее, да и ему, кажется, было приятно ее общество. Глядя, как юноша втягивает брызжущую мясным соком лапшу, как ерзает на стуле, плохо подходящем для хвостатых… Кайкелоне хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался.

Но он закончился — и закончился еще лучше, чем начался. И хотя не все прошло так, как ей мечталось, заснула Кайкелона счастливой. У нее появилось чувство, что впереди все будет просто замечательно.

А на следующий день они снова пошли на хексование. Теперь — полуфинал. Сражались победитель вчерашнего поединка и белокурая девушка. Очень красивая, с серебристым переливающимся клинком… жидкий металл?.. Кайкелона плохо разбиралась в методиках Элементурия.

Победила девушка. Скинула защитное поле и тряхнула светлыми волосами. Выглядела она на год, от силы на два старше Кайкелоны.

— Мир тебе, Хаштубал! — крикнула она, взбегая по ступенькам. — Ты видел?! Ты видел, как я его?!

— Ты была великолепна, — поднялся навстречу ей полудракон. — Ни одной ошибки.

— Мир тебе… эм… — поднялась и Кайкелона.

Она ждала, что Хаштубал их представит, но он не представлял. Вообще, с окончанием поединка он будто забыл о существовании Кайкелоны.

Наверное, они сокурсники…

— Пойдем, отметим твою победу, — предложил Хаштубал.

И… он просто развернулся и пошел к выходу. Девушка растерянно посмотрела на Кайкелону, но потом двинулась следом.

— А… а как же… — опешила Кайкелона.

— Хаштубал, а это… — тронула его за плечо и незнакомая девушка.

— Ах да, — поморщился полудракон.

Он вернулся к Кайкелоне и нетерпеливо сказал:

— Извини, я не знал, что Борри уже вернулась.

— Я… я не понимаю, — дрогнул голос Кайкелоны. — Я что-то не так сделала?

— Да нет, все нормально. Просто я думал, что она уехала на каникулы… но совсем забыл, что она вышла в полуфинал. Так что сегодня я ужинаю с ней.

— Но я думала…

— Слушай, просто посмотри на себя и на нее, — уже раздраженно сказал Хаштубал. — Вчера мне просто нечем было заняться, а ты сама подошла. Без обид.

— Без… обид… — еле выдавила Кайкелона.

Она изо всех сил сдерживала слезы. Хаштубал хлопнул ее по плечу и безразлично удалился с этой Борри… та оглянулась с виноватой, вымученной улыбкой. Кайкелона как-то отстраненно подумала, что вряд ли она теперь надолго останется с Хаштубалом.

А ее собственное сердце будто окаменело. Юношеская влюбленность мгновенно отхлынула… а взамен вспыхнула злоба. Хаштубал просто использовал ее. Растоптал ее чувства походя, едва заметив… будто назойливую муху отогнал.

Кайкелона снова почувствовала себя дефективной. Никчемной. Никому не нужной. После смерти родителей она мыкалась по дальней родне, но на нее смотрели, как на зачумленную. Шептались, что она единственная выжила, что только ее демоны не тронули… почему, как так вышло?

Сам того не ведая, Хаштубал разбередил старую рану. И вся ненависть Кайкелоны сосредоточилась теперь на нем.

Она не могла отомстить тем демонам… но Хаштубалу сможет.

Больше они не виделись до самого конца учебы. Кайкелона Чу закончила бакалавриат, поступила на полевую практику, стала лиценциаткой, а еще через тринадцать лет — магистром. Она феноменально быстро училась волшебству, жадно глотала знания и сама придумывала новые методики. Ей предложили кафедру, в ней уже видели будущего профессора. Вопрос был только в стаже.

Тем временем в Мистерии жизнь шла своим чередом. Умер Арминатти и председателем ученого совета стал Локателли. Закрыли и снова открыли Скрибонизий. Сменилось несколько ректоров. Появились новые лауреаты премии Бриара.

Хаштубал тоже продвигался стремительно. Тоже окончил магистратуру, как только позволил стаж. Насчет него все тоже были уверены — будущий профессор. А в следующем же году после этого наверняка будет Бриар третьей степени.

В общем-то, Хаштубал заслуживал его уже сейчас.

Кайкелону он не помнил. С возрастом она сильно изменилась, из угловатого нелепого подростка стала вполне привлекательной женщиной. Не то чтобы красавицей, но мужские взгляды на ней задерживались.

И уж она-то Хаштубала еще как помнила. Глубоко внутри продолжал гореть огонек ненависти. Жажды мести. Того самого лазитанского темперамента, который стал притчей во языцех.

Она просто не могла его простить. Даже не саму обиду, а то, что после нее он продолжал жить, как ни в чем не бывало. Хаштубал был окружен обожанием и славой, делал успешную карьеру. Тот его поступок оставил зияющую рану в душе Кайкелоны, но никак не отразился на его собственной судьбе.

И этого она ему простить не могла. В ее глазах Хаштубал стал воплощением мировой несправедливости.

Возможно, она избавится от этого груза, если его не станет.

Кайкелоне Чу исполнилось тридцать восемь, когда она наконец закончила ожерелье Друктара. Раздобыла последний ингредиент… вот он, смотрит из колбы. Глаз гохеррима, паргоронского демона. Худшей твари из тех, что существуют на свете.

Таких глаз Кайкелона собрала двадцать семь штук. Темную севигу. Почти восемнадцать лет она выискивала их по штучке… не только гохерримских, конечно. В этом случае она не управилась бы и к сотому дню рождения. Для ожерелья Друктара подходят глаза любых высших демонов.

Но они должны быть в идеальном состоянии. Лучше всего — вырванные еще при жизни. Или хотя бы вырезанные сразу после смерти, пока не начали портиться.

Даже один такой глаз — редкий и ценный ингредиент. А уж собрать целых двадцать семь… за всю историю Мистерии такие терафимы создавались только дважды. Один принадлежал собственно Друктару, магу четвертого века, а после его смерти попал в музей, в отдел уникальных артефактов. Второй — злополучному Радожу Токхабаяжу, и он утерян или уничтожен.

И теперь Кайкелона держала третий. Ожерелье из все еще живых глаз высших демонов, заключенных в стеклянные оболочки. Теперь осталось покрыть их рунами, залить изнутри зельем и укрепить… м-да, укреплять нужно драконьими чешуйками. В ожерелье Друктара используется невообразимая концентрация природных высокомагических субстанций. Пыльца темной феи, толченый рог единорога…

Что ж, какой артефакт, такие и составляющие. Ожерелье Друктара — это абсолютный защитный круг. Лучшее из того, что было придумано для убережения от демонов. Заветная мечта любого призывателя.

Жаль, что даже при наличии всех ингредиентов создать его — паргоронская работенка.

Просто призвать любую сущность Кайкелона смогла бы и так. Она хорошо научилась это делать. Но от сущности нужно еще и как-то защититься — по-настоящему могущественные твари проламывают стандартные барьеры, как фанеру. И они обычно не слишком рады тому, что их призвали.

Но теперь у нее есть ожерелье Друктара. И Кайкелона принялась испещрять рунами сетку призыва. Готовить нить сквозь Кромку, двусторонний портал, который призовет на Парифат одного конкретного гостя.

Некоторые удивляются, почему Апеллиум и Трамез — не только разные институты, но и разные университеты. Там порталы и тут порталы. Вроде бы одно и то же. Но дело в том, что призыв — это портал совершенно другого принципа. Он не разрывает пространство, не прокладывает искусственный Канал, а протягивает нить, захватывает кого-то или что-то. Притягивает существо или предмет к чародею.

— Аштохар дексра, — вскинула руку Кайкелона.

В ладонь упало яблоко, призванное из какого-то сада. Кайкелона откусила кусок, второй… ну и кислятина.

— Дексра аштохар, — брезгливо сказала она, отправляя огрызок обратно. — Принеси мне грушу.

Суггремурти просочился сквозь дверь. Через несколько секунд та распахнулась, и порыв ветра внес спелую грушу. На этот раз не призванную, просто из вазы с фруктами… хотя они там тоже все призванные, конечно.

За двадцать минувших лет Суггремурти подрос и окреп. Теперь он не просто докладывал хозяйке, что происходит вокруг, но и влиял на материальный мир. А также и на астральный — он же дух. Был когда-то обычным эфирным сгустком, каких миллионы, но в служении Кайкелоне развился до почти самостоятельной личности.

Доев грушу, Кайкелона критично посмотрела на сетку призыва. Ошибок нет. Конечно. В последний раз она допускала ошибку… да, еще на полевой практике. Куратор тогда громко кричала и била по пальцам бумажным веером. Снова и снова повторяла, что в их ремесле ошибки недопустимы. Никакие, никогда.

В другой ветви волшебства еще можно слегка напортачить — ну обожжешься немного, ну превратишься не в то, что задумывал… фе, велика беда. Но призыватель обычно ошибается ровно один раз — первый и последний.

Она, конечно, сгущала краски. Не настолько это смертельно. Не все призываемые сущности спят и видят, как бы прикончить призывателя. Но многие, да.

Особенно когда речь о демонах. Они самые опасные… но они легче всех призываются.

Небожителя призвать труднее. Кому угодно они не помогают, только достойным… тем, кого таковыми считают. И редко являются лично — даже если и откликаются, то опосредованно, присылая благодать, исполняя желание издали.

Их можно понять. Если бы вы жили в сальванских кущах — сильно бы вам захотелось лично спускаться в мир смертных, в грязь и дерьмо? Подарок сверху скинут — и за это поблагодарить не забудь.

Но зато они ничего не просят взамен, их дары — это именно дары. Демоны же, напротив, являются охотно, но за так ничего не дадут. В лучшем случае потребуют плату, в худшем — попытаются сожрать.

Кайкелона открыла Книгу Тайных Имен. Один из самых опасных гримуаров, запрещенный к хранению и копированию. В нем на самом деле нет никакой магии, это просто перечень… ну да, имен. Что-то вроде дальнозеркального справочника — список демонов и их слов вызова.

Демона очень сложно вызвать только по одному имени. Нужно еще и слово вызова — специальный вербальный ключ или рунический знак. И если имена демолордов в Мистерии знают даже студенты, то их слова вызова — тайна за семью печатями.

Но они все равно распространяются. Как Кустодиан ни старается посадить псов на их обложки, выловить все не удается. Слишком уж они ценны для призывателей. При обнаружении очередного экземпляра его владельца даже не сажают в Карцерику — иначе придется пересажать весь Апеллиум.

И сейчас Кайкелона листала страницы и размышляла, кого именно ей призвать.

В Книгах Тайных Имен не только демолорды и равные им твари. Тут есть демонические аристократы рангом пониже и есть рядовые высшие демоны, не говоря уж о низших. Здесь тысячи созданий, чьи слова вызова в какой-то момент пошли по рукам, стали общим достоянием.

Многие уже неактуальны. Их владельцы либо мертвы, либо запечатаны, либо мигрировали так далеко, что никакая сила их уже не достанет. Когда это обнаруживается, то имя и слово вычеркиваются… но не из всех же экземпляров разом. Копии снимаются с других копий, между Книгами Тайных Имен полно мелких отличий, и каждый владелец постоянно дополняет и правит свою.

К тому же Кайкелона не собиралась тратить время на какую-то шушеру. Хаштубал — волшебник чудовищной силы. Он сравнительно молод… но возраст переоценивают. Хаштубал поступил в университет в семь лет. Рекордно рано. Причем год его поступления странным образом совпал с пожаром, уничтожившим Гексагон, главное правительственное здание… странное совпадение, что и говорить…

Так что Кайкелоне требовался демолорд. Она собиралась ударить наверняка. Призвать самого сильного демона из возможных.

Но вот кого именно… над этим она размышляла долго.

Скорее всего, сильнее всех в Паргороне Корграхадраэд. Но он еще и главнее всех — его будет трудно заинтересовать. Плата может оказаться непомерной.

Возможно также, что сильнейший — Агг. Но он так громаден, что вызвать его незаметно не получится. Он раздавит своей тушей половину Валестры.

Мазекресс и Кошленнахтум не способны передвигаться и на зов являются только частично. Каген, Лиу Тайн, Бекуян и Ге’Хуул не драчуны, их сила в другом.

И в итоге Кайкелона пришла к тому, к чему ей приходить совсем не хотелось. К гохерримам. Бракиозор и Гаштардарон, Палач и Рыцарь Паргорона, первый топор и первый меч.

Бракиозора Мистерия однажды уже призывала. Когда на остров обрушился Антикатисто, чародеи в отчаянии обратились к запретному. Были вызваны два демолорда, им обещали златые горы — только бы помогли.

Но Бракиозор и Кхатаркаданн не стали даже браться. Узнав, что дело предстоит иметь с высшим элементалем Тьмы, они… летописи расходятся насчет того, как именно они поступили. То ли бежали в страхе, то ли просто ворон ворону глаз не выклюет. Свидетелей было не так уж много, да и лет с тех пор минуло почти пятьсот.

Достоверно известно лишь, что в бой они не вступали.

Но Антикатисто — это Антикатисто. Он вне категорий, он совершенно особый случай. А для того, что замыслила Кайкелона, Бракиозор или Гаштардарон подойдут идеально. Она с раннего детства ненавидела гохерримов… но это по-своему хорошо. Даже если призванный ею по какому-то недоразумению погибнет — тоже будет повод откупорить бутылочку.

Вопрос лишь в том, Бракиозор или Гаштардарон…

Бракиозор вызывает больший трепет. Палач Паргорона, карающая длань своего мира. Увидишь его — и сразу поймешь, что в чем-то согрешил перед Паргороном.

Но с ним сложнее договориться. Он без восторга относится к сторонним заказам. Тут как бы и самой не оказаться в списке его жертв.

К тому же он слишком быстро убивает. Приканчивает одним ударом, смертных и бессмертных. А Кайкелоне хотелось, чтобы Хаштубал… нет, не мучался, конечно. Чтобы успел понять, почему с ним это происходит.

Да, она собиралась убить Хаштубала. Вы все еще не поняли?

Сетка призыва засветилась. Кайкелона подняла руки и завела речитатив. В воздухе стали конденсироваться духи — их привлекали магические всплески. Они так и льнули к волшебнице, к ее сетке, кружили, словно мотыльки.

Но до них Кайкелоне дела не было. Эта астральная мошкара безвредна и бесполезна, она просто есть. Волшебница продолжала заклинание, вглубь шли эфирные вибрации, Кромка мелко дрожала, ожидая прорыва…

Хлопок!..

Среди узоров на деревянном полу объявился гохеррим. Почти девяти локтей ростом, с черной кожей и черными волосами, в черном плаще и с черным мечом. Только глаза пылали алым на этом сгустке мрака — и они словно обжигали кожу.

Демон сидел скрестив ноги, точно монах-началист.

Гаштардарон смерил Кайкелону пристальным взглядом. Толкнул рукой воздух… никакого барьера?.. Сама она тоже не была в защитном круге… а, вот оно что. Глаза демолорда остановились на ожерелье Друктара.

— Я слушаю, смертная, — произнес он.

— Мне нужна смерть одного волшебника, — сказала Кайкелона.

— Вам всем обычно нужно от меня что-то такое, — кивнул Гаштардарон. — Но я не участвую в ваших мелких дрязгах.

Но он пока что не уходил. Раз она сумела призвать Рыцаря Паргорона и создать такой амулет — колдунья она могущественная. Гаштардарон хотел услышать, что еще она ему скажет.

— Я могу тебя как-либо заинтересовать? — осведомилась Кайкелона.

— Стандартную плату ты знаешь, — пожал плечами Гаштардарон.

— Ни одна вещь на свете не стоит собственной души, — скривилась Кайкелона.

— Я демолорд Паргорона, смертная. Мои услуги не могут стоить дешевле.

— Ты можешь получить душу моего врага… если у тебя получится его убить.

— Если?..

— Да. Сейчас я смотрю на тебя и сомневаюсь.

Гаштардарон медленно расплел ноги. Поднялся в воздух.

А потом переместился в пространстве.

Он возник рядом с Кайкелоной и схватил ее за шею… попытался схватить. Рука соскальзывала. Не получалось коснуться. Ожерелье Друктара замерцало, все двадцать семь глаз зарябили разными цветами.

— Не подделка, — с сожалением произнес демон.

— Да, думаю, ты не справишься, — вздохнула Кайкелона, не двигаясь с места. — Или справишься, но… ненадежный вариант. Извини, что побеспокоила, я вызову кого-нибудь другого.

Она вскинула руку, готовясь щелкнуть пальцами. Сетка призыва замерцала — одной команды будет достаточно, чтобы отправить демона обратно.

— Стой, — выставил ладонь Гаштардарон. — Для начала я хочу знать, о ком речь. А уж потом обговорим плату.

— Душа моего врага, — повторила Кайкелона. — Кроме того… вы и так мне задолжали.

— Мы?..

— Гохерримы, — гневно сказала Кайкелона. — Несколько твоих собак сорвались в свое время с цепи.

— Вероятно, ты имеешь в виду какой-то набег или охоту… — догадался Гаштардарон. — Любопытно, я бы послушал твою историю… но это ничего не значит. Мы гохерримы — мы берем силой все, что хотим. Мы ничего тебе не должны. Конкретно я точно ничего не должен. Я не отвечаю за действия всех гохерримов Паргорона.

Он опустился в кожаное кресло. Любимое кресло Кайкелоны. Барственно расселся, как у себя дома.

— Даже не предложишь гостю выпить? — осведомился Гаштардарон.

Кайкелона усмехнулась и хлопнула в ладоши. Суггремурти упал порывом ветра, принеся с собой бутыль вина и два бокала. Притопал еще один стул — Кайкелона одушевила его, чтобы всегда было где присесть.

— Гарийское, мне нравится, — оценил Гаштардарон. — Так кто же этот загадочный индивид, которого я, по твоим словам, могу не одолеть? Мне любопытно. Без обид, конечно, но вы, парифатцы, всего лишь плесень на руинах великой цивилизации.

Кайкелона чуть заметно дернула щекой. Без обид. Мерзкое выражение. Оно всегда предшествует чему-то особенно обидному.

— Волшебник Хаштубал, — сказала она. — Не слышал о таком? В последнее время к нему прилипло прозвище Огнерукий.

— Не слышал. Какая у него степень Бриара?

— Он еще не лауреат. Ему неполных сорок лет.

— Так… Он даже не лауреат… Даже не профессор, если я правильно помню вашу систему. Магистр?..

— Магистр.

— Мэтресс, — нахмурился Гаштардарон. — Вызывать демолорда против магистра — это… перестраховка. Совершенно безумная перестраховка. Вызови любого из простых легионеров, не оскорбляй меня такой мелочью.

— Как мне ни прискорбно это признавать, этот кироносец может и одолеть простого легионера, — с сожалением произнесла Кайкелона. — Я не уверена даже, справится ли вексилларий. Мне нужен гарантированный результат.

— Ого, — хмыкнул Гаштардарон. — Ты высокого о нем мнения. Речь о каком-то самородке?

— Именно.

— Надо же. А в чем причина? Почему один чародей Мистерии желает смерти другого? Он заступил тебе дорогу? Ты боишься, что он уведет у тебя премию Бриара?

— Да, причина именно в этом, — солгала Кайкелона. — Мы с ним почти одногодки, движемся ноздря в ноздрю. Третья степень — ладно, но когда придет время получать вторую — ее получит один из нас, а второму придется ждать десять лет до следующей. А потом то же самое будет с первой степенью…

— …Только ждать придется уже целых сто лет, — подхватил Гаштардарон. — Слишком большой срок для смертных, понимаю. Вы нетерпеливы.

— Мы нетерпеливы, потому что смертны.

— Справедливо.

Гаштардарон отхлебнул еще. В Мистерии был уже поздний вечер, и вино красиво играло на фоне камина.

Вкус отличался от тех вин, к которым Гаштардарон привык. В его личном погребе хранились дорогие напитки из самых разных миров — и только несотворенные, с истинной реальностью. Но даже они в Паргороне несут легкий след скверны. Там ее несет практически все. Большинство демонов разницу даже не чувствуют, но Гаштардарон был настоящим ценителем.

— Мне почти десять тысяч лет, — произнес он. — За все эти годы я проиграл один-единственный бой… да и его только по очкам. Мне все сложнее найти достойного противника.

— И кому же ты проиграл, если не секрет? — осведомилась Кайкелона.

— То был один смертный маг, — неохотно признался Гаштардарон. — Арикед Красный… или Черный. Не помню точно, какое он в тот момент носил прозвище.

— Никогда о таком не слышала.

— Так проходит земная слава, — философски произнес Гаштардарон. — В свое время он был известен на весь ваш мир. О нем знали все — от мала до велика. А теперь его помнят только летописцы, зарывшиеся в свои пыльные хроники.

— Выпьем за это, — предложила Кайкелона.

За окнами лежал снег. На дворе стояла зима, начало луны Медведя. Кайкелона уже шесть лет постоянно преподавала в Апеллиуме, но сейчас каникулы, а на это время она улетала в горы, в маленький уединенный домик.

— Мне стало интересно, — признал Гаштардарон, снова разливая вино. — Любопытно взглянуть на волшебника, для убийства которого нужен демолорд. У меня давно не было реального вызова. Но… плата недостаточна. Душа твоего врага тебе не принадлежит и распоряжаться ею ты не можешь.

— Но ты же ее заберешь в случае победы? — спросила Кайкелона, заедая вино ломтиком груши.

— Конечно. Это право гохеррима — взять добычу. Но я получу ее не от тебя.

— Хорошо, и чего ты хочешь? Кроме моей души, конечно.

— Стандартные варианты. Душа твоего первенца, человеческая гекатомба, вечная служба… или я могу принять это ожерелье.

— Оно-то тебе зачем?

— Я знаком с теми, кто отвалит за него кругленькую сумму.

— Не годится. А вот вариант со службой мне интересен… вассальный контракт, верно?

— Он самый. Право на три призыва и три приказа, в обмен — служба при жизни и после смерти. По сути ты все равно продаешь мне себя, просто с ограничениями.

— Угу… после смерти… как долго?

— Вечная служба, — повторил Гаштардарон. — Это не ради красного словца.

— М-м-м… как-то у тебя нету не гоблинных вариантов, — поморщилась Кайкелона. — И ты слишком высоко себя ценишь. Тебя можно вызвать три раза, а я потом вечно на побегушках.

Гаштардарон расхохотался.

— Я предложил бы больше, будь ты хотя бы профессором, — с насмешкой сказал он. — Но пока что и тому радуйся. Еще вино есть?

— Он решил, что сделка все равно сорвется — так уж хоть все вино выжрать? — предположил Бельзедор.

Гаштардарон и Кайкелона обсуждали условия до захода солнца. Волшебница изо всех сил старалась выторговать сделку получше, а демон… демону просто нравилось сидеть в уютном кресле и пить хорошее вино. Кайкелона оказалась интересной собеседницей. Гаштардарона не так уж часто призывали, и в большинстве случаев это были мерзкие старики в сальных балахонах. Они тряслись от ужаса и жадности, ему приходилось стоять в магическом круге, и он при первой возможности выпускал им кишки.

В общем-то, почти всегда. Барьер редко оказывался достаточно прочным.

Но ожерелье этой женщины… это и впрямь надежная защита.

— Все-таки не очень честно получается, — снова повторила Кайкелона. — У меня только три желания, а у тебя сколько угодно.

— У тебя — три любых желания, — снисходительно объяснил Гаштардарон. — А что мне можешь дать ты? Подумай сама.

— А ты подумай о том, что я еще только магистр, но уже вызвала демолорда… демолорда, который не может мне навредить, — принялась перебирать глаза-бусины Кайкелона. — На что я буду способна лет через сто?

— Ты рассчитываешь столько прожить?

— Я рассчитываю вообще никогда не умирать.

— В таком случае тебе и нечего бояться вечного служения! — хохотнул Гаштардарон. — При жизни я тебя все равно вряд ли побеспокою… ну правда, ты ничем не сможешь мне пригодиться.

— И поэтому ты выторговываешь вечное служение? — изумилась Кайкелона. — Потому что я докира бесполезная?

Гаштардарон снова расплылся в ухмылке. Крыть ему было нечем. Ведь на самом деле это так называемое вечное служение — просто альтернативный вариант продажи души. Вся разница в том, что дух остается в сознании и активно действует — а суть та же самая. Питательный сгусток.

Причем в данном случае — весьма мощный сгусток. Возможно, потянет на целую сотню условок.

— Хорошо, есть еще один вариант, — сказал гохеррим. — Ты станешь моим поставщиком. Никаких других желаний я не исполняю, но если понадобится кого-то убить — я в твоем распоряжении.

— А что взамен?

— Ничего. Я буду убивать бесплатно. Но… ты должна призывать меня по крайней мере раз в год. Просрочишь — я забираю тебя саму.

Кайкелона коснулась губами бокала, быстро обдумывая услышанное. Вариант щедрый, конечно. Но она сразу поняла, что это та же гекатомба, только растянутая во времени. У нее просто нет столько кровных врагов. И вряд ли Гаштардарон согласится на овец или других демонов.

С другой стороны… на Парифате полно всякой мрази. Убийц, воров, насильников, поджигателей… ярыть, да она может просто натравливать его каждый год на Бельзедора!

— А, так вот с чего это началось, — сказал Бельзедор. — А то я каждый раз спрашиваю, что он ко мне привязался, а он каждый раз уходит от ответа.

— Бельзедор, ну не надо так нагло врать, Гаштардарон ни разу на тебя не нападал, — поморщился Янгфанхофен.

— При этом жертва должна иметь полноценную душу и не быть неубиваемой, — тут же дополнил Гаштардарон. — Так что если ты сейчас подумала о том, что будешь просто скармливать мне кур, зомби или натравливать меня на вашего Темного Властелина, то сразу забудь.

Кайкелона вздрогнула. Он что, прочел ее мысли? Не может быть, она заранее озаботилась их скрытием. К этому призыву она готовилась двадцать лет и постаралась предусмотреть все.

И она пока еще себе не призналась, но ей все больше нравился этот последний вариант.

— Соглашайся, — поставил бокал Рыцарь Паргорона. — Выгода обоюдная.

— Ты будешь убивать только тех, на кого я укажу, — уточнила Кайкелона.

— Только их.

— И никаких претензий после моей смерти.

— Никаких.

— Тогда не вижу причин отказываться, — поднялась из кресла Кайкелона.

Гаштардарон тоже встал и протянул руку. Тонкая ладонь волшебницы коснулась когтистой ручищи гохеррима, и их окутало алой вспышкой.

— Договор заключен, — подытожил Гаштардарон. — Первая моя жертва — этот самый Хаштубал? Где его искать?

— Не знаю. К Бумажному Медведю он вернется в Валестру, но сейчас каникулы… он может быть где угодно.

— Хех… так даже интереснее, — взялся за рукоять меча Гаштардарон. — Готовься узнать о его смерти… и лучше сразу начинай искать мне нового противника.

Пивания закуталась в лохмотья, но это не помогло. Озноб бьет все сильнее. И живот подводит — в нем не было ни крошки со вчерашнего вечера.

Нищенка прислонилась к дереву и с тоской посмотрела вдаль. Может, к ночи она все-таки дойдет до деревни. Может, там ей дадут хоть горбушку хлеба. Может… хотя куда она дойдет…

Ноги подкосились. Пиванию в очередной раз вырвало. Она чем-то больна… чем-то очень плохим…

На нищенку упала тень. Она с трудом подняла голову — и увидела высокого худого человека… хотя нет, не человека. У людей не бывает таких змеиных глаз — красных, с вертикальными зрачками. И хвостов у них не бывает, и маленьких рожек…

— Плохо выглядишь, — сказал Хаштубал. — Ты хочешь есть или больна?

— Больна… и есть… — просипела Пивания. Во рту было сухо, хотя она пила только час назад.

Хаштубал немного постоял и подумал. Он издали услышал сердцебиение… неправильное сердцебиение. Слух у него всегда был чуткий.

Но он ничем не может помочь этой бродяжке. Они на лесной дороге, вокруг никого нет, а в целительстве других индивидов Хаштубал совершенный профан.

— Идти можешь? — спросил он.

Пивания слабо мотнула головой. Хаштубал постоял еще немного, раздраженно глядя на эту неожиданную помеху. Он торопился к порталу, хотел попасть домой хотя бы за три дня до начала семестра.

Пивания ни о чем не просила. Она только скрючилась, пытаясь сберечь хоть крохи тепла… и очень удивилась, когда снег вокруг начал таять. Сквозь хмурые медвежьи тучи будто проглянуло солнце.

— Ешь, — приказал Хаштубал, бросая ломоть копченого мяса. — Потом придется встать.

Нищенка впилась в мясо зубами и смолотила его в одно мгновение… но встать не смогла. Тело оставалось слабым, как у котенка.

Хаштубал пристально вгляделся в ее ауру. Испорчено вот здесь… рисунок тот же, что в той деревне.

— Ты из Белых Лужков? — спросил он для проформы.

— Нет… но проходила через них… — просипела девчонка. — Еды… просила…

Хаштубал зло покривился. Дура. Еды она просила. В Белых Лужках холера — и у этой оборванки теперь тоже.

Возможно, стоит просто ее сжечь. Она даже ничего не почувствует, огонь Хаштубала мгновенно обугливает до костей.

— Пошли, — наконец скомандовал он, одним рывком перебрасывая Пиванию через плечо. Исхудавшая нищенка почти ничего не весила. — Не вздумай блевать.

Хаштубал оттолкнулся ногами от земли. Из его ступней вырвалось пламя. В Элементурии обучают все делать с помощью своего элемента — и возможности куда обширнее, чем кажется несведущим.

Полсотни вспашек. Он пролетел почти полсотни вспашек, время от времени испуская всплески отражающего света. Помнил, что где-то здесь должен быть… а, вот он. Хаштубал приземлился у ворот монастыря, кинул нищенку на снег и забарабанил кулаком.

Открыл монах в белой рясе. На груди был вышит зеленый лист.

— У нее холера, — сразу перешел к делу Хаштубал. — Говорят, что ваш бог защищает вас от заразы. Это правда?

— Наш бог просто научил нас асептике, — сказал монах, надевая маску и протирая чем-то ладони. — Ты нес ее на руках? Это небезопасно. Зайди, мы проверим и тебя.

— Я не человек, — отмахнулся Хаштубал. — Ваши болезни меня не берут.

Монах посмотрел на его рожки и покачал головой. Невиданное явление, человек-дракон. Плод неестественной связи, дитя чудовищной похоти.

Но иноки из ордена Подорожника не занимаются аспектами морали, их не интересуют грехи смертных. Они просто врачуют телесные оболочки во имя Бога Исцеляющего.

— Она заразилась в Белых Лужках, — сказал Хаштубал, глядя, как два монаха заносят нищенку внутрь. — Это деревня…

— Мы знаем, — устало сказал привратник. — После оттепели холера свирепствует по всему побережью. Большая часть братьев сейчас там, борется с эпидемией. Хочешь поесть и передохнуть?

— Нет.

Хаштубал уже ел этим утром. А усталость он отгонял разжиганием внутреннего огня.

И раз холера по всему побережью — портал наверняка закрыт. Во время эпидемий их всегда блокируют, чтобы зараза не разбежалась по всему Парифату.

Значит, придется лететь к другому порталу. В Зублиарии он только один, ближайший — в Кинаге. Это три тысячи вспашек по горной местности. К началу семестра он не опоздает, конечно, но вернуться загодя будет уже непросто.

В последнее время Хаштубал тренировал Полет Феникса. Но стартовать прямо здесь нельзя — слишком сильная вспышка. Он может поджечь лес, да и монастырь слишком близко.

Так что полудракон двинулся по тропе, к заснеженной равнине. И он прошагал почти полную вспашку, когда хребет пронзило предчувствием… Хаштубал метнулся в сторону.

А по земле пробежала трещина. Ее точно чиркнули мечом… огромным, гигантским мечом.

— Хорошая реакция! — раздался рокочущий голос.

Хаштубала окутало пламя. Он будто покрылся огненным оперением. Не тратя слов, ни о чем не спрашивая, он просто швырнул тысячи сверкающих перьев — и зима сменилась летом. Равнину накрыл бушующий пожар.

Но когда взрыв схлынул, на раскаленной земле осталась черная фигура с мечом. Эбеновая кожа исходила паром, били волны чистого ужаса и дымилась кошмарная аура. Полная скверны, клокочущей Тьмы… грязная клякса на фоне чистого пламени.

Хаштубал таких еще не встречал.

Он издал злое шипение — в голову будто вонзилось сверло. Раскаленный бурав, исходящий из этих алых глаз демона. Гаштардарон просто смотрел на смертного — и тот горел заживо под его взглядом.

Обычный человек и даже волшебник послабее уже осыпался бы пеплом. Но Хаштубал был Хаштубалом. Могучая воля может блокировать прямое изменение реальности. У них общий источник — духовная сила.

Магия — просто ее частный случай.

— Боль — это искры обжигающего пламени, — прохрипел Хаштубал. — А пламя — моя суть.

Гаштардарон хищно улыбнулся. Да, простой легионер тут может и не справиться. В этом смертном живет дух гохеррима.

И он только что полоснул Гаштардарона Очищающим Пламенем. Белые сполохи заплескались на черной коже, озарили сияющим ореолом… демон весь отдался этой боли.

Впервые за много лет кто-то сумел ему ее причинить.

— Не умирай слишком быстро! — крикнул он, взмахивая мечом.

Метнулась черная молния. Клинок гохеррима разрезал воздух, разрезал землю, оставил глубокую рану в эфирном рисунке… но Хаштубал остался стоять. В его руках клокотал огненный шест, столб чистого пламени… настоящая бездна маны!..

— П-ха!.. — выдохнул он, отбрасывая Гаштардарона страшным усилием.

Ему было безумно тяжело. Все-таки просто смертный, он дрался на пределе возможностей. Само присутствие демолорда било по тонкому телу, глушило сознание. Гаштардарон двигался быстрее мысли, и Хаштубал отражал удары на одной интуиции. Еле успевал замечать движения клинка, отлетать в сторону или отклонять меч взрывами.

Вокруг поднималась земля. Целые пласты вырывались из своего ложа, воспаряли в небеса. Облака лопались, исходили кипящим ливнем. Пространство стало рваться, закручиваться… пыталось сомкнуться вокруг Хаштубала. Мозг пылал, будто погруженный в лаву.

И это при том, что Гаштардарон даже не делал этого осознанно! Его просто охватил кураж — и сама реальность встала на дыбы!

Хаштубала охватил гнев. Реальность не имеет права подчиняться чудовищам. Если вселенная занимает сторону демона… он сожжет эту вселенную!

Очищающий Пламень вспыхнул с троекратной силой. Хаштубал окатил Гаштардарона лавиной, клокочущим морем белого огня. Низший демон сгорел бы в нем, как спичка. Высший забился бы в корчах.

Демолорд… вроде бы он поморщился от боли. Или Хаштубалу это только показалось.

Надо прибавить жару!

Мана! Вся беда в нехватке маны! Хаштубал мог держать ее какое-то невообразимое количество, его внутренним резервам поражались все волшебники… но он все равно ограничен кировой смертностью! Объемы его души не идут ни в какое сравнение с объемами демона!

Он перешел к режиму экономии. Драконья половина восстановит ману за считаные минуты — но их нужно еще выиграть.

Работая на минимальной тяге, Хаштубал начал хексовальный поединок. Уперся ногами в землю и заработал огненным клинком. Глаза почти закрыл — зрение все равно не поможет, гохеррим слишком быстр. Важнее движения воздуха, важнее порывы эфира. Хаштубал умел реагировать еще до начала события, умел читать намерения противника.

Но Гаштардарон умел это не хуже… и у него были десять тысяч лет опыта. Ни один удар чародея не достигал цели, демон всегда успевал на мгновение раньше. Парировал, ставил блоки, отступал в сторону или Тень. Обе фигуры мерцали, двоились, двигались с какой-то невозможной скоростью.

Скрещивались с ревущим воем клинки — и сталкивались две воли. Гаштардарон продолжал давить демонической силой, продолжал стирать мага в порошок — но Хаштубал отражал это уверенностью, что враг против него бессилен. Его зубы скрежетали так, что начали крошиться. Из правого глаза потекла кровь.

Черный меч уже дважды полоснул плечо и один раз — бедро. Хаштубал мелькал, как стрекозиные крылья, и смертельных атак пока избегал… но надолго ли его хватит? Гохерримский клинок был точно дымная струя — исчезал, появлялся, растворялся в воздухе, снова воплощался… но пока Хаштубал избегал смертельных атак.

А Гаштардарон все сильнее дивился. Вот это — магистр?! Вот ему — неполных сорок лет?!

Впрочем, надолго его не хватит. Каждый укол извергает целый фонтан праны. Аура уже начала искажаться, он на пределе. Демоническая сила буквально выжирает этого мага.

Может, еще через сотню лет он и станет опасным противником, но сейчас…

— Кхадахра-а-а!.. — выдохнул пламенный язык Хаштубал.

Одна ладонь раскрыла полог Очищающего Пламени. Другая… другая обернулась клокочущим протуберанцем. Пылающий Душевный Кулак Справедливости… да, название смешное. Хаштубал был романтичным юношей, когда его придумал… а потом из упрямства отказался менять.

Очищающий Пламень на мгновение обездвижил Гаштардарона и принял на себя удар меча… а в грудь впечатался Пылающий Душевный Кулак Справедливости.

И демолорд вскрикнул. Отшатнулся. Растерянно опустил взгляд.

В груди осталась дыра. Кровь запеклась, торчащие ребра дымились. Хаштубал выплеснул всего себя — и сумел нанести тяжелую рану.

— Каналья!.. — изумленно произнес Гаштардарон.

Хаштубал выплеснул всего себя. Покрытый кровью, он шатался и хрипел. Пальцы едва шевелились — он пытался собрать всю ману в кончиках, ударить еще одним заклинанием… еще одним…

Гаштардарон поднял меч… движение отдалось болью. Хаштубал что-то бормотнул… и вспыхнуло кольцо пламени. Слабеньких язычков, едва способных поджечь травинку.

Им самим казалось, что поединок длился вечность. На самом деле прошло чуть больше минуты. Но за эту минуту маг и демон растрескали всю землю вокруг себя, спалили воздух, иссушили даже эфир.

— Хороший удар, — признал Гаштардарон, касаясь дыры в груди. — Я такого не ожидал. Но через часок-другой я стану сильнее прежнего. Рана уже заживает.

— А мне хватит и десяти минут, — процедил Хаштубал. — Сейчас, погоди немного…

Гаштардарон пристально посмотрел на него. Потом на меч. Тот дрожал… нет, это рука дрожит.

Очень мощное было заклинание.

— Ладно, — сказал гохеррим. — Будем считать, что ты победил… по очкам. Но однажды я вернусь за реваншем.

— Кто тебя послал?! — выкрикнул Хаштубал.

Гаштардарон не ответил. Он отсалютовал клинком, отдавая должное противнику, шагнул назад — и исчез в клубах дыма. Хаштубал прищурился, провожая уходящего в Тень демона. Кажется… кажется, действительно уходит… ушел совсем…

— Ну и что это было?.. — прохрипел Хаштубал, падая навзничь.

Через несколько минут его подняли подоспевшие монахи и унесли в монастырь. Жизнь в полудраконе едва теплилась.

К началу семестра он опоздал.

— Второй раз в жизни я проиграл по очкам, — с некоторым даже удовольствием произнес Гаштардарон, поглаживая рубец на груди. — И второй раз смертному. Иронично.

— Я не собираюсь назначать тебе новую жертву, — сказала Кайкелона.

— И не жду, — махнул рукой Гаштардарон. — Но у нас есть свой кодекс. Этот смертный победил меня, так что я его больше не трону. Если он сам первым не нападет, конечно.

Кайкелона вздохнула и оперлась на подоконник. Она чувствовала смесь горечи и облегчения. Возможно, оно и к лучшему, что Гаштардарон не преуспел. Возможно, она бы потом всю жизнь жалела, что так поступила.

— Хороший был поединок, — покачал в бокале вино Гаштардарон. — Этот Хаштубал уже сейчас достоин вашей премии Бриара.

Ногти Кайкелоны впились в подоконник. Но она ничего не сказала.

— Теперь о нашем договоре, — продолжил демон. — Раз я не выполнил задание, его придется пересмотреть.

— Да, придется, — повернулась Кайкелона. — Я согласна просто его разорвать.

— У нас есть свой кодекс, — повторил Гаштардарон. — Я не выполнил задание — я должен это возместить. Предлагаю тебе право свободного вызова. Без ограничений по срокам.

— То есть то же самое, что и раньше… но без штрафных санкций?

— Да.

— И без дополнительных условий?

— Без.

— Не хочу быть в долгу, особенно перед демоном, — отвернулась Кайкелона. — Мне не надо твоих подачек.

— Как пожелаешь, — повел ладонью Гаштардарон. — Право вызова у тебя есть — а пользоваться им или нет, решай сама.

— Я не стану тебя вызывать.

— Станешь, если припрет.

— Не стану.

Гаштардарон посмотрел вглубь Кайкелоны и с удивлением понял, что та говорит правду.

— А ты гордая, — оценил он. — Достойное чувство. Ну хорошо, если ты так настаиваешь… вернемся к вассальному контракту. Только теперь равноправному, баш на баш. Ты свободно призываешь меня — я свободно призываю тебя.

— Но я же все равно ничем не смогу тебе пригодиться, — впервые за вечер улыбнулась Кайкелона.

— Да вдруг когда-нибудь и сможешь? — рассмеялся Гаштардарон. — Судьба иногда выкидывает удивительные коленца… сегодня я в очередной раз в этом убедился.

— Возможно, ты даже о ней слышал… — покачал головой Дегатти. — М-да… По-твоему, в Мистерии есть волшебники, которые не слышали о Кайкелоне Чу? Она президент моего университета, Янгфанхофен. Я там учился, я там преподавал… я всего три дня назад читал там лекцию! Конечно, я знаком со своей начальницей… хотя мы не друзья. И я понятия не имел, что она пыталась убить Хаштубала… хотя никто не имел, раз она до сих пор не в Карцерике.

— Можешь донести на нее, когда вернешься в Мистерию, — предложил Бельзедор.

— Сейчас это уже неважно — покушение провалилось, все сроки давности вышли.

— А так бы донес?

— Нет. Кому это надо? Сейчас они с Хаштубалом… ну, вроде не пытаются друг друга убить. Хотя мне-то откуда знать, конечно…

— А с Хаштубалом ты знаком? — спросил Бельзедор.

— Не близко, — ответил Дегатти. — Но тоже общался пару раз. Лауреатов премии Бриара не очень-то много, мы все друг с другом знакомы.

— А сколько вас всего? — уточнил Янгфанхофен. — Живых, понятно.

— Первой степени — пятеро. Второй… гм… сейчас…

Дегатти распахнул кошель на поясе, и оттуда вылетел Матти, попугай-справочник. Янгфанхофен тут же поставил на барную стойку мисочку с орешками.

— Сколько лауреатов премии Бриара сейчас живы? — спросил волшебник.

— Согласно официальной инфор-рмации!.. Пер-рвой степени — пять! — произнес фамиллиар. — Втор-рой степени — девятнадцать! Тр-ретьей степени — сто шестьдесят четыр-ре!

— Ого, — хмыкнул Бельзедор. — Я думал, меньше.

— А сколько еще таких, кто ничем не хуже лауреатов, — добавил Дегатти. — Многим просто наплевать на эти звания. В конце концов, премия Бриара — это просто памятный медальон и красивый титул. Она не делает тебя искуснее в магии. У Хаштубала никакой премии тогда еще не было… хотя все равно удивительно, что он победил демолорда таким молодым… почти победил. Гаштардарон правда поверил в его блеф?

— Может, поверил, — пожал плечами Янгфанхофен. — А может, просто сделал вид. Гохерримы не разбрасываются достойными противниками, знаешь ли.

— М-да?.. — усомнился Бельзедор. — А выглядело так, будто он просто зассал.

— Не надо оскорблять Рыцаря Паргорона. Чего-чего, а страха он не знает.

— Хаштубал Огнерукий тоже, — слегка ревниво заметил Дегатти.

— Он великий боец, спору нет, — согласился Янгфанхофен. — Сейчас он, возможно, Гаштардарона даже одолеет. Или нет. Трудно сказать.

— А Бракиозора одолеет?

— Они никогда не встречались… но если у кого-то в вашей Мистерии и есть шанс против Палача, то это у Хаштубала.

— Да уж, его-то вряд ли посмели бы травить собаками… в отличие от некоторых, — хохотнул Бельзедор, опорожняя очередную кружку.

— Просто лауреат лауреату рознь, — тоже с насмешкой посмотрел на Дегатти Янгфанхофен.

— Подумаешь, — фыркнул волшебник. — Победить какого-нибудь архизлодея — невелико деяние. А вот наставить ему рога…

— Ярыть, а ведь ты искренне гордишься собой, — изумился Бельзедор.

— Да он над тобой потешается, — ухмыльнулся Янгфанхофен.

— Над тобой тоже, Янгфанхофен, — утер пенные усы Дегатти.

— ЧТО?!

В зале потемнело, от Паргоронского Корчмаря хлынула волна скверны. Блюда на барной стойке покрылись плесенью, пес Тифон прижал уши, а попугай юркнул обратно в кошель.

— Да шучу я, шучу, — спокойно сказал Дегатти. — Убери тесак.

— И замени закуски, — отодвинул тарелку с сыром Бельзедор.

Янгфанхофен молча заменил испорченные блюда и напитки.

— Так что в итоге — пригодилась Кайкелона чем-нибудь Гаштардарону? — осведомился Бельзедор, пока ждал. — Призывал он ее?

— Как минимум один раз точно, — сказал Янгфанхофен, все еще с подозрением косясь на Дегатти. — Кстати, с этим связана еще одна интересная история…

1499 год Н.Э., Паргорон, дворец Корграхадраэда.

На гигантском каменном троне восседал сам Корграхадраэд, Темный Господин Паргорона. Огромен и зловещ, величествен и могуществен, он переводил взгляд с Гаштардарона на Таштарагиса — и остальные демолорды тоже сердито на них таращились.

Рыцарь Паргорона и Бычьеголовый никогда не ладили. Редкое собрание проходило без их пикировок и склок. Но сегодня дело дошло до откровенной свары — и всех это раздражало.

И это при том, что собрание было важное. Присутствовал не полный набор мажоритарных акционеров, но полный набор не собирается почти никогда. Большую часть вопросов демолорды прекрасно решают и минимальным кворумом, впятером-вшестером.

А сегодня их явилось аж двадцать два. Отсутствовал Бго — но Бго отсутствует всегда. Отсутствовал Кхатаркаданн — но он сгинул еще несколько веков назад. Не было также Мистлето, Хальтрекарока и Дорче Лояр — а все остальные присутствовали.

Мазекресс и Кошленнахтум, понятное дело, удаленно.

— Вернемся к вопросу о Низших, — сказал Корграхадраэд.

Те демолорды, что сидели в креслах, заерзали. Те, что парили в воздухе, испустили волны гнева. Этот диспут о Низших давно сидел у всех в печенках.

Когда Таштарагис явился в Паргорон с несметной кубышкой душ, он явился в одиночестве. Даже самые верные его приспешники либо остались на расправу эльфам и титанам, либо стали частью счета нового демолорда. Великий предатель никого не пощадил.

Но спустя время он понял, что быть совершенно одному — как-то неуютно. Не грустно, не одиноко — оживший скелет древнего великана не знал таких нелепых чувств. Просто неуютно. Таштарагис сотворил себе замок где-то в Ледовом Поясе, отрезал себе внушительный кусок земли (чем были очень недовольны тамошние гхьетшедарии) и лет триста просидел в гордом одиночестве.

Но потом оказалось, что и тут он делает то же самое, что делал везде. Окапывается. Наращивает военную мощь. И в конце концов Таштарагис притащил с Житницы остатки уцелевших Низших. В Паргороне они постепенно переродились в демонов, но почти от этого не изменились — ни внешне, ни внутренне.

Эти тупые твари в каком-то смысле были предшественниками великанов. В незапамятные времена Малигнитатис и другие Первозданные сотворили их для черного труда. Ростом чуть выше гохерримов, бурокожие, приземистые, с едва поднимающимися над плечами головами, они умели только выполнять простые команды, драться и плодиться. Причем плодились с ужасающей скоростью — лишенные пола, Низшие просто жрали все подряд, а потом изрыгали комки плоти, которые быстро вырастали в новых Низших.

В конце концов сами же Первозданные их и уничтожили. Низшие были слишком уж тупыми и слишком уж агрессивными. Когда они заполонили весь мир, то начали нападать на своих же хозяев — и их отправили обратно в Хаос. А взамен создали великанов, которые плодились не так быстро, но во всех остальных отношениях были превосходнее.

А потом Таштарагис вернул Низших к жизни. Начав покорять Житницу, он каким-то образом воссоздал этих примитивных хтоников — и они снова заполонили весь мир. Даже по окончании Тысячелетия Мрака их выпалывали еще очень долго.

И теперь они пытаются точно так же заполонить Паргорон.

Из них состоит костяк личного войска Таштарагиса. Что-то вроде двадцать шестого легиона — без гохерримов и вексиллария. В основном Низшие и некоторое количество вспомогательных войск — злобоглазов, аргеров, Жертвенных.

Это никому не нравилось. Нет, против самой армии никто не возражал — несколько раз она очень даже пригождалась. Гораздо сильнее всех беспокоило то, с какой скоростью Низшие распространяются. Их периодически приходится прореживать, а гохерримы вообще охотятся на них, как на дичь. Выкашивают тысячами, удобряют трупами поля, скармливают своим коням, пополняют личные счета в Банке Душ. Таштарагиса это дико злит — втайне он лелеет мечту расплодить Низших до таких количеств, чтобы задавить остальных демонов массой.

— Это он сам тебе признавался, или ты просто приписываешь ему свои мысли? — осведомился Бельзедор.

— Все понимают, о чем думает Таштарагис, — отмахнулся Янгфанхофен. — Он не слишком сложная личность. Не нужно быть Саа’Трирром, чтобы просчитать его двухходовые схемы.

И сегодня Корграхадраэд поставил вопрос ребром. Выдвинул на голосование предложение уничтожить Низших или хотя бы ограничить скорость их воспроизводства.

— Они бессмертны, как все мы, — сказал Темный Господин. — Но в отличие от нормальных демонов, они размножаются со скоростью смертных. При этом они практически бесполезны и занимают слишком много места. Они ведут образ жизни животных, но у них нет естественных врагов, они не регулируют себя сами. Дальше так продолжаться не может.

— Я заявляла протест еще тогда, когда они здесь появились, — сказала Мазекресс, присутствующая в виде Ярлыка. — Но никто из вас меня не послушал, польстившись на подачки Таштарагиса.

— Да уж, вам стоило послушать свое Сердце, — фыркнул Клюзерштатен.

— Вы опять под меня подкапываетесь! — рявкнул Таштарагис. — Все потому, что я единственный здесь не был куском того древнего трупа, да?!

— Не единственный, — прогудел своим множащимся голосом Сурратаррамаррадар.

Другие демолорды посмотрели на него одобрительно. В отличие от Таштарагиса, под Сурратаррамаррадара никто не копал. Он не лез во внутренние дрязги, ни с кем не враждовал, не страдал разбухшими амбициями. Он просто появился однажды в Паргороне с узелком за плечами, сделал значительный вклад в Банк Душ и с тех пор спокойно жил и работал.

И польза от него немалая… в отличие опять же от Таштарагиса.

— Таштарагис, дело не в том, что ты иммигрант, — сказал Гаштардарон обманчиво спокойным голосом.

— Да, дело в том, что ты душный и никому не нравишься! — поддакнул Клюзерштатен.

— Нет, и не в этом, — чуть нахмурился Гаштадарон. — Кстати, кому-кому, а уж не тебе такое говорить.

— То, что это сказал именно я — часть шутки, — осклабился Клюзерштатен. — Разжевываю специально для тебя… Рыцарь.

Ксаурр издал рокочущее мурчание. Совита тоже широко улыбнулась.

— Какие мы тут все сегодня прямые, — пробасил Фурундарок. — А мы точно сейчас занимаемся большой политикой? Давайте уж просто друг друга вонючками называть.

— Не уходите от темы! — возвысился над всеми Таштарагис. — Что ты хотел мне сказать, Гаштардарон?!

— Да то же, что и всегда, — остался спокойно сидеть тот. — Что в тебе нет чести. Нет достоинства. И нет преданности Паргорону.

— Нет преданности?! Да я воевал за вас тысячу раз!

— Только вынужденно. Ты здесь только потому, что тебе больше некуда идти. Сначала ты предал Малигнитатиса и Всерушителей. Помог богам их свергнуть. Потом ты предал богов и разделил с нами Парифат. А потом предал еще и своих же собратьев-великанов, отдав нам их души. Ты трижды предатель, Таштарагис. И ты не предаешь и нас только потому, что больше никто тебя не примет. Не осталось тех, кто тебе поверит — а в одиночку ты не выживешь.

— Ох, скажи что-нибудь новое… — закатил глаза Гариадолл.

— И от кого же я слышу такие суждения? — навис над Гаштардароном Таштарагис. — Ты слишком носишься со своим кодексом гохеррима, Рыцарь. Открой глаза — ты демон. Тобой движут не честь, благородство и какими еще словами ты там пытаешься прикрываться. Ты просто боишься позора. Боишься, что если покажешь свое истинное лицо, то все расхохочутся. Прячась под маской гордыни, ты корчишь из себя невесть что, хотя на самом деле ничего собой и не представляешь!

— Зато ты, как все успели убедиться, позора не боялся никогда! — начал гневаться Гаштардарон. — Окунался в него снова и снова! Все глубже и глубже! А потом заявился в Паргорон и замарал еще и нас своим позором!

— Я никогда не строил из себя того, чем не являюсь! — аж запылал Таштарагис. — Я никогда не подводил базы под свое желание побеждать любой ценой и удерживать потом власть! И этот твой кодекс чести придуман исключительно для того же самого! Не существует чести, о которой ты говоришь!

— Ты?! — расхохотался Гаштардарон. — Не строил из себя того, кем не являешься?! Вы его слышите?!

— Да еще и кодекс наш оскорбляет! — ударил об пол шестом Джулдабедан.

— Да, наш кодекс! — часто закивал Клюзерштатен. — Никто не смеет оскорблять наш кодекс! Особенно передо мной!

Впервые за много лет Гариадолл издал слабый смешок. А Джулдабедан так опешил, что стал беззвучно хватать воздух.

— Я вообще не понимаю, зачем нам эти чужаки! — повысил голос Гаштардарон, переводя гневный взгляд с Клюзерштатена на Таштарагиса. — Мы все здесь — как одна семья! Одни из нас вышли из тела Древнейшего, другие — потомки тех, кто из него вышел! Одна плоть! Одна кровь! Мы можем ссориться, можем не любить друг друга, но мы едины! А вот что делают здесь такие, как Таштарагис и невесть от кого рожденные ублюдки, я не понимаю!

— Да то же самое, что и ты! — указал на него пальцем Бычьеголовый. — Бряцаю оружием! Проливаю кровь ради вас, неблагодарных! Сражаюсь ради общего блага, чтобы оно отразилось в том числе и на мне! Не моя вина в том, что Паргорон перестал воевать! И если ты считаешь, что Паргорон больше не нуждается во мне… так он и в тебе не нуждается. В любом из нас двоих.

Под конец Таштарагис понизил голос, злорадно глядя на Гаштардарона, которому впервые не нашлось, что ответить. Челюсти гохеррима плотно стиснулись, а взгляд стал ужасно злым.

— Довольно, — сказал Корграхадраэд. Он широко ухмылялся. — Перенесите свои ссоры куда-нибудь в другое место. А мы собрались здесь для голосования. Прошу всех выбрать один из трех вариантов. Первый — уничтожить Низших полностью. Второй — ограничить численность Низших одним легионом и запретить им распространяться за территорию Таштарагиса…

— Это неслыханно! — возмутился Таштарагис. — Чем я их буду кормить?!

— Пусть жрут друг друга, — посоветовал Фурундарок. — Это всегда решает проблему.

— Третий!.. — возвысил голос Корграхадраэд. — Оставить все как есть. Голосуем.

Конечно, Таштарагис выбрал оставить все, как есть. Но так выбрал только он… и неожиданно Клюзерштатен. Остальные разделились между двумя первыми вариантами.

— Двадцать целых и девяносто девять сотых процента — за полное уничтожение, — подсчитал Бекуян. — Двадцать один целый и сорок девять сотых процента — за ограничение численности. Два и семьдесят две сотых процента — за третий вариант. Пять и восемь десятых процента отсутствуют и в голосовании не участвуют.

— Прости, Таштарагис, я помогал как мог, — с явной издевкой сказал Клюзерштатен. — Весь мир против нас, дружище.

— Иди на хер, — скрипнул зубами Таштарагис.

— Ну вот, — вздохнул Хромец с напускной печалью. — Я ему помогал изо всех сил, стоял за него до последнего, а он меня на хер посылает. Прав ты был, Гаштардарон, Таштарагис этому миру не нужен.

Таштарагис не слушал его насмешек. Остальные демолорды стали уже исчезать, а он стоял посреди пустеющей залы и мрачно думал, что сегодня от него отрезали еще кусок. Низших ограничат в численности, запретят покидать его бесплодное владение… оно не такое уж и большое.

И им не хватило всего полпроцента, чтобы уничтожить их полностью. Если завтра кто-нибудь сменит позицию, ему окончательно вырвут клыки. Они не имеют права лишить его звания демолорда, не могут лишить счета в Банке Душ… но он не может один противостоять всем. Во всем этом проклятом мире у него нет ни единого союзника… было ошибкой вообще связываться с Паргороном.

— Связываться с Паргороном — всегда ошибка, — сказал Дегатти.

К счастью, на собрании отсутствовал Кхатаркаданн. Остальным не явившимся до Таштарагиса дела нет, но вот Кхатаркаданн его недолюбливает. Затаил злобу еще с тех пор, как схлопотал по миллиардам своих морд от кошачьей богини.

Казалось бы — где связь? Это же не Таштарагис виноват, что боги Сальвана влезли не в свое дело. Но Кхатаркаданн сам по себе странный и мыслит иногда не так, как все нормальные существа.

К счастью, он отсутствует уже больше четырех веков. Угодил где-то в ловушку и сидит в заточении. Таштарагису от этого только лучше.

Вот бы и с Гаштардароном что-нибудь этакое случилось…

А хотя почему бы и нет? Сколько еще Таштарагис должен сносить его оскорбления? Сколько еще он должен бессильно следить за тем, как тает счет? Слушать лживые речи Мараула, своего бухгалтера… Таштарагис уже несколько раз порывался его прикончить.

Но смерть очередного бухгалтера ничего не решит. Это Таштарагис понял давно. Ему просто назначат нового.

А вот смерть или исчезновение Гаштардарона… это открыло бы некоторые перспективы. Но в одиночку с этим гохерримом не совладать, а найти в Паргороне союзника не выйдет.

Значит, нужно поискать его вне Паргорона.

Это была душная темная берлога. Повсюду струились лозы с гигантскими шипами. На некоторых росли цветы — огромные яркие цветы. Они были единственным источником света и украшением этого мерзкого жилища.

Из тесных туннелей слышались крики. Стоны. Лозы пульсировали, мелко дрожали. Словно гигантская паутина, они простирались в бесконечность, сами прокладывали новые ходы сквозь жирную землю.

Земля, впрочем, была не землей. Скорее многократно переработанные останки, ставшая перегноем живая плоть. Десятки тысяч лет здесь копились страдания тел и душ, десятки тысяч лет пещера напивалась энергией боли.

Таштарагис стоял в самом ее центре. Единственном относительно безопасном месте… и с относительно высоким потолком. Даже скелет первородного хримтурса мог стоять тут во весь рост.

Кроме туннелей тут были двери. Проемы в пространстве, образованные все теми же лозами. Через них хозяин этого места охотился. Таскал в берлогу новую добычу… и здесь тысячелетиями сосал из нее соки.

— Привет, Повелитель Терний! — окликнул Таштарагис.

Во тьме что-то заворочалось. Словно огромный медведь. Таштарагис почувствовал на себе чей-то взгляд… а потом между шипов высунулась скользкая розовая голова.

— Бычьеголовый… — раздался обманчиво мягкий голос. — Зачем пришел?

Таштарагис помалкивал. Ждал, пока в хозяине берлоги пробудится любопытство, пока он вылезет на свет целиком. И он не ошибся в ожиданиях — вслед за головой показались толстые ручищи, а потом появился и их обладатель.

Демолорд. Такой же демолорд, как Таштарагис, только одиночка.

Боги и владыки демонов обычно объединяются в пантеоны. Так выгоднее. Так безопаснее. Эта вселенная — негостеприимное место, в ней трудно без друзей… или хотя бы союзников.

Но встречаются и те, кому милее независимость. И один из них — Сорокопут.

У него есть что-то вроде собственного Банка Душ. Он в сотню раз меньше паргоронского, и его хватает на одного-единственного демолорда… зато Сорокопут ни с кем не делится. Его пещера — это анклав, крошечный мирок… когда-то он был частью Темного мира, но сейчас Тьмы в нем нет.

В нем есть только Сорокопут.

Конечно, это не его подлинное имя. Как его зовут по-настоящему, никто не помнит. Вот уже много тысячелетий он известен только под прозвищем — и поэтому ни один призыватель не может получить над ним власть.

Он не распрямился до конца. Сорокопут выглядел человеком… но вдвое выше и разбухшим во все стороны. Распухшим до дикого безобразия. Кожа цвета несвежего мяса, гладкая и скользкая. Ни единой волосинки. Бугристая голова с тонкой прорезью рта и совсем без носа. В крохотных глазках едва виднелись булавочные зрачки, а радужка была белесая, почти сливающаяся с белками.

И когда эти жуткие глаза вперились в Таштарагиса, даже ему стало чуточку неуютно.

— У меня так давно не было гостей, — негромко сказал Сорокопут. — Совсем забыл про манеры.

Из пола проросли шипы. С тихим всплеском они рассыпались в брызги, оставив стол и два стула, побольше и поменьше.

— Мне неудобно сидеть на стульях, — сказал Таштарагис.

— Мне тоже, — кивнул Сорокопут. — Но главное, что мы соблюли этикет.

Он хлопнул в ладоши, и мебель втекла обратно в землю.

— Как дела в Паргороне? — бесстрастно спросил Повелитель Терний. — Как там моя старая родня — вспоминают обо мне?

— Не очень часто. И в основном нелицеприятно.

Сорокопут широко улыбнулся, обнажив игольчатые зубы.

Да, когда-то он тоже был паргоронцем. Причем одним из самых древних. Входил в число первородных сурдитов — Мышц Древнейшего. Большую их часть истребили вместе с нактархимами и мегандорами… но некоторые уцелели. Одни бежали во Тьму вместе с ла-ционне, другие разбрелись по иным мирам.

Сорокопут же был самым из них хитрым и могущественным. Он сумел заслужить доверие остальных, долгое время состоял в паргоронском пантеоне… а потом тоже сбежал. Но не голым и босым — он сбежал вместе с хорошим куском Банка Душ. Отделил целый кусочек Паргорона, создал собственный анклав и зажил в нем абсолютным господином.

Первое время его пытались достать. Выковырять эту паскуду из берлоги, вернуть украденное. Но Сорокопут слишком надежно окопался. Он долго готовился к своему исходу, выбрал самый удачный момент и сумел урвать самый крупный куш.

И этим невольно подпортил жизнь Таштарагису. Потому что после того случая бушуки модифицировали Банк Душ. Позаботились, чтобы никто больше не сумел провернуть подобное.

Таштарагис тысячелетиями искал возможность, но они, кажется, заткнули все лазейки.

— Итак… — вежливо протянул Сорокопут. — Чему же обязан визиту? Ты пришел сюда, Бычьеголовый, а значит, у тебя какая-то беда… я ведь как раз и славен тем, что помогаю страждущим.

Таштарагис это прекрасно знал. Сорокопут известен во множестве миров… причем известен в том числе своей непредсказуемостью. Иногда он помогает абсолютно задаром, иногда заламывает несусветную цену, а иногда просто молча убивает тех, кто его о чем-то просит.

Это часть его политики. Разумеется, он не собирается помогать всем и каждому. Но то, что такая возможность есть, делает его желанным. Каждый надеется, что именно ему выпадет удача.

В то же время все знают, что он может просто молча убить. И если он этого не делает — клиент испытывает облегчение. И соглашается на любую цену.

Кстати, в основном убийства ему и поручают. На самом деле Сорокопут обладает широким спектром способностей…

— …Но эти ограниченные смертные совершенно не ценят что-либо, кроме моих деструктивных навыков, — с сожалением произнес Сорокопут. — А я ведь творец. Художник.

Таштарагис ничего не ответил, только окутал разум дополнительным слоем защиты. В этой пещере он как на ладони. Сорокопут здесь почти всемогущ и слышит каждую его мысль.

— А ты, Таштарагис? — спросил он, косолапя по грязи. — Ты здесь из любви к искусству? Или за тем же, что и все остальные? Я чувствую, у тебя есть враг… кого ты хочешь отдать моим терниям?

Таштарагис решил ему подыграть.

— Я хочу отдать тебе нечто прекрасное, — сказал он. — Если, конечно, сумеешь это забрать.

— О-о-о?.. Могут быть сомнения, что я сумею?.. хотя, конечно, ты демолорд, враги у тебя соответствующие… Но знаешь, вопрос даже не в этом. Вопрос в том, совпадают ли наши представления о прекрасном.

— Достойный муж из народа гохерримов. Избранник одного из первородных. Тот, кто победил бога войны. Краса и гордость Паргорона.

— Гаштардарон, — растянул улыбку на все лицо Сорокопут. — Эстетичный внутренне и внешне. Почти совершенный. Он будет хорошо смотреться на моих шипах.

Тернии раздвинулись. Сама земля раздвинулась, обнажая другую пещеру — одну из множества пещер этого кошмарного лабиринта. Там, среди мясистых цветов и удушливой пыльцы, корчились на шипах смертные… десятки смертных.

А еще бессмертных. Таштарагис заметил там эльфов — и не этих нынешних эльфов, которые живут жалкие два-три тысячелетия, а старых, еще не утративших бессмертное начало.

А еще демонов. Там были другие демоны. Не паргоронские, какие-то незнакомые.

А еще небожителей. По крайней мере один там был точно. Источающая сам Свет фигура… вокруг нее цветы особенно сильно набухали, наливались сладким ароматом.

И все это было собрано в своего рода коллаж. Некую картину со множеством деталей. Жертвы были прикреплены в определенных позах и казались настенной росписью с внутренним сюжетом.

Хотя суть этого сюжета Таштарагис сходу понять не смог. Вероятно, тут следует рассматривать подолгу или спросить о замысле самого создателя.

— Я тоже любил раньше живые статуи, — оценил он. — Хотя мне нравилось делать их движущимися. Танцы марионеток…

— С удовольствием бы ознакомился, — вежливо сказал Сорокопут. — Но вернемся к тому, ради чего ты здесь. Ты хочешь смерти Гаштардарона, верно?

— Не смерти! — помотал черепом Таштарагис. — Смерть — это слишком быстро. Я не люблю убивать своих врагов. Гораздо приятнее, когда они живы, но страдают… долго страдают. Веками. Тысячелетиями. Ты и сам должен это знать.

— Ты неверно понимаешь мою мотивацию… но ты в этом не одинок. К сожалению.

Сорокопут отвернулся к своему полотну и несколько секунд придирчиво его рассматривал. Чего-то недостает… всегда чего-то недостает…

— Я с удовольствием присовокуплю Гаштардарона к моему шедевру… — снова разомкнул уста сурдит. — Вопрос лишь в том, сколько ты за это заплатишь.

— Сколько я заплачу?.. — усмехнулся Таштарагис. — Ты тоже неверно меня понял, Повелитель Терний. Я ничего тебе не заплачу. Это ты заплатишь мне за то, что я помогу тебе поймать Гаштардарона.

Сорокопут и Таштарагис с четверть минуты смотрели друг на друга. Крошечные бесцветные глазки соревновались с пылающими синим глазницами в бычьем черепе. И в конце концов Сорокопут довольно улыбнулся.

— Мы оба выиграем от этой сделки, — признал он. — Я — даже больше, чем ты. В общем-то, ты получишь только моральное удовлетворение. Но это ты пришел ко мне, а не я к тебе… поэтому я предлагаю сойтись на ничьей. Поможем друг другу — и расстанемся друзьями.

— Каждому в этом мире нужен друг, — согласился Таштарагис. — У меня их в последнее время маловато.

Со дня того собрания демолордов минуло полгода. Гаштардарон давно забыл о мимолетной ссоре с Таштарагисом. В ней не было ничего нового, они ссорились почти при каждой встрече.

На самом деле Гаштардарон не придавал значения перебранкам с Таштарагисом. Он относился к нему, как к злобной старухе, которая все время кричит тебе что-то вслед, но навредить ничем не может. Или как к брехливому соседскому псу, который щерит зубы через щель в заборе.

И уж конечно, Гаштардарон не думал о Таштарагисе сегодня, летя среди висячих скал. Необычный мир, лишенный крупной тверди. Состоящий из крохотных островков жизни — одни размером с целую страну, другие едва ли уместят пару ступней.

Зато уж простираются они во всех трех измерениях. Меж бесчисленных парящих скал текут настоящие реки, а воздух влажный и полон причудливой живности. Полуптицы-полурыбы, от стай крохотных искрящихся существ до гигантских левиафанов, способных проглотить кульмината.

Большая часть этого мира тонет в полумраке. Но повсюду кишит светящийся планктон, а растения переливаются разными цветами. Даже в видимом спектре зрелище красочное, а уж если смотреть глазами гохеррима — настоящий восторг.

— И вот Янгфанхофен в очередной раз невзначай ввернул, что гохерримы во всем превосходят смертных, — заметил Бельзедор.

— Да и остальных демонов тоже, — поддакнул Дегатти.

Гаштардарон любил иногда охотиться в одиночку. Бывало, что звал старых друзей, вспоминал с ними былые сражения, но чаще предпочитал оставаться наедине с собой.

В такие часы он даже не искал особо добычи — просто шагал или парил где-нибудь, созерцал виды и отдавался размышлениям. Особенно ему нравилось делать это на широком просторе — в степи или пустыне, посреди безбрежного океана, в открытом космосе или, как сейчас, в бездонной воздушной толще.

Гаштардарон думал о вечности. О неисчислимой множественности миров и том, насколько громаден каждый из них. О том, насколько крошечна, микроскопична рядом с этим фигура даже демолорда. Превосходящие смертных, как букашек, они сами букашки в сравнении со вселенной… с любой из мириад вселенных…

— Мы все думаем, что влияем на течение жизни… — задумчиво произнес Гаштардарон.

Он смотрел на поток из множества капель и густого тумана. Словно дождь, решивший повести себя как река. Он начинался на одной из парящих скал, уходил к другой, а заканчивался где-то очень-очень далеко, в радужных зарницах.

В этом потоке плескалась мелкая живность. Птицы-рыбешки погружались в него и хватали еще более мелких существ — каких-то летучих рачков, охотящихся на совсем уж крошечный планктон.

Сами же они, в свою очередь, становились пищей более крупных хищников… а те иногда попадали на зуб воздушным левиафанам.

Гаштардарон потянул из ножен меч. Взмахнул легонько, полюбовался волной горячего воздуха — и убрал обратно.

— …Но все наше влияние — просто круги на воде, — закончил он мысль.

Еще Гаштардарон думал о смысле жизни и том, как его определяет кодекс гохеррима. Прочие демоны его не имеют и потеряны в поисках истины. Хотя даже у смертных обычно есть некие своды правил. Ориентиры, на которые те опираются.

Они нужны мыслящему существу, как земная твердь нужна имеющему ноги.

Всякий, кто способен думать, находится в поиске универсальной истины. Но ее невозможно постичь, отбросив все рамки. Невозможно догнать и ухватить за хвост. Невозможно прозреть в темноте окружающего бытия. Лишь ее отблеск можно увидеть в границах, которыми ты себя окружил.

В данном случае это кодекс.

— Янгфанхофен, ты сам-то сегодня сколько уже рюмок опрокинул? — восхитился Бельзедор. — Эка тебя проперло на гохерримскую мудрость!

В отличие от религиозных и философских концепций смертных, кодекс не дает какого-то утешения, надежды на посмертие или некую вселенскую справедливость. Он не объясняет природу страданий — потому что ее не надо объяснять. Страдания просто есть, как есть огонь или гравитация.

Но кодекс и не является всего лишь воинским уставом, сводом сухих правил. Цель кодекса — оздоровить духовную жизнь.

Демонам в некотором смысле даже тяжелее, чем смертным. Их души прокляты, и у них нет надежды на другую, лучшую жизнь. Поэтому главное для демона — не дать окружающей Тьме поглотить твою душу. Лишить тебя ясного рассудка и здравых суждений. Позволяя ей проникать слишком глубоко, ты становишься сильнее, но одновременно — растрачиваешь духовный ресурс. А это дорога в один конец.

Расплата за это — потеря интереса к жизни и разрушение личности. Утрата возможности испытывать приятные чувства здоровым образом.

Кодекс — это лодка, которая дает возможность пересечь океан Тьмы в духовном поиске.

Клюзерштатен тонет. Почти не сопротивляется. Он жадно хлебает соленую воду, грезя о пресной. Гариадолл практически утонул. Гхьетшедарии изначально отказались от лодок и пересекают этот океан вплавь.

А вот Джулдабедан даже старше Гариадолла, но по сей день не утратил интереса к жизни. У него есть кодекс, у него есть цель. Он сам сколотил себе корабль… выстроил целый флот всему своему роду!

Он ворчлив и брюзглив, особенно в последние века. Это правда. Но его внутренний огонь силен, как и прежде. Глядя на Учителя Гохерримов, Гаштардарон воочию убеждался в истинности их стези.

Или как минимум в том, что это лучшее из того, что есть в Паргороне.

На одном из кораблей Джулдабедана плывет и он сам. Можно сказать, что он идет на флагмане. Возглавляет остальных, служит им примером. Как и Джулдабедан, указывает путь.

Только вот Паргорон уже три тысячи лет не вел больших войн. Гаштардарону некуда указывать. Отдельные набеги, маневры, военные игры, турниры… это все слишком мелко, этого недостаточно, чтобы насытить дух гохеррима. Они перестали чувствовать себя нужными.

Жизнь гохеррима — вечная борьба. Война с мирозданием. Сражаясь, они чувствуют себя живыми. Побеждая — ликуют, и даже проигрывая — радуются достойному противнику.

Многие заключают контракты, как бушуки. Становятся наемниками, воюют по чужой указке. Служат смертным, продают клинки иномирным демонам, иногда даже работают на богов.

Гаштардарон и сам так делал. Но это… не удовлетворяло. Не шло от души. Лучше, чем ничего, но не то, совсем не то…

Где великая цель для его меча?

Мимо пронеслась очередная парящая скала. Размером едва с две кульмины, но усыпанная яблонями, с домом, жукоровами и даже заржавленным агроботом. Рядом стоял старик с тяпкой — при виде Гаштардарона он отшатнулся, едва не упал.

Этот мир плохо подходит для людей. Но люди все равно тут живут. Упорные существа, приспосабливаются к чему угодно.

Жизнь вообще упрямая штука. Демону ли об этом не знать.

Этого одинокого хуторянина Гаштардарон трогать не стал. В убийстве насекомых нет чести. Зато следующая скала, раз этак в десять больше… привлекла его внимание. Там заканчивалась одна из бесчисленных воздушных речек, и в большой котловине образовалось озеро. С чистейшей водой, окруженное буйной растительностью… и оттуда доносился девичий смех.

Гаштардарон услышал его издали. Заинтригованный, он подлетел поближе — и узрел дюжину очаровательных созданий. Полуобнаженные, они плескались в воде, играли в мяч, распивали напитки…

— Совершенно случайно оазис с прекрасными девами, — задумчиво произнес Гаштардарон. — Возможно, это ловушка… Возможно, меня хотят убить… Возможно, надо проверить…

На самом деле, тут было два варианта. Либо он наткнулся на некий слет легкомысленных туристок… и тогда ему повезло. Либо это чья-то западня… и тогда ему тоже повезло.

Ведь в любом случае это развлечение. Интересное событие, которое внесет свежую струю в монотонное путешествие.

На случай, если это действительно легкомысленные туристки, Гаштардарон принял облик человека. Чуть уменьшился, убрал рога и когти… создал иллюзию одежды…

— Здравствуйте, девушки! — сказал он, якобы целомудренно прикрывая глаза. — Не помешаю ли я, если тоже смою пыль после долгой дороги?

Они не были мороками, демоницами или проклятыми духами — все это демолорд распознал бы сходу. Нормальные мысли, нормальные эмоции, нормальные тела. В них все же было что-то неправильное… но это лишь сильнее интриговало.

В волосах каждой девы был цветок. Розовый, с мясистыми лепестками. Красивый… и в то же время странно отталкивающий, с удушливым запахом. Наверное, какая-то местная мода.

В первый момент испугавшиеся, они быстро оживились, защебетали, стали расспрашивать Гаштардарона, кто он такой, где так загорел, с какого острова прилетел, где его воздушная лодка… в общем, казались совершенно нормальными местными жительницами.

— А вы сами откуда, барышни? — осведомился Гаштардарон, сбрасывая плащ и погружаясь в воду.

— С Векесии, — сказала другая девушка. — Аннрагхийяр.

Она показала вверх. Там, едва видная отсюда, парила уже не скала, а целый огромный остров. Гаштардарон усилил зрение… да, на нем большой город. Неблизко, но местные воздушные лодки довольно скоростные.

А местечко тут и правда чудесное.

И погрузившись в прохладную воду, гохеррим начал расслабляться. Девы тоже быстро привыкли к его присутствию, да к тому же оно их понятным образом взволновало. В полумраке лишенного солнца мира красавицы все ближе придвигались к новому знакомому — и вот уже тела коснулись осторожные пальчики.

Одна из девушек выбежала на берег и принесла квазитронную свирель. Погладила сенсоры — и над озером поплыла мягкая музыка. Другая подала Гаштардарону бутылку — там оказалась довольно крепкая яблочная настойка. Глотнув ее, гохеррим положил ладонь девушке на бедро — и та призывно подалась к нему.

— Потанцуем? — предложил он.

Гаштардарон прекрасно танцевал. Неважно, на земле, в воде или воздухе. Девушка тоже плавала, как дельфин — и они закружились вдвоем. Гохеррим подбросил ее вверх — и снова поймал, наслаждаясь задорным визгом.

— Отлично двигаешься, — похвалил демон.

— Ты тоже… Гаштардарон… — выдохнула девушка.

— Что?..

Гаштардарон метнулся прочь — но уже не успел. Озеро… держало сильнее клея. Словно чьи-то огромные пальцы, девы разом вцепились в гохеррима… и весь оазис стал сворачиваться, закручивать его все туже.

— Дыхание Хаоса, Гаштардарон, ты попался, как кисейная барышня! — раздался громовой голос.

И воздух замерз. Вода превратилась в камень. Всю парящую скалу накрыло страшным хладом — и исходил он от великана с мечом из чистого льда.

И не просто льда — самой идеи, концентрации холода. Таштарагис снова взмахнул Глацием — и Гаштардарон выгнулся назад. Он пытался вырваться, отбросить проклятого хримтурса — но еще кто-то незримый окутывал его, лишал сил. Он не мог обнажить меч, не мог вернуться в Паргорон… Гаштардарон вернулся в обычный облик и судорожно тряс когтистыми пальцами.

Таштарагис… что за подлый трюк он применил?! Какое-то тайное великанье колдовство?! Или он развил новые способности?! Раздобыл какое-то мощное Ме?!

Гаштардарон прекрасно знал все его приемы. Не единожды видел в бою и сам с ним сражался.

— Если бы я раньше знал, что это так просто! — хохотнул Таштарагис. — Мне почти стыдно за тебя, Рыцарь!

Гаштардарон не удостоил его ответом. Он весь сосредоточился на мече. Разбить этот лед… обнажить клинок… аура демолорда запылала огненным штормом!..

По замерзшему озеру пошла трещина. И тут же вторая — от шагнувшего на лед Таштарагиса. Гигантский скелет замахнулся мечом… Гаштардарон рванулся еще сильнее!

Глаций — клинок из первородного Хаоса! В руках законного владельца он немногим уступает адаманту! Таштарагис может… да, может убить им демолорда!

Особенно если этот демолорд сейчас беспомощен!

Ледяной меч пошел вниз…

— Мы все думаем, что влияем на течение жизни… — тихо сказал Гаштардарон.

Он резко сжал кулак.

Безумная волна скверны заставила лед лопнуть. Гохеррим освободил одну руку — и встретил Глаций своим Счастьем Боя. Клинок гохеррима задрожал, противясь страшной тяжести. Бычьеголовый скрипнул зубами, наваливаясь всем весом — и рука Гаштардарона вздрогнула.

Со дня битвы с Энзирисом Гаштардарон не был еще так близок к гибели. Арикед Черный и Хаштубал Огнерукий сумели тяжело его ранить, заставили признать поражение… но подлинной опасности там не было. Сейчас же… мгновение слабины — и Таштарагис разрубит его, как свиную тушу. Навсегда прекратит существование.

И от осознания этого Гаштардарон улыбнулся. Смертельный риск наполнил жизнь свежими красками.

— Спасибо за этот подарок, Таштарагис! — воскликнул он.

Счастье Боя запылало, откликаясь на чувства своего гохеррима. Клинок предвкушал. И хлынувший жар начал топить лед… пошла еще трещина!.. еще!.. целая паутина трещин!..

Удар! Гаштардарон оттолкнул Таштарагиса — и разбил оковы резким толчком. Лед взорвался во все стороны, полетела сверкающая крошка — а за ней черная клякса. Гохеррим саданул хримтурса рогами в подбородок — и тот потерял равновесие.

Но он тоже был демолордом. Свободная рука метнулась… схватила Гаштардарона за ногу! Таштарагис шваркнул им об лед… замахнулся Глацием… но Гаштардарон уже вырвался, уже сгруппировался, уже прыгнул навстречу!

Клинки столкнулись! Таштарагис был вшестеро крупнее, но Гаштардарон превосходил его в боевых навыках, в демонической силе… да почти во всем! Как только он освободился, как только исчез фактор внезапности — Таштарагис проиграл.

Но тут спину будто обдало ледяной водой. Гаштардарон почувствовал вибрации в эфире. Его стремительно пронизало что-то иное… то самое, что сковывало его в воде, что управляло теми девами…

И оно устремилось к Гаштардарону.

Стоя на воздухе, он отбил удар Таштарагиса, резко развернулся — и увидел разрывы в пространстве. Из-за Кромки лились тернистые лозы — и прямо к Гаштардарону!

Они атаковали со всех сторон. Двигались быстрее молний. Но Гаштардарон реагировал еще быстрее — и успел разрубить первые три. Во все стороны брызнули незримые лезвия — и лозы разлетелись обрубками.

Но их стало только больше. Каждый обрубок падал в ледяное крошево — и взметался многоглавым цветком. Бессистемно, хаотично — они наполнили воздух, ища схватить гохеррима.

А сквозь них с хохотом шагал Таштарагис. Его они не трогали. Бычьеголовый саданул мечом — и воздух подернулся инеем. Наполнился густым туманом, полным ледяных игл. При каждом движении они резали плоть, вонзались в глаза. Будь Гаштардарон смертным, он бы погиб мгновенно.

Но он скользил в этом тумане, как лист на ветру. Счастье Боя мерцало стрекозиными крыльями, успевая отбивать меч Таштарагиса и бесчисленные тернии.

А потом распустились цветы. Вросшие повсюду лозы выпустили тысячи лиловых бутонов — и теперь они раскрылись. Наполнили воздух и эфир своей пыльцой. Даже Гаштардарон закашлялся — такая хлынула волна смрада, грязной демонической силы. Последние остатки местной растительности пожухли и растеклись гнилью.

Это уже точно не Таштарагис. Кто-то другой… не менее сильный.

— Кто тебе помогает, труподемон? — спросил Гаштардарон обманчиво спокойно.

— Ты скоро с ним познакомишься, — пообещал Таштарагис.

Гаштардарон не ответил. Он уже не успевал. В лицо бил демонический буран, а вокруг смыкалось кольцо терний. Словно вовсе не боясь холода, они разрастались все пуще, тянулись шипами к Гаштардарону. Из каждой лозы вырастали пучки новых — тонких, хлещущих плетьми. От них исходил зловещий гул, что-то вроде пения.

И Гаштардарон не мог вырваться из этого кольца. Ни прорубиться, ни телепортироваться, ни уйти сквозь Кромку. Его заперли в этом мире, замкнули на пятачке пространства.

И что еще хуже — пространство постепенно смещалось. Те разрывы, через которые проникли тернии… они росли и смыкались. Еще минута — и Гаштардарона затянет… куда-то.

— Мои тернии поют тебе приветственную песнь… — раздался мягкий голос. — И мое сердце поет вместе с ними…

Сорокопут! К Гаштардарону пришло осознание! Он угодил в ловушку Сорокопута, этого гнусного ренегата, помоев древнего Паргорона!

Один на один Гаштардарон бы одолел что его, что Таштарагиса. Но обоих сразу…

И они отрезали его от Паргорона. Он не может воззвать к своим легионам.

А к пению терний присоединился сам Сорокопут. Тягучий, тоскливый — его голос заставлял стонать от боли само мироздание. Лозы, слыша соло хозяина, еще ускорили рост — и закрутились в кокон. Гаштардарон едва успел отбить удар Таштарагиса — а потом его пронзило шипами. Тысячами острейших шипов.

Крик расколол небеса. Демонические эманации хлынули волнами… но тернии только распухли от них, жадно запульсировали… и потянули гохеррима в мир Сорокопута. Туда, откуда слышалось пение.

Гаштардарон понял, что сейчас умрет. В окошке смыкающихся терний он увидел бычий череп. И ледяную корку, запечатывающую путь назад.

— Прощай, Гаштардарон, — ухмыльнулся Таштарагис.

Гохеррим на мгновение прикрыл глаза. Времени не осталось. Он не может докричаться до Паргорона, не может явить сюда легионы. Но… другие направления не запечатаны столь же надежно…

И он вспомнил об одном контракте…

— Использую право призыва, — разомкнул он губы. — Императивно.

Его затянуло в разрыв, и в плоть вошли новые шипы. Гаштардарон остервенело боролся, не видя ничего вокруг. Пространство Сорокопута смыкалось, портал закрывался…

— Убей его, Суггремурти!!! — раздался гневный крик.

И страшный грохот. Как будто рухнул великан… а хватка Сорокопута на миг ослабла! Он опешил — и Гаштардарон ухватился за шанс. Рванулся, полоснул клинком — и прорезал окно.

Воздух сзади завыл. Сорокопут тут же опомнился, вновь принялся смыкать кольцо — но Гаштардарон увидел, что он все еще над парящей скалой, все еще над замерзшим озером… и еще он увидел Таштарагиса.

Тот и правда упал. Уже поднимался — но его били миллионы невидимых рук. В воздухе парила темноволосая женщина — Кайкелона Чу, одна из сильнейших чародеек Парифата. Окутанная гигантской призрачной фигурой, она сдерживала Таштарагиса и с бешеной скоростью вырывала листочки из тетради.

Те тут же разворачивались, притягивались к ледяному скелету, прилипали и сковывали движения… способности… демоническую силу. Вот одна налипла на плечо — и рука рассыпалась грудой костей.

Таштарагис гневно заревел, срывая демонологические печати.

— Смертная сука!!! — рявкнул он, взмахивая Глацием.

Волна ледяного крошева накрыла Кайкелону. Замерцал искрящийся кокон — Суггремурти уплотнился, принял на себя удар.

Дальнейшего Гаштардарон не увидел. Тернии снова сомкнулись… рванули… им оставался какой-то шаг…

Миры сместились. Гохеррим оказался в кромешной тьме. В объятиях душного запаха, надрывного пения… и дикой боли.

— Какой интересный поворот событий… — раздался вкрадчивый шепот. — Так волнительно… это вдохновляет меня, Гаштардарон…

Шипы входили все глубже. Гаштардарон рвался что есть мочи, все еще не отпускал рукоять меча… но все вокруг был сплошной Сорокопут.

Еще несколько секунд — и Гаштардарон прирастет к стене. Сольется с ней. Станет частью этого мерзкого анклава, громадной мешанины тел и душ…

— …Использую право призыва!.. — донесся чуть слышный голос. — Императивно!

По телу прошла волна. Гаштардарона дернуло со страшной силой. Даже императивному призыву он мог воспротивиться, мог не явиться на зов, если бы очень захотел… но сейчас он хотел совсем иного! Гаштардарон откликнулся, отдался призыву — и его потянуло прочь.

Шипы разрывали внутренности, удерживали мертвой хваткой — но он еще не прирос окончательно. Игнорируя чудовищную боль, Гаштардарон крутанулся, схватил два особенно толстых шипа — и выломал себя из этой хватки. Понесся сквозь пространство, сквозь высшие измерения…

…И картина резко сменилась. Он возник прямо перед Таштарагисом.

— Я знал, что ты появишься имен… буах!!!

Глаций вывалился из рук великана. Выпрыгнувший из воздуха Гаштардарон всадил в синие глазницы оба шипа. Источающие скверну, они задымились — и Таштарагис ослеп. Зашатался, начал падать… но его поддержало сзади волной пыли.

Сорокопут снова раскрыл свои разрывы. Тернии снова колебались в воздухе. С трудом поднимаясь на ноги, Таштарагис отряхивался от бумажных печатей, протирал глаза… свет в них мерцал, искажался.

Кайкелона переглянулась с Гаштардароном. Вся вселенная будто замерла, пока три демона и волшебница смотрели друг на друга, оценивали ситуацию.

— Что, Гаштардарон, о чести гохеррима можно и забыть, когда она становится неудобной? — вымолвил Таштарагис, пока его кости поднимались в воздух и объединялись обратно в руку. — Можно обратиться за помощью к женщине? К смертному магу? Врагу демонов? Ты жалкий паяц!

— Это не против чести гохеррима, — возразил Гаштардарон.

— Зато против чести любого мужчины и воина, — крутанул плечом Таштарагис. — Но еще и их тебе удержать в голове трудно.

— Да уж, Таштарагис прямо образец чести, — крякнул Дегатти. — Знаешь, после той истории про Грандиду его слова звучат каким-то паргороновым лицемерием.

— А я про что? — довольно закивал Янгфанхофен. — Гохерримы гораздо лучше.

— А по-моему, это довольно романтично, — раздался из пустоты голос Сорокопута. — Если ты не против, Таштарагис, я заберу их обоих. Они будут прекрасно смотреться рядышком.

— Да на здоровье, — сказал Таштарагис, поднимая меч.

Кайкелона ничего не говорила. Она призвала толстый фолиант и теперь лихорадочно его листала. Обычный человек, она оставалась жива на этом безумном морозе только благодаря Суггремурти. Дух-хранитель поддерживал ее на весу и согревал теплым воздухом.

Сорокопут вошел в этот мир только частично. Основная его масса оставалась там, в его обители между мирами. На этом можно сыграть. Кайкелона нашла нужную печать и подбросила в воздух соляной мелок.

Тот ринулся чертить линии. Невидимый для демонов, он понесся между ними, расточаясь, оставляя следы искрящейся пыли.

А Таштарагис уже собрал свои кости. Гаштардарон затянул большую часть ран. Шипы Сорокопута оставили их бессчетно, превратили гохеррима в живое сито… но это были неглубокие раны. Не смертельные, даже не тяжелые. Они вцеплялись в астральное тело, но не оставляли серьезных прорех.

— Солью проведу грань между обителью твоей и миром сим, — бормотала Кайкелона, чертя пальцами схему изгнания. — Да отделит она сорные травы твои, да отравит землю, чтобы не проросло на ней ни доброго нашего, ни худого твоего. Да запрет она дверь на засов, да не пройдешь ты через нее отныне и вовек…

Гаштардарон и Таштарагис ринулись навстречу друг другу. Клинки столкнулись, закипела битва. К Кайкелоне же хлынули тернии Сорокопута — но первую волну отбросил Суггремурти, а потом они стали осыпаться, натыкаясь на мерцающие круги. Те вспыхивали все чаще, разрезали лозы светящейся сеткой… а потом стали проникать и через разрывы.

— Таштарагис, уничтожь линии! — взвыл Сорокопут.

— Какие еще линии?! — прохрипел великан, зажимая плечо. Гаштардарон рассек его надвое. — Помоги мне!

— Я не могу тебе помочь! Ты помоги мне! Убей колдунью!

Таштарагис толкнул воздух — и Гаштардарон исчез в ледяном шторме. Великан резко повернулся к Кайкелоне, взмахнул мечом…

— Куда?! — возник на пути Гаштардарон.

Клинки снова столкнулись. Меч гохеррима принял на себя удар Глация — и оттолкнул его. Гаштардарон казался рядом с Таштарагисом крохотным… но разве дело в размерах? Силы в нем было даже побольше — и она была лучше сконцентрирована. Рыцарь Паргорона бил с невероятной точностью, наносил удар за ударом, разил черным клинком — и кости Таштарагиса трещали от напора.

Он упал на колени. Гаштардарон выпустил гудящую волну, ударившую Бычьеголового будто молотом. Расщелины Сорокопута смыкались, сокращались, его голос становился все тише.

Одна еще оставалась — за ней виднелся он сам. Упирался толстыми ручищами, не давал сомкнуть, продолжал тянуть песню. Кайкелона морщилась, плела солевые волны, но не могла пересилить.

— Соком трав едких, ядовитого древа пустыни… — неистово бормотала волшебница, доставая из воздуха флакончик. — Под сенью которого ничто не растет… Соком трав едких, ядовитого древа пустыни… Обращу я в пустыню и сердце твое…

Изгнание — другая сторона призыва. Тот же самый процесс — только в обратном направлении. И гораздо сложнее, потому что демон обычно упирается.

К тому же его мало просто выкинуть из этого мира. Ему же ничто не помешает тут же вернуться. Выкинуть нужно так, чтобы закрыть проход обратно. Чтобы демон навечно или хотя бы надолго потерял дорогу назад. В идеале — вообще запечатать его в родной конуре… но это уже паргоронски трудно.

Кайкелона закончила заклятие, откупорила флакон — и Суггремурти швырнул его в разрыв. Тот расплескался по широкой роже Сорокопута — и утробное пение сменилось истошным воплем.

Все оставшиеся на скале лозы рассыпались прахом. А порча быстро распространялась дальше, летела прямо в измерение Сорокопута… и тот поспешно сомкнул портал. Хлопнул огромными ладонями, обрывая протянутый канал.

Таштарагис остался один. А один на один Гаштардарон всегда его побеждал. Тем более, что Кайкелона снова стала швыряться бумажными печатями. Вот одна прилипла к лодыжке — и Таштарагис упал. Черный меч вошел в бычий череп… оттуда брызнул синий свет…

— Время идет, все заканчивается, порастают быльем старые кости… — заговорила Кайкелона, скрючивая пальцы, — …и ложатся в землю!..

Таштарагиса пришпилило, как булавкой. Особо мощная печать придавила его так, что он замычал от боли. Она продержится не больше минуты… но Гаштардарон не даст ему этой минуты!

— Это тебе урок, Таштарагис, — произнес гохеррим, разрубая наискось ребра. — Даже если жалкие трусы объединятся — они все равно останутся жалкими трусами. И сегодня я наконец накормлю тобой клинок.

Он замахнулся для решающего удара… но его схватила за руку Кайкелона.

— Не надо! — попросила она.

— Что?.. — не понял Гаштардарон.

— Я тебя выручила, ты мне должен. Уступи его мне.

— Ты сама хочешь его убить?..

— Я хочу запечатать его в сосуд, — терпеливо объяснила Кайкелона. — Подчинить. Заставить служить. Ты представляешь, что это такое — владеть кем-то из вас?

— Исключено, — отрезал Гаштардарон. — Такой судьбы не желаю даже Таштарагису. Он станет частью моего клинка — это благородная гибель.

— Да ты представляешь, что скажет ученый совет, когда увидит Таштарагиса у меня в банке?! — взмолилась Кайкелона. — Мне тогда гарантирован следующий Бриар первой степени!

— И всего-то?.. — навис над ней Гаштардарон. — Кайкелона, жалкие амбиции смертных затмевают твой разум!

— Уже нет, потому что он сбежал, — повернула голову Кайкелона. — А все ты.

Если Таштарагис что и умел лучше всех — так это вовремя удрать. Пока те двое делили кости неубитого хримтурса, он сломал печати Кайкелоны, оправился от удара Гаштардарона — и провалился в Паргорон.

Гаштардарон бешено сжал кулаки. Он не собирался позволить этому подлецу сбежать. О нет, только не после того, что тот пытался сделать. Отпихнув волшебницу, гохеррим нащупал остаточный след — и ринулся за Таштарагисом. Нырнул сквозь Кромку, понесся по запаху страха.

— Ну великолепно, — сказала Кайкелона, оставшись одна на висящей в полумраке скале. — И где я вообще?

А Гаштардарон несся вихрем чистой ярости. Мимо проносились миры… едва замечались, слоились, накладывались друг на друга. Впереди все отчетливей светился Таштарагис… а потом Гаштардарон его догнал.

Он врезался в этот гигантский скелет уже в Паргороне. Где-то посреди Мглистых Земель, в гхьете… да, кажется, это владения Фурундарока. Гаштардарону было наплевать — он просто бросился на Таштарагиса.

Снова закипела сеча, засвистали клинки. Летели искры скверны и волны мороза. Таштарагис изрыгал пламя, безумно колотил Глацием — но даже без поддержки Кайкелоны Гаштардарон все уверенней брал верх.

Сегодня он точно его добьет! Прикончит эту каналью!

— ДОВОЛЬНО! — раздался громовой голос.

Между ними упала черная молния. Колоссальный демон поднял обоих за горла и встряхнул, как щенков. Потом швырнул в разные стороны и гневно нахмурился.

На месте боя остался колоссальный кратер. По одну его сторону все заледенело до самого горизонта. По другую пылали колосящиеся нивы. Кричали от боли храки, дымилась огромная мясная гора.

— Я же говорил — они все тут разнесли, — зло пробасил парящий в воздухе младенец. — Кто возместит мне убытки? Посмотри, что они сделали с урожаем кукурузы!

— Да кто вообще ест твою кукурузу? — проворчал Гаштардарон.

— Простые демоны, Рыцарь, — подлетел к нему Фурундарок. — До которых тебе и дела нет.

— Защиты и милости, господин! — хором заголосили храки.

— Довольно на сегодня, — повторил Корграхадраэд. — Вы оба нужны Паргорону. Я не жду, что вы станете когда-нибудь друзьями, но вы можете хотя бы не пытаться все время друг друга убить?

— Он на меня покушался сегодня, — недовольно ответил Гаштардарон. — Я в своем праве.

— За покушение на другого демолорда он заплатит штраф, — сказал Корграхадраэд. — Стандартная вира, миллион условных душ в твою пользу.

— А если бы ему удалось?! Если бы я погиб?!

— Он отдал бы десять миллионов.

— И всего лишь?! — возмутился Гаштардарон. — За это подлое нападение он отделается всего лишь штрафом?!

— Почему ты жалуешься, Гаштардарон? — язвительно спросил Таштарагис. — Разве дуэли — не любимая часть вашего кодекса?

— Я… я не жалуюсь! — опешил Гаштардарон. — Просто… знаешь, я по-разному представлял твое покушение на меня. Ждал любых вариантов. Но я до последнего надеялся, что ты бросишь вызов открыто… или хотя бы нападешь сам, один на один! Как достойный воин!

— Ну так если ты не жалуешься — чего тебе надо? — спросил Таштарагис. — Все слышали? Корграхадраэд!.. Фурундарок!.. И вы, ничтожные храки!.. Будьте моими свидетелями — Гаштардарон не жалуется! Так что я пошел.

И он с достоинством удалился. Гордо расправив плечи и не слишком торопясь.

— Поверить не могу, что ты просто бросил меня посреди никира, — сказала Кайкелона, закуривая папиросу с мундштуком.

— Но я же потом вернулся, — ответил Гаштардарон. — Ты должна понимать — я обязан был его догнать.

— И как, догнал? Он мертв?

— Не спрашивай. Еще гарийское есть?

Кайкелона нехотя достала вторую бутылку. Гаштардарон при каждом визите наносил ущерб ее винному погребу.

— Таштарагис и Сорокопут разом, — холодно произнесла волшебница. — Знаешь, ты не мелочишься.

— Надеюсь, не отвлек ни от чего важного, — сказал Гаштардарон.

— Отвлек. Ты вызвал меня посреди семинара. И я истратила на печати весь журнал посещений.

— Я подарю тебе новый.

— А заполнишь его за меня тоже ты?

Гаштардарон только усмехнулся. Они с Кайкелоной сидели на веранде ее горного шале — того самого, где впервые встретились. Только сейчас была весна — по склонам текли ручьи, все покрывали нежные цветы, а внизу серебрилось озеро.

— Я пойду купаться, — поднялся Гаштардарон. — А то Таштарагис все испортил. Если хочешь, присоединяйся.

— Вода еще холодная, — напомнила Кайкелона.

— Я нагрею, — хмыкнул Гаштардарон. — Пошли.

— А они что… — удивленно начал Дегатти.

— Не надо вопросов, мэтр, — вскинул палец Янгфанхофен. — Такие подробности мне доподлинно неизвестны.

— Но ты же…

— Неизвестны.

— А почему Корграхадраэд не позволил Гаштардарону просто добить Таштарагиса? — спросил Бельзедор. — Вы же все его не любите.

— Во-первых, это был бы опасный прецедент. Во-вторых, Корграхадраэду нужны они оба. Пока они сосредоточены друг на друге, они не опасны для него.

— А если они вдруг объединятся против него?

— Они никогда не объединятся. Уж поверь.

— Ну раз не объединятся, тогда подлей мне чего-нибудь, — тряхнул стаканом Бельзедор. — Гарийского вина, которое так любит Гаштардарон.

— Как знал! — достал из-за стойки пыльную бутыль Янгфанхофен.

На этот раз он налил и себе. И вино действительно было очень хорошее. Натуральное, из лучшего гарийского винограда. Отменной выдержки.

— Третий раз рассказываешь о поединке Гаштардарона как демолорда, — сказал Бельзедор, отхлебывая из бокала. — И все три раза он… получал по морде, скажем так. Не то чтобы проигрывал, но и не побеждал. Два раза даже сбегал.

— Не сбегал, а отступал, — поправил Янгфанхофен. — И я же именно поэтому и рассказал именно об этих случаях — потому что они интересные. Большинство боев Гаштардарона можно изложить в нескольких словах: Гаштардарон пришел и всех победил. Некоторые можно описать подлиннее, но все равно рассказ не будет интересным. А вот те редкие случаи, когда он получал отпор… понимаешь, Бельзедор, мы гохерримы. Мы не видим ничего зазорного в том, чтобы чествовать достойных противников. Обо всех этих дуэлях я знаю со слов самого Гаштардарона — и он искренне восхищался что Арикедом, что Хаштубалом, что… ладно, Таштарагисом он не восхищался. Но все равно отдавал должное его силе.

— А Кайкелоне? — спросил Дегатти.

— И ей тоже, конечно.

— М-да. Я, конечно, всегда знал, что мэтресс Чу якшается с демонами… — задумчиво сказал Дегатти, заедая вино ломтиком сыра в меду. — Это ее специальность, в конце концов… Но я не думал, что она запросто принимает у себя на даче Рыцаря Паргорона… что она даже однажды спасла ему жизнь…

— А что тут такого? — пожал плечами Янгфанхофен. — Всем нужны друзья. Просто нужно уметь их выбирать.

— А об этом действительно никто не подозревает? — спросил Бельзедор. — Почему Чу все еще не в магиозах?

— Потому же, почему и я, — хмыкнул Дегатти. — У нас не запрещено якшаться с демонами. Иначе весь Апеллиум пришлось бы пересажать. Запрещено вызывать демонов в преступных целях… но любую магию запрещено применять в преступных целях. Это общее правило.

— Надо же, — подивился Бельзедор. — Есть что-то, за что у вас не сажают в Карцерику.

— Да-да, у нас же сажают в Карцерику по любому поводу… Очень смешно.

— А разве нет? У вас там очень легко попасть в магиозы. Убил кого-то проклятьем — магиоз. Призвал деньги — магиоз. Сотворил золото — магиоз. Даже попытался учить магии вне санкции Мистерии — магиоз.

— За убийство, кражу или фальшивомонетничество наказывают везде, — поморщился Дегатти. — А насчет частного обучения ты брешешь. Мистерия этого не одобряет, и диплома в таких случаях не выдают, но в Карцерику за это не сажают.

— Зато за другие вещи сажают. Хотя если разобраться — у вас там каждого второго можно посадить. Полностью чистых почти и нет.

— Это ложь.

— Да?.. А ты сам-то, Дегатти? Какие-то шашни с Паргороном, со мной вот сидишь, бухаешь… хотя ладно, со мной можно. Мы же друзья.

— Мы не друзья.

— Все мои друзья отрекаются от меня при третьих лицах. Это нормально.

Янгфанхофен слушал их и потихоньку посмеивался. Бутылочка гарийского понемногу пустела. Разлив остатки, старый гохеррим сказал:

— Кстати насчет магиозов. Не хотите ли услышать историю об одном из самых известных магиозов в истории?

— Антикатисто, что ли? — переспросил Дегатти. — Эту историю все знают.

— Ну, положим, не все и не всю… — хмыкнул Янгфанхофен, переглянувшись с Бельзедором. — Но нет, я не о нем. Я пообещал кое-кому, что про Антикатисто рассказывать не буду… по крайней мере еще несколько лет. Эта байка о другом… хм… человеке…

967 год Н.Э., Парифат, Теймурок.

Яркен хлопнул мертвеца по спине, и тот зашагал к своим собратьям. Еще один превосходный рабочий зомби, уже девятнадцатый за сегодня. А он еще даже не завтракал.

Яркен любил свою работу. Обосновавшись в Теймуроке, он день-деньской трудился на благо государства. Король его ценил, хотя и побаивался.

Его все побаивались.

В свое время он долго заверял королевский кабинет, что ожившие мертвецы не взбунтуются и не начнут есть живых. Министры проявляли удивительную недальновидность. Не желали понять, насколько разумно использование мертвых тел в качестве дармовых работников.

Но в конце концов Яркен победил предрассудки. Наглядно продемонстрировал полезность своего искусства. Уже очень скоро зомби стали трудиться на стройках и шахтах, освободив от этого живых.

Поначалу это вызвало некоторую безработицу, легкое недовольство в народе и умеренное количество стихийных протестов, но в итоге у Яркена только прибавилось материала. Особенно когда удалось убедить короля, что казнь через отсечение головы неразумно портит полезную болванку. Конечно, голову можно пришить обратно, но это лишние затраты усилий, которых можно избежать, если топить преступников или травить ядом.

Золотые времена после этого наступили. Больше свежего материала — больше свободы творчества. В основном Яркен производил рабочих зомби, но некоторые излишки использовал для экспериментов, постепенно повышая и качество продукции.

В конце концов, тупого зомби сделает даже студиоз. Бестолкового мертвеца, способного только таскать тяжести и выполнять простейшие команды. Яркен мог поднимать таких сотнями, и поначалу в основном таких и поднимал — нужно было срочно наполнить Теймурок дармовой рабочей силой.

Но он быстро от них отказался. Мало толку от работников, которых нужно постоянно контролировать и поправлять. Они упирались в стены, падали в ямы, роняли вещи. Совершали глупейшие ошибки.

Не делали они только того, чего особенно боялись всякие ретрограды. Не нападали на живых. Эта возможность действительно не равна нулю, когда речь идет о нежити, но Яркен блокировал ее своим творениям наглухо.

Понемногу даже церковь перестала считать его вселенским злом — тем более, что севигину Яркен платил исправно. С каждого арендованного зомби отчислял двадцать шестую часть прибыли.

Поток желающих взять мертвеца в аренду год от года только рос. Дворяне и богатые горожане брали их поштучно — как домашнюю прислугу, сторожей, кучеров. Зомби не сплетничали, не дерзили хозяевам и не крали столовое серебро.

Но с этих Яркен получал не такой уж большой доход. Основная прибыль шла с клиента оптового. Все те же стройки и шахты, работы на полях… и армия, конечно. Королевский воевода стал главным союзником Яркена, как только понял, сколько солдат тот ему поставит. Послушных, дисциплинированных, не знающих страха и боли. Немного медлительных и туповатых, но это ничего. К тому же им не нужно платить, их не нужно кормить… и здесь Яркену стал другом уже казначей.

В этом нет ничего нового. Некроманты по всему миру зарабатывают таким образом. Правильно поднятая нежить полезна, удобна и дешева. Просто Яркен был лучшим в своим ремесле — он производил зомби в огромных количествах, они всегда были превосходны и ни разу еще не пытались сожрать создателя.

Мало кто из его собратьев по ремеслу может сказать о себе такое.

Наводнив страну обычными рабочими зомби, Яркен начал практиковать и мертвецов-интеллектуалов. Стал принимать индивидуальные заказы, добавлять нестандартные функции, производить нежить под конкретные запросы заказчика. В стране появились зомби-секретари, зомби-телохранители, даже зомби-певцы. Кладбища Теймурока уже не успевали поставлять материал, и Яркен стал закупать его за рубежом — в Эйгуммне, Шевларии и маленьких северных королевствах.

Тела Яркену доставались не задаром. Он честно приобретал их у скорбящих родственников или городских властей. Платил все подати и даже специально ради него введенный налог на мертвые души. А о церковной севигине уже было упомянуто ранее.

И при этом продавать зомби Яркен отказывался наотрез. Все до последнего продолжали числиться его собственностью — он только сдавал их в аренду. Любой зомби, которого арендатор прогнал или потерял, какое-то время ждал, а потом равнодушно брел домой, на мертвецкую фабрику.

Иногда зомби пропадали или приходили в негодность. Никакие орудия от этого не застрахованы. Если что-то испортилось само собой, Яркен чинил бесплатно. Если вина была на арендаторе — взимал штраф.

С ним обычно не спорили. Трудно спорить с некромантом, окруженным сотней живых мертвецов. Да Яркен и без них мог за себя постоять — все-таки уже почти полвека имел Бриара второй степени.

Получил бы и первую, но… его прокатили. После того, как спятил Россильяни, Яркен был абсолютно уверен, что следующий Бриар первой степени достанется ему. Но его получил Освельдек Арминатти, президент Адэфикароса.

Сюрпризом это не стало, конечно. Арминатти из старой волшебной семьи, родился и вырос в Мистерии, дружит со всем ученым советом, всю жизнь преподает, написал кучу книжек. А Яркен… у Яркена не так уж много друзей.

Всем все понятно, просто обидно немного.

После завтрака Яркен занялся шитьем. В буквальном смысле — вооружился иглой и суровыми нитками, отправившись чинить попорченных зомби. Они не чувствуют боли и не боятся пораниться, но иногда это порождает проблемы. У них отсутствует инстинкт самосохранения, и они не реагируют, если получают повреждения в процессе работы. Если приказать зомби шагнуть в пропасть — он шагнет в пропасть.

И теперь Яркен пришивал отвалившиеся конечности, штопал порвавшуюся кожу, сращивал разбитые кости, сухожилия, мускулы. В починке нежити он был настоящим асом, и работа спорилась.

Правда, она все равно продлилась до самого обеда. Чем больше в стране становилось зомби, тем больше времени приходилось их ремонтировать. Всю черновую работу Яркен давно передал своим ассистентам… тоже зомби, конечно, но самого высокого класса. Однако многое он мог сделать только сам, а практикантов у него сейчас не было. Желающих у него практиковаться хватало всегда, но в последнее время его отношения с Мистерией поостыли.

Кустодиану не нравилось, что он так широко развернулся в этой стране. От этого никто не страдал, ничего незаконного Яркен не делал, так что прижать его не могли. Но вот, с Бриаром первой степени прокатили. И практикантов давно уже не присылали — а Яркену очень хотелось передавать опыт молодежи. Он бы даже набрал учеников прямо тут, но на такое Мистерия смотрит совсем уж косо.

Да и король противился. Одно дело — отдельный, полностью подконтрольный колдун, и другое — когда этот колдун укореняется и начинает создавать собственную школу. Причем не абы какую, а некромантическую.

Репутация некромантов вообще сильно подмочена. В былые времена Экзеквариум был полноценным университетом, но после ряда неприятных инцидентов его сократили до института и включили в состав Обскурита. Часть лучших мастеров еще тогда расплевалась с Мистерией и отбыла в далекий город Утер, где создала собственную школу… тоже Экзеквариум. Они демонстративно взяли старое название, провозгласив, что в Мистерии Экзеквариум умер, а здесь его вернули к жизни.

— А еще часть ушла ко мне, — добродушно добавил Бельзедор. — Я им целый район отдал. Хорошие были кадры, полезные.

— А двести лет назад Экзеквариум и институтом-то быть перестал, — добавил Дегатти. — Сократили до факультета в составе Нигилиума.

— И после этого у меня тоже появились новые кадры, — кивнул Бельзедор. — Вы там почаще институты сокращайте.

После обеда Яркен приступил к конструированию нестандартных зомби. Эта часть работы была самой творческой, а потому и самой интересной.

Хотя и самой непродуктивной. Зомби проще всего штамповать по шаблону. Ассистенты очистили и подготовили труп — Яркен оживил — еще один батрак или пехотинец встает в общую шеренгу. А вот когда имеешь дело с необычным заказом…

Сегодня он несколько часов возился с зомби-курьером. Искал возможности его ускорить. Обычные зомби ходят так же, как живые люди, или еще медленнее. Не устают, правда, могут топать день и ночь без отдыха, так что как курьеры они все равно выгодны. Но Яркену хотелось создать зомби-скорохода. Не уступающего верховому гонцу.

Сначала он пытался пришивать к их ногам колесики. Но это решение столкнулось со множеством препятствий. Брусчатые мостовые городов Теймурока оказались недостаточно гладкими. Зомби часто падали, а поднимались потом с трудом.

По гладким дорогам они, впрочем, тоже двигались плохо. Упорно пытались не катиться, а шагать.

Зомби сильно ограничены мышечной и нервической памятью, их сложно научить чему-то, чего они не умели при жизни. Даже зомби-пахаря лучше делать не из первой попавшейся болванки, а из мертвого же пахаря. Хотя чего уж там хитрого, казалось бы, толкай себе плуг, да и все тут.

Но вот же…

Поэтому сегодня Яркен попробовал новый подход. Вселяя в материал субстанцию, он особенно усилил ее в области ног. Бедра, голени, ступни — всюду вложил удвоенный мановый заряд. Пришлось повозиться, но скорость заметно прибавилась.

Ничего нового, конечно. Эффективность зомби напрямую зависит от мощности духовной начинки. Дай ему ту жалкую каплю, которую только и могут осилить некроманты-колдунцы — и получишь еле перебирающего ногами доходягу. А накачай маной по самые ноздри — и выйдет чудовище, ограниченное только прочностью материала.

Яркен бы всех зомби такими делал, но они быстро изнашиваются. Плоть-то остается плотью. Она хрупкая. Мягкая. Легко портится. Сильный как бегемот зомби проломит кулаком стену — но кости-то у него тоже переломаются. Как долго он выдержит такую эксплуатацию?

А если улучшать само тело, если придавать ему новые свойства, заменять кости, мышцы и кожу… то проще уж сделать голема. Нет, у Яркена было несколько зомби высшего класса, которым он поручал особо сложные задачи, но для массового производства такие не годятся. Слишком много времени и сил требуют.

А времени и сил у Яркена уже не так много, как когда-то. Развязавшись с накопившейся рутиной, после ужина он занялся тем, чем давно следовало — удалил левый глаз. Обезболил, аккуратно изъял и вставил в опустевшую глазницу свежий.

Дня через три-четыре то же самое будет с правым глазом. Менять самостоятельно сразу оба не стоит — новому оку нужно время, чтобы прирасти, сжиться с остальной плотью. Сейчас зрение Яркена слегка плыло, двоилось… и не только физическое, но и духовное. Ауры стали нечеткими.

Давно следовало это сделать. Для волшебника своего уровня Яркен не стар, ему всего сто шестьдесят шесть, но его специальность предоставляет мало возможностей для омоложения. Он регулярно пил вино алхимиков, конечно, но все равно возраст уже сказывался. И волосы седые появились, и суставы гнутся все хуже и зрение, вот, начало сдавать. Никакая магия не изменит того факта, что он человек — смертное создание из бренной плоти.

Плоть. Мерзкая человеческая плоть. Воняющая, стареющая, болеющая, разлагающаяся. Она постоянно покрывается сыпью. Прыщами. Нечистотами.

Какая мерзость. Какая омерзительно мерзкая мерзость.

Яркен всю жизнь работал с плотью, но испытывал к ней непреодолимое отвращение. Ладно еще мертвая, высохшая и задубевшая, но живая… живых людей он старался держать на расстоянии.

Все эти хлюпающие в их телах жидкости, вся эта слизь, кровь, желчь… оно так и норовит выплеснуться наружу. Живые чихают, плюются, мочатся, кровоточат… женщины делают это особенно часто, поэтому особенно отвратительны.

Когда Яркен вспоминал, что все это содержится и внутри него самого, его подташнивало. Но он тут же вспоминал, как омерзительна рвота, и усилием воли сдерживался.

А еще ему нужно есть, спать, мыться, справлять малые и большие нужды… перед сном это как раз предстояло сделать, и Яркена передернуло. С каждым годом он все сильнее ненавидел свое тело.

Раньше это чувство было не таким сильным. Яркену всегда были неприятны чужие прикосновения, но не более того. Однако по мере того, как он все глубже узнавал тайны бренной плоти, по мере того, как постигал тайны некромантии, брезгливость все обострялась.

К счастью, Экзеквариум — не Монстрамин. Яркену незачем совать внутрь тел руки. А с еще живыми он вообще отказывался работать, хотя запросы и поступали.

Ложился спать он опечаленным. Казалось бы, добился в жизни всего. У него очень много денег, большой регулярный доход, интересная работа. Он изменил жизнь этого государства, весь Теймурок заглядывает ему в рот. В волшебном сообществе его достижения тоже признаны — у него премия Бриара второй степени. Следующая первая степень точно достанется ему… жаль только, ждать еще семьдесят лет.

И все бы вроде хорошо — но радости почему-то нет. Яркен забывался в труде и творчестве, но когда оставался наедине со своими мыслями, то начинал тосковать, а иногда и впадал в панику.

Вероятно, все дело в несовершенстве его живого мозга. Все эти жидкости, телесные субстанции… даже великому волшебнику трудно их контролировать. Они управляют Яркеном, а не он ими.

— Как мне быть? — задал он вопрос в темноту. — Что сделать, чтобы стать счастливым?

Темнота с минуту молчала. Яркен жил в просторном особняке, примыкающем к его мертвецкой фабрике. Он понимал, что соседям будет рядом с ним некомфортно, поэтому с самого начала разместился за городской чертой. Достаточно близко, так как приходилось принимать клиентов и самому иногда посещать столицу, но все-таки на расстоянии.

И кроме него в этом особняке не было ни единой живой души. Убирались зомби, стряпали зомби, таскали воду зомби. В саду стоял гостевой домик, но он обычно пустовал.

У Яркена было мало друзей.

— Чтобы разогнать тоску, люди укрепляют социальные связи, — наконец раздался приглушенный голос. — Я советую тебе жениться и завести детей.

Яркен вздохнул. Чего еще ждать от Мыслителя, кроме банальностей? А ведь при жизни считался великим мудрецом… семью великими мудрецами. Яркен скупал все тела, какие мог, и среди них иногда попадались ученые, философы и даже другие волшебники. Мозги особенно выдающихся он извлекал из черепов и присоединял к Мыслителю — трупомонстру-советчику. Мыслитель не мог двигаться, зато мог подсчитать, сколько песчинок нужно, чтобы заполнить вселенную.

Увы, в житейских делах он разбирался не в пример хуже.

— Я не могу жениться и завести детей, — устало сказал Яркен. — Мне неприятно даже прикасаться к другим людям.

— Тогда снова позови в гости своего брата. Тебе нравится с ним общаться.

Яркен снова вздохнул. Да, Дидакул — один из немногих людей, чья компания Яркену не неприятна. В детстве они вообще были не разлей вода. Именно ради Дидакула он построил в саду гостевой домик.

Увы, в отличие от старшего брата, Дидакул не владел волшебством. Он был конезаводчиком. Процветающим конезаводчиком, даже богатым. Он многому научил Яркена, когда тот решил поставить производство зомби на поток. Яркен же делился с ним вином алхимиков, на которое граждане Мистерии имеют преимущественное право покупки. Благодаря этому Дидакул дожил аж до ста шестидесяти лет.

Но в конце концов умер. Умер, перед смертью попросив брата не поднимать его труп. И хотя Яркена это немного обидело, он уважил просьбу Дидакула.

— Мой брат умер в прошлом году, — сказал он Мыслителю. — Ты это знаешь.

Мыслитель снова надолго замолчал. Его сросшиеся мертвые мозги обменивались фрагментами памяти. Когда умер Дидакул, Мыслитель состоял не из семи, а только из шести частей — видимо, новый мозг что-то нарушил, когда подсоединялся.

— Да, твой брат умер в прошлом году, — наконец согласился Мыслитель. — Я имею эту информацию. Но у него остались два сына и дочь.

— Не уверен, что они живы. А если даже и так — я их почти не знаю.

— Заведи домашних животных. Собак, кошек или лошадей.

— Они неприятно пахнут, портят вещи и испражняются где попало.

— Тогда усынови ребенка. Возьми в свой дом какого-нибудь сироту. Или даже нескольких сирот.

— Они неприятно пахнут, портят вещи и испражняются где попало.

Мыслитель вновь замолчал. Несколько минут семь его мозгов обрабатывали задачу, а потом раздался бесплотный голос:

— Счастье — эфемерная, не поддающаяся логическому анализу субстанция. Животному для счастья достаточно тепла, сытости, безопасности и простых физических упражнений. Разумному существу нужно больше, но примитивный интеллект также удовольствуется удовлетворением примитивных потребностей. Чем сложнее разум, тем сложнее подобрать то, что заполнит пустоты в его душе и не вызовет дискомфорта. Ты — один из величайших волшебников в мире. Твой разум очень сложен, к тому же отягощен специфическими тревожными расстройствами. По мере того, как ты накапливаешь житейский опыт, все меньше остается того, что могло бы утешить твою мятущуюся душу. Любое ощущение счастья по той или иной причине будет временным и преходящим, а при каждом следующем повторе тех же условий эффект будет все более слабнуть.

Яркен с интересом слушал эту тираду. В составе Мыслителя были видный богослов, придворный врач, учитель логики, озирский натурфилософ, ученый-онтолог, астроном и магистр теоретической магии. Соединенные в трупомонстра, они стали хотя и слегка ненормальным, но очень умным существом.

— Отсюда следует единственный разумный вывод, — закончил Мыслитель. — Пока ты жив, ты не будешь удовлетворен.

Яркен задумался. В чем-то Мыслитель прав, конечно, хотя его логика и искажена его сущностью. Но умирать Яркен точно не собирался. Напротив, он планировал жить как можно дольше, а в идеале — вечно.

— А ты сам-то счастлив? — спросил он.

— Я не испытываю эмоций, — после короткой паузы ответил Мыслитель. — Ты сам сделал меня таким.

— Да, чтобы ты стал лучше… стал лучше… лучше…

Яркена вдруг озарило. Он резко поднялся на постели и зажег свечу. Сон как рукой сняло.

Почему он все время старается для других? Последние несколько десятилетий он посвятил улучшению жизни Теймурока и его граждан — и видит Кто-То-Там, он немало сделал для этого. Он использовал некромантию максимально разумным и эффективным способом.

Но почему ему не сделать что-то и для самого себя? Теймурок благодаря ему процветает — но что он получил взамен? Не считая огромной кучи денег, конечно.

Вот сегодня он заменил себе глаз… кстати, как он видит?.. Вроде бы лучше. Еще пару дней, чтобы полностью прижился… так вот, сегодня он заменил глаз. После целого дня работы. Потому что удалось выкроить часок. А вообще-то его стоило заменить еще несколько лет назад — но он все откладывал. Не обращал внимания, что зрение продолжает слабеть. Не замечал постепенных ухудшений.

Работы всегда было очень много… и слава Кому-То-Там. Но почему он откладывал? Разве это не первостепенно — использовать собственные знания во имя собственного блага? Ради чего еще он столько лет учился волшебству? Ради чего он зарабатывал все эти деньги? Наследников у него нет, в могилу их с собой не взять… да и не собирается он в могилу.

Да. Точно. Надо сменить цель. Найти нечто достойное его. А какая цель наиболее достойна великого волшебника? Конечно же, бессмертие. Это прежде всего — все остальное можно сделать потом, когда не надо будет беспокоиться, что не хватит времени.

А поскольку он некромант, его бессмертие лежит через смерть.

Кому еще знать это, как не ему. Яркен постоянно общался с мертвыми и знал, что они не так уж сильно отличаются от живых. Немного иное состояние, но по сути люди именно к нему всю жизнь и движутся. Это просто закономерный итог.

Но нет, он не станет обычным живым мертвецом. Этим нагромождением тухлой плоти, которое движется лишь благодаря некромантическим чарам. Он станет… совершенно иным мертвецом.

Конечно, он утратит некоторые удовольствия. Еду, секс… но это такая ерунда.

Секс вообще очень переоценивают. Яркен не занимался им никогда в жизни и ничуть от этого не страдал.

— Знаешь, а ему стоило в свое время попробовать хоть разок, — заметил Бельзедор. — Глядишь, и не пришел бы к такой депрессии.

— Яркен — асексуал, как и многие великие некроманты, — пожал плечами Янгфанхофен. — В них слишком силен танатос.

В следующие несколько дней Яркен частично приостановил работу фабрики. Сократил объемы закупок, распорядился брать только тела в идеальном состоянии и отправлять их в морозилку. Новых зомби не производил — да они не слишком и требовались. Рынок Теймурока уже перенасыщен, а другие страны еще не распробовали все преимущества зомби. Теперь Яркен только чинил попорченных, да и это большей частью переложил на ассистентов.

Сам же он полностью погрузился в размышления. Думал, в какой форме осуществить этот замысел.

Делать из себя обычного зомби нельзя, конечно. Даже самые толковые обладают лишь тенью прежней личности. О колдовстве нечего и говорить.

Нет, если он хочет остаться собой, нужно обратиться к высшей нежити. Не просто ходячим трупам с заклинанием вместо разума, а носителям полноценной души. Трупомонстрам, драугам, младенищам, хрумги-рактуулям, Рыцарям Смерти, Бессмертным Тварям… Уверенный в своих силах, Яркен не сомневался, что сможет создать любого из них.

Создать… да, создать-то сможет. Из кого-нибудь другого. Поднимать из мертвых самого себя… проблемно. Если хоть что-то пойдет не так, процесс уже никак не подправить.

Не обращаться же к коллегам за помощью. Это не то чтобы дурной тон, просто среди некромантов нет никого лучше Яркена. Даже самого себя он поднимет лучше, чем любой сторонний специалист.

Впрочем, это все вопрос решаемый. Для начала надо выбрать, каким именно сортом нежити предпочительней всего стать.

Точно не трупомонстр, конечно. Придется искать «соседей», трупомонстра из одного трупа не создать. Нужно многодушие. Но Яркен не искал общества при жизни — не собирается ни с кем делить тело и после смерти.

Младенище тоже сразу отпадает. Нежить-то это разумная и могущественная, но создается из мертвого младенца. Человек средних лет вроде Яркена не сможет стать им даже в теории.

Драуги невероятно сильны, почти неуязвимы, сохраняют память и могут колдовать, но они относятся к нежити демонической. Неизбежны повреждения в психике.

Бессмертная Тварь — вариант отличный, но труднодостижимый. Яркен не сомневался, что сумеет осуществить ритуал, но раздобыть его ключевой компонент будет непросто. Слишком уж он специфический.

Рыцарь Смерти не подойдет его складу характера. Он идеален для души мятущейся, охваченной ненавистью, жаждой мести или иными сильными чувствами. Яркен с его трезвым взглядом на мир может просто не суметь вернуться в тело.

Хрумги-рактууль — прекрасный выбор именно для колдуна. Магическая сила останется и даже заметно возрастет, что в случае с Яркеном будет особенно прекрасно. Увы, хрумги-рактууль почти гарантированно теряет память, к тому же они склонны к беспричинной агрессии. В свое время именно их Яркен избрал темой магистерской диссертации и провел настоящее исследование, пытаясь ответить — возможен ли адекватный хрумги-рактууль.

Ответ — невозможен.

Почти целую луну Яркен взвешивал разные варианты, пока не убедился, что лучший из них — это тот единственный, которого он собственными силами не достигнет. К тому же он автоматом закроет для него следующего Бриара и вообще испортит отношения с Мистерией. Возможно, переведет в магиозы.

Вампир.

Им нехитро стать. Нужно всего лишь найти другого вампира и уговорить его напоить тебя своей кровью. Это настолько просто, что вампиры даже считаются народом. Они водятся по всему Парифату — хотя почти везде им приходится скрываться, таить свою сущность. А по-настоящему много их только в двух странах — Скозии и Хишинерии.

Хишинерия далеко. В другом полушарии, где-то в горах Адарзии. Яркен никогда там не бывал.

Зато Скозия совсем близко. Едва тысяча вспашек, почтовый дилижанс довезет за четверть луны. В саму Скозию они не ходят, правда… но Яркен и не собирался ехать дилижансом. Он просто кликнул кучера и велел запрягать некроконей.

Великолепные кони-зомби. Один из самых популярных его продуктов. Не устают, не болеют, не нуждаются в пище. Пока Дидакул был жив, Яркен брал у него всех павших животных и облагораживал. Делал… вечными. Брат еще шутил, что Яркен его так по миру пустит, что некрокони со временем полностью вытеснят живых.

Они и вытеснят рано или поздно. Это прогресс, его не остановить. Давно бы уже вытеснили, если бы не косность мышления. Не нравится простым людям соседство с нежитью, дремучие инстинкты вопиют. Если ходить рядом с зомби-работниками они еще согласны, то садиться на ходячие трупы верхом пока еще пугаются. Да и запах неприятный. Яркен-то настолько к нему привык, что даже не чувствовал, а вот другие воротят носы.

Возможно, со временем удастся и это исправить. Яркен обдумывал разные консерванты — от вполне обыкновенных до специальных заклинаний. Многие действовали неплохо, но усложняли процесс производства, увеличивали себестоимость продукта.

Все-таки по факту Яркен — единственный работник своей фабрики. На подручных только черновая отделка и вспомогательные задачи.

Яркен уселся в бричку, на запятки влез кучер — и некрокони повезли хозяина на север. По бокам мчались телохранители — лучшие боевые зомби Яркена. С улучшенными сухожилиями и мышцами, усиленные искусственными вставками, обшитые металлом, расписанные защитными татуировками.

Было приятно для разнообразия выбраться из дома. Жизнь Яркена уже несколько лет ходила маятником между особняком и фабрикой. Он слишком сильно нагрузил себя, слишком мало оставил свободного времени — и сейчас улыбался в блаженном безделье. Просто сидел на мягком сиденье, любовался зелеными лугами и грибными рощами, ел хлеб с ветчиной… и ничего не делал.

К северу от Теймурока раскинулись еще две дюжины таких же небольших королевств и великих герцогств. Свитро, Гедания, Аребур, Кизалла… утром Яркен ехал по землям одной державы, днем — уже другой, а вечером — третьей. Дважды пересекал реки… одну и ту же реку. Разные притоки великого Илькитира, главной водной артерии Мирандии. Ночевал на постоялых дворах. Посетил Йордаль — крупнейший торговый город в этих краях.

Будучи некромантом, он вызывал иногда косые взгляды. Даже не столько он сам, сколько его кучер и телохранители. Но диплом чародея был у Яркена с собой, серебряный медальон лаурета премии Бриара висел на шее, подорожная оформлена по всем правилам, а на мертвецов имелись купчие. Яркен всегда был законопослушен, даже если какие-то правила казались ему неудобны.

Он прибыл в Скозию на четвертый день пути. Въехал под сень густого леса. Скозия заросла им практически вся, и даже в яркий полдень тут сумрачно и прохладно.

Ничего удивительного, если вспомнить, кто тут живет.

Яркен не испытывал страха. Почти все соседи Скозии трепещут перед обитателями этих чащ, но Яркен ехал со скучным видом. Нежить окружала его с младых ногтей. Никто в мире не знает про оживших мертвецов больше, чем он. И будет даже занятно, если какой-нибудь вампир пожелает им отобедать.

Но они не нападали. Вопреки байкам, упыри не сидят в Скозии на каждой ветке. Большая часть этой страны — просто обычная страна, хотя и небывало лесистая. Более того, процентов девяносто пять ее жителей — никакие не вампиры, а обычные люди. Пахари, свинопасы, мастеровые. Повсюду рассыпаны крохотные деревеньки и хутора.

И не так уж и плохо они живут. Вампиры в Скозии играют роль знати и в определенном смысле заботятся о своих холопах. Следят, чтобы те всегда были сыты и здоровы. Никакой барщины, никакого оброка. Даже в армии служить не заставляют — клыкастые господа сами справляются с защитой рубежей.

Разница между ними и дворянами других стран только в том, что налоги они взимают не деньгами, а кровью. Пять раз в год каждый скозиец обязан являться к своему барину-вампиру, подставлять шею. А в остальное время делай, что душе вздумается.

Плохо, что ли? Хорошо.

Яркену эта система казалась вполне разумной. Вампир, так сказать, кровно заинтересован, чтобы подданные были довольны жизнью. Если мертвые начнут мучать живых почем зря или жрать их без разбора, то очень быстро останутся без пищи.

А так холопы особенно жадных феодалов даже иногда перебегают в Скозию. От одних кровососов к другим, так сказать.

Яркен остановился на ночлег в совершенно человеческой деревне. Сорок домов, во всех живут обычные люди. Барин-вампир — наособицу, в усадьбе на холме. Днем не показывается, да и ночью редко выходит. Вампиры в массе своей домоседы.

Яркен нанес местному феодалу визит. У того редко бывали живые гости, и он поначалу удивился, но удивление рассеялось, когда Яркен представился.

— Желаете посмотреть Скозар, мэтр? — вежливо спросил холеный вампир в шелковом халате. — Или в рамках обмена опытом?

— Надеялся узнать из первых рук о том, каково это — быть одним из вас, — не менее вежливо ответил Яркен.

— А, хотите стать вампиром, — понимающе улыбнулся хозяин усадьбы. — Желание понятное. За определенную сумму… нет ничего невозможного.

Это Яркен и так уже знал. Вампиры Скозии крайне неохотно создают себе подобных, потому что территория и пищевой ресурс у них ограничены. Времена Империи Крови остались в глубокой древности и сейчас Скозии никто не позволит бесконтрольно расширяться. Та же Мистерия при первой же попытке обрушится на них с громом и молниями.

А за теми, кто покидает Скозию и кормится на вольных просторах, охотятся ножевои Яраля. Эта страна граничит со Скозией на юге, вампиров там ненавидят безумно и убивать их умеют великолепно.

Но стать вампиром все равно возможно. Они бессмертны, но те же ножевои время от времени прекращают их существование. Да и междоусобицы случаются — Скозия разделена на добрую дюжину кланов, и друг с другом они не ладят. Так что периодически вампиры создают себе женихов, невест, «детей». Иногда — из числа любимцев-смертных, а иногда и из чужаков, хорошо за эту честь заплативших.

Только вот Яркена не интересовала участь обычного вампира, получившего бессмертие от других обычных вампиров. Ни для кого не секрет, что с каждым поколением проклятие их крови слабеет — а вместе с ним слабеет и могущество. Если он не хочет вспыхивать на солнце и падать в обморок от запаха чеснока, Яркену нужно испить крови кого-то из древних.

Кого-то из глав кланов, что получили бессмертие от самого Кровавого Князя.

— В таком случае вам в Скозар, — кивнул вампир, катая в бокале алый напиток. — С этим вашим медальоном… думаю, старейшины вас примут. Удивлюсь, если нет.

В столицу Скозии Яркен прибыл два дня спустя. Скозар, один из самых древних городов на планете. Возможно, вообще самый древний из ныне существующих. Считается, что ему восемь тысяч лет.

Конечно, он много раз перестраивался. Его сжигали, затапливали, сравнивали с землей, уничтожали волшебством, снова сжигали… в основном сжигали. Но он каждый раз возрождался, снова прорастал. Достаточно было выжить одному вампиру, чтобы через какое-то время они снова начинали тут роиться.

Дома здесь в основном каменные. На окнах тяжелые ставни и парапеты, на которые удобно приземляться. Сам город для столицы невелик — тысяч пятьдесят-шестьдесят жителей, не больше.

И большая часть, конечно же, люди.

Скозар очень отличается от других городов. У него как бы две жизни. Днем — просто старомодное патриархальное местечко со степенными краснощекими бюргерами. Дети на бульварах играют, булочник выпечку выкладывает. Собака, вон, ногу задрала.

Город как город, ухоженный. Нищеты на улицах нет, голодных и больных тоже не видно. Все сыты и здоровы.

Но с заходом солнца начинается другая жизнь. Распахиваются ставни на верхних этажах, зажигаются ночные фонари, открываются специальные лавки — и на улицы высыпают подлинные хозяева Скозара. Людей становится меньше — им-то нужно спать, — но много и тех, кто работает в ночную смену. На самом деле добрая половина живых скозарцев спит днем, а работает ночью. Такие уж тут порядки.

Яркену атмосфера Скозара понравилась. Он бы даже не отказался жить тут постоянно… но его услуги здесь спроса не найдут. Слишком большая конкуренция, вампиры и сами знают толк в некромантии. Они не взимают с живых иных налогов, кроме кровавых, поэтому работают на них такие же мертвецы. Низшая нежить, упыри-прислужники.

В отличие от зомби, им нужна пища, к тому же они нуждаются в постоянном надзоре. Без вампирского контроля упырь делается агрессивен и пытается есть живых, поэтому Яркен их никогда не производил. Хотя в некоторых отношениях они эффективнее зомби.

Старейшины кланов приняли Яркена радушно. Даже пригласили на торжественный ужин. И если до этого вампиры были ему в целом даже симпатичны, то… боги, как же неприятны они стали Яркену, когда тот увидел их во время трапезы.

Кажется, они хотели произвести на некроманта впечатление. Или напугать. Вряд ли они всегда так неаккуратны со своей пищей. Яркен смотрел, как кровь стекает у них по подбородкам, и морщился от отвращения.

Они считают это аппетитным?.. Сексуальным, быть может?.. Яркен представил человека, у которого во время ужина изо рта стекает суп или молоко… и отогнал эту мысль. Гадкое зрелище. Не только для него, испытывающего неприязнь к телесным жидкостям — для кого угодно гадкое. Вопиющая нехватка личной гигиены.

При этом десять из двенадцати старейшин были женщинами — и они особенно усердствовали. Мужчины-вампиры еще как-то сдерживались, а вот вампирши демонстративно облизывались, размазывали кровь по шее, прикусывали губы… какой-то балаган, дешевое представление.

Видимо, это все-таки исключительно ради него. Они явно поглядывали на Яркена. Все двенадцать… двенадцать сильнейших вампиров Скозии.

Признаться, в их компании даже Яркен почувствовал легкую нервозность. Да, у дверей стоят зомби-телохранители, а сам он отчетливо видит колеблющиеся алые огни — то, что заменяет вампирам жизненную силу. Да, один жест некроманта — и любой из них погаснет. И старейшин останется только одиннадцать.

Но эти одиннадцать разорвут его в клочья.

Но они не собирались разрывать в клочья дорогого гостя. Два вампира и десять вампирш присматривались к Яркену, задавали исподволь вопросы. Общались между собой телепатически — Яркен слышал шорох, колебания в эфире.

И в конце концов они разом кивнули, и глава клана Шелкопрядов, жгучая брюнетка с мертвыми глазами, подытожила:

— Годен. Но окончательное решение за прадедушкой, конечно.

— Да, да, за прадедушкой, — закивали другие вампиры.

Яркена повели вниз. По бесконечным лестницам, куда-то в самые недра, в бездонные глубины Скозара. Этаж за этажом, подземелье за подземельем. Вокруг становилось все холоднее, все громче капала вода, пламя факелов дрожало в сыром воздухе.

— Слишком влажно, — сказал Яркен. — Вы тут не держите низшую нежить, надеюсь?

— Эх… прадедушке нравится сырость. Напоминает, дескать, о юности. Туда.

Вампирша указала на тесный проход и замерла, пропуская гостя первым. Яркен на секунду замер, считывая ауру, а потом шагнул вперед.

Он оказался в большой пещере рядом с подземной речкой. В почти кромешной тьме ворочалось что-то огромное. Яркен потер виски, усиливая ночное зрение, и перед ним стали проступать очертания. Тугие кольца… когтистые лапы… чешуя… и согбенная фигура с пылающими глазами.

Вампир. Очень, просто невероятно дряхлый на вид. Обычно они навечно остаются такими, какими были в день проклятия, так что этого либо обратили в преклонном возрасте, либо… с ним что-то приключилось.

Он сидел, опершись на… Яркен не сразу понял, что перед ним василиск, причем невиданных размеров. Раз в десять больше человека, ужасно вытянувшийся в длину, с почти атрофировавшимися лапами и крыльями.

— Посмотри-ка, кто к нам пришел, Тварька, — дребезжащим голосом сказал вампир.

Подняв голову, василиск бешено зашипел. Он сверлил Яркена взглядом, но убить не мог. Смертоносные очи скрывались под бельмами, старческой катарактой.

И все же Яркена пробрало до костей. Даже помутневшего взгляда хватило, чтобы сердце чуть не остановилось.

— Твое счастье, что Тварька такой старый, — с легким разочарованием сказал вампир. — Василиски растут всю жизнь, как драконы, но они не бессмертны… и обычно дохнут еще молодыми. А теперь говори, зачем пришел.

— За консультацией, — сделал шаг вперед Яркен. — Я правильно понимаю, что вы тот самый…

— Да-да, я тот самый Кровавый Князь, — раздраженно перебил вампир.

— …первый зараженный, — закончил Яркен. — Первоисточник вампиризма.

— И это тоже правда. Так зачем ты пришел?

— Я изучаю вопрос достижения бессмертия через смерть.

— О как. Еще один. Много вас тут таких бывало. За моей кровью пришел?

— Пока не решил. Ваши дети устроили такое представление, что у меня появились сомнения.

— А-а, молодые позёры!.. — поморщился Кеннис. — Я им говорю — не бравируйте!.. а они бравируют!.. И сколько раз я им говорил, что не хочу обращать мужчин! Я им что, глиномес?!

— Возможно, я не знаю каких-то деталей, — на всякий случай отступил Яркен. — Это происходит через половой акт?

— Нет. Но процесс все равно интимный… слишком интимный. Я глотну твоей крови, ты — моей… Мы станем очень-очень близки… а мне очень-очень много лет… Как там тебя?..

— Яркен.

— Мне очень много лет, Яркен. Я консервативен. Это сейчас пошло — бабы баб обращают, мужики мужиков… но так не должно быть, понимаешь! Подлинная эстетика обращения, как и в любви, происходит между лицами разного пола.

— Среди старейшин было двое мужчин.

— Ошибки молодости, — фыркнул Кеннис. — Я экспериментировал. А теперь они вечно мозолят мне глаза. Не убивать же их — все-таки родня теперь.

— Ясно. Не смею больше тратить ваше время…

— Стой! — поднял жгучий взор Кровавый Князь. — Я тебя обращать не буду. Но раз уж тебя сочли достойным… одна из моих жен обратит. Инеида!.. Инеида!..

— Она давно уже умерла, прадедушка! — подала голос из тьмы вампирша.

— Да тля, забываю все время… — загрустил Кеннис. — Блеваный Бриар. Такая была империя… и такая женщина… Я любил ее…

Гигантский василиск издал устрашающий утробный клекот. Тот загулял эхом в сводах пещеры. Чудовище схватило что-то со стены, проглотило… а потом клюнуло Кенниса в голову.

— А вот ты выжил каким-то образом, — невозмутимо сказал тот. — Знаешь, сколько ему лет? Это самый старый василиск в мире. И при этом еще и самый тупой. Невероятно, но факт.

— Иногда результаты гонки на выживание могут быть ошеломляющими, — согласился Яркен.

— Да. Посмотри на меня. Я мог быть властелином мира… я им и был когда-то. Хорошие были времена…

— Не сомневаюсь, — учтиво сказал Яркен, незаметно сделав еще шаг назад.

— Пятишься, — пристально посмотрел на него Кеннис. — Передумал? Не хочешь становиться… как я? Великий волшебник испугался?

— Я не испугался. Просто решил, что лучше проторю свой путь, чем пойду уже проторенным.

— А, это правильно. Первопроходцы получают самое лучшее. Главное — удержать.

Кеннис тяжко вздохнул. Тварька наклонил к нему огромную голову, и два древних старца ожесточенно уставились на Яркена.

— Проваливай тогда, раз передумал, — злобно сказал вампир. — Я хочу спать. Я теперь в основном сплю… я слишком много умирал…

— Мне вдруг стало интересно, — перебил Дегатти. — Куда попадают вампиры после смерти… окончательной смерти? Сразу на Кровавый Пляж? Или куда-то еще? Ты наверняка знаешь.

— Да уж я-то знаю, — ухмыльнулся Янгфанхофен. — Парифатские вампиры попадают к нам. В Банк Душ. Пополняют счет Совиты. Это же именно она — первоисточник вампиризма. Принцип пирамиды, все потомки Кенниса принадлежат ей с потрохами.

Шагая обратно к свету, Яркен размышлял, что такой вариант для него неприемлем. Собственно, окончательное решение он принял, еще когда увидел вампирский пир. Вампиры слишком похожи на живых. И слишком стараются таковыми оставаться.

Да и вообще сама идея поддерживать жизнь благодаря жидкостям из человеческих тел — мерзких человеческих тел! — это путь в никуда, это тупик. Дело даже не в самих жидкостях — дело в зависимости. Бессмертие будет обременено паразитизмом. Похищением чужой праны. Это не освобождение от оков смертности, а в каком-то смысле еще большее закабаление.

Почему он сразу об этом не подумал? Наверное, умозрительно эта мысль просто не была достаточно веской. И только узрев этих деградировавших существ воочию, он осознал все до конца.

Вампиром он не будет.

Через несколько дней Яркен вернулся в Теймурок. И целые сутки разгребал накопившиеся дела, чинил поврежденных зомби и выполнял срочные заказы. Путешествие длилось недолго, но он все же успел отвыкнуть от этой рутины. Теперь он взглянул на нее чуть иначе и с изумлением осознал, что возня с зомби отнимает слишком много времени и уже не доставляет особой радости. Рядовая нежить такого просто не стоит.

К тому же теперь ему стало противно копаться и в мертвых телах. Вообще-то, между ними нет особой разницы. Разница существовала только в его голове, Яркен внезапно это понял. Будучи некромантом, он провел четкую черту: это живо, а это мертво. Живое — гадко, мертвое — не гадко.

Но перерыв в работе стер эту черту. Яркен осознал, что любая плоть гадка.

Да и эти вампиры… мерзкие, пьющие чужую кровь твари…

— Надо помыть руки… — сказал он бесстрастному зомби-ассистенту.

Он мыл их долго. Никак не мог остановиться. На коже давно не осталось никаких следов, но Яркену казалось, что она все еще грязная и липкая.

Он использовал мыло. Его не хватило, и он взял концентрированную щелочь. Кожу начало разъедать, но и это показалось недостаточным.

И Яркен взял металлическую терку.

Шварк. Шварк.

Изъеденная щелочью плоть начала сходить с костей. Могущественный некромант, Яркен давным-давно уничтожил в себе чувство боли. Оно ненужное. Непродуктивное. Он и без всякой боли сразу узнает о поломках в своем организме.

Теперь он смотрел на стекающую в слив кровь, на опадающие клочья мяса, на оголившиеся пястные кости… и запоздало понял, что у него серьезная проблема.

— У меня серьезная проблема, — повторил он. — Я же сам состою из плоти.

Лишенные нервов и мышц, костяшки плохо слушались. Яркен заставил их двигаться магией, направил прямые потоки энергии, но все равно получалось как-то неуклюже. К тому же выглядело это даже хуже, чем когда они были обтянуты плотью. Не вязалось со всем остальным телом.

Надо либо восстановить как было, либо… либо снять все остальное.

А неплохо. Чистая белая кость — это красиво. Кости не гадкие. Единственный фрагмент человеческого тела, который достаточно… гигиеничен.

А все остальное не нужно.

Кожа не нужна. В ней болевые рецепторы, а боль неприятна.

Органы не нужны. Их постоянно нужно подпитывать, иначе умрешь.

Мышцы не нужны. Они тяжелые и кровоточат, а кровь отвратительна.

Мозг… мозг будет удален последним. Надо еще решить, как мыслить в отсутствие мозга. Многие обыватели с этим справляются… но это не то. Все остальное Яркен без труда заменит магией, но чем заменить мозг… нужно подумать.

Чтобы подумать, нужен мозг.

Яркен долго проглядывал свою библиотеку. Рылся в старых фолиантах, собранных за долгие годы. Подумывал слетать в Мистерию и покопаться в книгах Мазетти. Ее владелец скончался еще восемьдесят лет назад, но в Шиасс не ушел, остался призраком своей библиотеки.

Тоже в каком-то смысле бессмертие через смерть…

Но лететь в Мистерию не пришлось. В одной из книг по истории некромантии Яркен отыскал упоминание методики филактерии. А рядом еще один термин — древний, почти забытый.

Лич.

Если верить легендам, личи изредка встречались в эпоху Волшебства. Но во времена Парифатской империи это было запрещенное колдовство. Прибегнувших к нему ожидала смертная казнь… ну, если можно так сказать по отношению к нежити. Ну а когда Апофеоз провел черту между эпохами, личи погибли вместе с остальными чародеями. Их секреты канули в забвение вместе со множеством других тайн старой магии.

Возможно, за минувшие тысячелетия кто-то пытался возродить ту методику. Почти наверняка. Но об успешных попытках Яркен не слыхал. Собственно, эта его книга… она относится к черному списку магической литературы.

Конечно, это не Крестомагия и не Тайная Ктава, ее не запрещено читать… но в мире существует всего несколько экземпляров, и на обложке каждого сидит пес. Яркен получил свой от ректора Экзеквариума — тот сделал ему подарок на окончание магистратуры. Сказал, что видит в нем огромный потенциал.

Итак, что нам известно? Филактерия — это мощный артефакт-хранитель. Искусственная оболочка и внутренний терафим. Классическая филактерия делается из собственных органов — сердце, печень, легкие и прочий ливер заключаются в глиняный или каменный ларец. Обычно это ритуальный сосуд с консервирующим бальзамом. Вместе с органами там запирается собственная душа — и пока сосуд запечатан, ты будешь жить.

Как это сделать, Яркен уже приблизительно понимал. Но недостатки метода очевидны. Ты будешь слишком зависеть от этого сосуда. Его могут украсть. Могут сломать. Даже в самом чудесном бальзаме органы рано или поздно сгниют — и чары перестанут действовать. Филактерия продляет жизнь на века, даже тысячелетия — но она не дает настоящего бессмертия.

В книге упоминалось, что некоторые личи использовали более продвинутую методику. Нашли способ уменьшить филактерию. Вместо большого ларца — маленький медальон. Вместо нескольких кошек плоти — одна капля крови. Можно носить на шее или в кармане, чары гораздо долговечнее, да и связь с телом прочнее.

Как сделать это, Яркен тоже понял сходу. Все-таки он не по знакомству получил Бриара. Ему хватило нескольких строчек, расплывчатых фраз, чтобы выстроить цельную картину.

Вот так создаем связку. Вот так прокладываем астральные нити. Чары подобия-сродства, ритуальное жертвоприношение… да, без человеческой жертвы тут не обойтись. Кому-то придется отдать жизнь, чтобы придать филактерии силу, иначе она быстро иссякнет.

Но это не страшно. Просто попросить у короля в виде особой услуги, чтобы следующего приговоренного к казни выдали еще живым. В конце концов, какая разница, закончит ли он жизнь в петле или с ритуальным кинжалом в сердце? А у Яркена будет прекрасная филактерия.

Вопрос лишь в том, что взять за основу. Может, тот же медальон лауреата? Яркен и так его все время носит. К тому же у него уже есть полезное волшебное свойство… неважно, какое именно…

— Ты же понятия не имеешь, что внутри наших медальонов, не так ли? — с явным удовольствием спросил Дегатти, вынимая из-за ворота плаща свой.

— Да, вы почему-то очень рьяно бережете этот секрет, — неохотно сознался Янгфанхофен. — Ни один еще не раскололся. Бельзедор, ты не знаешь?

— А ты воспользуйся своими прорицательскими способностями, — посоветовал Бельзедор. — Они же у тебя такие кудесные.

Король согласился быстро. Протолкнуть в свое время закупки мертвых тел было куда сложнее — и монарх, и его министры никак не могли взять в толк, как это так вообще. Дело-то невиданное, непонятное.

А тут-то что? Если кому-то все равно на плаху, то какая разница, где и как это случится? Вообще-то, это даже очень разумно — в смерти своей этот несчастный послужит обществу. Королю этот аргумент показался убедительным.

Тем более, что этот король был куда умнее своего дедушки. Яркен открыл мертвецкую фабрику восемьдесят лет назад, и за это время в Теймуроке успело смениться три поколения и три короля. Нынешний венценосец родился и вырос уже в окружении зомби и не видел в них ничего дурного. Он приязненно относился к Яркену и прекрасно понимал, как выросли благодаря ему доходы государства.

Так что выделить некроманту какого-нибудь насильника, поджигателя или грабителя с большой дороги… да пожалуйста. Хоть всех. Так даже проще — не придется потом везти трупы, дойдут до фабрики на своих двоих.

Но все Яркену не требовались. Тела он предпочитал получать остывшими, вымытыми и забальзамированными. Возиться еще и с умерщвлением… нет, это уже перебор.

Поэтому он взял только одного. Впервые на его стол лег кто-то еще живой — и Яркен посмотрел на него с отвращением. Какой-то грязный бродяга.

— Ну что, халат, дашь хоть помолиться перед смертью? — хрипло спросил он.

— Что у тебя за преступление? — спросил Яркен, натягивая перчатки на костяшки рук.

— Любил играть с детишками, — ощерился бродяга.

— В таком случае молитва тебе не поможет, — взмахнул кинжалом некромант.

Похоже, ему отдали худшего из худших.

Душа преступника изошла из тела — и оказалась замкнута в контуре. Энергия танатоса, энергия только что случившейся смерти хлынула в Яркена — и он почувствовал единение. Почувствовал, как его собственная душа перетекает в… филактерию. Покидает бренную плоть, оставляет физическое тело и полностью концентрируется в… костях. Черепе, ребрах, хребте.

Яркен решил сделать филактерией собственный скелет. Он всю жизнь работал с мертвецами. Лучше всех знал, что человеческая кость может храниться практически вечно (если за ней ухаживать, конечно). Она не так тверда и прочна, как металл, зато она будет одновременно вместилищем и вместимым, артефактом и терафимом. Никакого ларца с органами или кровью — скелет выполнит обе функции сразу. И его уж точно не украдут. А если еще и наложить сверху руны, Яркен станет почти неуязвим.

И вот — свершилось. Преступник сделал свое дело и ушел в Шиасс, в какой-нибудь из худших воздаятов. А Яркен поглядел в зеркало… поднял к глазам руки… и расхохотался.

— Ах-ха-ха-ха-ха-ха-а-а-а!.. — залился он истошным смехом.

Потом резко замолчал. Огляделся по сторонам и опасливо сказал:

— Вот так не надо. Я же не сумасшедший. Надеюсь, никто не слышал.

Никто не слышал. Кому было слышать? Зомби безмолвно продолжали свою работу, а Мыслитель в другом крыле, на тумбочке в спальне.

И Яркен почувствовал воодушевление. Первая фаза прошла успешно. В общем-то, он уже закончил, остались мелкие детали. Просто избавиться от… отходов.

— Пойду вываривать свою плоть, — сказал он зеркалу.

Она постепенно сама отвалится. Яркен полностью перенес душу в скелет, остальное уже начало умирать. Там еще есть остаточная прана, какое-то время он будет сохранять признаки живого существа — но выглядеть будет мерзко. Болтаться, гнить, отваливаться целыми кусками.

Лучше уж сразу.

Зомби уже приготовили чан с кипятком. Яркен поглядел на булькающую воду, сомкнул костяные ладони и забормотал заклинание. Его филактерия тоже может пострадать — развариться, стать мягче. Пока на ней нет рун и алхимической пропитки, нужно защитить ее временными чарами.

Косточки пальцев чуть заметно засветились. Отлично. Яркен поднялся по лесенке и осторожно спустился в котел.

Ничего не почувствовал.

Как забавно выглядит кожа. Сразу побелела, как курица, погруженная в кипяток.

Хотя он и есть в кипятке. Ха. Ха-ха. Забавно.

Яркен погрузился с головой, отрешился от внешнего мира и полностью расслабился. Процесс вываривания плоти займет несколько часов.

Любопытные ощущения. Ноги и руки постепенно перестают слушаться. Мясо отслаивается от костей. Вот он уже не может двигаться… а еще видеть, слышать… так, стоп.

Он не все продумал.

Янгфанхофен замолчал и принялся протирать тарелку.

— Это что, конец рассказа? — недопонял Бельзедор.

— На самом деле многие эксперименты над собой как-то так и заканчиваются, — хмыкнул Дегатти. — Мой отец… а, ладно. Почти каждого десятого волшебника однажды просто находят… в оригинальном состоянии.

К счастью для самого Яркена, он был волшебником незаурядным. Он забыл о паре мелочей, но это стало лишь крохотным препятствием…

— А, то есть это все-таки не конец рассказа.

— Бельзедор, ну не перебивай!

Душа Яркена сконцентрировалась в его костях. Скелете. И хотя глаза его сварились вместе с остальной плотью, понемногу он снова начал видеть. Переключился на духовное восприятие — то, что еще называют зрением призраков.

Ему не стало это в новинку. Он некромант. Управляя мертвецами, он часто смотрел их глазами, слушал их ушами. Именно так воспринимают окружающий мир те трупы, у которых соответствующие органы не работают или вообще отсутствуют.

Правда, пока что Яркен видел не так уж много. Мутный мясной бульон и стенки котла. Зомби продолжали подкидывать дрова — хозяин не приказывал им останавливаться. И не сможет приказать, пока не выберется наружу, не научится издавать звуки… или не восстановит прямой контроль.

Но это не должно занять много времени. Мозг мертв. Яркен это чувствовал. Вся эта разварившаяся плоть мертва, ее можно снять с костей просто руками. Он сделает это, как только снова научится двигаться.

А прямо сейчас он чувствовал удивительную четкость мыслей. Те бежали ладно и стройно — будто поток воды, который выбрался из скопления льдин в широкое русло. Яркен с кристальной ясностью понимал, что ему следует делать в связи со сложившейся ситуацией.

А еще он отчетливо осознал, что прежде рассуждал… не полностью логично. То есть логика-то в его рассуждениях присутствовала всегда, но иногда она была логикой сумасшедшего.

Похоже, раньше он был ментально болен. Видимо, основная проблема его плоти заключалась в том, что мозг недостаточно хорошо работал и пришел к чрезмерно кардинальному решению.

Но теперь он нежить. Чистый скелет без плоти. Так что все будет хорошо.

Костяшки пальцев медленно зашевелились. Яркен постепенно восстанавливал подвижность. Без мышц и нервов получалось трудно — как ходить сразу в нескольких шубах, — но все же получалось.

Мешала мертвая плоть. Уже толком не прикрепленная к костям, она все еще на них болталась. Стесняла движения. И не подчинялась владельцу.

Но Яркен всю жизнь управлял мертвецами. Подвигав немного собственное тело, он переключился на многочисленных зомби. Послал ментальный приказ — и несколько серых рук вытянули его из котла.

Зомби принялись равнодушно расчленять хозяина. Срезать кусками кожу, отделять жир и мышцы. Аккуратно счищать сухожилия и хрящи. Один принес набор для очистки черепа и стал выскабливать его изнутри, выволакивать через затылочное отверстие клочья мозга.

Через пару часов Яркен выглядел просто великолепно. Зомби полностью очистили его, вымыли, высушили… и разложили кости на большом покрывале.

Глупый безумный Яркен. Ну и задал же он задачку ему нынешнему. Что ему теперь делать с этой грудой не скрепленных друг с другом костей?

— Возможно, я совершил ошибку, — сказал Яркен, заставляя воздух вибрировать в черепе. — С другой стороны, я больше не безумен. И магия по-прежнему при мне. Возможно, ошибки все-таки не было. Мой дух свободен от патологических процессов, затронувших мозг. И я не стал безумным психопатом, наводняющим страну упырями. Все к лучшему.

Его кости поднялись в воздух. Яркен мог контролировать их по отдельности. Каждая содержала часть его души, они испытывали сродство. Нужно только заставить их вспомнить, что они — волшебник Яркен… и готово!

Он поднялся на ноги. Скелет собрался. Между костями оставались промежутки, полные синего света… а потом исчезли и они. Теперь кости крепились друг к другу не суставами, а кое-чем более надежным. Их собственным астральным телом, памятью о том, как они соединялись раньше.

Ничего нового. Сам Яркен таким не увлекался, но многие некроманты используют ходячие скелеты. Просто вселить какой-нибудь дух в истлевшие останки — и кости будут двигаться как единое целое.

А уж когда дух некроманта сам находится в этих костях, процесс еще и упрощается.

Правда, к новой оболочке предстоит привыкнуть. Каждое движение дается с трудом, без мышц и суставов скелет нормально не работает. Приходится дергать его магией, но не делать же это каждый раз.

Глаз и ушей тоже больше нет. Ни зрения, ни слуха. Духовное восприятие заменило все. Теперь он не ловит зрачками отраженный от предметов свет, а проникает в суть вещей. Как бы… понимает их. И картинка строится не в мозгу, этом материальном суррогате разума, а непосредственно в сознательной части души.

В каком-то смысле Яркен сам стал зомби под своим же прямым контролем. Зомби-скелетом, костяной марионеткой. Ему было неловко, ему было неуютно — но он знал, что это временные трудности.

Ходить в детстве он тоже не сразу научился.

Вот поднялась рука. Сдвинулась нога. Так, эту кость сюда, а эту туда… повернуть позвоночник в верхней части… отлично, теперь все хорошо. Череп смотрит в нужном направлении. Пощелкаем нижней челюстью… ага, получается.

Не разваливается, это самое главное. Пальцы пока плохо гнутся, но это пройдет. Да и в телекинезе Яркен всегда был хорош — не так уж и нужны ему эти пальцы… вообще не так уж и нужно физическое тело. Он бы предпочел стать воплощенным духом, как Мазетти, но это слишком сильно привязывает к одному месту. Да и магические способности заметно сократятся.

Сейчас же… Яркен чувствовал себя сильнее, чем прежде. В костях пульсирует магия. Превращенный в филактерию скелет аж горит от маны.

И мысли. Как быстро они текут. Никогда еще не думалось так легко и ясно. Мозг им только мешал.

Зомби следовали за Яркеном. Взирали на него бесстрастно, ждали команд. Он всегда мог управлять ими мысленно, в том числе на значительном расстоянии… но теперь расстояние многократно выросло. Более того — Яркен чувствовал всех своих зомби разом. Все эти мертвецкие легионы, что создал для Теймурока за восемьдесят лет. Сколько их всего?.. восемьсот тысяч?.. девятьсот?..

Ох. В действующем состоянии, считая некроконей и прочие разновидности — девятьсот восемьдесят две тысячи сто девяносто один. Почти миллион.

Он и не представлял, что сотворил такое количество. Это же почти четверть от общего населения Теймурока. И это при том, что многие за восемьдесят лет еще и пришли в негодность. Износились настолько, что ремонт был непродуктивен, проще сделать новых.

— Ко мне, — произнес Яркен, сжимая костяшки пальцев.

По всему Теймуроку зомби подняли головы. По всему Теймуроку глаза зомби засветились синим. Сотни тысяч ходячих мертвецов оставили работу и зашагали к особняку своего создателя.

Яркен чувствовал их, как собственные руки и ноги. И с такой же легкостью мог ими управлять.

Но… но стоп, что он делает? Зачем ему тут эта толпа, в чем смысл?

— Отмена! — воскликнул Яркен, отпуская нити.

Миллион зомби застыл без движения. Через минуту-другую их глаза снова чуть заметно замерцали, но теперь прежним, тусклым светом некромантических чар. Они вернулись к прежним занятиям, снова принялись исполнять приказы, что были у них до сигнала Яркена.

Контроль над мертвыми у него остался. Даже усилился во много раз. Он убедился в этом на практике, и пока об этом можно не думать.

Первостепенная задача — полностью освоиться в новом теле. Принять свою новую сущность.

— Лич, — произнес вслух Яркен. — Я лич.

То, что он сейчас сделал, нужно непременно задокументировать. Описать во всех подробностях — с комментариями, со своими впечатлениями. Перечислить достоинства метода и недостатки.

Первый недостаток Яркен обнаружил, когда вышел погулять в саду. Пыль. Магия плотно прижимает кости друг к другу, но микропромежутки между ними все равно есть. Кожа его больше не защищает. День сегодня ветреный, с тракта несет дорожную пыль… в глазницы она тоже попала.

Еще и какая-то мошка.

Досадное замусоривание ухудшило зрение. Глаз у Яркена больше не было, он мог воспринимать окружающее хоть всей поверхностью скелета — но инертность мышления все равно принуждала «видеть» тем местом, где глаза были раньше. Этими пустыми глазницами в черепе.

Если он лишится и черепа, то сможет это преодолеть. Тогда он… хотя нет, тогда он, скорее всего, будет «видеть» из условной точки над позвоночником. Того места, где когда-то была голова. Это характерно и для духов, бывших раньше живыми — они уже не могут избавиться от некоторых привычек живого тела. Утративших смысл, но все еще сидящих в подсознании.

Яркен вернулся в дом, немного поразмыслил и еще раз погрузился в кипяток. Потом двое зомби насухо вытерли ему каждую кость, а когда закончили — Яркен сотворил защитный барьер.

Еще немного подумав — привязал его к крестцу. Нанес рунный узор, совершил ритуал — и кусок кости превратился в мощный артефакт. Он будет постоянно генерировать легкий магический экран, а в случае необходимости — усилит до непроницаемого. Поскольку крестец довольно велик и находится почти в самом центре скелета, расход маны будет наиболее экономичным.

Яркен расставил руки, измерил максимальное расстояние… да, вот таким должен быть диаметр защитной сферы. Плюс еще палец — на тот маловероятный случай, если он изогнется вот так… нет, лучше два пальца. Перестраховаться не помешает.

В его теле двести шесть костей. Их все можно превратить в артефакты. Будучи совокупной филактерией, они прекрасно примут дополнительные волшебные свойства. В ногтевую фалангу указательного пальца, например, можно встроить огнемечущее заклинание. А тазовые кости будут нести чары левитации… на них как раз приходится центр тяжести.

Какие замечательные перспективы! Так удобно!

Яркен владел множеством заклинаний из разных областей. Конечно, его всегда в первую очередь манила некромантия, и в ней он достиг наивысших высот — но другими дисциплинами тоже не пренебрегал. Отовсюду по чуть-чуть, во всем понемножку — чтобы улучшать некоторых зомби, создавать особые их разновидности.

В совершенствовании нового облика он провел почти целую луну. Будто заполучил новую игрушку — и теперь никак не мог остановиться. Но это было разумно — сразу сделать новое вместилище души как можно более надежным.

Яркен покрыл кости рунами и вязью языка Каш так плотно, что почти не осталось чистых мест. Он погружал их в разные алхимические субстанции, придавая особую прочность, долговечность и маноемкость.

Особенно он гордился чарами негэнтропии, Костяной Регенерации. Это, конечно, не абсолютная неуязвимость, которая в принципе и не достижима, но зато теперь при повреждении любая его кость сразу начнет тянуть ману из окружающего эфира, восстанавливая структуру.

Великолепно.

В конце концов он покрыл кости алхимическим лаком. Чтобы защитить уже сами руны, улучшить свой внешний вид — да и дополнительно укрепить.

А после всего этого он задумался об одежде. В общем-то, Яркену она больше не требовалась. Он чувствовал себя комфортно в виде голого скелета. Но нужно же подумать и об окружающих. На заре работы в Теймуроке он производил зомби обнаженными, но его забросали просьбами во что-нибудь их одевать. Арендаторы могли делать это и сами, но многим было неловко или жутко.

А у Яркена теперь даже нет плоти. Конечно, без нее он не будет смущать людей видом своих гениталий или иных частей тела, демонстрация которых социально порицаема… но на голые скелеты людям тоже бывает неприятно смотреть.

К тому же без одежды Яркена могут перепутать с каким-нибудь обычным зомби. А это будет неприятно уже ему.

Так что он облачился в один из своих нарядов… попытался облачиться. На лишенных мяса костях тот жалко болтался. Покопавшись немного в гардеробе, Яркен обратил внимание на подбитую овчиной зимнюю мантию. Он редко ее носил, потому что предпочитал костюмы практичные, без длинных пол. А это было скорее для выхода в свет… Яркен не помнил, когда последний раз выходил в свет.

Но теперь штаны ему не нужны. А сидит эта мантия неплохо. И в свет теперь вполне можно выйти.

Сколько еще откладывать жизнь? Он уже умер. Вон сколько у него отличных костюмов — ему их дарили, он сам их покупал иногда… а потом не носил. Подумывал надеть то один, то другой, но останавливался в нерешительности и решал, что не стоит. Лучше приберечь для важного события, а дома или на фабрике можно походить и в старой рабочей робе.

То же самое с украшениями. То же самое с носильными артефактами. Вот взять эту золотую цепь с бриллиантами — какая красота!.. а он никогда ее не носил.

Даже как-то неудобно перед эльфийскими мастерами.

Подожду торжества, — думал всегда Яркен. Подожду какой-нибудь важной встречи. Особого случая. Не носить же ее просто так.

И так каждый день. Даже когда он бывал на королевских приемах — все равно оставлял цепь дома. Даже эти случаи казались ему недостаточно важными — это же было частью его работы.

А теперь самое важное событие в его жизни уже произошло. Смерть. Своего рода это тоже торжество.

А значит…

Он протянул руку — и ожерелье взмыло в воздух. Плавно опустилось на шею Яркена — и легло, точно влитое. Жаль, не получается надеть кольца — на косточках пальцев они не держатся.

Зато вот этот головной обруч идеально подойдет к ожерелью. Очень плотно облегает череп. Раньше он был Яркену маловат — у него слишком большая голова.

Теперь еще и обувь… хотя она уже не обязательна. Под полами мантии не видно. От пыли и грязи защищает экран… к тому же Яркену не хотелось шаркать костяными ступнями, так что он парил в полупальце от земли.

В конце концов, для чего еще быть волшебником?

О, кто-то пришел. У Яркена повсюду были зомби, в том числе чисто наблюдательные. В стены и ворота были встроены черепа — и сейчас они пристально следили за посетителями.

Камергер двора. И несколько гвардейцев. Интересно, что им могло тут понадобиться? Приступив к своему крупнейшему проекту, Яркен уведомил зомби-секретарей, чтобы никого не впускали, брали все вопросы на себя, а если с чем-то не справляются — перепоручали Мыслителю. А он никого не принимает, у него ответственный эксперимент.

Но прошла целая луна с тех пор, как он не покидал особняка и ни с кем не общался. Видимо, люди начали волноваться, не скончался ли он… хотя он и вправду скончался.

И если подумать, тот случай, когда он на пару минут взял под контроль всех зомби королевства… да, он мог кого-нибудь насторожить…

И когда гвардейцы заколотили кулаками в ворота, Яркен не стал заставлять их ждать. Распахнул двери усилием воли — и спустился в холл по парадной лестнице.

Камергер уставился на него бараньим взглядом.

— Где твой хозяин? — спросил он.

Принял за одного из зомби, конечно.

— Мессир Локан, рад вас видеть, — сказал некромант, старательно вибрируя воздух в черепе. — Полагаю, я должен объясниться.

— Мэтр Яркен?.. — вскинул брови камергер. — С вами все в порядке? Почему вы говорите через зомби? Вы не дома?.. или вы нездоровы?..

Некромант на миг запнулся. Он действительно иногда использовал зомби вместо дальнозеркал. Отправлял их на встречи вместо себя, чтобы не тратить понапрасну время. Но сейчас… сейчас нужно объясниться. И лучше сделать это максимально дипломатично, чтобы не настраивать сходу против себя живых.

Они даже теперь бывают предубеждены против нежити.

— Я действительно был нездоров, — признался он. — Тяжело болен.

— В городе есть несколько братьев из ордена Подорожника…

— Нет-нет, благодарю за участие. Для этого уже поздно, да они бы мне и не помогли. Я… я стою перед вами, мессир Локан. Это не зомби.

Камергер невольно отшатнулся. Гвардейцы невольно потянулись к рукоятям сабель.

— Прежде чем вы примете какое-либо решение в связи с полученной информацией, я прошу выслушать меня до конца, — поспешил добавить Яркен. — Ритуал был проведен корректно и не был омрачен осквернением духа. Я не испытываю ненависти к живым и нахожусь в ясном рассудке. Вы можете не ожидать агрессии с моей стороны.

Почему-то камергера и гвардейцев это не успокоило. Кажется, даже еще сильнее напрягло.

— Чтобы продемонстрировать свои добрые намерения, я приглашаю вас на чаепитие, — повел костяной рукой Яркен. — Если мне не изменяет память, вы любите белый чинский чай.

— Люблю, — настороженно кивнул камергер.

— Также я дозволяю вашим людям провести осмотр всего, что их заинтересует. Я хочу, чтобы вы убедились, что с моей стороны вам не угрожает никакая опасность.

Камергеру не очень хотелось пить чай с нежитью. Но он побоялся отказаться — и проследовал за личем в столовую. Зомби подали чайник, две чашки и сухое печенье.

— Увы, я не готовился к гостям, — с сожалением произнес Яркен. — Я не отдавал приказа пополнять пищевые запасы после того, как претерпел трансформацию, так что у меня нет свежей выпечки или иных сладостей.

— Все в порядке, — поморщился камергер. — Честно говоря, я их не очень-то и люблю.

Он не отрывал взгляда от чашки в пальцах Яркена. Тот чинно подносил ее к губам… челюстям. Словно выполнял ритуал. Так иногда двигались зомби, когда в них просыпалась память прежнего тела.

— А, вас интригует, почему я это делаю, — догадался некромант. — У чая, как и у любого иного напитка, есть и астральное тело. Я больше не могу есть, но я способен поглощать… суть чая, если хотите. Это заставляет мое сознание испытывать чувства, отдаленно похожие на то, что было при жизни. К тому же, если я участвую в ритуале чаепития, вы чувствуете себя комфортнее.

Камергер не чувствовал себя комфортнее. Он сидел как на иголках. Усилием воли он заставил себя выпить чай, осторожно поставил чашку и спросил:

— Мэтр Яркен… а другого выхода точно не было?

— Выхода?..

— Ну вы же были смертельно больны?..

— Это… недуг действительно привел к летальному исходу. Но смертельным сам по себе он не был.

— Я не совсем понимаю.

— Я испытывал проблемы иного толка. Полагаю, с определенной точки зрения меня можно было назвать… безумным.

Камергер одновременно побледнел и позеленел. На самом деле он всегда с опаской относился к Яркену… ярыть, да все королевство относилось к нему с опаской! Он приносит огромную пользу экономике, с этим невозможно спорить… но он ужасно жуткий. Любой некромант, а уж тем более такой могущественный — это как мрачная дверь, за которой неизвестно что творится.

Сегодня дверь Яркена распахнулась. И вышло из нее… это.

— …По-своему нам всем очень повезло, что мое безумие не привело к катастрофе, — рассуждал тем временем Яркен. — К счастью, мне не пришло в голову захватить власть в королевстве, обратить всех в упырей или еще что-нибудь особо деструктивное. Безумие даже не помешало мне совершить этот сложнейший ритуал. И теперь все в порядке. Я стал мыслить четко и ясно. В некотором роде то, что я решил обратить себя в лича, привело к самоизлечению, хотя на тот момент я даже не подозревал, что нуждаюсь в лечении. Иронично, правда?

— Иронично, — сдавленным голосом сказал камергер.

— Итак, что нам теперь делать с этим…

— А что нам… делать с этим?..

Яркен задумался. Он пока еще не строил планы насчет дальнейших действий. Просто не успел, полностью поглощенный совершенствованием нынешнего телесного обиталища.

— Я мог бы просто продолжить свою работу, — наконец предложил он. — После личизации я стал еще более эффективным волшебником. Мне ничего особенного не нужно, я все так же могу служить королевству. В конечном счете мне нужно чем-то заниматься, чтобы самореализовываться.

— А… ну… это… Я поговорю об этом с его величеством! — закивал камергер. — Я все ему передам, мэтр Яркен! Или… может, вы захотите сами с ним… поболтать?

Яркен снова задумался. При жизни в этом не было бы ничего такого. Он неоднократно бывал при дворе, да и у себя трижды принимал короля… королей. Это были разные короли.

Но сейчас он нежить. Живые предубеждены к нежити — и не всегда без оснований. Даже камергера он, кажется, не смог убедить в своих добрых намерениях. Не помог даже успокоительный чай.

Что случится, если Яркен отправится в королевский дворец? Если все пройдет благоприятно, ему позволят существовать дальше. Он вернется в свой особняк и продолжит работу на мертвецкой фабрике. В этом случае король возьмет на себя ответственность за пребывание на его территории лича, колдуна-мертвеца.

Но пойдет ли на это разумный правитель?

Яркен не был уверен. Он-то сам бы пошел, конечно. Но он сейчас мыслит логично — а живые мыслят логично не всегда. К тому же… он не понимал этого раньше, но с точки зрения законов Мистерии его нынешний статус сомнителен.

Во времена Парифатской империи личи были вне закона. А чтобы стать таковым, он совершил человеческое жертвоприношение. Да, это был приговоренный к казни преступник, выданный светскими властями… но ситуация все равно неоднозначная.

К тому же он не просто обычный лич. Он лич, повелевающий миллионом зомби. В его добрых намерениях могут усомниться, сколько бы он в них не уверял.

— Я не уверен, что хочу сейчас покидать мою резиденцию, — наконец сказал Яркен. — Я в некоторой растерянности, если позволите так выразиться. Но заверяю вас, что я не желаю портить отношения с короной. Если его величество пожелает меня видеть, я немедленно явлюсь. Прошу вас так ему и передать. Или я могу сам об этом ему сказать…

У Яркена где-то было дальнозеркало. Но он не помнил, где в последний раз его видел. Не пользовался этим артефактом уже несколько лет.

Но ему и не требовалось. Яркен просто обратился мыслью к зомби в королевском дворце. Взглянул на происходящее внутри сразу сотнями глаз… и немедленно отыскал короля. Тот пребывал в саду, беседовал с кем-то. Неподалеку был зомби-садовник — им Яркен и воспользовался. Заставил подойти к монарху и заговорил через его уста…

— Я передаю ему информацию, — одновременно с этим сказал он камергеру. — Его величество принимает решение.

— Вы… вы и такое можете?.. — с опаской спросил камергер.

— Теперь да. Хотя, возможно, мне не стоило эпатировать этим монаршью особу. Я вижу сейчас его лицо глазами зомби… он старается не выказывать страха, но я вижу, что ему не по себе.

— Да что вы говорите… — пробормотал камергер.

— Похоже, я принял неверное решение, — слегка растерянно произнес Яркен. — Он тактично просит меня отпустить вас, хотя я вас и не удерживаю.

— И… вы ведь меня отпустите, да?

— Я вас не удерживаю, — повторил Яркен. — Мессир Локан, мы знаем друг друга много лет. Разве бывало когда-нибудь, чтобы я плохо к вам относился?

— Нет, — с облегчением произнес камергер.

— С другой стороны, полагаю, как только я вас отпущу, начнется новый виток проблем, — продолжал рассуждать Яркен. — Если король уже чувствует ко мне враждебность и планирует от меня избавиться, для меня имеет смысл держать кого-то в заложниках.

Гвардейцы снова потянулись к саблям. Хотя и неуверенно — особняк полон зомби, а новый Яркен… он навевал страх. Был по-настоящему жутким.

— И все же важнее сейчас продемонстрировать жест доброй воли и подчинения короне, — принял наконец решение некромант. — Вы можете идти, мессир Локан. Будь что будет.

— До свидания! — торопливо вышел за дверь камергер.

Оставшись наедине с самим собой, Яркен уселся за стол и стал ждать. Он ждал… и ждал… и ждал… а потом услышал гибель одного из зомби.

И тут же второго. Третьего. Обратившись к ним разом, Яркен увидел королевских гвардейцев. Вооруженные серебряными кинжалами, они пронзали сердца равнодушным зомби-слугам, зомби-рабочим, зомби-скороходам.

Понятно. Король принял решение быстро. Узнав, что Яркен сам стал нежитью и может теперь управлять мертвецами на любом расстоянии, он испугался. Испугался за свой трон. Испугался, что Теймурок превратится во вторую Скозию.

И приказал начать массовое уничтожение.

Приказ он, конечно, отдал там, где зомби не было. Где Яркен не мог его подслушать.

Что ж, Яркен предполагал и такой ход развития событий. Король знает, что он управляет зомби на расстоянии… но он не знает, что он может управлять ими всеми одновременно.

Королевская гвардия — это всего тысяча воинов. Лучших воинов в королевстве — но их только тысяча. А регулярная армия давно уже состоит из зомби более чем на три четверти. У нее живые десятники и сотники, но почти все рядовые солдаты — ходячие мертвецы.

Правда, в армию тоже уже поступили новые распоряжения. Дальнозеркала есть не только у Яркена. Глядя глазами зомби, Яркен видел, как запираются двери казарм, как десятники спешно таскают хворост…

Как начинаются повсюду пожары.

Что ж, король принял наиболее разумное решение, которое мог принять человек, охваченный страхом перед нежитью. Яркен на его месте поступил бы точно так же. Вполне возможно, что у монарха давно был план действий, созданный на случай, если с Яркеном… что-нибудь случится. Если его зомби выйдут из-под контроля, или он сам вдруг сойдет с ума… или просто слишком много о себе возомнит.

— Браво, ваше величество, — негромко произнес Яркен. — Но это значит, что вы развязали мне руки.

Пришло время соблюдать свои интересы. Впрочем, оно никогда и не заканчивалось. С самого рождения мы все соблюдаем прежде всего свои интересы. И даже наши проявления эмпатии и сочувствия нацелены в первую очередь на то, чтобы облегчить жизнь нам самим.

После смерти ничего не изменилось. Яркен продолжит соблюдать свои интересы.

Теперь у него точно будут проблемы с Мистерией и соседними королевствами. Но это будет уже после — а прямо сейчас у него проблема с королем Теймурока.

Проблема, не терпящая отлагательств.

— Общий приказ, — произнес Яркен, обращаясь ко всем зомби разом. — Прекратить подчиняться любым приказам, кроме моих. Задействовать самозащиту. По мере возможности двигаться к столице. Избегать конфликтов с обывателями.

Он взял под контроль каждого. Особенно сосредоточился на тех, что были рядом с резиденцией. Король наверняка уже отправил к нему убийц. И наверняка связался с Кустодианом. Очень скоро они пришлют своих агентов, и Яркен должен быть готов.

Он взглянул на ворон, чистящих перья за окном. Их здесь довольно много. Яркен отдал мысленный приказ — и зомби во дворе подняли камни. Подбить им удалось только одну, остальные взмыли в воздух — но Яркен того и добивался.

Он согнул костяной палец — и резко вытянул из птиц жизнь. Те попадали… но на землю не упали. Еще в полете Яркен поднял их, обернул простейшей нежитью. Зомби-вороны беззвучно разинули клювы и снова воспарили… полетели во все стороны.

Теперь у него будут глаза еще и в небе. К тому же к обычным зомби и некроконям в Теймуроке привыкли, а вот на птиц внимания не обратят… какое-то время.

И следует озаботиться защитой резиденции. Превратить ее в крепость, где он будет в безопасности и сможет спокойно управлять легионами зомби.

Он активировал все защитные чары. От телепортации, от ясновидения, от дистанционной магии. Никто его не увидит и никто сюда не проникнет.

Большая часть созданной Яркеном за восемьдесят лет нежити — низшая. Но высшую он тоже время от времени производил. Иногда по специальным заказам, иногда для себя. Ее он тоже всю взял под контроль и направил к резиденции.

А с чердака спустился его резервный отряд зомби-телохранителей — три десятка элитных мертвецов разного типа. Они присоединились к тем, что уже охраняли ворота особняка и мертвецкой фабрики, стерегли хранилище трупов и другие важные точки.

Еще Яркен сразу же стал захватывать заложников. Король не мог быстро оповестить всех и каждого. Распоряжения получили его министры и воеводы, а уж они направили приказы дальше.

Но по всему Теймуроку рассыпаны поместья и замки знати. Далеко не у всех есть дальнозеркала, а гонцов так молниеносно не разошлешь. Зато почти в каждом поместье есть зомби — слуги, кучера, садовники, привратники.

Все они одновременно бросили свои занятия и напали на хозяев.

Яркен приказал не убивать без крайней необходимости. Вооружиться — но не убивать. Запереть, связать, иными способами лишить возможности сопротивляться. А через рты зомби он озвучивал… Яркен ненадолго задумался, что именно говорить живым.

— Я, профессор Яркен, был без причины атакован королем Теймурока Мергеном Третьим, — по всему королевству произносили мертвые рты. — В связи с этим я прибегаю к самозащите и отзываю всех арендованных у меня зомби. Чтобы спасти мое имущество и саму жизнь, я объявляю, что более не считаю себя подданным короля Мергена и буду защищать себя и своих зомби всеми доступными способами. Пожалуйста, потерпите временные неудобства, связанные с необходимостью обеспечивать вам безопасность. Я не желаю, чтобы в грядущем конфликте пострадали невинные, поэтому прошу вас самоустраниться, иначе буду полагать и вас враждебной мне стороной.

Герцоги, маркизы, графы, бароны. Все они в этот день жидко обосрались…

— Янгфанхофен!..

…Все они в этот день ужасно перепугались.

Дальнейшее в чем-то походило на шахматную партию. Король, разумеется, тоже заперся в своем дворце с министрами и воеводами. Всех зомби там истребили в первую очередь.

Но силы были очевидно неравны. Три поколения монархов Теймурока сами год за годом загоняли себя в ловушку, постепенно все больше полагаясь на мертвые войска, и все меньше — на живые. За восемьдесят лет они слишком привыкли, что зомби надежнее и послушнее людей.

Конечно, они всегда держали в уме возможность бунта. У всех десятников было серебряное оружие и другие средства. Но они просто не были готовы, что все зомби разом откажутся подчиняться и нападут. Не были готовы, что Яркен сумеет управлять всеми ими одновременно. Не были готовы, что они будут действовать так разумно и слаженно.

Да, у них были серебряные клинки, были серебряные стрелы. Были способы убивать нежить.

Но убивать живых-то еще проще. Зомби-солдаты изначально были вооружены, а зомби-рабочие и зомби-слуги вооружились очень быстро. Обычная мотыга или кухонный нож прикончат человека не хуже меча — особенно если бьют с холодной мертвецкой силой и при этом сами смерти не боятся.

К тому же Яркену теперь не требовался близкий контакт, чтобы поднимать новых зомби. И после первых же стычек его войско пополнилось свежими бойцами.

Мертвые вороны наблюдали с неба, из конюшен вырвались некрокони — и все астральные нити сходились на окраине столицы, в роскошном особняке Яркена. Управлять этой несметной армией оказалось проще, чем собственным телом.

Несколько попыток проникнуть в его крепость или взять ее штурмом бесславно провалились. Посланный по его душу отряд гвардии встретили элитные мертвецы Яркена, наемники на грифонах были испепелены еще на подлете, а брави из Братства Добрых превратился в весьма полезного зомби.

Яркену хватило четырех дней. На пятые сутки Теймурок полностью капитулировал. Гвардия была разбита, армейские офицеры погибли или сдались, а сбор ополчения — раздавлен еще в зародыше. Несметные толпы зомби заняли столицу, окружили королевский дворец — и на троне воссел скелет в пышной мантии.

— Ваше величество, мне право же жаль, что все так обернулось, — сказал он королю, стоящему перед ним на коленях. — Вы не оставили мне иного выбора.

— Выбор был, — исподлобья ответил Мерген Третий.

— Альтернативные варианты означали для меня гибель или разорение. Я не смирился бы с этим.

— И что теперь? Яркен, ты думаешь, тебе позволят спокойно существовать?! Мистерии уже все известно!

— Да, это затруднение, — согласился некромант. — Гораздо более серьезное, чем вы, ваше величество. Теперь я официально магиоз, и с этим ничего не поделаешь. Поэтому мне следует приложить усилия, чтобы смягчить последствия. Я пришел к выводу, что наиболее продуктивным решением будет полностью взять под контроль территорию и население Теймурока. Если я стану легитимным монархом, Мистерия испытает значительные затруднения с тем, чтобы меня арестовать. Они не ведут войн, знаете ли, это их принципиальное кредо.

— Ах ты, дохлая курва!.. — выдохнул старший воевода. — А я еще за твое здоровье пил!..

— Я не собираюсь превращать вас в нежить, — заверил Яркен, уловив витающие в воздухе опасения. — Это будет неразумным и безнравственным решением. Вы не находите?

— Тогда что с нами будет? — спросил камергер.

— Желающие продолжать прежнюю работу останутся на прежних должностях. Ничего особенно не изменится. Умерщвлен будет только правящий монарх и все его наследники. Это необходимо, чтобы избежать возможных волнений и попыток реставрации прежней династии.

— Пожалуйста, пощади моих детей! — взмолился король.

— Не смог бы, даже если б захотел, — отказал Яркен. — Они уже умерщвлены. Но я могу их поднять и ты сможешь с ними попрощаться.

— Не надо! — прохрипел король.

От его лица отхлынула кровь. Стоя на коленях, он смотрел на свои дрожащие пальцы… и даже не заметил, в какой момент из него исторглась душа.

Яркен просто потушил пламя его жизни.

— Теперь прошу всех высказаться насчет того, желаете ли вы оставаться на прежних должностях или же предпочитаете выйти в отставку и дожить свой срок на заслуженной пенсии, — сказал он.

— Пенсии?.. — моргнул камергер. — Я думал, отказавшихся… казнят.

— Неразумно держать на высоких должностях тех, кто служит под страхом смерти, — сказал Яркен. — Я предоставляю вам добровольный выбор и заверяю, что не буду мстить тем, кто откажется мне служить.

Министры, воеводы и знатные горожане растерянно переглядывались. Одни неотрывно смотрели на мертвого короля, другие — на ряды равнодушных зомби, третьи — на исписанный рунами череп над шелковым воротником мантии.

Глазницы Яркена горели синим огнем.

Первым поклонился камергер.

— Ваше величество… — через силу произнес он.

В итоге на прежних должностях осталась примерно половина. Остальные предпочли покинуть двор, и в их числе — почти все воеводы. Они больше и не требовались, так что это было разумно с их стороны.

Когда Яркен вышел на балкон, его встретила гробовая тишина. Кроме тысяч зомби на площади были и живые — но они молчали. Смотрели на своего нового короля — и молчали. Пройдет немало времени, прежде чем они привыкнут. Прежде чем поймут, что все к лучшему, что теперь ими правит более совершенное и мудрое существо.

Но впереди Яркена ожидает трудный период. Подданные начнут эмигрировать, соседи станут испытывать его на прочность. Церковь может наложить на Теймурок интердикт, а на самого Яркена — фетву. Они там прекрасно помнят LIII Жреческий Конгресс и Мертвого Понтифика, так что король-лич будет им как нож в боку.

Но, конечно, наибольшую опасность представляет Мистерия. Кустодиан не позволит ему спокойно сидеть на троне. Они очень пристально следят за тем, чтобы их граждане не пытались занимать престолы и вести самолично войны.

Так что прежде всего Яркену нужно обзавестись союзниками. И один из них уже нашел его сам. Правда, за стеклом дальнозеркала была только темнота, но дребезжащий голос звучал очень знакомо.

— Наслышан о ваших успехах, ваше величество, — доброжелательно сказал Кеннис. — Но сразу предупреждаю — это только начало тернистого пути.

— Нисколько не сомневаюсь, ваше высочество, — согласился некромант. — Часть моих соседей уже отозвала послов. А королевство Эйгуммн выдвинуло крайне резкую ноту. Их нынешний король состоял в родстве с женой покойного короля Теймурока… тоже покойной. Могу ли я рассчитывать на вашу поддержку?

— Я сам давно отошел от дел, — донеслось из тьмы за зеркалом. — Но некоторые из моих детей, уверен, с удовольствием вам помогут. С вашим появлением им стало менее одиноко в этом мире.

Яркен и Кеннис обменялись еще несколькими любезностями и расстались, весьма довольные друг другом. Нет сомнений, что Кеннис попытается подмять под себя нового союзника, но произойдет это еще не скоро. Теймурок и Скозия не имеют общих границ, а друзей у Кровавого Князя очень мало.

К тому же Яркен не собирался ограничиваться только одним союзником. Едва погасло дальнозеркало, как он тут же дохнул горячим ветром из черепа и написал костяным пальцем новый номер.

— Лорд Бельзедор, если не ошибаюсь? — сказал он, как только стекло засветилось. — Позвольте представиться, меня зовут Яркен. Я король-лич Теймурока.

— И на этом мы эту историю закончим, — хлопнул в ладоши Бельзедор. — Дальше ничего интересного.

— Ну да, ну да… — усомнился Дегатти. — Хотя ты прав, я и так знаю, что Яркен и по сей день правит Теймуроком.

— И довольно успешно, — добавил Янгфанхофен. — Он и в самом деле оказался хорошим правителем. Безжалостным, зато справедливым и не подвластным разложению. Люди со временем привыкли, что ими правит лич, соседи после нескольких стычек оставили его в покое, и даже Мистерия до сих пор не сумела его сковырнуть.

— Некромантам он основательно подмочил репутацию, — заметил Дегатти. — Помню, как тетя Маврозия годами не могла найти работу за пределами Мистерии. А преподавательский состав не резиновый, всех в КА не трудоустроишь… Да и Экзеквариума сейчас не существует даже как института. Только факультет в составе Нигилиума.

— Зато одноименная школа есть в городе Утер, — напомнил Бельзедор.

— Это ренегаты-магиозы, — отрезал Дегатти.

— Вы называете магиозами всех волшебников, которые не признают ваши законы.

— Нет, мы называем магиозами всех волшебников, которые используют волшебство во вред другим.

— Вы что, пошли по второму кругу? — осведомился Янгфанхофен.

Он налил Бельзедору и Дегатти еще по стопке, а сам переместился к одному из столиков. В зал как раз зашли три женщины — и одной оказалась сама Совита.

— Здравствуй, Корчмарь, — ласково сказала Владычица Пороков. — Как твои дела?

— Теперь — вдвое лучше, чем до твоего прихода, — любезно ответил Янгфанхофен. — Где бы ты ни появилась, в душах мужчин расцветает весна.

— Льстец, — саркастично хмыкнула Совита. — Мы ненадолго. Просто хотела показать девочкам твое заведение.

— Тронут и польщен, — раскланялся Янгфанхофен. — Прошу ваш заказ.

— Но мы же еще не успели… — начала одна из женщин, но поглядела на поданное ей блюдо и смолкла.

Когда Янгфанхофен вернулся за стойку, Бельзедор с Дегатти уже допили. Волшебник краем глаза косился на Совиту, Темный Властелин ехидно рассматривал его.

— Это не твоего полета птица, — наконец сказал он.

— Вызов принят!.. хотя нет. Нет уж. Не сейчас… не сегодня… и вообще, я не животное, я не бросаюсь на каждую…

— Демоницу?

— …красивую женщину. И знаешь, мне почему-то кажется, что она не особо-то и недоступная. Вон, даже у Кенниса получилось. Просто заплатить придется больше, чем оно того стоит.

— Справедливо, — согласился Янгфанхофен. — Но Кеннис — это все-таки особый случай. Наша Владычица тоже не бросается на каждого, кто ее призовет. Она делает своими избранниками лишь немногих… и одаряет их щедро. Дает бессмертие… ты вот хочешь жить вечно, Дегатти?

— Когда это спрашивает кто-то вроде тебя, я предпочту ответить «нет».

— А если бы спросила Совита?

— Тоже отказался бы. Ты сам рассказал мне историю Кенниса. Да и бессмертие у него не очень-то полное вышло — он же в конце концов состарился и одряхлел…

— Это случилось не из-за хода времени, — покачал головой Бельзедор.

— А из-за чего?

— Долгая история.

— А мы здесь разве не для того, чтобы слушать истории? Расскажи.

— Как-нибудь в другой раз. Я сегодня не в настроении рассказывать про вампиров.

— Может, тогда я про них расскажу? — предложил Янгфанхофен. — Мне на ум пришла одна байка из тех давних времен, когда Кеннис был еще совсем молод, а Империя Крови переживала свой расцвет…

4832 год до Н.Э., Парифат, Империя Крови.

Граф Энневекле оторвался от нежного горла и утер губы. Какой изысканный букет. Эта девица хорошо питалась и блюла себя. Не то чтобы кровь девственницы так уж отличалась от крови блудницы… но разница все-таки есть, и настоящие ценители ее чувствуют.

— Ступай, дитя, — благодушно произнес вампир, посылая мысленный сигнал.

Девица поднялась на ноги и зашагала прочь, глядя в темноту пустыми глазами. А граф послал ей вслед воздушный поцелуй, ставя незримую отметку — от сего бурдюка вкушали такого-то числа, следующие хотя бы дней тридцать трогать ее не стоит. Слишком иссушенные бурдюки превращаются в упырей, а упырей в замке Энневекле и так уже многовато.

Хм… а может, сделать девице Дар?.. Она хороша собой. Станет прекрасной графиней. У Энневекле уже две жены, но где две — там и три, верно?

Хотя этот бурдюк не только хорош собой, но еще и на диво полнокровен… и так сладостен на вкус… Возможно, стоит в этом положении ее и оставить… ладно, он еще подумает на этот счет.

Граф вернулся в замок уже под утро. Влетел в окно летучей мышью и тут же поднялся самим собой — элегантным, вечно юным мужчиной благородного облика. С плеч скользнул алый плащ, и его тут же подхватил Парька.

— Как охота, хозяин? — подобострастно спросил он.

— Прекрасно, спасибо, что спросил, — благосклонно ответил Энневекле. — Солнце восходит — все ли дома?

— Все, хозяин, — поклонился Парька. — Госпожа Асия отдыхает в зеленой гостиной, госпожа Сидерика — в зимнем саду. За ночь было три гостя — семейная пара и одинокий странник. Я разместил их и подал холодный ужин.

— Молодец, Парька, — похвалил его граф. — Старайся и будешь вознагражден.

— Я жду этого с нетерпением, хозяин! — засиял от счастья прислужник.

Вампир поглядел на него с легкой насмешкой. Ох уж эти живые. Готовы из кожи вон лезть, чтобы обрести бессмертие. Войти в число высших существ, владык Княжества Крови… ах да, теперь же оно Империя Крови. Князь повелел переименовать ее семь лет назад, когда было официально установлено, что Высшие правят ровно половиной Мирандии. Половиной этого прекрасного континента.

Со временем, конечно, он будет принадлежать вампирам полностью.

Интересно, почему Князь сам остался Князем? Почему не переименовал и себя в Кровавого Императора? Слишком привык к прозвищу, которое носит столько веков? Или просто скромничает?.. хотя нет, это вряд ли. Дедушка Кеннис никогда не скромничает. На прошлом бале в Скозаре он сказал… ха, это было очень остроумно…

— Позвольте ваши туфли, хозяин, — прервал мысли Парька.

Граф со скукой приподнял одну ногу, потом вторую. Да, обувь стоит вычистить. Эти крестьяне совершенно не следят за чистотой в своих дворах. Сегодня Энневекле едва не наступил в свиное дерьмо. Он бы убил владельца хаты, если бы это и в самом деле случилось. Выпил бы его досуха.

Но поскольку он все-таки ступил мимо, то ограничился его дочерью. Прекрасная все-таки девица… может, все-таки сделать ее третьей графиней?

Хотя нет, рано. Для третьей жены он молод, ему неполных девятьсот лет.

Хотя более старых вампиров на свете и немного. Сам Кровавый Князь, его первая жена, да еще несколько древнюг, чудом уцелевших, когда Несъедобные уничтожили Тайную Империю…

Хотя лично для него к лучшему, что ее уничтожили. Не нуждайся тогда так Высшие в притоке молоди, его могли и не обратить. А уж если бы и обратили — вряд ли то была бы сама княгиня Инеида.

Солнце скоро взойдет. Граф спустился по каменным ступеням, сопровождаемый услужливым Парькой, и лег в свой просторный саркофаг. Дневное оцепенение уже подступало, он чувствовал, как начинают холодеть члены.

— Завтра я хочу подкрепиться здоровым мужчиной, — распорядился он. — Из собственных запасов. Будут гости, так что подготовь еще молодую женщину и ребенка. Я не знаю вкусов одного из гостей…

— Будет исполнено, хозяин, — кивнул Парька, задвигая крышку. — Спите спокойно.

— Сыграй мне на флейте… — донеслось из саркофага.

Парька достал инструмент и завел любимую мелодию графа. По опочивальне разнеслись звуки печальной колыбельной. Несколько минут эхо отражалось от каменных стен, а потом Парька опустил флейту — и наступила тишина. Он по привычке прислушался — ни храпа, ни сопения.

Как всегда. Вампиры не дышат. Во сне они почти неотличимы от мертвых.

Теперь нужно так же уложить старшую и младшую госпожу. Постояльцам Парька эту услугу уже оказал.

Конечно, вампирам не обязательны эти гробы. Им даже спать не обязательно — они могут бодрствовать круглыми сутками. Но днем они становятся вялыми, да и на улицу не выйдешь. Даже графа солнце жжет так, что пылает кожа, а его жены вообще вспыхивают, как тополиный пух. Младшая госпожа однажды распахнула неосторожно окно — заорала так, будто кипятком плеснули.

Поэтому на всех окнах надежные тяжелые ставни. Перед восходом Парька должен обойти весь замок и проследить, чтобы все были заперты.

Зачем вообще окна в жилище вампира? Ну право же. Вампирам гораздо удобнее вылетать из них, чем ходить через двери. В воздухе они чувствуют себя так же уверенно, как на земле.

Совершенные создания. Парька всей душой желал стать одним из них.

Он служил графу двадцатый год. Начинал подростком, а теперь он зрелый мужчина. Ему повезло, что граф его приметил… возвысил. Сделал одним из избранных. Подобных ему в Империи Крови немного.

Большая часть бурдюков с кровью — там, внизу. В деревнях, копаются в грязи и кормят свиней. Парька тоже родился в одной из этих убогих хат. Но теперь он здесь — и он здесь счастлив.

Вампиры ведь не могут размножаться, как живые. Да, они называют обращенных своими детьми, но это не кровная связь… хотя в некотором смысле очень даже кровная!

В этой великой, бескрайней империи огромное количество немертвых господ, владык земли и небес, и каждый из них бессмертен… но иногда они все-таки гибнут. Случаются войны кланов, да и бурдюки, случается, восстают. К тому же Империя Крови постоянно расширяется, захватывает все новые королевства и княжества, так что вампирам нужно пополнять численность.

И они превращают в себе подобных своих прислужников. Избранных, как Парька. Самых преданных и надежных, самых талантливых и заслуженных.

Ему было непросто получить это место. Немного счастливого случая, немного врожденной изворотливости, суметь вовремя попасться на глаза — и вот он здесь. Двадцатый год служит графу Энневекле. Ждет, когда тот обратит своего прислужника в вампира.

Граф обещал, что сделает это через десять лет службы. Но десять лет пролетели очень быстро… и однако за этот срок Парька умудрился стать незаменимым. Графу не хотелось с ним расставаться, и он упросил прислужника подождать еще пару лет… а потом еще годик… и еще…

Примерно раз в полгода хозяин повторял свое обещание. Заверял Парьку, что уже вот-вот, что нужно подождать еще совсем чуть-чуть… и все равно откладывал снова и снова.

А ведь в следующую луну ему исполнится тридцать пять. Он обычный человек, он не может ждать бесконечно. Еще немного — и начнет стареть.

Ну ничего. Возможно, хозяин именно того и ждет — когда прислужнику исполнится тридцать пять. Хочет сделать подарок на круглую дату. Было бы лучше на тридцатилетие, конечно, но в том году случилось большое восстание бурдюков в одной из провинций, хозяину было не до таких мелочей. В числе прочих графов он возглавлял карательные отряды, приводил к покорности неблагодарную чернь.

А в этом году все мирно и спокойно — что внутри империи, что в диких землях. А хозяина завтра навестит мать, княгиня Инеида. Парька очень надеялся, что его представят первой госпоже Высших, старшей жене Кровавого Князя.

Накрыв крышками графиню Асию и графиню Сидерику, Парька проверил окна, задал корм цепным упырям и скоту в подвале. Постоял немного во дворе, любуясь рассветом. Спешил насмотреться, пока еще может.

Вдруг хозяин обратит его уже этой ночью? Парька каждый день тайно надеялся, что вот, проснется вечером граф и молвит: «Спасибо за долгое ожидание, Парька, пришла пора получить награду».

Интересно, обратит ли он его сам или поручит одной из графинь? Лучше бы сам, конечно, но мужчины редко обращают других мужчин. Это как-то противоестественно.

Упыри с рассветом уснули. Забились под сырые камни и дощатый настил. Им солнце неприятно так же, как высшим вампирам, так что они прячутся и вылезают только в пасмурные дни.

Теперь, если не считать скота в подвале, Парька остался в замке один. Других настолько же доверенных слуг у графа нет.

Замок стоит на отшибе, в глуши. Империя Крови здесь заканчивается — по ту сторону холма протекает большая река, за ней горная цепь. Люди там почти не живут, но за горами лежит Гигантия, а с ней вампиры пока что не хотят ссориться.

Верный прислужник графа поел каши из того же котла, в котором варил еду скоту. Подмел в вестибюле и вытер пыль с книжных полок. К счастью, замок не особенно велик и постоянных обитателей в нем немного, так что Парька справлялся в одиночку.

Хозяин иногда предлагал ему взять кого-нибудь в помощь, но Парька заверял, что в этом нет нужды. Он опасался, что с появлением второго прислужника перестанет быть таким полезным.

Хотя… а вдруг хозяин именно потому и тянет с его обращением, что он стал практически незаменим?! Не совершает ли Парька страшную ошибку, настолько сильно стараясь?!

От этой мысли его прошиб пот. Как же лучше поступить? Все-таки выпросить второго прислужника, передать ему большую часть дел и получить заслуженную награду? Или продолжать демонстрировать свою полезность, пока ему не будут благодарны достаточно?

Иногда в летний полдень, когда граф спал особенно крепко, Парька чуть сдвигал крышку саркофага и думал, как было бы легко чуть надрезать ему горло и испить крови. Он давно знал, как именно происходит обращение. Вампиры хранят это в тайне от простых смертных, но от Парьки у графа тайн нет.

Но если сделать это самому, вместо крови из горла хозяина заструится черный дым. Вампир должен по доброй воле даровать бессмертие, силой или хитростью его не получить.

Поднявшись на стену, Парька окинул взглядом зеленые холмы. Внизу раскинулись деревни живых. Все тихо, спокойно. Бунтов не было уже давно. Эти края вошли в состав империи, когда Парька был еще ребенком, и с тех пор процветают под властью графа.

По мощеной дороге катилась карета. Прямо к… да, прямо к замку. Глухая коробка без окон — этакий гроб на колесах. Значит, внутри вампир — на таких они передвигаются днем.

Парька приказал воротам распахнуться и низко поклонился, когда карета въехала во двор. С козел сошел живой человек — такой же прислужник, как сам Парька. Вдвоем они подняли большой зонт и помогли выйти господину… или госпоже. Было не видно под глухой черной накидкой.

— Солнце застало меня в пути, — донесся женский голос. — Проводи меня в свободную комнату.

— Конечно, госпожа, — снова поклонился Парька.

— Я сыта, но накорми моего прислужника, — велела вампирша.

— Слушаюсь, госпожа.

Парька не спросил ее имени. Не спросил, знает ли она хозяина замка. Скорее всего, не знает. Закон Империи Крови таков, что всякий вампир обязан предоставлять кров и пищу другим вампирам. Поскольку все они — порождения Кровавого Князя, то являются одной большой семьей и должны помогать друг другу.

Это не мешает им делиться на десятки кланов и вести междоусобные войны. Но отказывать в приюте у вампиров не принято. Сегодня откажешь ты, а завтра откажут тебе — и останешься за порогом, с ужасом глядя на алеющий восток.

А поскольку замок графа Энневекле находится на самой границе, да еще и возле реки, у него часто останавливаются передневать. Других замков поблизости нет. Если путешественник направляется в Гигантию или дикие южные земли, графа Энневекле он не минует.

Мало кому интересны Гигантия или дикие южные земли. Но все же по два-три путника за сутки здесь проезжают… или пролетают. Вампиры свободно парят в воздухе, а многие умеют превращаться в животных. Кареты нужны для прислужников и багажа.

Друг другу вампиры не служат, ибо каждый из них — аристократ.

Сбросив накидку, гостья оказалась черноволосой женщиной третьей молодости. Среди вампиров такие необычны — они предпочитают пополнять свои ряды юношами и девушками. Людей старше тридцати обращают редко, а старше сорока — почти никогда… при мысли об этом Парька невольно сглотнул.

Вот прислужник гостьи был еще в самой поре. Явно немногим больше двадцати, востроглазый и длинноногий. Возможно, оказывает своей хозяйке и другие услуги, а не только таскает за ней багаж. Вон как улыбается, мерзавец.

От Парьки, конечно, никто не ждал… других услуг. Граф Энневекле не имеет противоестественных пристрастий, а графини на Парьку лишний раз и не смотрят. Он не особенно хорош собой. И ростом невысок, и в талии широковат, и нос блямбой. В замок его не за смазливую рожу взяли, как иных, а за умение всегда устроить все лучшим образом.

Вот и сейчас он мгновенно все устроил. Предложил гостье освежающую ванну, а пока та приводила себя в порядок — приготовил комнату в одной из башен. Обменявшись парой слов с прислужником, выделил ту, в которой вместо саркофага стояла кровать — огромная кровать с балдахином и периной лебяжьего пуха. Госпожа Мелла оказалась из тех, кто предпочитает спать в постели, как живые.

А прислужнику Парька испек пару лепешек и достал с ледника окорок. Сам-то он в еде был неприхотлив, но гости — дело другое.

— И каково это — служить графу? — лениво спросил юноша, соля холодное мясо. — Сколько он тебе платит?

— Нисколько, — пожал плечами Парька. — Я такой же, как ты. Жду обращения.

— Э-э-э?.. — поразился прислужник вампирши. — Но ты же… ты же старый!..

— Мне всего тридцать пять!

— Всего?.. Кхе… И сколько ты уже ждешь?

— Двадцать лет… а ты?..

— Четыре года. Еще один — и хозяйка подарит мне укус, — мечтательно улыбнулся юноша. — Она обещала.

— Мой тоже мне обещал, — угрюмо сказал Парька.

Ему не нравилась тема беседы. Он часто болтал с другими прислужниками, ждущими обращения, и с каждым годом они все сильней удивлялись его возрасту. Парька же упорно продолжал твердить, что надо просто еще немного подождать.

Спать он ложился в расстроенных чувствах. Закрыл покрепче ставни, выпил теплого молока и задремал на своей лавке. Той, на которой спал уже двадцать лет, изучив каждый сучок, каждую трещинку.

Проснулся, как обычно, за час до заката. Скоро начнут подниматься господа — нужно успеть все проветрить, задать корм упырям и скоту. Из четверых гостей трое отбудут, едва зайдет солнце — они останавливались только передневать. Зато после полуночи ожидаются новые гости, особо важные… ох, всюду-то надо успеть…

Они прилетели только в четвертом часу. Несколько простых Высших, молодой прекрасный барон и сама княгиня Инеида, величайшая из вампирш. И прилетели они не с запада или с севера, а с юго-востока — из-за гор, из-за реки. Из древней долины гигантов.

— Как же я устала! — молвила Инеида, плавно опускаясь во двор. — Как поживаешь, мой дорогой?

Она клюнула графа Энневекле в щеку и скинула дорожный плащ, который тут же подхватили две вампирши. Парька таращился на княгиню во все глаза — он уже видел мать хозяина при прошлом визите, но по-прежнему не мог налюбоваться.

Она была… прекрасна. Ни за что не скажешь, что ей тысяча восемьсот лет, что старше нее только сам Кровавый Князь, да и тот ненамного.

Вот такое оно — истинное бессмертие. Ни старости, ни болезней, да и убить тебя очень трудно. Вечная молодость, вечная красота.

— Как прошло путешествие? — спросил граф, беря Инеиду под руку и сопровождая в столовую.

— И не спрашивай, — поморщилась княгиня. — Эти кобрины-великаны глупы, как деревяшки. Но по крайней мере они заперты за своими горами, так что нам не угрожают.

— Весьма рад это слышать. Хотя еще сильнее рад, что ты вернулась в целости и сохранности, Луна Полуночи.

— Причем даже с пополнением, — усмехнулась Инеида. — Позволь представить тебе Аэгвена. Нового графа Земель-Что-К-Югу.

Один из вампиров, которого Парька до этого принимал за простого Высшего, степенно поклонился. Был он мертвенно бледен, костляв и тонкокож, а лисьи черты лица и заостренные уши выдавали бывшего эльфа. Вампиры могут питаться любыми теплокровными — и обращать тоже.

А если тебя обратила одна из княгинь — ты становишься графом. Таков закон Империи Крови.

— Добро пожаловать в семью… граф Аэгвен, — растянул губы в улыбке Энневекле. — Я так понимаю, мы будем соседями?

— Вероятно, — очень тихо ответил Аэгвен. — Мне… я… для меня это еще очень ново…

— Сначала мы отправимся в Скозар, я представлю его двору и Князю, — сказала Инеида. — Но до следующего заката мы твои гости, мой дорогой.

Парька смотрел на Аэгвена с дикой завистью. Эльф. Они и так живут тысячи лет, толком не старея, а тут еще и графом сделали. Побуждения княгини понятны — Империя Крови сейчас смотрит на юг, прирастает там землями. Нужны новые графы и бароны — и политически выгодно создавать их из местных господарей. Наверняка этот Аэгвен был каким-нибудь эльфийским принцем.

Вампиры не едят пищу живых. Она для них не вкуснее грязи под ногами. Поэтому для торжественного ужина Парька привел четыре бурдюка из подвала. Один — совсем чистый, для княгини. Еще трое — давно не вкушаемые. Новых упырей граф заводить не собирался, так что ел аккуратно.

Все бурдюки были покорные, с промытым разумом. Толком не понимая, что происходит вокруг, они послушно подставляли шеи. Как следует напившись с дороги, гости осоловели, пришли в благодушное настроение. Только юный Аэгвен слегка морщился — видимо, еще не привык.

Граф Энневекле расспрашивал его с интересом, но бывший эльф отвечал односложно, смотрел в пол. Только когда княгиня брала его за руку и пристально глядела в глаза, он будто оживлялся, в лице что-то вспыхивало… почти как у бурдюков, когда их контролируют напрямую.

Крови он так толком и не пригубил. Сделал несколько жалких глотков, причем — удивительное дело! — пил из бокала. Вампиры делают так очень редко — говорят, вкус не тот, да и не насыщает толком.

— Брат мой, лучше бы тебе испить из русла, — снисходительно произнес граф. — Надо набраться сил с дороги.

— Мы не братья, мертвец, — резко вскинул голову Аэгвен. На секунду его взгляд ожил, но тут же снова потух.

Кажется, Аэгвен — из тех, кого одарили против воли. В самой Империи Крови такого не случается, желающих стать вампиром и так полно. А вот на периферии этого еще боятся. Там бессмертных господ считают скверной этого мира. Многих бурдюков граф доставлял из-за реки, с диких земель — и Парька слышал от них кое-что, пока они не переставали себя помнить.

— Благодарю, Парька, — милостиво сказал ему граф, когда он вытер бурдюкам шеи. — Можешь быть свободен.

Прислужник повел скот обратно. Но спустившись на два пролета, вспомнил, что не предложил графу Аэгвену особое угощение. Может, дело в том, что ему просто оскорбительно вкушать человеческую кровь, он желает эльфийской? В замке есть два эльфийских бурдюка — их трудно раздобыть, граф приберегает их для праздников.

Но сейчас-то он наверняка разрешит угостить новорожденного брата. Возможно, даже похвалит Парьку за расторопность.

Хотя лучше все-таки сначала спросить самого графа. В конце концов, это он здесь хозяин. Может быть, он прекрасно помнит, что у него есть эти эльфы — просто Аэгвен ему почему-то не понравился, и он не хочет делиться редким лакомством.

Парька оставил бурдюки в холле, строго приказав не сходить с места. Сейчас они в таком состоянии, что послушаются, даже если приказать размозжить головы о перила. Сам же прислужник рысью взбежал обратно… и замер, навострив уши.

В столовой громко играла музыка, но Парька все равно расслышал. У него с детства был удивительно тонкий слух. Он мог замечательно разделять звуки, вычленять отдельные тона из общей какофонии. В лесу всегда мог сказать, какая поет птица и в какой стороне она сидит.

Графа веселила его способность — сам-то он мог слушать только ночных птиц. Бывало, проснется посреди дня от бессонницы, начнет маяться — так зовет Парьку. Выйди, мол, на балкон, да рассказывай, кто там щебечет.

Но сейчас он услышал собственное имя. Потому и встал столбом, притаился.

— …Парька его зовут, — лениво отвечал кому-то граф. — Замечательный прислужник. Двадцать лет уже у меня.

— Ты им доволен? — спросила Инеида. — Мне как раз нужен новый…

— Нет уж, матушка, Парьку я тебе не отдам, даже и не проси, — хмыкнул граф. — Второго такого я не найду. Скопище талантов — и замок всегда в чистоте, и скотина сыта, и охотник отличный.

— Охотник?.. Этот тюфяк?..

— Ты не смотри, что он на хомяка похож, — сказал граф. — К нам в сад как-то махайрод забрался, скотину почуял. Так Парька к нему сзади подкрался и ножом для забоя убил. А слышали бы вы, как он музицирует!..

Парька невольно подбоченился, покраснел от удовольствия.

— Обратишь его, что ли? — спросил кто-то из вампиров.

— Парьку-то?.. — усмехнулся граф. — Смеешься, что ли? Прислужник-то он безукоризненный, но я скорее кого-то из скотины обращу.

И вот тут у Парьки оборвалось сердце. Он издал чуть слышный вздох — и тут же закрыл себе рот. Нет, кажется, не услышали, слишком увлечены музыкой и беседой.

— Да ладно тебе, — снисходительно сказала Инеида. — Будет у тебя такой пухлый нелепый сынишка. Зато музицирует хорошо.

— Фу, матушка, право же, — с явной брезгливостью сказал граф. — Прекрати. Если бы я обращал каждого своего прислужника, у нас бы не продохнуть было от баронов. Парька талантлив, но рылом он не вышел.

— Обращать нужно только совершенных во всех отношениях, — согласился еще кто-то. — Вот взгляните на Аэгвена. Охотник и музыкант тоже идеальный — но при этом еще и собой хорош.

Мелодия чуть дрогнула. Кажется, на арфе играл именно Аэгвен. Парька не решался заглянуть внутрь — он прижался к стене и не мог шевельнуться.

Но потом он отлепился и пошел к лестнице. Мягким звериным шагом, неслышным даже для хозяина. Выучился за двадцать лет. У вампиров-то слух изумительный, так что Парька навострился двигаться бесшумно, чтобы никого не беспокоить.

— …Парька еще крепок, — донеслось до него из столовой. — И он отлично изучил мои нужды. Такого прекрасного прислужника у меня еще не бывало, так что я с ним не расстанусь, матушка. Еще лет на пять его точно хватит. Ну а там… знаете, говорят, что в крови старых знакомых есть своя пикантность…

Парька спускался в подвал торопливо, а обдумывал услышанное еще торопливее. Мысли путались, сбивались. Он вдруг осознал, что если бы вампиры обращали каждого прислужника, Империя Крови давно бы разбухла от такой прорвы голодных ртов. Они бы размножались быстрее собственной пищи.

Пищи. Парьке уготовано стать пищей. Так же, как скотине в подвале.

Но он же не скотина. Он прислужник. Ниже вампиров, но выше скотины. Он связно мыслит, разумно говорит. Носит одежду. Его нельзя просто взять и съесть.

Есть же разница между тем, чтобы заколоть свинью и сожрать любимого пса. Есть же?.. Есть?..

Граф же ему обещал!..

— Эх, Парька… — покачал головой Дегатти. — Кому служил, на что надеялся…

Янгфанхофен с улыбкой подлил ему гранатового вина.

Назад в столовую Парька вернулся как ни в чем не бывало. По дороге вниз и обратно он полностью собрался. Мысли все еще путались, но внешне он казался совершенно спокоен. Только граф прислушался и недовольно спросил:

— Что это у тебя так сердце стучит, Парька?

— Хозяин, мне все-таки уже тридцать пять, — виновато сказал прислужник. — Сердце уже не то, а замок полон лестниц.

— Не молодеешь, Парька, — многозначительно посмотрел на других вампиров граф. — Ничего, потерпи еще немного, скоро мы тебя обратим. Тогда-то уж отдохнешь.

— Спасибо, хозяин, — ровным голосом ответил Парька. — Спасибо за ваши обещания.

Аэгвен продолжил перебирать струны, а рядом встал Парька с флейтой. Выводя мелодию, он исподлобья смотрел на сытых гогочущих вампиров. Он всегда желал войти в их круг, стать одним из них. Еще час назад смотрел, как на высших существ.

Но теперь внутри что-то оборвалось. Хозяин очень низко с ним поступил… еще не поступил, но собирается. Совсем как… человек.

Плохой мертвый человек.

До рассвета Парька вел себя, как обычно. Другой на его месте мог бы сходу обвинить хозяина в предательстве — но это было бы очень глупо. Хозяин либо просто открутит ему башку, либо лишит памяти.

После рассвета Парька тоже вел себя, как обычно. Другой на его месте мог бы податься в бега — днем, пока вампиры спят. Но это тоже было бы очень глупо. Как только хозяин проснется, он заметит пропажу и полетит по следу. Парьке от него нигде не скрыться — найдет по запаху мысли.

Поэтому следующие несколько дней Парька вообще ничем себя не выдавал. Он быстро успокоился, а страх сменился холодной решимостью. Времени в запасе много, хозяин им дорожит и расставаться пока не хочет. В ближайшие годы его точно еще не съедят.

А значит, Парька успеет придумать какой-нибудь план.

Княгиня Инеида давно отбыла, улетели с ней и остальные гости. Замок снова стал тихим местечком в глуши, на самом краю великой державы. Только сам хозяин, две его супруги, да три-четыре гостя, сменяющиеся каждую ночь.

Дольше чем на сутки задерживались немногие, и Парька не успевал их даже запоминать. Обычно хотя бы одного из них сопровождал прислужник, так что днем у Парьки тоже бывала компания.

И он терпеливо ждал такого дня, когда все гости будут без прислужников. Ждал дня, когда останется в полном одиночестве.

И однажды такой день наступил. Всего два гостя, поодиночке, оба без прислужников. Парька радушно принял их, помог устроиться, уложил графинь и графа, а потом лег вздремнуть сам.

Он проснулся в полдень. Теплый весенний полдень. Щебетали птицы, припекало солнышко, пели в саду цикады — а Парька своим кошачьим шагом спускался по каменным ступеням.

Он осторожно взялся за крышку саркофага. Тяжелая. Специально рассчитана на то, что бесшумно ее не поднять. Днем вампиры впадают в мертвенное оцепенение, но все равно нужно быть тише мыши.

Бессмертные господа прекрасно осведомлены о своих слабостях. И о том, что их окружают миллионы потенциальных врагов, они тоже прекрасно осведомлены. Крестьянские бунты случаются. Их каждый раз быстро и жестоко подавляют, но иногда вампиры все-таки гибнут.

Обычно Парька просто поднимал крышку — и хозяин от скрежета просыпался. Сейчас он сдвигал ее так бережно и плавно, словно та была из чистого стекла. Он не испытывал страха, сердце стучало размеренно.

Если даже граф очнется — он просто скажет, что услышал подозрительный шум и решил проверить, все ли в порядке. Вампиры распознают ложь по неровному биению сердца, но Парька за годы службы прекрасно научился врать.

Но граф не очнулся. Парька какое-то время смотрел на эти правильные черты, на мертвенно-бледное лицо. Двадцать лет он постоянно был подле этого… существа. Служил ему верой и правдой. Всего себя отдавал, был предан, словно пес. Терпеливо ждал, что с ним поделятся даром бессмертия, впустят в свой круг избранных.

Оказывается, им просто пользовались. Какой же он дурак. И ведь у него были подозрения — глубоко внутри он всегда понимал, что ничего ему не светит. Но он отчаянно отгонял их, до последнего надеялся, что в конце концов получит награду.

Точно так же, как наверняка до последнего надеялись десятки его предшественников. Сколько веков живет на свете граф Энневекле, сколько прислужников он сменил?

Сколько из них стали вампирами? Были ли среди них вообще те, кто стал вампиром?

Проклятая нежить. Мало им крови, они еще и души забирают.

С этой именно мыслью Парька воткнул в графа осиновый кол.

Вампир резко открыл глаза. На мгновение в них мелькнуло осознание, рот распахнулся, Парьку накрыло владычеством, темным вампирским колдовством… но все тут же схлынуло. Взгляд графа потух, кожа иссохла и затвердела… и он стал обычным старым трупом. Почти тысячелетней мумией.

Но если вытащить кол, он вернется к жизни. Эти штуки не убивают их окончательно. Вампира вообще очень сложно убить окончательно, и тем сложнее, чем выше он по родовому древу, чем ближе к Кровавому Князю.

А Энневекле — граф. От прародителя Кенниса его отделяют всего две ступеньки. Нужно не просто пронзить его осиной, но и уничтожить тело дотла, а пепел развеять над рекой. Тогда он вернуться не сможет.

Но вначале нужно расправиться с остальными. Он только что перешел роковую черту, совершил страшнейший из грехов в Империи Крови — и назад дороги нет. А гибель своего мужа графини могли почувствовать даже во сне — так что медлить нельзя.

Парька и не медлил. Уже через четыре минуты кол вошел в грудь графини Асии. А еще через три погибла и графиня Сидерика. Она единственная успела проснуться, уже начала сама сдвигать крышку гроба… Парька ей помог.

— Парька, что там случилось?.. — промямлила бледная красавица. — Что там с мо… аха-а-а-а!!!

Парька действовал с неожиданным спокойствием. Будто всегда это делал. На самом деле это оказалось не сложнее, чем охотиться на дичь.

Большая часть могущества вампиров — в страхе. Суеверном трепете. А Парька давно перестал их бояться.

Он видел их каждый день. Прислуживал им. Укладывал спать на рассвете и будил на закате.

И знал все их слабости.

Теперь гости. Эти не связаны с графом и графинями тесными родственными узами, так что вряд ли что-то почувствовали. Но оставлять их в живых нельзя. Некоторые на закате просто покидают замок, но другие перед отбытием прощаются с хозяевами, благодарят за кров и пищу. Иногда даже остаются еще на сутки.

Первый гость умер, не успев проснуться. А вот второй, видимо, что-то почувствовал. Он приоткрыл глаза, увидел стоящего над ним прислужника и сонно пробормотал:

— Уже ночь?.. Но я не… пха-ак!..

Колья были остро отточены. Парька легко вонзал их в ребра и тут же забивал поглубже молотком.

То, что вампиры боятся осины, знают немногие. Они тщательно скрывают свои уязвимые места. Если бы живые знали, как их лучше убивать, восстания проходили бы успешней. Все равно бы проваливались, конечно, но трупов господ было бы куда больше.

Но Парька знал многое. Двадцать лет в их замке. Двадцать лет. Друг с другом-то вампиры иногда говорили о подобных вещах — а у Парьки был удивительно острый слух.

И он жадно ловил каждое слово. Полагал, что ему это пригодится, когда он сам станет вампиром. Грезил, что когда его обратят и начнут рассказывать о тонкостях владычества, о умении летать, о уязвимых местах… он окажется самым способным учеником. И учитель будет восхищен.

«Парька, Парька, да ты будешь одним из величайших вампиров!» — слышал он у себя в голове и млел от предвкушения.

Что ж. Ситуация изменилась, но знания все равно ему пригодились. Об этом Парька размышлял, сволакивая тела господ на задний двор.

Там он сжигал мусор. Теперь в кучу старых досок и веток отправились пять высохших трупов. Парька обложил их соломой и плеснул масла.

— Все это время в замке был мусор, который я считал чем-то ценным, — произнес он вслух и ударил кресалом по кремню.

Бывшие господа сгорели быстро. Из огня доносился как будто глухой вой — они были еще «живы» там, внутри. Пытались выбраться, подмять разум Парьки. Он чувствовал эти слабые толчки, но просто отмахивался. Осиновые колья лишали вампиров сил полностью.

Но этот вой все-таки раздражал. Чтобы его не слышать, Парька заиграл на флейте. Пусть граф насладится напоследок любимой колыбельной.

Они сгорели дотла. Даже кости рассыпались в пепел. Парька аккуратно собрал все в мешок и спустился к реке. Был ясный полдень, так что на месте преступления его не застанут.

Возвращаясь, он напряженно размышлял. Теперь нужно избавиться от упырей. С гибелью графа они быстро начнут дичать. Возможно, перестанут воспринимать Парьку как своего. Возможно, уже перестали. Днем они из логовищ не вылезут, так что проблему желательно решить до темноты.

Впервые Парьке подумалось, что среди упырей могут быть его предшественники.

Этой низшей нежити в замке было полтора десятка. Обычно вампиры сдерживаются, чередуют бурдюки. Если выпить за раз слишком много — человек просто умирает. А если пить понемногу, но слишком часто — постепенно обращается в упыря. Становится тоже как бы вампиром… только безмозглым и разлагающимся.

Упыри не только пьют кровь, но и едят мясо. Для своих высших собратьев они как цепные псы. Подчиняются, служат, охраняют границы. Во множестве бродят в лесах и горах Империи Крови — чтобы крестьяне не пытались там прятаться.

Графских упырей кормил Парька. И сегодня он задал им корм в последний раз. Достал из погреба тушу… человеческую тушу. Нижнюю половину высосанного человека.

Удивительное дело. Парька делал это тысячи раз. Никогда у него не вызывало это эмоций. А вот сегодня он смотрел на эту тушу и думал, что это вообще-то человек. Точно такой же, как сам Парька. Но раньше он этого странным образом не замечал. Просто не воспринимал крестьян за стенами и скотину в подвале как людей.

Может, это граф на него слегка воздействовал?.. Чтобы Парька не терзался угрызениями совести и спокойно выполнял обязанности?.. Или это он сам двадцать лет считал себя не человеком, а чем-то вроде недовампира, переходной формой?

А теперь выяснилось, что вампиром ему не бывать. Он человек, и человеком умрет.

Что ж, этому мертвецу уже ничем не помочь. Но последнюю службу он сослужить еще может. Парька сделал множество надрезов и стал начинять мясо серебряной стружкой. Как буженину чесночными дольками.

Это еще одна тайна вампиров. Серебра они боятся больше всего на свете. Сильнее, чем осины. Сильнее, чем солнца. Поэтому в Империи Крови его очень мало — во избежание, так сказать.

Но оно не запрещено. Если бы вампиры официально запретили серебро, это вызвало бы подозрения. Поэтому в стране все-таки встречаются серебряные монеты и украшения.

В конце концов, вампиры не гибнут при виде серебра или от прикосновения. Чтобы их убить, нужен серебряный нож или стрела. Парька слышал, что некоторые вампиры даже сами имеют такое оружие — тайком, конечно.

Клановые войны случаются нередко. Вампиры, конечно, все друг другу родня, но им бывает тесновато. Да и скучновато тоже. Так что развлекаются они интригами, сварами… иногда бойней.

Бесящиеся с жиру выродки.

Странно. Раньше Парька не думал об этом такими словами. Он воспринимал вампиров как высших существ, а их войны — как благородные клановые конфликты. Что же, и правда граф слегка промывал ему мозги? Или он просто такой лицемер, что крутанулся в противоположную сторону, как только его перестало манить бессмертие?

Нет, всяко граф. Сволочь. Старая мертвая сволочь. Парька с удовольствием убил бы его снова, будь такая возможность.

Он положил мясо в кормушку и заиграл на флейте, созывая упырей. Те знали эту мелодию и сразу полезли изо всех щелей. Ползли на четвереньках, как собаки, спускались по стенам, спрыгивали с деревьев. У них повсюду укрытия — солнечный свет им тоже не нравится. Один упыренок вообще полз по потолку.

На этого Парька посмотрел с каким-то новым чувством. Это же было дитя. Ребенок лет семи-восьми. А сейчас это полуразложившийся труп с остатками светлых волос.

Вампиры всегда выбирают самых хорошеньких и симпатичных.

Упыри жрали с жадностью, как обычно. Рвали плоть, дрались друг с другом за самые лакомые куски. Оттолкнутый взрослыми, упыренок каким-то образом ухватил кишку и стал раскручивать, тянуть на себя.

Парька стоял в дверях, готовый тут же их захлопнуть, задвинуть засов. Прежде он никогда не боялся упырей — но прежде граф был жив. Он ограничивал этих вечно голодных бестий. Не позволял нападать на прислужника.

Но теперь… ему кажется, или они поглядывают на него как-то иначе? Мертвые глаза упырей ничего не выражали, но вести себя они стали чуточку по-другому.

Они же не скалятся, не рычат. Если упырь хочет тебя сожрать, он просто молча набрасывается. Так же, как хищные звери.

Пока что упыри заняты кормом, да и чары графа, видимо, еще не совсем рассеялись. Но вот один заволновался. Доел свой кусок, попытался отнять у других еще что-нибудь, но осталось слишком мало. Упырь повернулся к Парьке, глянул на него блеклыми глазами… и как-то нелепо задергался. Забился, издал сдавленный хрип — и стал рвать себе живот.

Парька приготовил много серебряной стружки. И начинил каждый клочок — но все равно кому-то досталось больше, кому-то меньше. Они издохли не одновременно. А сумевший урвать только часть кишки упыренок вообще остался жив. Теперь он бегал на четвереньках среди скрюченных трупов и нюхал, нюхал…

Парька поднял лук. Хорошенько прицелился. Упыренок наконец перестал метаться, повернулся к нему и посмотрел большими невинными глазами…

Мертвыми глазами.

Парька вдруг его вспомнил. Лет пятнадцать назад, точно. Он был еще совсем молод, сопровождал графа в дневной поездке по окрестностям. Старый вампир увидел через закопченные стекла играющих детей — те пускали в ручье кораблики. Один кудрявый мальчишка радостно бежал к двум другим, нес особенно большой и красивый кораблик…

«Какое прелестное дитя!» — снова прозвучало в голове. — «Поймай-ка мне его, Парька!»

Парька спустил тетиву. Стрела с серебряным наконечником вошла точно в горло.

Упыри — твари опасные, но очень глупые. Даже дикие животные умнее их. Убедившись, что все сдохли, Парька пересчитал тела и отволок на задний двор.

Сгорели они быстро.

Уже вечерело. Нужно приготовиться — могут появиться новые гости. Спрятать все улики и отрепетировать как следует свою ложь. Их не должно насторожить отсутствие хозяина.

Ничего сложного в этом нет. Граф неоднократно покидал свое обиталище. То один, а то и вместе с графинями. То отправлялся в романтические поездки, то подолгу охотился, а то улетал в Скозар, ко двору Кровавого Князя.

В этих случаях хозяйство оставалось на Парьке — все равно плата с гостей не берется. Всякий вампир обязан давать кров другому вампиру.

Так что ни первый, ни второй, ни третий гости ничего не заподозрили. Парька развлекал их музицированием, подал холодные закуски. С сожалением сказал, что скотина подцепила какую-то хворь, заменить ее не успели, и граф заранее просил принести извинения.

Двое из гостей отнеслись к этому спокойно. Вампирам не обязательно есть каждую ночь. Они без проблем могут поститься до десяти-двенадцати суток.

Но третий был с долгой дороги и сильно проголодался. Ужасно возмутившись, он смерил Парьку недобрым взглядом и заявил, что слетает поохотиться сам, пока не рассвело, но гостеприимство графа Энневекле его сильно разочаровало.

Парька облегченно выдохнул. Он ужасно боялся, что голодный гость пожелает перекусить им самим.

Но этот страх был даже полезен. Он хорошо скрыл ложь. Все гости подумали, что он просто боится за собственную жизнь, сообщая неприятную новость.

К счастью, вкушать от чужих прислужников не принято. Это как чужого кота пнуть. В гости тебя после этого точно не позовут — кому такое понравится?

К следующему полудню все трое гостей были мертвы и развеяны над рекой. Среди них не было графов или хотя бы баронов, и такие радикальные меры не требовались, но Парька решил перестраховаться.

А закончив с этим, он нерешительно спустился в подвал. К скоту, некормленому со вчерашнего утра.

Шум он услышал еще издали. Обычно пленники сидели тихо и почти не шевелились. Покорно ели, покорно справляли нужду. Много спали. Периодически Парька их мыл, чтобы графу не вдыхать амбре нечистот.

Но теперь с них спало прежнее оцепенение. Из замка ушла сила владычества. Люди не сразу, но пришли в себя — и осознали, где находятся.

Теперь они гомонили, плакали, пытались выбраться. Кто-то тряс решетку, кто-то пытался выворотить ее из каменной кладки.

Парька как следует обмыслил, что им скажет. И теперь, спустившись, он постучал в стену и окликнул:

— Мир вам!

— Прихвостень! — ахнула какая-то женщина. — Это прихвостень!

Они все сразу замолчали и уставились на Парьку с тихим ужасом. Их разделяли толстые решетки. Мужчины прижимали к себе женщин и детей.

— Это… вы тоже очнулись, да?.. — неловко спросил Парька, почесывая в затылке.

— Тоже?.. — спросил белобородый старик.

Он был тут такой единственный. В основном вампиры питаются молодежью, юношами и девушками. Реже — детьми и людьми среднего возраста. Но иногда у них бывает настроение вкусить… выдержанной крови. Как человеку иногда хочется сушеной рыбы или вяленого мяса.

— Ты, парень, кто будешь? — спросил старик. — Графский прислужник?

— Был, — сказал Парька, перебирая ключи. — Помер граф, я и очухался.

— Помер?.. — раздались шепотки. — Вампир помер?..

— Помер, помер.

— И жинки его?..

— И жинки. И гости. А у меня в голове сразу этак взяло — и прояснилось… у вас тоже, да?..

На самом деле Парька не был уверен, что был под воздействием. Но он предпочитал думать, что говорит сейчас правду. Тем более, что некоторые изменения он и вправду чувствовал.

— А как же это они померли-то? — спросила женщина, которую он выпустил первой.

Она уже шагнула было к выходу, но в нерешительности остановилась.

— А упыри? — вспомнил еще кто-то. — Упыри-то во дворе?

— И упыри померли, — рассеянно ответил Парька. — Все померли, я один остался. Теперь вот вас выпускаю.

— Спасибо, — выходя наружу, буркнул старик. — А как же это они померли-то все разом? Скажи-ка, прихвостень.

— Да я их и грохнул. Всех.

Воцарилась тишина. Пленники смотрели на него в изумлении.

Они не верили. Парька понял, что ему не верят. Вампиры любят иногда поиздеваться над живыми, дать ложную надежду, а потом насладиться их ужасом. Кажется, когда Парька был еще ребенком, граф устраивал такие охоты… потом ему как-то прискучило…

— Может, убьем его? — вдруг сказал кто-то. — Он же прихвостень.

Парька резко шагнул назад, сжимая длинный кинжал. Он не боялся пленников — те годами сидели в подвале, питались одной кашей, мало двигались и страдали от малокровия. Если что, он от них легко убежит.

— Они все мертвы, — сказал он терпеливо. — Уже второй день. Если хотите — сходите, посмотрите на саркофаги. Сейчас день, а они пустые.

— И что? Может, улетели куда.

— А вам-то какая разница? — пожал плечами Парька. — Даже если так. Клетки открыты, ворота открыты. Вы свободны. Хуже вам может стать? На той стороне реки у вампиров власти нет.

— У вампиров власть везде, куда они могут долететь, — мрачно сказал один из мужчин.

— Сейчас полдень. У вас есть время до вечера, чтобы уйти как можно дальше. Но за вами никто не полетит — граф мертв, и об этом никто не знает… пока что.

Пленники колебались недолго. Они поверили, что Парька тоже был под чарами владычества. Он накормил их досыта, дал новую одежду, дал припасы и оружие. Позволил брать из замка все, что захочется.

Вообще-то, некоторые даже и не захотели уходить. Они решили, что раз уж граф мертв… теперь они тут хозяева. Замок-то в их распоряжении, а припасов в нем хватит надолго.

Но Парька напомнил, что этот замок — своего рода приграничная гостиница. С закатом явятся новые вампиры. Лучше уйти как можно дальше, пока светит солнце.

— Хотите — идите обратно в свои деревни, — сказал он. — Хотите — ищите лучшей доли за рекой. Но тут вам делать нечего. Тут останусь только я.

Говоря это, он чиркал ножом, затачивая очередной кол. К сожалению, они одноразовые, вынимать из ран их нельзя. А осин в лесу немного, вампиры их не слишком жалуют.

Пленники не отрывали от кола взглядов. Парька так и не сказал, как же померли вампиры, но это и без того понемногу до всех дошло.

К счастью, никто не спросил, почему он их убил, если сам тоже был под чарами. Не сопоставили. Слишком отупели от долгого сидения в подвале.

Или просто решили не задавать лишних вопросов. Больно уж ловко Парька орудовал ножом.

Вскоре замок опустел окончательно. Пленники разделились на три группы. Самая большая двинулась на юго-восток, к реке. Две другие — к ближайшим деревням. Парька их предупредил, чтобы не болтали лишнего, но на многое не рассчитывал. Слухи поползут очень быстро.

Или все-таки не очень. Парька постарался им втолковать, что пока граф мертв, а нового нет — в его землях можно жить спокойно. Но как только о его смерти узнают… страшно представить, что вампиры сделают. Со стариком и парой мужиков постарше он еще поговорил отдельно — попытался убедить сняться с места и уходить тоже за реку. Всеми деревнями.

А то ведь вырежут. Вампиры не будут разбираться. Да и не поверят, что один-единственный прислужник убил аж девятерых из них. Скорее уж заподозрят новое восстание.

Парька не знал, прислушаются ли к нему беглецы. Оставшись в замке один — теперь уже действительно один! — он стал готовиться к новому приему гостей.

Ими стала молодая супружеская пара. Самые обычные вампиры из младших поколений. Причем в отличие от того же графа и его графинь, эта пара не состояла из обратителя и обращенного. Просто два вампира из разных кланов, сошедшиеся в подобии брака.

Парька почти до рассвета вел с ними светскую беседу. Скормил ту же самую ложь о море среди скотины, снова извинился, что графа нет дома, и предложил холодные закуски. Вампиры не пьют вино и другие напитки, так что в ледяном погребе хранились бутыли с кровью.

Эти двое возвращались из свадебного путешествия. Летали на юг, в дикие земли. Развлекались там в людских королевствах, радовались своей вечной жизни.

Утром Парька убил обоих и сжег на заднем дворе.

Рано или поздно смерть графа обнаружат. Когда тот не явится на очередной бал или когда снова наведается близкая родня. Да и Кровавый Князь, ходят такие слухи, может услышать любого из своего потомства на любом расстоянии.

Но когда смерть графа обнаружат, когда узнают, кто его убил… жизнь Парьки не будет стоить ломаного медяка. Ему не простят. На него объявят охоту.

И как бы далеко он ни убежал — его отыщут.

А следовательно, нет особой разницы, где ему находиться. В замке он как в родном доме, тут он знает каждый кирпич. Рано или поздно его убьют — но до тех пор он прикончит столько кровососов, сколько сумеет.

И так потянулось время. Не столь уж и многое изменилось в жизни Парьки. Днем он по-прежнему готовился к приходу гостей, а ночами изображал радушного хозяина. С утра убивал двух-трех вампиров, тщательно их сжигал и ходил к реке развеивать прах. Точил колья, выискивал повсюду серебро.

Окрестные деревни постепенно пустели. К Парьке таки прислушались. Но пока крестьяне еще оставались, Парька выменивал у них монеты на вещи из замка. А старый кузнец сварганил ему отличный длинный кинжал — сверху серебряный, а внутри железный. Наконечники для стрел Парька научился делать и сам.

— Рисковый ты, Парька, — сказал ему старик Лекреат, когда собрался уходить с родней за реку. — Сорвиголова. Пошли с нами-то.

— Меня будут искать, — отказался Парька. — И когда меня найдут — лучше, чтоб только меня.

— Ну прощай тогда. И ты это, знай — я тебя бесконечно уважаю. Мы все. В хате моей что осталось — бери, коли нужно.

Закончилась весна, наступило лето. Смерть графа все еще не обнаружили, хотя вампиров на счету Парьки перевалило за сотню. Деревни близ замка полностью опустели, и теперь он с почти чистой совестью говорил гостям, что в округе свирепствует мор.

Постепенно он все больше наглел. Ему уже не хотелось тратить время на обихаживание кровососов. Когда вампир являлся один и не из могучих, Парька просто усаживал его за стол, говорил, что граф сейчас присоединится… и перерезал горло кинжалом.

На старых и опытных вампиров он так не покушался. Умел отличать. Этих он по-прежнему не трогал, пока крепко не уснут.

Хотя и молодые иногда чувствовали опасность. Один раз Парька едва не погиб. Сказал, что сейчас приведет графа, как делал уже несколько раз… и вампир вдруг переместился к нему. Обратился в туман, проявился прямо перед Парькой… и схватил за руку.

— Я чувствую ложь, — прошипел он. — Что у тебя на поясе?! Нож?!

Он откинул полу кафтана — и уставился на серебряный кинжал. Хватка усилилась… сейчас сломает запястье!..

— Ага, нож, — сказал Парька, ударяя второй рукой.

На той был браслет. Сам медный, а внутри длинный серебряный шип. Парька выкинул его одним движением, ударил точно в ухо — и вампир упал мертвым.

Серебро — самое лучшее. Осиновый кол еще попробуй воткни. Да и не убивает он полностью, все равно потом сжигать придется. А серебра хватает самого по себе. Даже самой малости хватает, лишь бы ударить удачно.

А ударить удачно Парька всегда умел.

Хорошо, что других гостей в эту ночь не случилось. Вообще, с приходом лета они стали являться реже. Вампиры предпочитают долгие ночи, так что путешествуют больше зимой.

Возможно, Парьке стоило уйти тем же утром. Но он стал слишком дерзким, начал играть со смертью. Слишком привык к мысли, что каждый прожитый им день — это день, украденный у роковой судьбы. Что он все равно обречен.

Вампиры все равно его казнят, так какая разница, обвинят ли его в убийстве одного вампира или сотни… тысячи!.. миллиона!..

Не, занесло что-то. Их столько во всей Империи Крови нет.

А спустя еще пол-луны к воротам замка подъехала карета-гроб. С козел спрыгнул огромный прислужник с серой кожей — и Парька поморщился. Он не любил убивать прислужников. Увы, обойтись без этого не удавалось — те яростно защищали своих хозяев.

Видимо, они действительно все под чарами… или нет?.. он помнил свое страстное желание стать одним из господ. И поначалу он ведь убивал первыми вампиров, но прислужники… прислужники не приходили в себя. Они страшно злились на Парьку. Или пугались, пытались убежать.

Парька не мог дать им уйти. Они бы привели других. И эти вампиры уже знали бы, что их ждет.

Трупы, трупы, трупы, трупы. Каждый день. Парька привык к ним, и не слишком взволновался при виде очередной кареты.

Но из нее вышел… барон, кажется. Вампир с холодным цепким взглядом. Он прошел прямо под солнцем — его кожа тлела и дымилась, но он будто ничего не замечал.

Крепкий орешек. Не такой, как граф Энневекле и другие расслабленные господа. Они слишком привыкли к робости живых, к своему безграничному могуществу. Им просто не приходило в голову, что какой-то человечек может на них нападать. Не толпой, в яростном безумии, как иногда все-таки случается, а в одиночку, спокойно и хитро.

— А графа нет дома, — сказал Парька, кланяясь в дверях. — Проходите скорей, господин, солнце же!..

— Я не спешу, — сказал вампир, входя в прохладный сумрак. — Где же твой граф?

— Да вот… исчез он, — растерянно сказал Парька. — Сам не знаю… пол-луны уж не появлялся…

Что-то заставило его изменить легенду. Каким-то звериным чутьем он почувствовал, что обычное вранье не прокатит.

— И хозяйки тоже… — добавил он. — А вы проходите, проходите, располагайтесь! Я сейчас!

Вампир шел медленно и плавно. Будто парил над полом. Его кожа с тихим шуршанием зарастала, ожоги быстро исчезали… а взгляд был такой уж цепкий, такой внимательный…

Пожалуй, это не барон. Возможно, граф.

— Не чувствую в замке живых, — сказал вампир. — Только ты, мой прислужник и… крысы. Чем граф кормится? Только охотой?

— Да, он предпочитает охоту, — торопливо заверил Парька. — Особенно с некоторых пор. У нас тут странные дела творятся, господин…

— Поподробнее, лакей, — велел вампир.

— Может, подать холодных закусок? — предложил Парька, косясь на прислужника.

Прислужник тоже вызывал у него опасения. Он никогда раньше не видел таких верзил, но сразу понял, кто перед ним.

Тролль. Говорят, они живут где-то на севере. А еще говорят, что они могут голыми руками разорвать человека на части.

— Что смотришь? — рыкнул прислужник. — Неси свои закуски.

— Не надо, — остановил Парьку вампир. — Я не голоден.

— Я горлоден! — довольно дерзко сказал прислужник.

— Угомонись, — чуть дернул рукой вампир, и тролль опустил голову.

То ли барон, то ли граф опустился в кресло, сцепил пальцы в замок и обратил взор к Парьке.

— Рассказывай, лакей, — велел он. — Что у вас здесь происходит?

Мысли Парьки заметались. Похоже, вот оно — то, чего он боялся. Из Скозара явился дознаватель. Кто-то наконец-то заметил, что в этих краях пропадают вампиры.

А потом он заставил себя успокоиться. Тоже сел в кресло, поворошил угли в камине, пылающем среди летнего дня, и неспешно стал излагать свою легенду. Говорил он так убедительно, что аж сам верил в свои слова.

— Ужасы какие-то у нас творятся, — сокрушенно произнес он. — Сначала мор по деревням прокатился, вся скотина передохла… и не только двуногая, но и четвероногая. Сами проверьте, господин — опустели деревни-то. Кто выжил, те прочь побежали — кто куда. Иные даже за реку, хоть и запрещено. Граф их отлавливал, да без толку…

— А когда мор начался? — осведомился дознаватель. — Как проявлялся?

— Нарывы на коже, — без раздумий ответил Парька. — Как волдыри. Несколько дней горит человек — и помирает. Граф следил, чтоб на другие земли не перекинулось, да я уж не знаю, вышло ли. Думаю, из соседей кто и напакостил. Оно сами знаете, как обычно-то бывает.

— Знаю. Дальше.

— А что дальше? Пол-луны назад граф полетел куда-то с графинями вместе, да так и не вернулся.

— Говорил что-нибудь перед отлетом?

— Сказал, что вроде понял, кто ему пакостит. Хочет проверить.

— И в какую же сторону он полетел?

— Ох… да я и не знаю, господин… — почесал в затылке Парька. — Он же туманом обернулся… и графини с ним… Мне велено было гостей встречать в его отсутствие, я то и делаю…

Он старательно прикидывался недалеким деревенским мужичонкой. С его толстощекой простецкой рожей получалось убедительно. Он заламывал руки, в отчаянии глядел на дознавателя… даже позволил пальцам задрожать.

— Что ж мне делать-то теперь, господин? — жалобно спросил он. — Получается, граф Энневекле… хозяин мой… помер?.. А он же меня обратить обещался…

Тролль-лакей язвительно хмыкнул. Дознаватель вперился в Парьку пристальным взглядом. Явно прислушивался к биению сердца.

— Много гостей-то у тебя было? — наконец спросил он.

— Вот знаете… сейчас совсем немного. В прошлых годах больше было. Будто забыли наш замок, стороной обходить стали. Может, мор тому виной?..

— Может, и мор, — задумчиво сказал дознаватель. — А ты сам не болел, получается?

— Повезло, видать… Хотя я не больно-то с деревенскими общаюсь… А как скотина начала хворать, так я графу-то и сказал, так он повелел мне к ним не спускаться. Сам пошел, да и…

— Хватит, — прервал его дознаватель. — Красиво стелешь, скот. Я почти поверил.

— Где я прокололся? — хмыкнул Парька, незаметно опуская руку за кресло.

— То, что ты описал — оспа или бубонная чума. И если бы люди бежали в соседние волости, мор бы вспыхнул и там. А я был в соседних волостях — и нигде больше никто не болел. И я знал Энневекле. Он бы никогда не взял Асию на клановые разборки.

— Мир его праху, — вздохнул Парька. — Хороший был у меня хозяин. Хоть и поганый кровосос.

И он дернул шнур.

Портьеры рухнули разом. Из распахнутых настежь окон хлынул солнечный свет. Вампир зашипел от нежданной боли — а сам Парька выпал из кресла и перекатился в сторону. Мигом спустя по сиденью ударил тролль — он все это время осторожно перемещался к нему.

А пока дознаватель кривился и морщился, пока выпрямлялся тролль, Парька ринулся к ближайшему окну — и выпрыгнул наружу. На свет, на солнце.

Солнечный свет переоценивают. Иные считают, что вампиры под ним мгновенно сгорают. Это не так. У молодых кожа действительно пылает, будто факелом тычут, но они от этого не дохнут. Им просто больно. Кровавый Князь, говорят, вообще ходит под солнцем и только почесывается.

Так что Парька не удивился, когда дознаватель выскочил следом. Перемахнул перила и побежал по крыше, дымясь и шкворча.

К счастью, на солнце вампиры хотя бы теряют часть сил. В туман дознаватель превратиться не мог.

— Тебе не сбежать, бурдюк! — крикнул тот, поднимаясь в воздух.

Но летают они под солнцем тоже медленней, так что Парька лишь извлек из ножен кинжал. Если вампир ринется с той стороны, то надо встретить вот здесь…

Со звоном разбилось другое окно, и на крышу вылез тролль. В полтора раза выше Парьки, с шишковатыми ручищами и огромным носом, он неуклюже затопал по черепице.

Тролли тоже под солнцем не дохнут. Крестьяне думают, что они в камень днем превращаются. Не, они на ярком свету просто видят плохо. Вон этот как щурится — будто прямо в лицо фонарь сунули.

По мозгам ударило вампирским колдовством. Дознаватель применил владычество — и Парька зашатался. Замер, точно кукла, выронил кинжал и распахнул рот.

— Да, господин… — пробормотал он вяло.

Дознаватель приземлился рядом. Уверенно шагнул к нему, обнажая игольчатые клыки.

— Какой шустрый скот, — с легким даже восхищением произнес вампир. — Это ты убивал бессмертных?

— Да-а-а…

— Сколько всего?

— Не помню… сто… пятьдесят…

— Сто пятьдесят?!

Дознаватель посчитал бы, что ему опять лгут, но сейчас бурдюк под чарами владычества. Да и к чему ему лгать во вред себе?

— Пожалуй, я тебя не казню, — сказал дознаватель, берясь за воротник Парьки. — Ты примешь Дар. Такие нам нужны. Гордись, скот, тебя обратит сам князь Эрмет.

— Не, спасибо, — вдруг сказал Парька.

Его взгляд стал осмысленным, а руки резко саданули вперед. Из обоих рукавов вылетели скрытые клинки. Длинные ножи, спрятанные на запястьях. Парька не один день изобретал, как их там получше закрепить.

И оба ножа вошли дознавателю в грудь.

Князь умирал дольше, чем обычные вампиры. Пытался слезть с клинков, трясся, тянулся к Парьке клыками. Силища в нем оставалась чудовищная, и бывший прислужник понял, что сейчас не выдержит. Сломается под напором.

Хорошо хоть, вампир давил только грубой силой. Владычества его серебро лишило, в голове Парьки прояснилось… жаль, толку от этого сейчас нет…

А тут подошел еще и тролль…

Все, конец.

— Ща поморгу, — рыкнул верзила.

И вонзил серебряный кинжал в спину вампира.

Пока они вдвоем сжигали тело дознавателя, Парька сказал:

— Ты первый прислужник, который обернулся против хозяина.

— Я не слурга, — проворчал тролль. — Я раб. Но борльше нет.

— А как тебя зовут?

— Бозгот.

— Пойдешь со мной, Бозгот? Я, наверное, ухожу за реку. Из империи. Меня будут искать… и тебя тоже.

Тролль немного подумал, потом кивнул.

Два года спустя…

Анешка бежала по лесу. Сзади слышался хохот, улюлюканье. В кронах деревьев, под корнями, в палой листве. Шепотки и хихиканье.

Девушка была в ужасе. Она уже поняла, что сегодня умрет. Но смириться с этим не могла, и продолжала бежать в темноту, в ночь. Не знала даже, что впереди, не видела толком дороги — но остановиться было еще страшнее.

Вампиры упали прямо с неба. Выросли из ниоткуда — сразу двое. Один схватил Анешку за плечо, второй рванул платье.

— Ах-ха-ха-а, люблю сочетать завтрак с променадами!.. — глумливо сказал один.

О них давно уж ходили слухи. Жить рядом с Империей Крови — ужас ужасный. Все время прилетают оттуда твари, не знаешь уж, куда податься. Встретить можно везде, в любой момент — и хорошо, если просто проснешься с ранками на шее. Значит, приходил и поел, но не убил, не похитил.

А бывает вот как с ней… Когда просто ловят после заката — и гоняют. Когда хотят еще и поиграться, поглумиться.

Анешка крепко зажмурилась, желая только, чтобы все поскорей закончилось. Сейчас клыки вонзятся в шею…

Что-то свистнуло. Хватка на плече ослабла. Анешка открыла глаза — и увидела, что вампир падает. Из груди у него высунулась стрела… мерцающая серебром в лунном свете.

Второй вампир отбросил Анешку, поднялся в воздух, начал превращаться в туман — но его полоснуло по шее. Семихвостая плеть с ежиками на концах. Каждый врезался в кожу — и тварь закричала от боли.

Плетью орудовал невысокий коренастый дядька с простецким лицом и густыми бакенбардами. Да так умело, словно всю жизнь убивал нежить. В другой руке у него появился длинный кинжал, он как-то удивительно быстро переместился к вампиру — и пронзил ему сердце.

Из зарослей выступил серокожий тролль с огромным луком. Он вырвал стрелу из вампира и стал чистить от черной крови.

— Жива? — спросил дядька. — Ну и хорошо.

Он посмотрел на останки вампиров, цокнул языком и молвил:

— Братья Ардизелле, м-да?.. Надо скорее сжечь. Кликни Мадьку с Эшкой.

— Э-э-эй!.. — пробасил тролль, приставив ладони ко рту.

Через пару минут появились паренек с девчонкой — совсем молодые, почти подростки. Они принесли мешки и принялись споро запихивать в них трупы.

— Спасибо… вам… — прошептала Анешка, сидя на тропе и с каким-то удивлением глядя на охотников.

— Не за что, милая, — ответил дядька. — Не ходи больше одна по ночам. Они здесь уже как дома.

— А… ага… — кивнула Анешка. — А… а вы кто?

— Да так, группа друзей.

— А можно мне… к вам?..

— Тебе?.. — окинул ее взглядом дядька. — А что ты умеешь?

— Ни… ничего… Просто… мне… некуда… больше…

Дядька немного подумал. Посмотрел на тролля, взвалившего на плечо один мешок, на двух подростков, тащащих второй.

— Помощники всегда пригодятся, — вздохнул он. — Пошли, коли не шутишь.

— Спа… спасибо!.. — вскочила Анешка, хватая его за руку. — А как мне к тебе обращаться, сэр ры… рыцарь?..

— Я не рыцарь. Меня зовут Парька… Парифат. Меня зовут Парифат.

Честно говоря, Парька уже крепко подзабыл свое полное имя. Слишком давно не пользовался.

Но глядя в восхищенные глаза девушки, он вдруг его вспомнил.

— Для вампиров он стал настоящим кошмаром, — закончил Янгфанхофен. — Спустя еще несколько лет за ним шли сотни последователей, а к концу жизни — целая армия. Он сплотил их. Научил сражаться. Научил побеждать. Ну а что было дальше, вы и сами прекрасно знаете.

— А представьте, каким был бы мир, если бы его тогда все-таки обратили, — хмыкнул Бельзедор.

— Да, возможно, люди бы до сих пор жили под пятой вампиров.

— Спасибо графу Энневекле, что побрезговал бедолагой.

— Подожди, — вскинул руку Дегатти. — То есть ты хочешь сказать, что рыцарь Парифат… основатель ордена Парифата… человек, в честь которого назвали Парифатскую республику, Парифатскую империю и даже всю нашу планету… этот человек был изначально каким-то разобиженным прислужником вампира?!

— Ну да, — подтвердил Янгфанхофен. — Вот такие они — ваши герои.

— А вот это ты сейчас зря, — нахмурился Бельзедор. — Он был самым настоящим героем. Одним из величайших.

— Ты издеваешься? — настороженно спросил Дегатти.

— Нисколько. Конечно, начал он не с самой лучшей мотивации, но потом-то все изменилось. Он вырос над собой и стал истинным борцом со злом. На самом деле такие герои даже лучше тех, что изначально праведны просто потому, что их мысли ходят только по прямой линии. Перестав быть прихвостнем кровососов, Парифат спас не только чужие души, но и собственную. Мне жаль, что он умер задолго до моего рождения. Я бы охотно с ним сразился.

— Вряд ли у него были бы против тебя шансы, — пробормотал Дегатти. — Я согласен, что он стал лучше, но он же был обычным человеком, без особых способностей. Просто наловчился охотиться на вампиров.

— Вы, волшебники, все-таки такие спесивые, — покачал головой Бельзедор. — Всех, кто не умеет колдовать, сразу записываете в третий сорт. Но обычные смертные тоже могут быть героями. Даже те, у которых нет ни магии, ни уникальных способностей, ни чудо-мечей. Иногда они тоже совершают настоящие подвиги.

— Да я даже… да я не про это вообще!.. Что ты меня опять говном выставил?!

— Ну-ну, не ссорьтесь, вы же друзья, — подлил им белого рома Янгфанхофен. — Выпейте лучше еще, а я расскажу новую историю. Про настоящих героев.

— Обычных смертных?

— Смертных, да… а вот обычных ли?.. Как посмотреть…

— Опять что-то из древних времен? — спросил Бельзедор.

— Нет, для разнообразия — совсем свежая. Это случилось всего год назад…

1520 год Н.Э., Парифат, Мистерия.

Главные улицы Валестры богаты чудесами. Волшебными лавками, ресторанами с кухнями всего мира, развлечениями на любой вкус. Там всегда полно иноземных гостей — купцов, паломников, абитуриентов. По праздникам они наводнены школярами и студиозусами.

Но кроме главных улиц есть и второстепенные. Обычные тихие переулочки — почти такие же, как в других странах, не столь обильных волшебством. Например, улица Терновника и Плюща — со старинными домами в три и четыре этажа. Каждый увит плющом и виноградными лозами, в палисадниках растут яблони и черемуха, а на верандах сидят старички с трубками.

Здесь живут далеко не только волшебники. На самом деле три четверти жителей Валестры колдовать не умеют. Тут селятся немогущие потомки и родственники волшебников, эмигранты из других стран и скромные работники Типогримагики.

Но волшебники здесь тоже живут. Не все же они происходят из древнего рода и владеют фамильной усадьбой у Радужной бухты.

— Вы это в пику мне, что ли? — разозлился Дегатти. — Что вы на меня так смотрите, как будто я эту усадьбу у бедняков отнял? Я в ней даже не живу.

Не все же они происходят из древнего рода и могут запросто разбрасываться фамильными усадьбами у Радужной бухты…

— Янгфанхофен, прекрати!

Многие получают дома в наследство. Семьи живут здесь веками, поколение за поколением. Жилье-то в Валестре очень дорогое — скромная квартирка на несколько человек стоит больше, чем помещичья усадьба в какой-нибудь средненькой стране.

Другие жилье снимают. Почти в каждом доме на улице Терновника и Плюща верхние этажи — съемные. В одном из них и жил уже много лет известный детектив-волшебник — Репадин Жюдаф.

Большую часть года он проводил в разъездах. Его услуги везде были востребованы, заказов всегда хватало. Так что в основном он ночевал в гостиницах, на постоялых дворах или у самих же клиентов.

Но иногда он возвращался в Мистерию… отдохнуть. Отрешался от работы и просто сидел дома. Поливал петунии, читал книги или, как сейчас, жарил картофельные оладьи.

— Репадин!.. — донеслось со стола шипение. — Репадин, ты прервался на самом интересном месте!

— Я знаю, знаю, — рассеянно ответил волшебник.

— Репадин, неужели тебе не интересно, кто убийца?!

— Да я уже догадываюсь…

— Но точно ты этого не знаешь!

Жюдаф вздохнул. Книги не любят, когда чтение прерывают. Всегда боятся, что их забросят и не дочитают. От этого книга чувствует себя… неинтересной.

Униженной.

Чтобы не слышать ворчание недовольного романа, Жюдаф начал мурлыкать песенку. Ему подпевали тарелки, ложки, ножи. Вплел свой бас холодильный шкаф, зазвучало контральто овощной терки.

Картофелины с радостным визгом ездили по лезвиям, переходя в новое состояние. Голос теста постепенно усиливался — оно росло, распухало, обогащалось новыми компонентами.

— Ох, теперь во мне еще и яичко… — чуть сладострастно сказало оно. — Я становлюсь все лучше…

Жюдаф бросил щепотку соли.

— Еще!.. — попросило тесто. — Еще!.. Вот, теперь в самый раз, я идеально посолено!

Жюдаф в последний раз перемешал тесто, раскалил сковороду, плеснул масла и начал зачерпывать тесто ложкой. Отделяясь от основной массы, будущие оладьи тут же обретали собственные голоса и присоединялись к хору. Они подсказывали, когда их лучше всего перевернуть, и сами чуть-чуть пододвигались, почти что напрыгивали на лопаточку.

— Сейчас!.. сейчас, а то я подгорю!.. — звонко верещали они.

— И я тоже!.. Скорее!..

— Замечательно получилось, — сказал Жюдаф, когда все оладьи были готовы, а пение смолкло. — Но, возможно, мне надо в Госпитиум.

Он привык к подобному образу жизни. Но вообще волшебникам его специальности стоит время от времени проходить курс психозрительства. Слишком уж это все способствует безумию.

Смазывая оладьи сметаной, он в то же время набирал номер на стекле дальнозеркала. То сразу засветилось, на другой стороне появилась широкое краснощекое лицо.

— Репадин, — донесся сочный бас. — Мир тебе.

— Мир и тебе, Медай, — кивнул Жюдаф. — Найдется окошко в ближайшие дни?

— Для старого приятеля — хоть сегодня… хотя лучше завтра. Я уже готовлюсь к ужину.

— Я тоже, — поднял на вилке оладью Жюдаф. — И ужин сегодня чересчур болтлив.

— Да-а?.. А как себя в целом чувствуешь?

— Нормально. Вещи все еще радуются, когда их применяют по назначению. Но назойливость растет.

— Репадин, ты не дочитал! — ныла книга на другом конце стола. — Если не вернешься к чтению, расскажу концовку!

— Некоторые вещи меня шантажируют, — ровным голосом сказал Жюдаф. — Но пока по мелочи.

Медай Тауване задумался. Жюдаф — один из самых талантливых волшебников своей породы. Профессор, девять лет назад получил Бриара третьей степени… у него редкий дар. Но он слишком часто ходит по краю, балансирует в каком-то шаге от сумасшествия.

Почти все выпускники факультета жизни могут в той или иной степени общаться с неодушевленным. Но обычно они сами к нему обращаются. Пробуждают, в некотором смысле. Им приходится прилагать определенные усилия, чтобы вещь заговорила.

А вокруг Жюдафа все само оживает, обретает личности, болтает на разные голоса. Никто другой этого не видит и не слышит — просто так работает его магия, все происходит исключительно в его голове. Но по психике это бьет так, что не позавидуешь.

Такова плата за могущественный дар. Многие волшебники, родившиеся с каким-то редким талантом, вынуждены страдать от собственных способностей.

— Приходи завтра с утра, — сказал Тауване. — Загляну тебе в голову.

Жюдаф кивнул и погасил дальнозеркало. В молчании доел оладьи — все до последней крошки. Он никогда ничего не оставлял на тарелке — не мог вынести горького плача объедков. Как бы ни уговаривало его мусорное ведро, что это нормально, что вон тот кусочек подгорел и есть его не стоит — Жюдаф не поддавался.

— Заткнитесь все, — приказал он, ложась в постель. — Я буду спать.

Вещи замолчали. Они переставали оживать, когда Жюдаф закрывал глаза.

Пока еще.

Пусть Тауване завтра как следует покопается. Он отличный психозритель, один из лучших в Мистерии. У него тоже свои тараканы, он в буквальном смысле ныряет в разум клиента и… Тауване не рассказывает, что он там видит и делает. Говорит, что клиентам этого знать не стоит, иначе перестанет работать.

Но Жюдафу после сеансов становится лучше. Это самое главное.

А вот если в один прекрасный день даже Тауване не сможет ничего сделать… тогда привет, Госпитиум. Бывали случаи, когда специалисты вроде него не просто слышали голоса вещей, а начинали им подчиняться. Выполнять приказы какого-нибудь кухонного топорика.

Вы знаете, чего хотят кухонные топорики? Они хотят рубить мясо.

С этими невеселыми мыслями волшебник погрузился в сон. Обычный сон без сновидений. Он никогда их не видел. Хотя бы во сне его психика отдыхала.

Но проснулся он не в собственной постели. Он проснулся в незнакомой комнате без окон и дверей.

Вокруг витала скверна. В какой-то невообразимой концентрации. Жюдаф почувствовал нарастающий ужас и принялся размеренно дышать.

Возможно, он все еще спит. Такое бывает. Разум думает, что ты уже проснулся, а тело все еще спит. Обычно такое состояние сопровождается тревогой и даже галлюцинациями.

Но это не галлюцинации. Жюдаф умел отличать настоящее от иллюзий.

А еще он мог двигаться. Он шевельнул рукой… ногой… сел на кровати.

Он может двигаться. Плохо. Значит, все реально.

Или он все-таки сошел с ума. Возможно, стоило попросить Тауване принять его срочно.

Но если бы он сошел с ума, это случилось бы по-другому. При чем тут скверна, при чем тут какая-то запертая комната? Он примерно представлял, как это будет выглядеть… не так, точно.

Он медленно встал и принялся изучать окружение. С предметами пока заговаривать не стал, а сами они странным образом помалкивали.

Необычно.

Обстановка была скудная. Ни окон, ни дверей, белые стены без рисунка, на одной — зеркало. Светло, хотя источников света нет. Простая железная кровать, высокий шкаф, деревянный стол. На спинке кровати висит его собственный костюм. На столе бутылка воды, немного пищи и лист бумаги.

А еще… еще тут нет маны. Полная сушь, эфирный штиль. Очень много скверны, почти что сама Тьма в предельно разреженном виде, но мана отсутствует.

Других волшебников это должно ужасно ограничивать. К счастью, большая часть способностей Жюдафа в мане особо не нуждается. Он чтец аур, маг-распознаватель. Его манозатраты настолько низки, что почти всегда хватает внутреннего источника.

Жюдаф оделся и изучил содержимое карманов. Пусто. Неведомый похититель оставил ему костюм, но забрал все личные вещи. Жаль, в плаще было дальнозеркало, оружие, кое-какие инструменты и артефакты.

Он окинул стены беглым взглядом. Если дверь просто скрыта иллюзией или трансформирована, он сможет ее найти и уговорить вернуться в рабочее состояние. Вопрос лишь в том, куда она будет вести… но об этом тоже можно спросить.

Одно место привлекло его внимание. Реальность чуть ослаблена — возможно, раньше тут был проем, который подвергли прямой метаморфозе. Жюдаф подошел поближе и стал всматриваться…

— Лучше прочти сначала меня, — прошелестело сзади. — А то пожалеешь… Ты пожалеешь в любом случае, но если не прочтешь — пожалеешь сильнее…

Жюдаф немного напрягся. Здешние вещи ему угрожают. Значит, это место не только осквернено, но и в целом напоено темными, злыми эманациями. От здешних предметов можно ожидать чего угодно.

Но это сейчас наименьшая его проблема. Предметы — всего лишь предметы, сильно они навредить не смогут. Гораздо опаснее их неведомый владелец. Если он сумел похитить из собственного дома лауреата премии Бриара… Жюдаф в большой опасности.

Но не прямо сейчас. Раз его похитили, а не убили на месте, от него чего-то хотят.

Стоит выяснить, чего именно.

Он прочел бумагу, которая с ним заговорила. Там было всего три фразы:

«Добро пожаловать, новый игрок. Попей и поешь, а потом ищи выход. И лучше бы тебе меня хорошо развлечь».

Отлично, теперь Жюдаф знает, куда попал. Не владея этим языком, он свободно прочел каждое слово — значит, переместился через Кромку и непроизвольно снял речевую матрицу. При этом буквы ему знакомы — помнит их еще со школярства, с уроков кромкохождения.

Паргоронский. Зловещий язык демонов.

Итак, он в Паргороне. Новость плохая. К тому же он понятия не имеет, где конкретно находится, кто именно его похитил, а главное — зачем он это сделал.

Впрочем, одно объяснение пришло в голову сразу же. Жюдаф не так уж часто пересекался с демонами, и большинство из них вряд ли сумели бы такое провернуть. Но около тридцати лет назад в его практике был случай, когда он встретился с самим Гариадоллом, Великим Шутником.

Демолорд тогда обиделся, что ему испортили развлечение, но оставил Жюдафа в живых. Просто ушел и забыл о его существовании… как долгое время думал детектив.

Что если он вспомнил?

В этом случае Жюдаф внутри какой-то изощренной игры. Банальные забавы Гариадолла не развлекают, так что ожидать можно чего угодно.

— Кто тебя написал? — спросил он у записки.

— Не скажу, — с вызовом ответила та. — Догадайся сам.

Понятно, аурический след стерт. Тоже по-своему полезная информация — теперь Жюдаф знает, что он мог бы узнать эту ауру. Значит, ее оставил либо кто-то из его знакомых, либо некая известная личность.

Если это Гариадолл — верны оба объяснения.

Но по крайней мере он остался самим собой. Жюдаф медленно повернулся перед зеркалом — кажется, никаких изменений. Он не отрастил пару рогов и не превратился в ходячую морковку.

— Не помешает подстричься и подровнять бороду, — сказало отражение. — Мы давно этого не делали.

— Успеется, — отмахнулся Жюдаф. — За зеркалом нет выхода?

— Нет, — пожало плечами отражение. — С моей стороны такая же комната.

Жюдаф вернулся к подозрительному участку стены. Снова в него всмотрелся. Попробовал завести разговор, но там оказалась не дверь, а что-то вроде… странно, это как будто микропространственный прорыв. Сложно сказать, он спрятан под слоем камня.

И не отвечает. Только издает… в восприятии Жюдафа это звучало злобным неясным бормотанием.

Но где-то выход быть должен. Вряд ли его похитили просто для того, чтобы посадить в клетку и уморить голодом. В этом маловато смысла даже для Гариадолла.

Ксатит, насчет еды. Жюдаф посмотрел, что ему предлагает неведомый хозяин. Бутылка с простой водой, краюшка хлеба, кусок сыра. Почему-то горсть конфет.

Небогато. К тому же он еще не голоден, ужин был плотным. И если это единственная его пища, ее лучше приберечь. Или взять с собой, если удастся найти выход.

Если, конечно, она не отравлена. В этом тоже немного смысла, но лучше убедиться.

— Вы не отравлены? — спросил он.

— Нет, я простая вода, — пробулькало из бутылки. — Хотя во мне слишком много гидрокарбонатов кальция и магния.

— Что такое «гидрокарбонаты кальция и магния»?

— Это известняковые и горькие соли.

— Понятно, — сказал Жюдаф. — А откуда ты это знаешь?

— Это написано у меня на этикетке.

— Что это за язык? — посмотрел на этикетку Жюдаф.

— Мельбинешский.

Этот короткий диалог дал Жюдафу очень много. Теперь он знал, что как минимум часть вещей здесь — тоже из-за Кромки. А раз это некий «мельбинешский», а не парифатский или паргоронский, он почти наверняка не единственный участник неведомой игры.

Значит, он может попытаться найти других. Возможно, именно это от него и требуется.

— А вы не отравлены? — спросил он хлеб, сыр и конфеты.

— Нет, нет, мы очень сладкие и вкусные! — загомонили конфеты. — Мы кудесные, съешь нас всех, слопай, вылижи фантики!

— Я очень хороший хлеб, — жирно пробубнила краюха. — Я немного подсох, но все еще вкусный. Никакой отравы, никакой плесени.

А вот сыр почему-то молчал. Жюдаф сосредоточился на нем и задал прямой вопрос:

— Ты не отравлен?

— Какое это имеет значение? — неприятным голосом сказал сыр.

— Отвечай. Ты отравлен?

— Смотря что понимать под «отравлен». Я… некоторые сочтут меня деликатесом…

— Может, ты испорчен? — задал другой вопрос Жюдаф.

— Кто из нас не испорчен в той или иной мере?

Сыр оказался философом. Жюдаф терпеть не мог подобную еду.

— Из-за тебя у меня будет кишечная инфекция или отравление? — потребовал он ответа.

— Если станешь носить меня в кармане — не будет. А если съешь… кто из нас может предвидеть будущее? Я не могу, я просто сыр. Всякое может случиться.

Жюдаф решил не трогать сыр. Настолько лживые и юлящие продукты обычно испорчены. В нем могут быть даже черви.

Возможно, это они говорят вместо сыра…

Еще детектив проверил шкаф. В нем оказался резиновый шарик и колода карт.

— Что ты такое? — спросил Жюдаф у шарика.

— Я… я просто мячик, — робко ответил тот. — Для игры. Я пружиню и скачу.

Карты Жюдаф расспрашивать не стал. Они оказались привычными, парифатскими.

Вместо этого он расспросил мебель. Кровать, стол и шкаф.

— Вами кто-то до меня пользовался? В этой комнате были другие люди?

— Не помню, — ответила кровать. — Я слишком часто менялась.

— Я раньше был сервантом, — задумчиво сказал шкаф. — А до этого — этажеркой. А когда-то, кажется, тумбочкой…

Любопытно. Теперь Жюдаф знает, что вещи здесь подвержены изменениям. Они не сотворенные, реальность достаточно высокая, но их неоднократно трансформировали, превращали в нечто другое.

Зачем? И касается ли это только мебели или живых существ тоже?

— Здесь все меняется? — спросил он у стола. Тот выглядел наиболее реальным.

— Я не менялся, — ответил тот. — Я такой, каким меня сделал столяр.

— Как давно ты здесь?

— Три года.

Любопытно. Пока что эта информация ничего не дает, но в дальнейшем может быть полезна. Стоит запомнить.

— Отсюда можно выйти? — спросил он у всех предметов разом.

Все молчали. Только шкаф хитро сказал:

— Мы не подсказываем. Хочешь найти выход — думай сам.

Жюдаф начал думать. Он осмотрел всю комнату, изучил каждый уголок. Заглянул за стол и залез под кровать. Нигде не было никаких признаков выхода, никаких дверей… хотя нет, парочка все-таки есть.

Дверцы шкафа.

Он сунул в карманы воду и конфеты, откусил кусок хлеба и забрался в шкаф. Закрыл двери… снова открыл… и увидел совсем другое помещение.

— А ты угадал! — противным голосом сказал шкаф. — Но назад ты теперь не вернешься!

Жюдаф на возвращение и не рассчитывал — потому и забрал с собой еду (кроме сыра). Рассудив как следует, он пришел к выводу, что головоломки не могут быть рассчитаны на волшебство. Иначе тут не было бы такого полного отсутствия маны. А его собственные способности… они слишком уж специфические. Вряд ли неизвестный похититель создал все это персонально для него.

Значит, загадки должны быть решаемы даже обычными смертными. Скорее всего, они сложные и неочевидные, но не требующие каких-то уникальных навыков.

А значит, Жюдафу не стоит громко разговаривать с вещами. Если за ним наблюдают, а скорее всего так и есть, лучше придержать в рукаве какой-то козырь.

К счастью, большая часть этих диалогов с неодушевленным происходит в его собственной голове. Со стороны кажется, что он просто пристально смотрит на предметы и невнятно бормочет себе под нос. Размышляет вслух.

Лучше всего в том же духе и продолжать.

Эта новая комната была с дверью. По-прежнему без окон, зато с дверью. Правда, запертой — но рядом стоял столик, а на нем лежал ключ.

— Что произойдет, если я вставлю тебя в замочную скважину? — спросил у ключа Жюдаф.

— Попробуй — узнаешь! — тоненько пропищал тот.

Волшебник немного подумал. Конечно, ловушка может таиться где угодно. Но опять-таки — какой смысл устраивать ее в самом начале и делать необнаружимой? С тем же успехом его можно было просто убить во сне.

К тому же то, что предметы не отвечают прямо на вопрос, означает, что их окутали специальными чарами. Скрытности, секретности, неразглашения. Другой волшебник просто не видел бы их аур или видел их мутными пятнами — а Жюдаф все-таки что-то слышит. Немногое, но он хотя бы понимает, что данный предмет — часть загадки.

Так что он взял ключ и повернул в замке. Два раза налево до упора.

Ничего не произошло.

Он повернул направо на четыре оборота. Дверь не открылась. На один вправо… еще раз… снова… Жюдаф несколько минут крутил туда и сюда, толкая дверь при каждом повороте.

Видимо, тут определенная комбинация. Значит, должны быть подсказки. Простым перебором вариантов он многого не добьется.

Тем более, что здесь еды нет. Куска хлеба и горсти конфет надолго не хватит.

— Какая комбинация тебя открывает? — спросил Жюдаф у двери.

— Никакая, — лучезарно ответила дверь. — Я не открываюсь, тра-ля-ля! Никак!

Жюдаф на секунду задумался. Обманка, понятно. Дверь не может так открыто ему лгать, так что эта замочная скважина — просто щель в стене. Значит, выход где-то в другом месте.

Снова в шкафу? Он попробовал. Но во второй раз не сработало.

— Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, Репадин, — издевательски сказал шкаф. — Я свое дело сделал, больше ничем тебе помочь не могу.

Ясно. У шкафа других функций нет, в этом направлении можно не искать.

— Может, ты мне чем-то еще пригодишься? — на всякий случай спросил волшебник.

— Может быть… а может, и нет… Ты у нас детектив, кому же знать, как не тебе?

В комнате было не так уж много зацепок. Кроме двери, шкафа и столика — только картина на стене. На ней был изображен человек, открывающий дверь… любопытно. Жюдаф всмотрелся, ища какую-то зацепку.

Зацепок не видно. Человек просто поворачивает ручку, дверь открывается. Ключа в руке не видно… подождите-ка. Замочной скважины на двери тоже нет.

Но ручка есть. Та же самая, что здесь.

— Ты принадлежишь этой двери? — спросил он уже конкретно ручку.

— Нет, — ответила та обиженным голоском. — Мы даже не друзья.

Жюдаф позволил себе улыбку. Головоломка-то простенькая. Одним быстрым движением детектив вывинтил ручку и спросил ее:

— Где твоя дверь?

— Там, за шкафом, — пискнула ручка.

Конечно, где же ей еще быть? Вся остальная комната видна слишком хорошо. Жюдаф толкнул шкаф… тяжелый!.. надавил сильнее…

— Пожалуйста, подвинься, — попросил он. — Буду очень обязан.

Вежливость всегда была одним из главных его инструментов. Даже этот подленький шкаф согласился немного уступить — и стал заметно легче.

За ним действительно оказалась дверь. Точнее — почти невидимая прямоугольная щель в стене. И место для ручки, которую Жюдаф тут же и ввинтил.

Эта дверь вывела в длинный и очень широкий коридор. Совершенно пустой, с белыми стенами и плиточным полом. А на другом конце — целых три двери.

Жюдаф сделал было шаг… но в последний миг отдернул ногу. Ему послышалось… хихиканье. Тихое, вредное хихиканье.

— Сейчас!.. — услышал он шепоток. — Сейчас наступит!..

Жюдаф посмотрел вниз. Плитки. С ним заговорили плитки в полу.

— Давай, поставь ногу на меня! — требовательно пискнула ближайшая.

— Под тобой ловушка? — спросил Жюдаф.

— Не-е-ет!

— Ты сама — ловушка? — перефразировал Жюдаф.

— М-м-может бы-ыть…

— Что случится, если я на тебя наступлю?

— Ты сделаешь шаг! Приблизишься к выходу! Разве не это тебе нужно? Я здесь, чтобы помочь! Поставь на меня ногу!

— Нет, лучше на меня! — подала голос соседняя плитка. — Ты состаришь его сразу на пятьдесят лет, так будет нечестно! Надо делиться! Пусть он пройдет по нескольким братьям! Я старю всего на десять лет!

— По мне! Сначала по мне! — пискнула третья плитка. — Он не заподозрит плохого! Он даже обрадуется, если заметит, что помолодел на десять лет!

— А потом наступит на меня — И СРАЗУ УМРЕТ! — страшно проревела следующая за ней плитка.

— Заткнитесь все! — крикнула самая первая плитка. — Он занес ногу надо мной, пусть ставит на меня!

Жюдаф слушал очень внимательно. Конечно, на самом деле никакой перебранки плиток здесь нет. Он слышит эхо собственных мыслей, всматриваясь в их ауру. Распознавая завитки черной магии… хотя не магия это никакая. Кое-что гораздо хуже — демоническая сила.

Итак, эта плитка старит на пятьдесят лет, эта — на десять, а эта вообще омолаживает… зато следующая за ней либо убивает, либо старит так сильно, что это равнозначно смерти.

— Через вас можно перепрыгивать? — спросил Жюдаф.

— Э-э-э, зачем перепрыгивать? — замялись плитки. — Не надо! Играй честно! Играй честно и тогда… за тобой не придет…

— Кто не придет?

— Ходок Стен!

— Тихо, тихо, заткнись! — зашикали на болтливую плитку другие. — Не поминай его! Игрок даже еще не начал!

— Он все равно не допрыгнет, — фыркнула смертельная плитка. — Мы такие большие, такие широкие… Можно сорваться…

Они действительно были слишком велики. По четыре в ряд, добрых семи локтей в ширину… а Жюдаф не отличался атлетичностью. Он мог перепрыгнуть такую плитку с разбега — но не с места.

Но в крайнем случае попробовать все-таки можно, один способ у него есть…

— Нет, нас нельзя перепрыгивать, — тут же нарушила его планы другая плитка. — И летать нельзя. И по потолку ходить. На нас не обязательно наступать — можно просто оказаться над.

— Так что прыгай, если хочешь! — снова воскликнула смертельная плитка. — Перепрыгни меня! Приземлишься уже мертвым!

— А по диагонали можно ходить? — спросил Жюдаф.

— М-м… можно… — неохотно сказали плитки. — Но ты не пройдешь. Ты же не математик. Не мудрец. Ты не найдешь закономерность.

Жюдаф поразмыслил и наступил на самую правую плитку. Почувствовал, как тело немного сдало, как легли на плечи дополнительные десять лет. Для волшебника его уровня это некритично — Жюдафу и без того девяносто три года, при том, что выглядит он едва ли на сорок пять. Но все же до бесконечности так нельзя. Состарившись разом на сотню лет, он может… испортиться.

И не только стареть. Помолодеть разом на сотню лет будет еще хуже. Так что выбирать нужно тщательно.

Вслушиваясь в шепотки и бормотание плиток, Жюдаф шагнул на второй ряд — и помолодел на пять лет. Теперь либо снова вперед, либо налево. Справа глухая стена.

— Иди ко мне! — призывала плитка слева. — Я состарю всего на пять лет! Здорово будет!

— Нет-нет, иди ко мне! — зазывала плитка впереди. — Я тебя омоложу! Так омоложу, что ух!.. Ты не пожалеешь!

— На сколько ты омолаживаешь? — спросил Жюдаф.

— Да… да немножко! Всего на год! Всего на один год, честно!

— Она врет, она врет тебе! — зашлась в крике плитка слева. — Я старю, но я честно об этом говорю! Да, на пять лет, но я ни словечком не соврала! А вот она… она закончит твою игру!

— А соседи у вас кто?

— Да мелочь… не стоит внимания… Иди сюда!

— Лучше сходи по диагонали! — крикнула плитка между ними. — Ты же знаешь, что можно! А я скину тебе еще пять лет!

Ее голос звучал убедительно — и Жюдаф сделал широкий шаг. Действительно, он помолодел, вернувшись в свои девяносто три.

— Ты правильно выбрал, — сказала плитка спереди. — Давай ко мне, скинешь еще десять лет. Я правду говорю. Я тут самая лучшая, остальные тебя обманут.

— Ты уж больно-то не задавайся! — загомонили ее соседки. — Не ходи к ней, не ходи!

Но Жюдаф уже шагнул вперед — и ему стало восемьдесят три. Не так уж плохо — полкоридора позади, и он пока что даже в выигрыше.

Но впереди еще четыре ряда. Жюдаф пристально посмотрел на три плитки — переднюю и две по диагонали. Они все важничали. Одна обещала состарить аж на двадцать лет. Другая — того пуще, на тридцать. Третья — снова на двадцать, но уже омолодить.

Эту третью Жюдаф и выбрал — и на этот раз почувствовал, как действительно сбрасывает груз лет. Всего шестьдесят три года… да для волшебника это практически юность!

— Каждая из вас срабатывает только один раз? — спросил он. — Что случится, если я наступлю на какую-нибудь повторно?

— Попробуй, — раздался зловещий шепоток. — Попробуй — и узнаешь.

— Давай, вернись ко мне, — сказала плитка сзади. — Вернись — и мы больше никогда не расстанемся.

Это остановило Жюдафа от шага влево. Та плитка омолаживала аж на тридцать лет — но после этого перед ним будет всего два варианта. Старящая на пятнадцать и омолаживающая на пятнадцать.

Соблазнительно сбросить целых сорок пять лет. Стать восемнадцатилетним юношей. Но впереди будет еще целых два ряда. Что там за плитки — отсюда не слышно. Став настолько молодым, Жюдаф сильно сокращает выбор, опасно подходит к черте, после которой превратится в ребенка… или исчезнет совсем.

Так что он шагнул вперед — и ему стало сорок восемь.

Что ж, он не угадал. Впереди оказались сплошь плохие плитки. По бокам — старящие и молодящие аж на двести лет. Молодящая обратит его в ничто, старящая… возможно, он останется жив, но лучше не проверять.

А прямо впереди — старящая только на тридцать лет. Лучше, чем смерть, конечно. Он даже все равно останется моложе, чем в начале пути.

— Можно ли идти назад? — оглянулся Жюдаф. — Не по тем плиткам, на которые уже наступал. Просто назад.

Он сразу прикинул, что может шагнуть по диагонали на молодящую на тридцать лет, потом прямо вперед на старящую на пятнадцать… и получит некоторый выигрыш.

— НЕТ! — хором ответили задние плитки.

— Что будет, если я все же это сделаю?

— МЫ УБЬЕМ ТЕБЯ!

Ответ Жюдафа не удивил. Что ж, он шагнул вперед — и ему стало семьдесят восемь.

Остался всего один ряд. Надо идти вперед или по диагонали — слева и справа смерть, назад нельзя.

— Какой у тебя эффект? — спросил Жюдаф переднюю плитку.

— Самый лучший, — приторно ответила та. — Я тут, знаешь, самая главная.

— Не ври. Это я самая главная, — сказала плитка слева от нее.

— Нет, я! — воскликнула плитка справа.

— Не верь им! — крикнула плитка еще правее, до которой Жюдаф не дотягивался. — Они самые мощные из нас! Сразу на тысячу лет!

— Замолчи! — рявкнули на нее.

— Что ты знаешь? — окликнул дальнюю плитку Жюдаф. — Что делают эти трое?

— Старят и омолаживают на тысячу лет!

— Как ты прошел так далеко? — вдруг зашептали стены и потолок. — У тебя же нет подсказок. И нет таблицы. Ты вообще ее находил?.. Ты не строишь закономерность. Ты просто спрашиваешь, а сам не думаешь. Почему ты так правильно идешь?

Жюдаф задумался. Итак, была возможность найти некую таблицу и построить закономерность. Хозяин этого места подбрасывает игрокам подсказки. Но он, похоже, не до конца осведомлен о способностях Жюдафа. И сейчас явно удивлен манерой его игры.

То, что заговорили сами стены, означает, что владелец этого места обратил на него более пристальное внимание. Это отголоски его мыслей Жюдаф сейчас слышит.

— Все три плитки старят или омолаживают на тысячу лет? — уточнил он.

Если это так — он зашел в тупик. Вокруг исключительно смерть. Лучший вариант, при котором у него есть хоть какие-то шансы — плитка слева, которая старит на двести лет… но после нее все равно останутся только тысячелетние.

Неужели он с самого начала неправильно шел? Неужели единственная спасительная в четвертом ряду — крайняя справа?

— Ну давай, наступи на меня! — шептала плитка спереди.

— Или на меня! — добавила плитка слева по диагонали.

А вот справа по диагонали замешкалась. На одно мгновение. Но Жюдафу хватило, чтобы понять — эта плитка не хочет, чтобы на нее наступали.

— Что будет, если я наступлю на тебя? — задал он прямой вопрос. — Я погибну?

— Э-э-э… ты смертный в Башне Боли. Ты в любом случае погибнешь.

Башня Боли. Теперь Жюдаф знает название места. Но вслух его произносить не стоит.

А что самое скверное… он слышал это название.

Жюдаф подозревал, что попал в лабиринт Хальтрекарока или в логово Гариадолла. Но реальность оказалась гораздо хуже. Башня Боли означает Тьянгерию. Если тебя сцапала она — шансов нет, никаких. Принцесса Тьмы не отпускает жертв живыми.

И он понятия не имеет, что именно происходит с ее пленниками. Никто просто не возвращался, чтобы рассказать.

Значит, его гибель — только вопрос времени. Финала нет, победы нет.

Так что он наступил на правую плитку по диагонали.

— Угадал, — разочарованно произнесла та.

Она оказалась пятилетней, омолаживающей. Жюдафу стало семьдесят три года… вообще-то, неплохо. Эта полоса препятствий сняла с него аж двадцать прожитых лет.

Но вряд ли он и дальше будет выходить из испытаний с таким выигрышем.

— Ты злишь ее, — заговорили стены еще громче. — Мошенник. Обманщик. Шулер. Играешь нечестно. Ты должен был проходить плитки не так! Другой проходил не так! Другой проходил правильно! Он тоже выиграл, но он заслужил это! Он очень долго думал и переживал!.. страдал!.. она любит страдания! Ты обманываешь ее ожидания, мерзавец! Поэтому за тобой пойдет Ходок Стен! Побегай!.. Побегай!..

Жюдаф делал вид, что ничего не слышит. Он узнал, что находится в Башне Боли, что попал в лапы Тьянгерии. Так что его подсознание заставило стены заговорить о ней, начать раскрывать новую информацию.

— Ходок!.. Ходок!..

Ни о каком Ходоке Стен Жюдаф не знал и знать не мог. Раз он слышит о нем от стен — эта информация видна в ауре. Скрыта очень-очень глубоко, но он ее уловил. Интуитивно. Почувствовал почти неосязаемые следы неведомой твари.

К тому же он узнал еще кое-что. Он не первый прошел эту полосу препятствий. У него был как минимум один предшественник. Возможно, их было несколько, но раз стены говорят только об одном — до конца доходил только один.

Теперь Жюдаф стоял в конце коридора, перед тремя дверями. На каждой была табличка с надписью, а сверху еще одна.

Главная табличка гласила: «Надпись на безопасной двери правдива, а из двух остальных хотя бы одна — ложная».

На первой двери было написано: «За второй дверью смерть».

На второй двери было написано: «За этой дверью смерть».

На третьей двери было написано: «За первой дверью смерть».

Жюдаф задумался. Он мог просто расспросить двери, но ему не хотелось снова злить Тьянгерию. Тем более, что загадка была элементарная. Сделав нарочитую паузу и прикинувшись, что напряженно размышляет, он толкнул безопасную дверь — и вышел в новый коридор.

Он ждал нового испытания, следующей головоломки. Но это оказался просто коридор — длинный и пустой. В одном конце — лестница вниз, в другом — лестница вверх. А вдоль всей длины — двери, по восемь с каждой стороны.

Из одной из них Жюдаф и вышел.

Он не торопился. На данный момент он в безопасности — но за любой из дверей может подстерегать… что угодно. В Башне Боли следует передвигаться с предельной осторожностью, обдумывая каждый шаг.

Потолок был украшен орнаментом. Причудливым рисунком.

— Ты просто рисунок? — на всякий случай спросил детектив.

Изображения тоже говорили с Жюдафом. Не так охотно, поскольку их астральная тень куда слабее и тоньше, но от них он тоже иногда узнавал что-то полезное. Орнамент, например, сразу охотно ответил:

— Нет, я номер этажа. Но никто этого не видит. Никто не знает, что я номер. Когда это замечают, мне очень приятно…

— Это не паргоронские цифры. Что у тебя за происхождение?

— Я состою из выдуманных цифр. Они похожи на красивые узоры и сплетаются по особой системе. Хозяйка придумала их давным-давно, когда башня была гораздо меньше, а игры в ней — проще.

— И какой именно ты номер?

— Двести тридцатый.

— Ты знаешь, на каком этаже выход?

— Прости, я ничего не знаю, кроме своего этажа.

По крайней мере, теперь Жюдаф знает, что выход не на этом этаже. Двести тридцатый… он довольно высоко. Интересно, сколько всего их в башне.

Вверх или вниз? Ждать на одном месте бессмысленно. Логика подсказывает, что выход либо в самом низу, либо на самом верху. Выход… или просто что-нибудь важное.

Размышления прервал отдаленный визг. Плаксивое верещание. Доносилось оно… откуда?.. снизу?

Становится громче. Точно снизу.

Промешкав мгновение, Жюдаф побежал наверх. Неизвестно, кто или что издает эти звуки, но лучше держаться от него подальше.

Лестница посоветовала на ней не задерживаться. Сказала по секрету, что через каждые два часа по ней прокатывается огненная волна. Времени еще полно, но все-таки лучше тут не стоять.

А в коридоре двести тридцать первого этажа Жюдаф первым делом расспросил пол — надежный ли он, нет ли каких подвохов. Пол сказал, что у него-то все хорошо, а вот у его собрата, который здесь потолок, а этажом выше — тоже пол, в самой середине есть жилец. Если подойти слишком близко — появится и сожрет.

— Эй, зачем сюрприз испортил?! — возмутился потолок. — Он там голодный сидит! У тебя сердце есть?

Даже без дара Жюдафа Башня Боли была в каком-то смысле живой. Окружение реагировало на его действия. Повсюду были скрытые спусковые крючки — астральные растяжки, невидимые печати на полу. Одни запускались при движении, другие — при неосторожном шаге, третьи — при определенных действиях.

— Ты бы лучше в комнаты пошел, — посоветовал Жюдафу пол. — У меня в основном безопасно.

— В основном?..

— В основном. А если найдешь седьмую лестницу, этажом выше будет приятный сюрприз.

— Спасибо.

Так Жюдаф и поступил. Возможно, пол врет… но вряд ли. Способности Жюдафа призваны открывать правду, а не слышать ложь. Даже если астральная тень осквернена или затуманена чарами, он все равно замечает фальшь. Предметы либо врут неумело, либо проговариваются.

В комнатах действительно оказалось безопасно… в основном. В одной Жюдаф увидел низшего демона — из самых примитивных, лишенных разума.

— Привет, — сказал он при виде Жюдафа. — Привет, иди сюда. Я тебя съем. Иди сюда скорее.

На самом деле он ничего не говорил. Просто уставился на Жюдафа и раскрыл пасть, капая на пол слюной. Но так же, как и с неодушевленными предметами, волшебнику казалось, что чудовище с ним разговаривает.

— Я не могу выйти, — «говорил» демон, не отрывая от Жюдафа взгляда. — Зайди ты ко мне. Тут много всяких хороших штук. Есть ценности. Есть еда и вода. Все будет твоим, но я тебя съем. Иди скорее.

Поскольку Жюдаф стоял на месте, демон отошел и уставился в угол. А затем свернулся и сделал вид, что спит.

— Смотри, — не переставал при этом говорить он. — Я устал и хочу спать. Видишь? Ты можешь войти и быстро что-нибудь схватить. Но я буду быстрее. Я схвачу тебя. Я кушать хочу. Очень хочу кушать.

Это не мысли демона. По сути это существо — животное. Но как и у других животных, у него есть некоторое соображение. Определенные чувства, эмоции. И Жюдаф слышал все это в виде членораздельных слов.

— Она запретила мне есть то, что в комнате, — пожаловался демон. — Вижу, но не могу взять. И выйти не могу. Тут я и умру. Но если ты зайдешь, то поживу еще.

На секунду Жюдафу стало жаль несчастную тварь. Но все-таки не настолько, чтобы отдать себя на заклание. Он развернулся и ушел в другую дверь — а сзади захныкал демон.

Через несколько часов детектив составил примерную картину. Башня Боли разделена на отдельные этажи, а каждый этаж — на лабиринт из комнат. Комнаты пересекаются коридорами, в которых есть лестницы вверх и вниз — но ведут они в разные места. Пространство закручено в нескольких измерениях, в том числе высших.

По этажам бродят низшие демоны — в основном такие же безмозглые, как этот. Их не настолько много, чтобы постоянно натыкаться, встречаются в основном поодиночке. И все они в чем-то ограничены. Одни слепы и ловят на звук — если замереть, они проходят мимо. Другие глухи и гонятся за тобой, только пока видят. Третьи заперты в одной комнате или, наоборот, ходят по коридорам и лестницам, но не могут заходить в комнаты.

А некоторые появляются только при определенных условиях. Например, если слишком надолго застрять на какой-нибудь головоломке. Или смухлевать.

Жюдаф старался не мухлевать слишком явно.

С пищей и водой проблем не оказалось. Жюдаф разгадал несколько головоломок и запасся припасами дня на три. К счастью, хозяйке башни явно не хотелось, чтобы он бегал тут в пижаме, так что она похитила Жюдафа вместе с одеждой — туфлями, брюками, туникой, плащом и феской.

А карманы плаща Жюдафа могут вместить быка… слона… императора Грандпайра… он сам не был уверен, где у него лимит. Никогда не приходилось так их набивать.

А вот найти безопасное место для сна оказалось посложнее. Жюдаф несколько раз находил кровати, диваны и даже гамаки, но не собирался засыпать там, где бродят демоны.

— Да ладно, ты же хочешь поспать, — вкрадчиво сказала одна из кроватей. — Ты устал. Посмотри, какая у меня мягкая подушка.

— О-о-о да-а-а!.. — сладостно простонала подушка. — У меня внутри гусиный пух! Хочешь узнать, насколько я мягкая, милый?

Жюдаф вздохнул. Подушки всегда так заманивают. Счастье каждой вещи — выполнять свое предназначение. А предназначение постельных принадлежностей — давать отдых.

— У нас все чисто, — ласково сказало одеяло. — Никаких монстров. Накроватных, подкроватных, пододеяльниковых… просто накройся мной — и будешь в безопасности. Никто не укусит.

Возможно, так и есть. Возможно, кровати в Башне Боли — безопасная зона. Где-то они должны здесь быть, иначе ни одного игрока надолго не хватит.

Но нужно спросить у кого-нибудь, кто не заинтересован в том, чтобы он на него лег. Только у кого?

— Они врут тебе, — лениво процедила стоящая рядом ночная ваза. — Останешься тут — сдохнешь. Проваливай лучше, пока цел.

Этому тоже верить нельзя. Ночные вазы ненавидят людей. Даже еда радуется, когда ее в буквальном смысле уничтожают, но ночная ваза… Жюдаф всегда слышал брань и проклятья, когда ими пользовался.

Нет, нужно спросить кого-то еще. Пару раз Жюдаф встречал в башне призраков. Видимо, духов прежних жертв. Однако эти как раз общаться не хотели — до смерти всем запуганные, они сразу удирали от Жюдафа. Сложно их в этом винить — некоторые здешние твари не откажутся подкрепиться и призраком. В мире демонов недостаточно умереть, чтобы страдания прекратились.

Но через некоторое время Жюдаф встретился взглядом с духом, который не удирал. Рослый ямсток в синих штанах и странной тунике с длинными рукавами. При виде Жюдафа он опасливо отдернулся — но не сбежал.

— Мир тебе, — поприветствовал его Жюдаф. — Можно поговорить?

— Ты… ты меня видишь? — недоверчиво спросил дух и отплыл назад.

— Я волшебник.

— Понятно. Тоже… играешь?

— Скорее уж мной играют.

Призрак печально усмехнулся. Он вздохнул и посоветовал:

— Не ходи вниз, друг. Там выход… но тебя не отпустят. Она все равно тебя убьет. Как меня.

— Ты находил выход? — заинтересовался Жюдаф.

— Да… мы вместе дошли… Башня тогда была совсем другая… Она ее полностью переделала… а я все равно остался в ней. Застрял… не могу выбраться. Я ведь дошел… но она не отпустила.

Жюдаф задумался. Значительная часть его дел была связана именно с духами. Он помогал им уйти в Шиасс. Закончить какие-то дела, в последний раз поговорить с родными, раскрыть загадку их гибели.

Но это происходило на Парифате. Мире, в котором материальный и астральный план разделены. В Паргороне они сливаются. Этому ямстоку просто некуда уйти… разве что покинуть Башню Боли.

— Поможешь мне? — попросил Жюдаф.

— Немного от меня помощи… — отвел взгляд призрак.

— Хотя бы советом. Где здесь можно передохнуть? В безопасности.

— В любой комнате, где есть кровать, — сказал призрак. — В такие монстры не заходят. Но только кровати — диваны и все остальное так не работают.

— Ну вот, ты мне уже очень помог, — сказал Жюдаф. — Спасибо. Еще что-нибудь можешь посоветовать?

— А ты не находил бумажку с правилами там, где проснулся?

— Находил, но там не было правил, — достал из кармана бумажку Жюдаф.

Призрак пробежал ее взглядом и пожал плечами.

— У тебя более высокая сложность, — посочувствовал он. — Нам хотя бы объясняли правила. Но зато у тебя нет часов… она их убрала.

— Часов?..

— Раньше тут были ограничения по времени. Если ты не успевал — превращался в монстра. Некоторые из этих, в комнатах… они раньше были людьми.

Жюдаф вспомнил того демона, что был заперт в комнате и просил кушать. Да, вполне возможно, что это бывший человек.

И вниз идти нельзя. Пока что он не старался двигаться в конкретную сторону — предполагал, что чем дальше он отойдет, тем больше будет опасностей. Так что хотел вначале изучить все как следует, понять принципы этой игры.

— Не знаешь, сколько всего этажей в башне? — спросил детектив.

— Раньше было четыреста одиннадцать. Один из нас доходил до самого верха. Сколько сейчас… не знаю, может, столько же.

— Доходил?.. А что там, он не говорил?

— Говорил, что смерть. Носитель зла. Думаю, это она.

Выбор Жюдафа не порадовал. Либо идти прямо в пентхаус Тьянгерии, либо к выходу… но уходить она никому не позволяет.

— А ты сам там не был? — уточнил он.

— Не был. Я боюсь. Я тут уже десятый год… — пробормотал призрак. — Застрял в этом аду…

— А хозяина башни ты видел? Как он выглядит?

Жюдаф примерно представлял, как выглядит Тьянгерия. Но вполне возможно, что она слушает их прямо сейчас.

— Это она… кажется, — неуверенно сказал призрак. — Это что-то в форме девочки… не знаю, может, она просто ей прикинулась… Она… она убила меня. Мы думали, что она тоже игрок…

— Понятно, — только и сказал Жюдаф.

Все-таки Тьянгерия. До этого он еще надеялся, что ауровидение его обманывает. Что на самом деле он не в Башне Боли, а где-то еще.

Но теперь сомнений не осталось — и детектив немного упал духом.

— В башне много игроков, кроме меня? — спросил он еще.

— Раньше было больше. Сейчас совсем мало, она… стой. Ты слышишь?..

Жюдаф прислушался. Да, издали доносится как будто… сопение. Очень тихо, едва слышно.

Буфф… буфф… буфф…

— Что это? — спросил он.

— Смерть, — ответил призрак. — Беги. И не подходи к стенам.

Сам он ринулся прямо сквозь стены — в противоположную сторону от звуков. А Жюдаф сопоставил уже слышанное ранее, вспомнил обмолвки старящих и молодящих плиток… и тоже побежал прочь.

Звук быстро усиливался. Жюдаф спустился по лестнице, но загадочный Ходок Стен его стремительно нагонял. Видимо, все это время он разыскивал его по всей башне — и теперь идет по следу.

Кровать!.. Безопасная комната?..

Жюдаф остановился. Сопение было уже совсем близко, но убегать явно бессмысленно. Тварь движется сквозь стены, она в любом случае настигнет.

Единственная надежда — что призрак не ошибся, и комнаты с кроватями действительно недоступны для демонов.

Он сел в центре комнаты и стал ждать.

Буфф!.. буфф!..

Совсем рядом. Как будто стоит прямо за дверью. То слева, то справа… обходит кругом?..

Но не входит. Жюдаф пристально смотрел на дверь, обводил взглядом стены. Ходок Стен… он понятия не имел, что значат эти слова. Их выдало его собственное подсознание, уловив тончайшие следы в ауре окружающего.

— Кто ты? — спросил детектив.

Нет ответа.

— Что ты такое? — повторил Жюдаф.

По-прежнему молчание. Значит, Ходок Стен разумен… хотя бы отчасти. Лишенные разума существа и предметы не могут игнорировать его вопросы.

— Ты не можешь войти? — спросил Жюдаф.

Буфф!.. буфф!.. буфф-буфф-буфф!..

— Я позволяю тебе проявиться. Если не причинишь мне вреда — разрешаю войти.

Это может и не сработать. Неизвестно, какие именно приказы ограничивают неизвестную тварь. Самостоятельное ли это вообще существо или нечто вроде демонического заклятия, проявления самой Тьянгерии. Считается ли Жюдаф владельцем этой комнаты или хотя бы ее обитателем. Есть ли у него право давать такое разрешение.

Видимо, нет. Ходок Стен не вошел и не проявился. Однако его сопение превратилось в членораздельную речь.

— Лучше ты выйди… — услышал Жюдаф. — Выйди ко мне… Она запрещает мне входить в спальни… Выйди… Поговорим здесь… Я убью тебя…

Жюдаф не двинулся с места. Его дар позволял слышать не только произнесенное вслух, но и невысказанное. Мысли. Эмоции. Потаенные желания. Истинные намерения. В это астральное эхо детектив вслушивался куда внимательней, чем в обычные слова.

— Зачем тебе именно я? — спросил Жюдаф. — Поищи еще кого-нибудь.

— Больше некого… Мне запрещено нападать на демонов и оскверненных… Кроме тебя в башне сейчас нет игроков… Все погибли… Я убил многих… От меня спасся только один… Но она забрала его… Давно ничего не ел…

— Как тебя зовут?

— Не помню… Не знаю…

— Как избежал тебя тот, который спасся?

— Не скажу… Хитрый… Хочет все знать… Он ходил посередине… Нет… Не узнаешь… Слушал стены… Слышал, где я… Прятался в спальнях… Ждал… Пользовался тем, что я забываю про тех, кто прячется…

Мысли и воспоминания Ходока Стен неслись обрывочно, путались — но Жюдаф уловил ключевое зерно. Если просидеть в безопасной комнате какое-то время, демон забудет о тебе и уйдет.

Скорее всего, это общее правило, для всех блуждающих тварей. Иначе спальни, эти островки безопасности, были бы смертельными западнями. Демоны просто стерегли бы у входа, пока жертва не умрет от жажды.

Жюдафу очень хотелось спросить, есть ли у Ходока Стен другие слабости. Можно ли его убить. Но это вопрос опасный, вызывающий подозрения. Лучше что-нибудь другое.

— Здесь есть другие подобные тебе?

— Есть… Но не такие же… Мы все разные… Так что лучше выйди, я хотя бы убиваю быстро… Я так хочу есть… Она не заботится… Мы все голодны…

— Знаешь, мне теперь даже демонов в этой башне жаль, — удивленно сказал Дегатти.

Жюдаф ничего не ответил. Он уселся на кровать и принялся ждать, пока Ходок Стен о нем забудет. Поел, немного поболтал с тумбочкой в углу, а потом незаметно уснул.

Когда он проснулся, сопения не слышалось. Демон ушел.

Прислушиваясь теперь к каждому шороху, Жюдаф направился дальше. Он решил понемногу пробираться наверх. Это может показаться худшим вариантом, чем путь вниз, но он теперь знает, что Тьянгерия в любом случае убивает всех, кто просто сбегает из башни. Нужно искать нечто, чего она не предусмотрела.

Или нечто, что предусмотрела в качестве секретного выхода. Возможно, путь к спасению все-таки есть, только он скрыт.

И с наибольшей вероятностью он может находиться там, где живет она сама.

Волшебник продвигался медленно. Башня была плотно нашпигована ловушками, головоломками и голодными тварями. Он говорил со стенами, говорил с самим воздухом. Предметы пытались лгать, сама башня сопротивлялась его способностям. Кроме еды, лекарств и других полезных вещей попадались яды и разные штучки с подвохом, но Жюдаф успешно их разоблачал.

Обычных тварей он избегал без труда, но дважды ему встречались настоящие демоны. Один чуть не убил его, когда Жюдаф оказался на уменьшающем этаже. Его сразу минимизировало в десять раз, и он долго спасался от жирного великана… который на самом деле был ростом с Жюдафа, но теперь предстал великаном.

А еще хуже была засевшая на другом этаже Рука Игрока. Жуткое чудовище, похожее на огромную руку, растущую прямо из потолка. С этим существом было связано испытание — оно бросало игральные кости, потом Жюдаф бросал. Если Жюдаф выигрывал — его пропускали в следующую комнату, если нет — били кулаком, давили в ладони или полосовали когтями… а потом заставляли играть повторно.

Жюдаф вряд ли пережил бы больше четырех-пяти проигрышей. Рука Игрока была беспощадна. Но по-настоящему честно детектив сыграл всего пять конов (и три из них проиграл), а потом сумел договориться с костями и дальше выигрывал всухую.

Правда, трех проигрышей все равно хватило, чтобы сутки потом отлеживаться.

Поднимаясь на очередной этаж, Жюдаф первым делом искал спальню. Прятался в ближайшей, которую запоминал. Был предельно осторожен в других помещениях, а особенно на лестницах. Экономил пищу и воду, чтобы пореже прерываться на их поиски.

Найдя большую тетрадь в клеточку, уговорил ее рисовать карты мест, по которым они проходили. Она много времени провела в башне и напиталась скверной, так что пришлось подарить ей немного своей крови — иначе тетрадь помогать не соглашалась.

— А чем еще мне рисовать самой на себе? — сказала тетрадь. — У тебя же ни чернил, ни красок…

— Я могу поискать…

— Нет, лучше кровь. Лучше кровь. Накапай побольше, а я сама распределю.

Особого выбора у Жюдафа не было. Он бы предпочел Умную Карту, в Индустрионе их штампуют сотнями. Но все его вещи, увы, либо забрала Тьянгерия, либо остались дома.

Вернется ли он домой? Наверное, нет.

Шли дни. Жюдаф поднимался все выше. Он по-прежнему не понимал, как расшифровываются номера на потолке, но те с удовольствием представлялись сами.

Жюдаф был уже на триста десятом этаже, когда нашел гохерримский клинок.

Он услышал его издали. Обычные вещи говорят негромко, но имеющие мощную астральную тень, так называемые «помнящие», кричат в голос. Даже простые люди иногда чувствуют в них нечто особенное, а уж волшебники, особенно чтецы аур вроде Жюдафа…

Ему уже попадалось оружие. Несколько раз. Два ножа, огромный топор, длинная дубина и нечто вроде очень маленького жахателя. Увы, он не мог стрелять любым мусором, как нормальный жахатель, ему требовались специальные снаряды. Да и в субтермагии Жюдаф не разбирался…

— Да говорю тебе, для меня не нужно разбираться в субтермагии, — сварливо говорило оружие из кармана. — Просто нажми рычажок внизу — и я убью кого пожелаешь… когда зарядишь меня, конечно.

Сомнительно это звучало. Оружию часто присущи кровожадность и некоторое высокомерие. Чем проще неким предметом убить человека, тем больше он о себе мнит.

Обычно Жюдаф предпочитал дипломатию. В большинстве случаев ему просто не требовалось прибегать к насилию — с дикими животными и нечистью он без труда мог договориться, а Воины Дорог и другие парифатские разбойники с волшебниками не связываются. Особенно теперь, когда у него на груди висит медный медальон Бриара третьего класса.

Но здесь, в Башне Боли, никакой козырь не будет лишним. Поэтому Жюдаф шел на этот отдаленный зов, одновременно прислушиваясь — не бродит ли рядом низший демон, не подбирается ли опять Ходок Стен.

То оказалась сабля. Изогнутая сабля в усыпанных драгоценностями ножнах. Крупноватая для человека, почти как полуторный меч.

— А, кто-то меня наконец услышал, — первым заговорил клинок. — Как тебя зовут?

— Репадин, — представился детектив. — А тебя?

— Когда у меня была гохерримка, она называла меня Разящей Мглу.

— А, ты гохерримский клинок, — не слишком удивился Жюдаф. — Что ты здесь делаешь?

— Принцесса Тьмы убила мою гохерримку, — с ожесточением сказала сабля. — Убила. Убила. Гохеррим может сменить клинок, но клинок не может сменить гохеррима. Теперь я сирота.

Жюдаф решил наладить контакт. Клинок гохеррима — это совсем не то же, что обычный предмет, вроде этого маленького жахателя.

— Я пистолет! — сердито донеслось из кармана. — Я называюсь пистолетом!

Клинок гохеррима и без способностей Жюдафа обладает подобием личности. Он и сам по себе может… не то чтобы разговаривать, но поддерживать связь со своим хозяином. Сообщать свои эмоции, какие-то мысли. Давать советы, побуждать к чему-то.

Но вся жизнь такого клинка вертится вокруг его хозяина. Он не может сражаться сам — а жизни без сражений он не мыслит. Для него нет иного счастья, кроме как проливать кровь.

— Какой она была — твоя гохерримка? — спросил Жюдаф.

— О-о-о!.. — протянула сабля восторженно. — Она была самой яростной! Самой… неукротимой. Она не брала себе мужчины и ни перед кем не отступала. Знаешь, сколько душ я поглотила, пока она была жива? Мы с ней были непобедимы в схватке! А как она пела!.. и я вместе с ней… моя подруга… моя любовь…

Сабля невнятно забормотала, от нее пошли давящие на разум шепотки. Отряхиваясь от чар проклятого клинка, Жюдаф торопливо спросил:

— Что же случилось? Почему ее убили?

— Тьянгерии было мало смертных в ее крысиной клетке. Она решила посмотреть, как долго протянут здесь высшие демоны. Она взяла по одной от каждого рода — гохеррима, бушука, ларитру, кэ-миало, гхьетшедария, вайли… только кульмината не было в этой башне. Даже Тьянгерия не сумела запихнуть сюда кульмината.

— Они все погибли?

— Да. Первой умерла вайли. Второй — бушучка. Третьим погиб кэ-миало. Четвертой была гхьетшедарийка. А потом были мы с Сардовадиной…

— А ларитра?

— Наверное, тоже потом умерла. Но этого я уже не видела. Тьянгерия повесила меня на стену. Меня с тех пор несколько раз находили смертные… но они меня почти не слышали. Пользовались, как обычным куском острого железа. Неумело. Безыскусно. Я пыталась до них докричаться, но…

Жюдаф коснулся рукояти.

— А если тебя возьму я? — спросил он. — Ты попытаешься подчинить мой разум?

— Нет… да!.. нет!..

В данном случае не было какого-то истинного или потаенного ответа. Сабля была просто сама не уверена. Гохерримские клинки — клинки проклятые, и в чужих руках даже помимо воли начинают сводить с ума. Поэтому после смерти владельцев их никому и не передают — просто вешают куда-нибудь на стену.

Это Жюдафу рассказала сабля, пока он нес ее на плече. По зрелому размышлению детектив взял ее с собой, но решил не использовать без крайней нужды. И не переставал вести с ней диалог, пытался наладить хорошие отношения.

Иногда гохерримский клинок может проникнуться симпатией и к смертному. Кому-то, схожему духом с его прежним владельцем. Жюдаф не рассчитывал, что в нем есть что-то похожее на гохеррима, но сейчас у него с этой саблей общие цели. К тому же она изголодалась по общению, а уж это Жюдаф дать ей мог.

— Ты ведь можешь убивать демонов, верно? — спросил он.

— В руках смертного — только низших, — с сожалением сказала Разящая Мглу. — А Тьянгерию не сумела бы и раньше. Я все-таки не Длань Карающая…

— Длань Карающая?..

— Так зовут топор Бракиозора. Он умеет убивать даже демолордов. Но тоже только в руках своего гохеррима.

Жаль. Но оружие, способное убивать хотя бы низших демонов — это уже неплохо. Других в этой башне скорее всего и нет. Даже этот Ходок Стен… вряд ли он из высших.

— К нам идет один… — сказала сабля. — Голодный…

Жюдаф и сам уже слышал. Приглушенное шлепанье, как будто мокрые шаги. И неразборчивое бормотание.

— Я тоже голодная… — с надеждой сказала сабля.

— Я плохой фехтовальщик, — с сожалением произнес Жюдаф. — К тому же ты скорее для кавалериста… который намного выше меня.

— Ты слишком мелкий, — с обидой сказала сабля. — Не моя в том вина. Просто вытащи меня из ножен и убей его!

— Уже пытаешься меня подчинить? — усмехнулся Жюдаф.

Он бросил быстрый взгляд на исписанную кровью тетрадь. Спальня недалеко. Шаги приближаются, но он должен успеть. Скорее всего, это та тощая тварь с зубами-иглами — если выждать пару часов, она забудет о нем и уйдет.

— Я помогу тебе! — взмолилась сабля. — Я помню приемы! Просто вытащи меня из ножен и направь в цель — а я сделаю остальное!

— Ты стала слишком одержима этим желанием, — укорил ее Жюдаф.

— Сардовадина бы сказала так же… — вздохнула Разящая Мглу. — Гохеррим должен быть сдержан… но я сабля, смертный! Я клинок! Я существую, чтобы рассекать плоть!

— Подождем более удачного случая, — пообещал Жюдаф, переступая порог спальни. — Моя основная задача — выжить, а не погибнуть, пытаясь перебить все население башни.

— Со мной ты не погибнешь!

Жюдаф ничего не ответил. Он мог бы напомнить, что хозяйка сабли еще как погибла, но решил пощадить чувства клинка. Даже обычному оружию больно слышать, что оно не сумело защитить владельца, а уж гохерримскому-то клинку…

— Ого, его безумие прогрессирует, — крякнул Бельзедор. — Он уже чувства вещей щадит.

— У вещей тоже есть чувства, — возразил Дегатти. — Я брал факультативы в Субрегуле. С саблями, конечно, разговаривать не умею, но все равно… ты не представляешь, какая тоска исходит иногда от какого-нибудь старого дивана, который всю жизнь служил людям, а его просто выбрасывают на помойку…

В этой спальне Жюдаф провел почти сутки. Пищи и воды у него хватало, так что он сделал паузу. Размышлял, общался с саблей, а потом все-таки рискнул извлечь ее из ножен.

Почти сразу почувствовал волну скверны, омывшую разум. Гохерримский клинок мгновенно начал влиять на смертного — даже без злого умысла, непроизвольно. Проклятые предметы иначе не могут.

Но Жюдаф знал, что так будет, и не поддался. Для него это влияние обернулось просто… словами. Увещеваниями, которыми осыпала его сабля. Держа на весу довольно-таки тяжелый клинок, Жюдаф сказал:

— Мы можем помочь друг другу. Если я выберусь живым… чего бы ты хотела?

— Моей гохерримки больше нет, — безучастно сказала сабля. — Я больше ничего не хочу. Было бы хорошо отомстить, но ты не сумеешь.

— Я не слишком хорошо разбираюсь в ваших обычаях. Что у вас принято делать с клинками павших?

— Почитать, — ответила сабля. — Помнить. Нас вешают на стены наследники прежних хозяев. Если наследников нет — отправляют в воинские части. Отдай меня любому гохерриму — они знают, что делать.

Жюдафу не хотелось встречаться с гохерримами. Вряд ли такая встреча закончится чем-то хорошим.

Но если сабле главное — висеть на стене и чтобы ее помнили… он может повесить ее у себя. В Валестре у него скопилась уже приличная коллекция помнящих предметов — без каких-то особых способностей, просто с долгой историей. Есть среди них и проклятые — их полагается отправлять на Еке Фе Фонсе, но Жюдафу всегда было жаль несчастных.

— Постарайся сдерживать себя, — попросил он. — Если я замечу, что начинаю подпадать под твое влияние, то просто выкину тебя.

— Если начнешь — то не выкинешь, — уверенно сказала сабля. — Не сможешь. Ты ведь уже думаешь о том, чтобы оставить меня себе.

Жюдаф только хмыкнул.

С гохерримским клинком жизнь немного упростилась. Некоторые твари вообще при виде него сразу отступали, не смели напасть на Жюдафа. Сабля дрожала в его руках, источала голодную ауру и обещала демонам быструю смерть.

Особенно робели самые низшие — так называемые Пожранные. Бывшие люди, лишенные большей части души. Похожие на зомби, они чаще всего сидели в одних и тех же комнатах, но некоторые бродили свободно. Жюдафу они и раньше больших хлопот не доставляли, но все же их приходилось избегать — а теперь они сами его обходили.

Одного низшего демона Жюдаф убил. Ну то есть не он сам, конечно. Сабля рванулась, дернула его руки кверху — потом книзу. Сама полоснула тварь наискось — и аж застонала от восторга.

Так и привыкают к гохерримским клинкам. Делят с ними удовольствие битвы, убийства — и вскоре уже не могут без этого жить.

Но Жюдафу чувства сабли передались не напрямую, а посредством слов. Он буквально услышал ее радостные вопли, а вот самих чувств не разделил.

Это всегда делало его устойчивым к проклятым предметам.

— Было бы лучше, если бы ты сам мной орудовал, — сказала Разящая Мглу, жадно хлюпая кровью. — Или хотя бы не сопротивлялся восторгу битвы. Ты держишь меня, как деревянная подставка, я не чувствую родства душ.

— Смертный не может дать тебе большего, не потеряв себя, — спокойно сказал Жюдаф, возвращая ее в ножны.

Хорошо вооруженный, он стал двигаться быстрее. По-прежнему никуда не торопился, но за сутки поднимался этажей на двадцать, а то и двадцать пять. Расспрашивал встреченные ловушки, успешно избегал или встречал саблей демонов. Надолго задержался только один раз — когда наткнулся на гнездо нехедрахов. Они заняли целый этаж, обходного пути не было, а бросаться сломя голову Жюдаф не собирался.

Но к исходу девятого дня он дошел до четыреста десятого этажа. Призрак того ямстока говорил, что в башне их четыреста одиннадцать. Следующий — либо жилище Тьянгерии, либо последний перед ним.

В любом случае там ничего хорошего не будет.

Жюдафу не хотелось совать голову в пасть демолорда. Но какой у него выбор? До конца жизни бродить по этому многоэтажному лабиринту ему не хотелось еще сильнее. А тот выход, что внизу — ложный, тупиковый.

Буфф!.. буфф!..

Жюдаф вздрогнул, но внешне остался спокоен. Он знал, что Ходок Стен продолжает его разыскивать. Дважды слышал издали его сопение — и оба раза сразу прятался в спальнях, в «слепых пятнах». Но последние несколько дней тварь не давала о себе знать, и детектив стал надеяться, что та осталась далеко позади, бродит где-то на нижних этажах.

Оказывается, наоборот. Видимо, Ходок Стен сопоставил его перемещения и решил просто подождать на самом верху.

Сопение становилось громче. Тварь приближалась. А Жюдаф по-прежнему не знал, что она собой представляет, чего от нее ждать.

Это и было худшим в Ходоке Стен — полная неизвестность.

— А, камтстад, — напряженно произнесла сабля. — Он опасный.

— Камтстад?..

— Живая Тень. Завязший в камне. Тоже пленник, наверное. Вынь меня из ножен!

Жюдаф и так это делал. Торопливо отступал к спальне… и понимал, что не успеет. Ближайшая — этажом ниже, а Ходок Стен, Живая Тень, камтстад или что бы там ни представляла собой эта тварь… уже совсем рядом!..

Так что он извлек из ножен Разящую Мглу и замер посреди большой комнаты.

Буфф!.. буфф!.. буфф!..

— Ты сможешь его убить? — напряженно спросил Жюдаф.

— Не знаю.

— Я нечасто обращаюсь к вам за помощью, — произнес детектив, глядя на свои конечности. — Но сейчас мне нужен максимум ваших сил. Прошу, выложитесь полностью — иначе мы все умрем.

— Хорошо, — буркнула левая нога.

— Ладно уж, — сказала правая.

— Мы с тобой, центр, — вздохнула левая рука.

А правая только стиснула покрепче рукоять сабли.

Жюдаф действительно редко прибегал к этому. Разговаривать с вещами — странно, но болтать со своими руками и ногами… это уже на опасной грани безумия.

Однако в крайнем случае он мог и это. И когда сопение стало совсем громким, когда одна из стен вдруг… рванулась к нему!.. Жюдаф будто взорвался!..

Все части его тела зажили собственной жизнью. С бешеной скоростью, с бешеной силой. Волшебник закружился тайфуном, отлетая от стен, ударяя в них пятками, выбивая искры гохерримской саблей!..

Время застыло.

Жюдаф увидел себя со стороны. Он не любил этот режим еще и потому, что сознание страшно расслаивалось. Какую-то секунду детектив думал сразу дюжину мыслей, ощущал себя как целое сообщество, слаженную команду органов… а потом сознание померкло.

Когда он очнулся, то снова был Репадином Жюдафом. А одна из стен рухнула. Из нее вывалился кусок, отдаленно напоминающий силуэт человека. Камни чуть заметно дымились, на них корчилось что-то вроде рисунка, уродливого горельефа.

В месте, где у человека лицо, торчала сабля.

— Мы победили, так надо понимать? — немного несвязно спросил Жюдаф, пытаясь подняться.

— Ты как это сделал? — спросила Разящую Мглу. — Я едва за тобой поспевала!

— Я маг. Это волшебство.

Далось это нелегко. Тело болело… везде. Он слишком далеко ушел за пределы человеческих возможностей и теперь будет расплачиваться.

Не без труда Жюдаф выдернул саблю из камня. Раздалось шипение, горельеф как будто начал плавиться. Чем бы ни был этот Ходок Стен, Разящая Мглу его убила.

Вернув саблю в ножны, Жюдаф подумал… и пошел обратно. Вниз. Сейчас он еле двигался и решил выждать еще хотя бы сутки.

Но когда он подошел к лестнице, то увидел экран. Завесу, невидимую в простом зрении. Выходит, сама Тьянгерия уже смотрит на него и не позволяет повернуть назад.

— Можно мне пройти? — без особой надежды спросил Жюдаф.

— Ни за что, — ответила завеса. — У меня приказ.

— Ладно.

Что ж, он хотя бы еще не на последнем этаже. Здесь наверняка тоже найдется спальня. А если даже нет… он просто передохнет где-нибудь.

Но все остальные двери тоже оказались перекрыты. Кажется, Тьянгерии не понравился его способ… играть. И теперь она гонит его вперед, к финалу… да, гонит!..

Сзади вспыхнуло пламя. Воздух быстро стал раскаляться, огонь устремился к Жюдафу. Даже не пытаясь уговорить его потухнуть, волшебник бросился к лестнице наверх. Единственный путь, который ему оставили.

Четыреста одиннадцатый этаж. Он действительно последний, это сразу видно. На нем единственном лестница только одна — а вместо коридора с дверями огромный зал с колоннами.

Жюдаф ожидал увидеть саму Тьянгерию или какое-нибудь чудовище, но это оказалось какое-то… испытание. Возможно, особо сложная головоломка.

Слава Кому-То-Там. Еще одной битвы он бы не выдержал.

А еще тут играла музыка. Жюдаф не был уверен, слышит ли ее только он, или Тьянгерия решила добавить музыкальное сопровождение. Она наверняка сейчас смотрит. Ждет, что он сделает. Пройдет ли последнее испытание.

Лестница позади исчезла. А в стенах стали проступать горельефы… лица, бесчисленные лица. Сначала Жюдаф испугался, что это целая орава Ходоков Стен, но то были души погибших. Потерянных, заблудших. Все те бессчетные пленники, что погибли в Башне Боли.

И они пели. С закрытыми глазами, страдальчески искривленными лицами. Жюдафу показалось, что он узнает среди них того ямстока.

Вероятно, Тьянгерия вызвала сюда всех.

ОТРИНЬ НАДЕЖДУ И СМИРИСЬ,

МОЯ ИГРУШКА — ТВОЯ ЖИЗНЬ!

— Какая торжественная встреча, — произнес волшебник, шагая к центру. Вокруг гремел хор. — Не знаю даже, чем я это заслужил.

ИДИ НАВЕРХ К СВОЕЙ СУДЬБЕ,

ТАМ ГИБЕЛЬ И НЕБЫТИЕ!

Похоже, вот и конец. Жюдаф остановился у кольца белоснежных колонн. Что ему предлагают?

Рев тысяч призраков бил по ушам. Жюдаф не слышал никаких других голосов. И он все еще не понял, что за головоломку ему предлагают… да и головоломка ли это вообще. Здесь нет никаких чудовищ, драться не с кем, так что испытание иного рода… но что именно от него требуется?

Он присмотрелся к полу. Канавки. Почти незаметные, ничем не выделяющиеся — но тут прорези. Внутри кольца колонн — круг на полу. А в нем еще какие-то надписи, руны… понятно.

Круг призыва. Если его активировать, он либо вернет Жюдафа домой, либо вызовет сюда что-то неприятное.

Возможно, то и другое. Сюда явится какой-нибудь демон, но если Жюдаф его одолеет — вернется домой.

В любом случае, вариантов у него нет. Вопрос лишь в том, как этот круг активировать.

Сетка незнакомая. Надписи непонятные, да еще и плохо различимые. И вряд ли тут нужно применять магию. Должно быть что-то еще.

Жюдаф оглянулся. Хор постепенно смолкал. Каменные головы в стенах чуть заметно менялись… они превращались в лица самого Жюдафа! Голоса утихали, но рты оставались раскрытыми… тысячи каменных ртов. Ниш в стене.

В одном из них. Ключ наверняка в одном из них. Либо какой-то рычажок, механизм, либо некий предмет. Свиток с заклинанием, ритуальный порошок или просто подсказка.

Но их тысячи.

— Какой из вас? — спросил Жюдаф, стараясь, чтобы вопрос казался риторическим. — В каком из вас что-то спрятано?

Каменные лица молчали. Их рты были распахнуты. Обычно Жюдафу это не мешало добиваться ответа, но в этот раз… кажется, Тьянгерия все-таки догадалась, что у него за способности.

Жюдаф присмотрелся к одному из ртов. Темно. Ничего не видно. Нужно сунуть руку… но с этим волшебник не торопился.

Шансы угадать сразу же очень малы. Обыск всех ниш займет несколько часов. Ничего страшного, конечно, торопиться некуда… но неверный выбор вряд ли останется безнаказанным.

Возможно, первая же ошибка будет смертельной.

Подумав, Жюдаф сунул в ближайший каменный рот один из найденных ножей. Кажется, пусто… клац!..

Рот сомкнулся. Лезвие сломалось.

У него остался второй нож, были и другие предметы. Но не тысячи, даже не сотни. Если он каждый раз будет терять по инструменту, они закончатся попытке на двадцатой.

Интересно, насколько сильны эти каменные пасти? Сломают ли они гохерримский клинок?

Нет, должна быть какая-то подсказка. Закономерность. Это не может быть испытание на слепую удачу.

Или может?..

Жюдаф медленно пошел вдоль стен. Все лица одинаковые. В несколько рядов. Нижние — у самого пола, верхние — едва-едва дотянуться.

И все молчат. Жюдаф еще несколько раз обратился к ним — тишина.

Тогда он обратился к колоннам. И кругу призыва. Эти молчания не хранили, но и полезного ничего не сказали.

— Я не знаю, хр-р-р… — промямлил круг. — Я сплю… Я проснусь, если… хр-р-р… найдешь активатор…

— Мы ничего не знаем, — сказали колонны. — Нас создали только что. Мы еще ничего не знаем.

Жюдаф несколько минут стоял молча, переводил взгляд с одного лица на другое. Тысячи. Угадать случайно невозможно. Без подсказок не справиться, но подсказок нет… хотя нет ли?..

Почему они все превратились в его собственное лицо? Может, это и есть подсказка?

Волшебник медленно открыл рот. Сунул туда два пальца… и что-то нащупал.

Он не ощущал этого ни языком, ни нёбом. Оно появилось, только когда он коснулся его пальцами.

Облатка. Белый твердый кружочек. Жюдафу даже не понадобилось ни о чем его спрашивать — он видел такие прежде.

Волшебник встал в центр круга, поднял руку — и растер облатку в пальцах. Его осыпало искрящимся порошком, круг вспыхнул… и огромный зал исчез.

На одно мгновение Жюдаф подумал, что все-таки выиграл. Что его возвращают домой.

Но он тут же понял, что ошибается.

Он как будто вернулся в тот же самый зал. Только все вокруг перекрутилось, каменные лица исчезли, зато вокруг появилась мебель, книжные полки, парящие над полом миражи.

А еще тут был камин, столик с шахматной доской и огромное мягкое кресло. В нем сидела с чашкой кофе девочка лет десяти. Светловолосая, с голубыми глазами и в голубом же платьице.

Она казалась удивительно милым созданием — но при виде нее внутри все холодело.

Жюдаф сразу узнал рисунок ауры. Он и так был уверен уже стопроцентно, но теперь убедился воочию.

И ладонь невольно легла на рукоять сабли.

— Держи меня крепче, — шепнула Разящая Мглу. — Гохеррим должен подороже продать свою жизнь.

— Я не гохеррим, — ответил волшебник.

— Побудь им для меня.

Тьянгерия тяжело глядела на Жюдафа. Отхлебнув кофе, она медленно сказала:

— Когда Гариадолл сказал, что знает одного проницательного детектива, я очень обрадовалась. Только он не упомянул, что ты жульничаешь.

— Я использую те методы, какими владею, — заметил Жюдаф. — Как волшебник и детектив.

— По-своему это тоже было интересно, — отхлебнула еще Тьянгерия. — Но если бы я знала заранее, то придумала бы другие испытания.

— Что теперь? — спросил Жюдаф, незаметно делая шаг вперед.

— Впрочем, ты и вправду не глупый, — размышляла вслух Тьянгерия. — На последнем испытании ты меня не разочаровал. Поздравляю.

— Спасибо. Теперь я могу быть свободен?

— Что?.. — рассмеялась Тьянгерия. — Нет! Ты что, серьезно?..

— А, — осунулся Жюдаф, осторожно делая еще шаг. — Я так и думал.

— Она никого не отпускает… — прошептала сабля. — Ты будешь страдать вечно… давай лучше погибнем с честью!

— Ты подружился с гохерримским клинком? — насмешливо посмотрела на нее Тьянгерия. — Ну-ну. Гохерримы любят эти свои игрушки. Как я люблю свои.

— Кстати об игрушках, — сказал Жюдаф, меняя тему. — Зачем в моей комнате были мячик и колода карт? Какие-то подсказки, которых я не распознал?

— Нет, просто так. Чтобы тебе было чем развлечься, если не найдешь выход.

Жюдаф подошел уже совсем близко. Тьянгерия то ли пока не заметила, то ли ничуть не беспокоилась. Поставила на стол чашку, передвинула какую-то фигурку.

Ноги и руки волшебника все еще болели. У него не было времени восстановиться. И он подозревал, что ничего не сможет сделать даже с гохерримским клинком.

Но он просто не видел других шансов.

— Ну что, чего ждешь? — спросила вдруг Тьянгерия. — Нападай.

Ладонь соскольнула с рукояти. Понятно. Демолорд хочет последний аккорд. Хочет, чтобы он бросился на нее, как истеричный щенок.

— Я тоже поняла, — сказала сабля. — Ты прав. Не будем терять лица.

Тьянгерия подняла голову. Доселе рассеянный, чуть насмешливый взгляд стал злым. Девочка-гхьетшедарий чуть прищурилась — и Жюдафа подняло в воздух. Ножны сорвало с пояса, сабля вылетела из них и повисла рядом.

— Да, шансов бы у тебя не было, — раздраженно сказала Тьянгерия. — Но я хотела посмотреть, как ты будешь дергаться.

— Дай мне приказ! — крикнула сабля. — Я подчинюсь!

— Убей! — воскликнул Жюдаф.

Он вложил в команду всю свою волю. Обратил в заклинание. И проклятый клинок подчинился ему, как собственной гохерримке.

Этого Тьянгерия не ожидала. Сабля вдруг… вырвалась из ее захвата! Рванулась — и метнулась молнией. Полоснула наискось… и срезала Тьянгерии полголовы.

Зал раскололо душераздирающим визгом. В нем проступил страх — Тьянгерия совсем такого не ожидала и на мгновение испугалась.

— Гадина!.. — как-то очень по-детски воскликнула она, стискивая кулачок.

— Сардовадина, я иду!.. — воскликнула сабля, рассыпаясь в порошок.

А Тьянгерия поднялась в воздух и воспарила рядом с Жюдафом. Выглядело это жутко — она даже не изменила позы, по-прежнему как будто сидела.

И единственным оставшимся глазом она смотрела с невыразимым бешенством.

— Не думай, что я убью и тебя, — прошипела она. — Ты будешь страдать долго.

Жюдафа вырвало. Все внутренности как будто сдавили чьи-то руки. Перекрутили, начали рвать. Он упал на пол, рухнул на колени. Скверна вокруг сгустилась, он почувствовал, как тлеет плоть.

Но Тьянгерия явно сдерживалась. Она могла просто сожрать детектива, уничтожить щелчком пальцев… но этого ей не хотелось. Разящая Мглу не убила ее, и через какое-то время Тьянгерия восстановится… но не мгновенно. Глаза заволокло туманом, но Жюдаф все же видел — ее рана заживает медленно. Как минимум несколько часов она побудет… вот такой. Изуродованной.

Интересно, насколько ей сейчас больно?

— Тьянгерия… — выдавил он, глядя вниз. — Ты… потеряла лицо…

Девочка бешено взвизгнула. Жюдафа приподняло и ударило об пол. Кажется, он сломал несколько костей. Потом еще. Еще раз. Тьянгерия колотила его, как разозлившую тряпичную куклу.

Он не кричал. Отдал гортани мысленный приказ: ни звука.

Крики ее порадуют.

— Янгфанхофен, а ты ведь симпатизируешь этому волшебнику, — с интересом сказал Бельзедор.

— В нем есть дух гохеррима, — кивнул старый демон.

Жюдаф надеялся, что Тьянгерия все-таки его добьет. Но в последний миг она остановилась. Сдержалась. Повела пальцами — и волшебника унесло куда-то прочь, в какой-то каменный мешок без дверей.

— Я потом еще тобой займусь, — пообещала демоница. — Если не сдохнешь.

Кажется, ее рана тоже болела. Жюдаф рассмотрел в ауре всполохи. Разящая Мглу все-таки получила свое возмездие… какое уж сумела.

Но у него все болело гораздо сильнее. А Тьянгерия излечится в считаные часы… в лучшем случае дни. После этого она вернется — и он пожалеет, что не умер.

— Как вы там, ребята? — спросил он у своих органов.

Говорить не получалось, гортань слишком болела. Но Жюдаф на самом деле толком и не говорил вслух. Просто обычно так проще.

— Я сильно ушиблен, — сказал головной мозг. — И растет гематома. Мной надо заняться в первую очередь, а то мы скоро умрем.

— Мной надо заняться следующей, — сказала печень. — Я разорвана. Желчь изливается к остальным. Нам тут плохо.

— Мы тоже разорваны! — вразнобой сказали несколько сосудов. — Настоящая катастрофа! Кровь повсюду!

— А мне повезло, я почти цел, — сказал позвоночник. — Треснул в паре мест, но если не будешь шевелиться, я не доставлю хлопот.

— Да, лучше не двигайся, — добавило одно из ребер. — Мой отломок почти прорвал плевру.

— А о нас и говорить нечего, — проворчали конечности. — Проще сказать, где мы не сломаны.

— Я пострадала меньше остальных, — добавила левая рука. — Если что — в первую очередь рассчитывай на меня.

Общаясь со своими органами, Жюдаф уговаривал их побыстрее восстанавливаться. Те ворчали и жаловались, скулили, что он их совсем не бережет. Но они были кровно заинтересованы, поэтому старались изо всех сил. Кости срастались, кровь втекала обратно в сосуды, печень собирала разлившуюся желчь.

Сложно это — исцелять себя таким образом. Это частично психозрительство, частично темпоральная магия, частично работа с жизненными энергиями.

Но Жюдаф такое уже проделывал. Настолько сильно его еще никогда не трепали, но он и раньше попадал в переделки.

— Нам все равно понадобится не меньше суток, — сказал головной мозг. — Я очень плохо себя чувствую.

— Главное, постарайся восстановиться, — попросил Жюдаф. — Я не хочу обезуметь окончательно.

— Ничего не обещаю. Ты же понимаешь, что разговариваешь с собственным мозгом?

Жюдаф только вздохнул.

— Тихо-тихо-тихо!.. — заверещало ребро. — Я же предупреждало!

— Попить бы нам… — вздохнул желудок.

К счастью, в этом каменном мешке эфир не был так высушен, как в игровой части башни. Правда, мана сильно загрязнена демоническими эманациями, но Жюдафу сейчас было не до капризов.

— Ты не мог бы немного сгуститься? — попросил он у воздуха. — Пожалуйста.

В рот закапала вода. Всего несколько глотков, но органы поблагодарили и за это.

Следующие часы Жюдаф скрупулезно их восстанавливал. Латал стенки органов и сосудов, сращивал кости и нервы, рассасывал гематому в голове.

Устройство своего организма он знал, как никто. Органы сами всегда докладывали ему, если с ними что-то было не в порядке. Уже много лет он замедлял таким образом старение, не давал развиваться хроническим заболеваниям и к девяноста трем годам сохранил все зубы.

Хотя теперь уже не все. Две дырки во рту появились. Жюдаф, быть может, сумел бы уговорить зубы прирасти обратно, но где их теперь найдешь…

— Ладно, мы восстановились, — сказала наконец печень. — Но прежней я уже не буду. Отныне береги меня еще сильнее и воздерживайся от алкоголя.

Жюдаф ей пообещал.

Поднявшись на ноги, он оперся о стену левой рукой. Надо отлить. Левая рука действовала уже давно, так что пил он много. В карманах осталось несколько бутылок воды — Тьянгерия слишком разозлилась, чтобы с этим разбираться.

Неизвестно, сколько времени он уже тут. Неизвестно, исцелилась ли хозяйка башни или все еще заживляет рану. И совершенно неизвестно, есть ли отсюда выход.

Эта камера — явно не часть игры. Тут можно не искать загадки и скрытые двери. Просто полость в камне, куда Тьянгерия сажает тех, с кем хочет разобраться попозже. Возможно даже, он уже не в Башне Боли.

— Здесь есть проход? — обратился он к каменным стенам.

— НЕТ, — гулко ответило со всех сторон.

— А что вокруг вас?

— ПОМЕЩЕНИЕ, — ответил камень.

Жюдаф задумался. Воздух здесь есть. И не спертый. А он еще и превратил часть в воду — но пока что не задыхается.

Значит, где-то есть вентиляция.

Или это тоже волшебство. Демоническая магия.

— Вы можете меня выпустить? — попросил Жюдаф.

— НЕТ.

— Пожалуйста.

— НЕТ.

— Я могу заплатить.

— ЗАПЛАТИТЬ КАМНЮ?.. ЧЕМ?..

— А чего бы вам хотелось?

— БОЛЬШЕ ВСЕГО Я ЛЮБЛЮ СМОТРЕТЬ, КАК ВНУТРИ МЕНЯ МЕДЛЕННО УМИРАЮТ ТАКИЕ, КАК ТЫ.

Жюдаф поморщился. Даже камень здесь осквернен демоническими эманациями. Из обычной-то темницы он пару раз сбегал таким образом — просто уговорив стену раздвинуться.

Но здесь бесполезно давить на жалость. И бесполезно угрожать — он ничем не может навредить этой стене. Однако если это демоническая стена, ее должна интересовать… выгода.

— В ваших интересах будет выпустить меня, — сказал Жюдаф.

— ПОЧЕМУ ЭТО?

— Подумай. Вы очень крепкие стены, верно?

— ТАК.

— Поэтому из вас никто никогда не сбегал, верно?

— ТАК.

— Поэтому хозяйка никогда не заботилась о том, чтобы улучшить вас, сделать еще крепче. Верно?

— ТАК…

— Если кто-то все-таки сбежит — она увидит, что вас следует улучшить. Вас сделают еще крепче. Еще неприступнее.

Никого умнее тролля такая логика не провела бы. Но камень — это камень. Какое-то время стены обмысливали слова Жюдафа, а потом… начали раздвигаться. Микрочастицы плотнее прижались друг к другу — и в стене появился проход.

Всего на несколько секунд. Но Жюдафу больше и не требовалось. Он метнулся зайцем — и оказался по ту сторону своей камеры.

Причем не где-нибудь, а… о боги. Похоже, это личные покои Тьянгерии. Тут все дышит ее аурой.

Но ее самой тут нет. Возможно, все еще залечивает рану от гохерримского клинка. Возможно, куда-то отлучилась. Возможно, просто занята чем-то в другом месте.

Рано или поздно она обязательно вспомнит о детективе, умирающем в каменном мешке. Вспомнит — и пожелает проверить, что там с ним.

И пока она не вспомнила… Жюдаф окинул покои беглым взглядом. Пушистый ковер. Огромная кровать с балдахином. Детские качели… занятный момент. Трюмо, сервант, гардероб со множеством ярких платьиц… любопытно, кстати, что Тьянгерия носит одежду, как и Гариадолл. Большинство гхьетшедариев ее терпеть не может.

А еще тут были керамические статуэтки. Маленькие, но очень детальные химеры, жуткие смеси людей и животных. Несколько десятков — и все разные.

Интересно, что бы это могло означать.

А рядом с кроватью стояла клетка. Пустая.

— Для кого ты? — спросил Жюдаф.

— Последним во мне сидел Аурицио Пересмешник, великий сказочник, — охотно ответила клетка. — Она заставляла его рассказывать истории. Сказала, что если он тысячу ночей будет рассказывать ей сказки и ни разу не повторится, она его освободит.

— Он смог?

— Смог.

— Она его освободила?

— В некотором смысле. Она вырвала ему язык и выколола глаза… а потом освободила.

Жюдаф посочувствовал незнакомому сказочнику, но сейчас его больше занимала собственная судьба. Его Тьянгерия вряд ли освободит даже с выколотыми глазами. Так что он поспешно рылся в гардеробе, секретере, трюмо… и ему все сильней казалось, что он слышит чей-то голос.

Как тогда, с гохерримским клинком. Его тоже было слышно издали. Что-то помнящее. Что-то сильное. Но… где оно?

— Зови меня погромче! — попросил Жюдаф. — Я плохо слышу!

— Я здесь, — раздался звучный гулкий голос.

Жюдаф еще никогда не слышал таких. Ни один предмет, ни одно вещество не разговаривало столь… прекрасно.

— Кто ты? — с придыханием спросил он.

— Я тот, кто подводит черту, — сказал голос. — Я здесь, смертный. За зеркалом.

Жюдаф снова подошел к трюмо. Всмотрелся в свое отражение.

— Да, жизнь нас потрепала… — вздохнул зеркальный Жюдаф. — Ужасно выглядим, а?

— И не говори. Что там, с твоей стороны?

Жюдаф по другую сторону стекла тоже осмотрел покои и сказал:

— Сундук. Он есть у меня, но нет у тебя.

— Понятно… Можешь его сюда передать?

— Не могу, он встроен. Тебе придется самому сюда прийти.

— Ладно.

Жюдаф коснулся стекла. Он не любил ходить в Зазеркалье, но сейчас это необходимо. В сейфе, который Тьянгерия спрятала таким образом, не может лежать какая-то безделица.

В голове помутилось. Комната исказилась, левое стало правым и наоборот. Надписи на книжных корешках зеркально отобразились.

И появился сундук. Стоял у изголовья кровати, невидный из зеркала.

Запертый.

— Откройся, — торопливо велел Жюдаф, дергая крышку.

— Ни за что, — злобно сказал сундук. — Никогда.

Необычный замок. Вообще не замок как таковой — скорее уж заклинание. Демоническая магия. Что-то крайне надежное, рассчитанное по меньшей мере на других демонов.

Жюдаф на секунду задумался. Это не игра. Не испытание. Тут точно не будет подсказок и решение может не найтись. Вполне возможно, сундук открывается только для хозяйки, а ключ…

Ключ. Жюдаф пошарил в карманах и достал тот самый ключик, который нашел на столике в самом начале.

— Я не от него, — сразу сказал тот.

— Не оскорбляй меня, глупец! — презрительно молвил сундук. — Обычные ключи не имеют ко мне отношения!

— Открой его, — попросил Жюдаф, не обращая внимания на сундук.

— Ты меня слышал?! — возмутился ключ. — Я не от него!

— Хорошо. В таком случае — где твой замок?

— Не существует… для меня замка… — поник ключ. — Я не могу… выполнить свое предназначение…

— Тогда выполни его здесь. Я прошу тебя.

— Но я не от него!

— Это неважно. Ты ключ — он замок. Открой.

— Но у него даже нет замочной скважины!

— Это тоже неважно. Он не тривиальный замок — он сама идея замка. Стань идеей ключа — и открой.

— Но я не идея, я предмет!

— Все предметы — часть одной большой идеи. Есть идея ключа — идеальный ключ. Стань им на время. Поверь в себя, как я в тебя верю.

Жюдаф был настойчив. Жюдаф был убедителен. Жюдаф истратил прорву маны.

И ключ аж засветился. Проникся. Пыл детектива передался и ему — и он открыл сундук. Замок щелкнул, по нему прошла радужная волна… и крышка распахнулась.

Но ключ рассыпался. Жюдаф услышал его крик… в нем смешались горечь уничтожения и восторг выполненной задачи.

— Вещи все еще радуются, когда их применяют по назначению, — задумчиво произнес Жюдаф. — Я все еще не сумасшедший.

Он наклонился над сундуком — и у него сперло дыхание. Там лежало всего два предмета… но зато каких!

Первым Жюдаф поднял стилет. Тонкий стилет из сиреневого металла в изящных деревянных ножнах.

Это его голос слышал Жюдаф.

— Ты… адамант, — недоверчиво произнес он.

— Да, смертный, — с достоинством подтвердил клинок. — Я адамантовый стилет. Раньше я был частью меча, но теперь я только стилет. Бог стилетов. Я могу убить любого, для меня нет бессмертных.

— Многих ли ты убил?

— Когда был мечом — многих. На мне кровь смертных и бессмертных, великих магов и королей, демолордов и высших титанов. Но то прошлое, а сейчас я только стилет. Я стал меньше и слабее.

— Для чего ты Тьянгерии? — спросил Жюдаф.

— Она использует меня, чтобы пытать. Убивать. Уродовать. Оставлять неизлечимые метки.

Стилет поведал Жюдафу, что бессмертные тоже нередкие гости Тьянгерии. С ними даже интереснее — калечить, а потом отпускать. Наслаждаться сознанием того, что теперь бессмертный будет страдать вечно. Всегда будет помнить о ней и ее играх. Носить на себе следы ее надругательств.

Конечно, ради Жюдафа она свое сокровище из сундука не доставала. Он всего лишь смертный, его можно искалечить гораздо проще.

— А кто ты? — спросил Жюдаф, доставая второй предмет — крохотный черный флакон.

— Я ларитрин, — раздался звонкий голос. — Раньше я был ларитрой, дыханием Древнейшего. Меня пытали, меня сгущали, меня кристаллизовали, пока не собрали всю мою мощь, боль и ненависть в этом крохотном флакончике. Если другие ларитры узнают, Тьянгерии будет плохо. Они не простят.

— Зачем она это сделала? Зачем ты нужен в таком состоянии?

— Я все еще ларитра. Я все еще могу заблокировать чужую силу. Демоническую силу. Только теперь меня нужно съесть или вдохнуть.

— То есть… ты яд для демонов.

— Да. Выпусти меня из этого пузырька — и я отдам всю силу, а потом улетучусь.

— Ты подействуешь на демолорда?

— Да. Но он утратит лишь силу, но не бессмертие. Ты не сможешь его убить.

Жюдаф перевел взгляд на стилет. Снова посмотрел на ларитрин.

Небывалый шанс.

— От тебя есть противоядие? — спросил Жюдаф у ларитрина.

— Да. Повтор первого активного применения демонической силы. Гохеррим должен взмахнуть именным клинком. Бушук — увидеть свое отражение. Гхьетшедарий — съесть нечто, похожее на то, что он съел первым после преобразования. Кэ-миало — помыслить ту мысль, что помыслил первой после почкования.

— А ларитра?

— Я не действую на ларитр.

Пока Жюдафу этого хватило. Он вернулся к зеркалу и поменялся обратно. Перед глазами снова все поплыло, вещи снова зеркально отобразились — волшебник вернулся в реальный мир.

— У меня вопрос ко всем присутствующим, — обвел он взглядом мебель. — Что первым после преобразования съела Тьянгерия?

— Кофе, — сказало трюмо.

— Кофе, — сказал гардероб.

— Кофе, — сказала кровать.

— Конфеты! — радостно воскликнули качели.

— Замолчи, замолчи, не смей!.. — зашикали на них остальные предметы мебели.

— Так кофе или конфеты? — переспросил Жюдаф.

Мебель некоторое время мрачно молчала. Но качели уже проговорились, так что гардероб неохотно сказал:

— На самом деле конфеты. Но хозяйка не хочет, чтобы об этом знали.

— Она ест их только здесь, в Башне Боли, — добавила кровать. — Там, где ее видим только мы. А если ее видят другие, она всегда пьет кофе и делает вид, что безумно его обожает. Даже другие демолорды не знают ее тайну.

— Она стесняется своего облика, — усмехнулась клетка. — Его стесняются все гхьетшедарии, которые преобразовались преждевременно.

— Она преобразовалась преждевременно?.. — спросил Жюдаф.

— О да, — вздохнул ковер под ногами. — Иначе она не стала бы демолордом… И не выжила бы… Я тут уже был тогда… Я видел…

— И я… — сказала кровать.

— И я… — добавил гардероб.

— Как это случилось?

— Династические браки, — поведала кровать. — Тьянгерия — Принцесса Тьмы. Это началось очень давно, ее предки десятки тысяч лет складывали баронства через контракты. Барон женился на баронессе, и они составляли завещание друг на друга, чтобы наследство доставалось пережившему.

— А потом начинались покушения? — предположил Жюдаф.

— Нет. Еще они клялись не вредить друг другу. Это стандартная часть паргоронского брачного контракта — его всегда заключают при браке равных. Так что каждая пара жила долго, а некоторые — даже счастливо. Переживший удваивал капитал и подыскивал нового супруга — холостого, бездетного, без наследников. А в качестве знака доброй воли он в качестве свадебного подарка отдавал часть своего счета. Ровно столько, чтобы супруги всегда оставались на равных.

— И как это все закончилось десятилетней девочкой?

— Бароны и баронессы составляли завещания в пользу друг друга. Но поскольку последний переживший, по их планам, должен был стать демолордом, был риск, что другие демолорды это оспорят. Наложат вето. Некоторым казалось, что среди них и так слишком много гхьетшедариев. Так что наследников бароны не заводили, а если дети все-таки рождались — пожирали их до преобразования.

— Но Тьянгерия выжила.

— Она всегда была очень умной, — с явной симпатией сказал гардероб. — Никому не верила. Ее родили в качестве живой игрушки, и она об этом узнала. Последним барону и баронессе было скучно, и они для разнообразия завели ребенка. Но ее собирались сожрать, когда ей исполнится одиннадцать.

— И Тьянгерия их опередила, — понял Жюдаф. — Как ей удалось убить двух баронов?

— Не знаем, — сказал гардероб. — Это случилось не здесь, никто из нас этого не видел. Как-то удалось… и теперь наша хозяйка — демолорд. Вместе у ее родителей как раз был один процент акций Банка Душ.

— И вы все остались здесь… с тех самых пор? Вам тысячи лет?

— Мы все — ее любимые вещи! — радостно воскликнули качели. — Она росла среди нас! Она нас любит!

Этим Жюдаф удовлетворился. Он бы охотно расспросил подробнее, но время поджимало. Он окинул покои последним взглядом и вышел через единственную дверь.

Это все еще была Башня Боли. Но верхняя ее часть, жилая. Тут не было ловушек и испытаний, не было и демонов… кроме Тьянгерии. Кажется, девочка-демолорд не держала даже слуг.

В этом нет ничего удивительного. Демонам такого ранга слуги нужны только как свита. Все желаемое они могут получить просто… пожелав.

Так что Тьянгерия жила тут одна — в роскошных, набитых сокровищами чертогах. В одних комнатах хранились предметы искусства, другие ломились от драгоценностей. Дважды Жюдаф наткнулся на залы, полные конфет. Самых разных, самых удивительных лакомств из тысяч миров.

Запертых дверей нигде не было. Судя по всему, Тьянгерия не принимает здесь гостей. Для них у нее тот зал — с колоннами и камином.

А здесь она просто живет. В гордом одиночестве, день-деньской играя со своими живыми куклами.

И обычного выхода может и не быть. Если здесь бывает только она и те, кого она приводит, двери не нужны.

— Здесь есть выход? — спросил Жюдаф у картины на стене.

— Я вижу только этот коридор, — безразлично ответила та. — Здесь выхода нет. Раньше я видела еще мастерскую моего художника, там выход был. Но меня похитили…

Жюдаф не стал слушать историю картины. Тьянгерия может обнаружить его побег в любую минуту. Да и сам он запросто может на нее наткнуться.

Детектив пытался расслышать голос ее ауры, но пока не получалось. А аура демолорда обычно… громкая. Если тот ее не прячет, конечно… но зачем Тьянгерии прятаться в собственном доме?

Зато Жюдаф расслышал голос еще чьей-то ауры. Слабенькое, чуть слышное бормотание, которое издают простые смертные. Судя по всему, это самый обычный человек или иной разумный… но тем удивительнее.

Пойдя на звук, Жюдаф обнаружил просторный зал, заставленный столами, шкафами и кульманами. Везде были рисунки, чертежи, покрытые вычислениями листы и доски.

У одного стола возился человек. Мужчина лет тридцати, с редкими волосами и в очках. С пустым взглядом немтыря он пересчитывал… кажется, это крупинки кофе. Передвигал их костяным стилом по одной и чуть заметно шевелил губами. Рядом лежала горка сахара… видимо, уже пересчитанного.

— Сто шестьдесят девять, сто семьдесят, сто семьдесят одна…

— Гм… мир вам, любезный, — поздоровался Жюдаф.

Человек вздрогнул. Вскинулся, как ошпаренный, нечаянно дернул стилом… и перемешал кофейные зерна. Увидев это, он издал горестный вскрик и с ненавистью уставился на волшебника.

— Ладно, ладно, начну сначала, — зло процедил он, снова начав считать. — Одна, две, три, четыре, пять…

— Что он делает? — шепнул Жюдаф ближайшему кульману.

— Считает, — ответил тот. — Ты что, не видишь?

— Но зачем?

— Делает себе кофе. Он прошел испытание и выиграл возможность заварить чашку кофе.

— И он… считает кофе и сахар? Он… сумасшедший?

— Я хотя б-бы не разговариваю с кульманом, — поднял взгляд человек. — [цензура], опять сбился.

— Не совсем понимаю, — подошел ближе Жюдаф. — Она поставила такое условие? Вы можете заварить кофе, только если пересчитаете каждую сахаринку и кофеинку?

— Нет, — коротко ответил незнакомец, продолжая считать, но уже про себя. — Я их считаю, потому что… вы хотя б-бы знаете, как заваривать кофе?.. это сложно…

— Ну, я точно знаю, что для этого не нужно знать точного количества крупинок, — сказал Жюдаф. — Некоторая погрешность допустима. Позволите?..

Он взял чайную ложку, положил в чашку сахар… и его схватили за запястье. Незнакомец вперился в него бешеным, безумным взглядом.

— Ты что… что наделал?! — с трудом выдавил он. — Ты знаешь, сколько я их пересчитывал?! Их было четыре тысячи семьсот сорок две! А теперь сколько?! Сколько?!!

— Я… сколько вас? — спросил Жюдаф.

— Нас осталось две тысячи триста тридцать шесть! — пискнул тоненький хор.

— Их две тысячи триста тридцать шесть! — повторил Жюдаф.

— Что?.. — моргнул человек. — Ты меня обманываешь. Я об-бязан проверить.

Он снова начал пересчитывать. Взгляд потускнел, стал пустым, как у немтыря.

Но он хотя бы отпустил запястье Жюдафа. Тот потер его и спросил:

— Вы всегда заваривали кофе таким неудобным способом?

— Нет. Только в последнее время. Моя обсессия…

— Если хотите, я вам заварю. Отвернитесь — и я все сделаю.

— Но… я не б-буду знать, сколько тут крупинок.

— Зачем? У вас будет одна чашка кофе. На одного человека. Один человек — одна чашка.

— Да… это… логично, — медленно кивнул незнакомец. — Но… сколько в ней будет миллилитров?

— Я спрошу у чашки, если это вам так важно.

Незнакомец посмотрел на Жюдафа, и его губы расползлись в улыбке. Кажется, он решил, что встретился с таким же сумасшедшим, как он сам.

— Я закрою глаза, пока ты его завариваешь, — сказал он. — Кстати, тут хватит на двоих.

Жюдаф справился не сразу. Кофе был какой-то странный, в виде гранул. Странная ерунда… как будто не сам кофе, а сублимат.

— Ты точно кофе? — шепнул Жюдаф.

— Да, — обиженно ответили гранулы. — И я не хуже натурального! Не хуже!

Кажется, сублимат комплексовал. Жюдаф поговорил бы с ним об этом, но пить ему хотелось сильнее. Так что он просто попросил объяснить, как его заваривать — и это кофе с удовольствием рассказал.

— О, это очень просто! — охотно говорил он. — Меня даже не надо варить, я очень удобный! И ничуть не хуже нормального!.. то есть я и есть нормальный! Пить меня — это норма для любого рабочего человека! Просто насыпь меня в чашку, добавь сахара, залей кипятком, плесни молока, если ты любишь с молоком, перемешай — и пей! Все!

— Действительно, очень удобно, — согласился Жюдаф.

Через минуту они с незнакомцем сидели за столом с двумя дымящимися чашками. Кофе обманул, он был хуже нормального… но все же не настолько, чтобы его вылить. Тем более, Жюдаф давно не ел и не пил ничего горячего, а бодрящий эффект все же присутствовал.

Он поделился с новым знакомым конфетами и жестяной банкой с тушеным мясом. В его карманах еще оставалась еда, а этого пленника явно держат впроголодь. Вон как осунулся.

— Репадин Жюдаф, профессор Субрегуля, — сказал волшебник, отпивая из чашки. — С кем имею честь?

— Исидор Яковлевич Эйхгорн, — представился пленник, ковыряя мясо чайной ложкой. — Санкт-Петербургский политехнический.

— Длинное имя, — сказал Жюдаф. — Вы не с Парифата?

— А вы с Парифата?.. — поднял взгляд Эйхгорн. — Тогда мы почти земляки. Я сам с Земли, но на Парифате прожил б-больше четырех лет. Только не спрашивайте, сколько точно, а то я начну вычислять!..

— Это она сделала вас таким? Чтобы вы… вычисляли?

— Нет, это само как-то. Я всегда страдал арифмоманией, но раньше в легкой форме. А вот здесь она обострилась. Когда б-барон Динт залез мне в голову…

— Паргоронский Математик? — переспросил Жюдаф. — Так это он вас похитил?

— Да. Он любит похищать ученых. А у него меня выпросила Тьянгерия… и у нее мне стало еще хуже.

— Прекрасно понимаю вас, мэтр. В таких обстоятельствах нетрудно повредиться в рассудке. Сколько времени вы провели в Паргороне?

— Сегодня день Костяного Волка, пятый закатный час по Об-бсерваторному меридиану, — произнес Эйхгорн, поглядев на настольные часы с календарем. — Значит, в совокупности — один год, двенадцать суток, четырнадцать часов, три минуты и двадцать шесть… двадцать семь… двадцать восемь… двадцать девять…

Глаза Эйхгорна начали пустеть, гаснуть. Они будто подернулись сеточкой, стали похожи на стрекозиные.

— Достаточно! — поспешил сказать Жюдаф. — Извините, что спросил!

— Ничего. Есть еще тушенка?

— Честно говоря, не знаю. Я брал все, что не было опасным, но не уверен, что там внутри, — говорил Жюдаф, доставая из карманов банки. — Могу спросить…

— О, лечо, — оживился Эйхгорн. — И сайра. Меня она кормит одними конфетами… вы даже не представляете, как я их теперь ненавижу.

Жюдаф догадывался. К тем конфетам, которые выложил на стол он, Эйхгорн даже не притронулся.

— Она говорит, что сладкое полезно для головного мозга, — каким-то снулым голосом произнес ученый. — Издевается, маленькая дрянь.

— Вы не взаперти, — отметил очевидное Жюдаф. — Значит, выхода тут нет.

— Я взаперти, — возразил Эйхгорн. — Если я выхожу за порог — она сразу узнает и появляется. И… наказывает.

— И давно вы тут? Не в Паргороне, а здесь, в этой комнате.

— Эти часы мне выдали только позавчера, так что точно не могу сказать. Но я ложился спать двадцать три раза, так что, полагаю, около трех недель.

Жюдаф задумался. Он не был уверен, сколько сам провел в Башне Боли, но, возможно, как раз около того. То есть его запустили в лабиринт, как только Эйхгорн… выиграл, скажем так.

— А до этого были в башне, правильно? — спросил детектив.

— Да. Долго. Пять… может, шесть месяцев. Там считать б-было сложнее.

Жюдаф ничего не сказал. Но ему стало понятно, почему Тьянгерия посчитала его жуликом. Возможно, он поставил своеобразный рекорд.

— Вы ведь не волшебник, верно? — уточнил он. — У вас различаются аура и видимый возраст.

— Я кандидат технических наук, — ответил Эйхгорн. — Хронологически мне сорок восемь, но б-биологически — двадцать девять… нет, теперь уже тридцать.

— А, вы тоже прошли тот коридор с плитками, — догадался Жюдаф.

— Да. Я прошел б-бы лучше, но в таблице в одном месте б-был обман. Нарушение закономерности.

— Тьянгерия всегда обманывает.

— Да, потом я это понял и стал рассуждать, делая поправку на скрытую ложь в условиях. Но это не всегда получалось удачно — такое сложно рассчитать б-без погрешностей.

— Понятно.

Они отпили еще кофе. Эйхгорн доел неприятно пахнущую рыбу в банке и с досадой сказал:

— А если б-бы я в конце не ошибся, мне сейчас б-было б-бы всего двадцать. У меня снова б-была б-бы шевелюра.

— Думаю, это самая незначительная наша проблема в данный момент.

— Согласен, мэтр, но все равно об-бидно.

— А загадку с дверями вы решили? — спросил Жюдаф.

— За одну секунду, — отмахнулся Эйхгорн. — Помню, я еще сказал, что это так легко, как б-будто сочинял ребенок. Зря я это сказал…

Мужчины помолчали. В общем-то, их положение ничуть не улучшилось. Ну встретились они, ну и что? Судьба каждого все равно остается незавидной. Эйхгорн не может даже выйти из комнаты, про Жюдафа Тьянгерия тоже скоро вспомнит.

Он вкратце рассказал Эйхгорну о собственных приключениях. Тот с недоверием отнесся к тому, что Жюдаф снес Тьянгерии полголовы, а та осталась жива.

— Я знаю, что эти криптиды феноменально живучи, но не погибнуть даже от потери половины мозга?.. — усомнился Эйхгорн. — Вы уверены, мэтр?

— Как в том, что сижу перед вами.

— Что ж, это значит лишь то, что наши с вами шансы выжить весьма незначительно отличаются от нуля, — подытожил Эйхгорн. — Я понимаю, что вы волшебник, но…

— У меня есть одно средство, — достал флакончик Жюдаф. — Шанс все равно очень маленький, но…

— Что это?

— Ларитрин. Вытяжка из живой ларитры. Других демонов он временно лишает… магии, если вам так проще. Ларитры, видите ли…

— А, у б-барона Динта я слышал об этих существах, — покивал Эйхгорн. — Эти ларитры якоб-бы несут изначальный генетический код древнего криптида, из которого б-были произведены на свет почти все обитатели этого измерения. Они меньше прочих подвергались мутациям и не смешивались с другими б-биологическими видами, а размножаются чем-то вроде деления.

— Древнего криптида?.. Вы говорите о Древнейшем? Боге-творце Паргорона?

— Чем б-бы это существо ни б-было.

— Вы избегаете слова «бог»?..

— Я не изб-бегаю этого слова. Просто я считаю, что оно не требуется, чтобы объяснить принцип действия этого…

— Этого бога?

Эйхгорн только поморщился, пытливо рассматривая флакончик.

— Как он действует? — спросил ученый.

— Это яд. Его нужно подсыпать в пищу или дать вдохнуть. Причем он выдыхается почти сразу же, подсыпать надо непосредственно перед едой.

— Это не звучит, как что-то легкое. И порция только одна?

— Да.

— Понятно. Скажите, мэтр, а вы не видели в ее кабинете или где-ниб-будь еще металлического предмета вот такого размера? — показал руками Эйхгорн. — У него есть раструб, четыре кнопки, три тумблера и две шкалы…

Ученый вдруг замолчал. Его взгляд застыл, лицо побледнело. Жюдаф сидел спиной, но сразу понял, что… кого Эйхгорн увидел.

Эту ауру он почувствовал всем телом.

— Как мило, вы устроили чаепитие с конфетами, — раздался звонкий девичий голосок. — Мне нравится. Интересно, как ты выбрался из своей камеры?

Жюдаф не ответил. Напряжение можно было резать ножом.

— Все-таки ты жульничаешь, — недобро сказала Тьянгерия, подлетая к столу. — Мне не нравится, когда играют нечестно.

Она полностью вылечилась. Не осталось даже шрама, совершенно целая голова. И по-прежнему ни за что не скажешь, что эта милая голубоглазая девочка — один из страшнейших демолордов.

— Я маг, — сказал Жюдаф, бросая на Эйхгорна быстрый взгляд. — Магия по своей природе — жульничество с законами природы. Если бы я этого не делал, я не прошел бы дальше первых комнат.

— Пожалуй, что так, — согласилась Тьянгерия. — Честно до самого конца прошел только один.

Она благосклонно посмотрела на Эйхгорна. Потом снова на Жюдафа — но уже с неприязнью.

— И ты выглядишь удивительно здоровеньким, — процедила Тьянгерия. — Выбрался из камеры, оклемался… и пошел вынюхивать? Знаешь, я не думаю, что хочу дальше с тобой играть.

Она даже не шевельнулась. Но Жюдафа подбросило кверху — и припечатало к стене. Руки сдавило, словно тисками, тело пронзило острой болью.

— Ты сделал мне очень больно, — зло сказала Тьянгерия. — Если бы ты просто жульничал, я убила бы тебя быстро. Но ты еще и огрызался. Да еще и испортил диету моего любимца.

Она посмотрела на стол — и с него исчезло все, кроме конфет. Эйхгорн издал тягостный вздох.

— А, ты недоволен? — приподняла брови Тьянгерия. — Тогда и этого не получишь.

Конфеты тоже исчезли.

Жюдафа прижимало к стене все сильнее. Воля демоницы давила, как каменной плитой. Ребра уже начали трещать, дыхание перехватило…

— Я же выиграл чашку кофе, — сумрачно сказал Эйхгорн. — Я не допил.

— Да, действительно, выиграл, — насмешливо посмотрела Тьянгерия. — Ладно. Люблю смотреть, как ты его завариваешь.

На столе появилась чашка воды. Рядом — коробочка с кофе и сахарница. Эйхгорн тоскливо посмотрел на них и снова принялся отсчитывать крупинки.

Тьянгерия уставилась на это почти зачарованно. Словно ребенок, глядящий на суетящихся муравьишек. Ее внимание переключилось, и давление на Жюдафа ослабло. Он снова задышал, хотя и остался пришпиленным к стене.

Это длилось мучительно долго. Эйхгорн считал с какой-то нечеловеческой скоростью, но все равно тысячи крупинок — это тысячи крупинок.

А когда горка сахара стала достаточно велика, Тьянгерия ухмыльнулась… и дунула.

— Что, снова не получилось? — насмешливо спросила она, глядя на окаменевшее лицо ученого. — Ничего, не сдавайся, попробуй еще раз.

Эйхгорн терпеливо принялся считать заново.

— У него так кипяток остынет, — с трудом выдавил Жюдаф.

— Тебя кто-то спрашивал? — повернулась к нему Тьянгерия.

Она подлетела к детективу, гневно скрестив руки на груди.

— А еще гостеприимные хозяева предлагают сливки, — сказал тот, глядя прямо в лицо демонице. — Или молоко.

— Сливки. Молоко.

Тьянгерия щелкнула пальцами — и Жюдафа облило сливками. Потом молоком. По целому ведру того и другого.

Прекрасного качества.

— Возможно, я верну тебя в Башню Боли, — задумчиво сказала она. — Ты такой дерзкий, мне даже нравится. Но это потом. А сейчас… сейчас я отрежу тебе голову и поставлю на трюмо. У меня сказочник кончился, а ты наверняка знаешь много историй. А потом я сотворю тебе новое тело… только вдвое меньше нынешнего.

Жюдаф даже не сомневался, что Тьянгерия может все это сделать.

— Или лучше… а, знаю, — придумала демоница. — Голову тебе отрежу, но вместо нее выращу новую. И заставлю вас разговаривать. Интересно, что с тобой станет, если ты будешь общаться с собственной мертвой головой?

— Смотря в какой части останется мой дух, — спокойно ответил Жюдаф. — Такие эксперименты уже проводились… правда, не с людьми.

— Ты не бойся, дух я тоже разделю. Вы оба будете настоящими. Один раз я запустила в свой аквариум сотню людей — и все они делили одну и ту же душу. Каждый считал себя оригиналом, а остальных — копиями. И они думали, что спастись может только один. Я им так сказала.

— И он спасся?

— Конечно, я освободила его.

Жюдаф напряг слух. Демолорд очень сложен для аурического чтения, но он все же услышал, как Тьянгерия будто шепчет:

— Разумеется, нет, я его убила. Я убиваю всех — рано или поздно. Но тебе я об этом не скажу, чтобы ты не потерял надежду.

— Я закончил! — выкрикнул Эйхгорн.

— О, правда? — повернулась к нему Тьянгерия. — Как ты быстро.

— Можно, я отдам ему? — попросил ученый. — Последняя чашка перед казнью.

— Он не умрет, я просто отрежу ему голову… но мне нравится твоя доброта. Однако если ты отдашь кофе ему, то сам не получишь его еще неделю. Ты согласен?

Эйхгорн заколебался, но потом все-таки кивнул. Под умиленным взглядом Тьянгерии он поднес чашку к губам Жюдафа… но тот не успел глотнуть.

Демоница вырвала ее и осушила сама.

— Никакого вам…

Тьянгерия осеклась и упала на пол. И Жюдаф тоже. С него схлынула эта волна демонической силы… и он услышал восторженный крик ларитрина.

А Эйхгорн схватил Тьянгерию за руки и заломил их за спину.

Демоница в первую секунду не поняла. А во вторую — страшно завизжала и резко наклонила голову. К висящему на груди кулону…

— Нет уж! — сорвал его Жюдаф.

Как он и думал. Кулон оказался стилизованным леденцом, конфетой. Тьянгерия никому не верила, всех подозревала — и постоянно держала под рукой противоядие от ларитрина.

А еще она страшно брыкалась, дергалась и визжала тонким голосом. Эйхгорн с трудом ее удерживал — в такую ярость пришла демоница.

Но вместе с Жюдафом они справились. Тьянгерия дралась, как бешеная, но теперь она ничем не отличалась от обычной десятилетней девочки.

Правда, сохранила неуязвимость. Эйхгорн без всякой жалости сломал бы ей руки, но сил не хватало. Тьянгерия тоже это поняла и насмешливо сказала:

— Радуйтесь своей маленькой победе. Убить меня вы все равно не сможете. Средств у вас таких нет.

Жюдаф на секунду задумался. Тьянгерия не может не понимать, что если он украл ее ларитрин, то прихватил и стилет. Она блефует? Надеется, что глупый волшебник не догадался, из чего сделан этот ножичек?

Или имеет в виду ту самую причину, по которой Жюдаф до сих пор не перерезал ей горло?

Или она сама банально забыла, что ларитрин и стилет лежали в одном месте?

Внешних мыслей не слышно…

— Нам и не надо тебя убивать, — сказал детектив после мгновенной паузы. — Мы просто запрем тебя где-нибудь. Или возьмем с собой, а потом отпустим.

— Ишь, какие вы умные и хитрые, — фыркнула Тьянгерия. — Хорошо, пойдемте, проведу вас к выходу.

Ни Жюдаф, ни Эйхгорн ей не поверили. Жюдаф нашел в башне моток бечевки и связал ей руки за спиной. Стиснув ей плечи с двух сторон, маг и ученый повели демоницу по коридору.

— Откуда ты знал, что она не позволит мне выпить? — спросил Жюдаф.

— Я провел тут три недели и изучил ее характер, — ответил Эйхгорн. — Он не слишком сложный. Она любит издеваться до последнего. Давать иллюзию спасения или хотя б-бы чашки кофе — и в последний момент ее лишать.

— А откуда ты знал, что она ее просто не выльет?

— Она делает вид, что обожает кофе. Она б-бы ни за что его не вылила.

— Делает вид?..

— Да. Она слишком подчеркнуто им наслаждается. Я довольно б-быстро заметил.

— Какие вы оба умные, — кисло сказала Тьянгерия. — Ладно, считайте, что вы выиграли. Я вас отпущу.

— Сначала мой пространственный координатор, — потребовал Эйхгорн. — Где он?

— Та фиолетовая штука?.. В комнате трофеев. Там.

Жюдаф внимательно слушал. Слова Эйхгорна ничем не отличались от мыслей, а вот Тьянгерия… эта, конечно, не собиралась никуда их отпускать.

— Как только я верну силу, от вас мокрого места не останется, — слышал он зловещий шепот. — Я найду вас везде. Вам не помогут никакие клятвы, никакие договоры. Думаете, я не нарушала клятв? Плевать я на них хотела. Я просто приду и возьму, что хочу. Убью, кого захочу. Сделаю, что захочу.

Жюдаф слушал ее мысли и все сильнее мрачнел. Демон, который не стесняется нарушать клятвы — это очень опасный демон. Рано или поздно Тьянгерии это аукнется, но Жюдафу это уже не поможет.

— Хотите, я просто отправлю вас домой? — мило прощебетала Тьянгерия. — Я поклянусь, что не сделаю вам ничего плохого. Я даже исполню вам по желанию. Вы честно их заработали.

Эйхгорн покосился на Жюдафа. Тот чуть заметно мотнул головой. В Тьянгерии так клокотала ярость, что она не могла скрыть истинные мысли.

Волшебник даже не был уверен, что их ведут куда нужно. Кажется, насчет пространственного чего-то там Тьянгерия не соврала, но вполне могла о чем-то умолчать.

Он все-таки не телепат. Мысли читает только поверхностные, отражающиеся в самой ауре.

— Туда, — сказала Тьянгерия, кивая налево. — И если не доверяете, я пойду первой.

— Да, пустите меня первой! — отчетливо услышал Жюдаф.

— Нет, я пойду первым, — сказал он. — Держи ее крепче.

Он сделал шаг, на мгновение ослабил хватку на плече Тьянгерии… и та сразу рванулась. Резко пригнулась, саданула Эйхгорну ногой в промежность и метнулась… прямо в гобелен!

А за гобеленом оказался проем! Тьянгерия разорвала его и рухнула… прямо в гору конфет! Со связанными руками она поползла как червяк, клацнула зубами…

— Стой! — прохрипел Эйхгорн.

Они с Жюдафом уже навалились сзади, дернули Тьянгерию кверху. Эйхгорн сунул ей в рот пальцы, другой рукой сдавил горло… но было поздно.

Тьянгерия проглотила конфету вместе с фантиком.

— Ха-ха-а…

Торжествующий смех оборвался. Конфета не успела упасть в желудок, а уже сверкнуло сиреневое лезвие.

Жюдаф всадил стилет прямо в затылок девочки.

— …эх-х!.. — простонала та, вдавливая пальцы в каменный пол.

— Слишком б-быстрая смерть для той, кто никому ее не давал, — сумрачно сказал Эйхгорн.

— Она не мертва, — сказал Жюдаф, выдергивая стилет. — Бежим.

Эйхгорн не стал переспрашивать. Ему хватило взгляда на колеблющееся тело Тьянгерии.

Оно… разбухало. Разрывалось изнутри.

— Что из нее вылезет?! — уже на бегу крикнул ученый.

— Она сама и вылезет! — крикнул волшебник, придерживая феску. — Настоящая!

— Не совсем понял!

— Она гхьетшедарий! Их нужно убивать дважды!

— МММААААА!!! — раздался сзади дикий рев.

По коридору пронеслась волна скверны. Все предметы, которые могли разбиться — разбились. Осколок какой-то вазы вонзился Эйхгорну в руку. Штукатурка пошла трещинами, цветы в горшках сгнили, картины и гобелены истлели. Даже воздух потемнел и стал удушающим.

— У нас всего пара минут форы! — крикнул Жюдаф.

— Разделимся! — предложил Эйхгорн. — Может, один спасется, пока она б-будет пытать второго!

— Разумно! — согласился Жюдаф.

Конечно, втайне каждому хотелось быть тем, кто спасется. Но также оба прекрасно понимали, что не спасется никто.

Просто оба привыкли бороться до последнего вздоха.

На первом же повороте они бросились в разные стороны. И времени оказалось даже меньше, чем думал Жюдаф. Он надеялся, что Тьянгерия все-таки не сразу оклемается, что ей понадобится хоть пара минут для осознания случившегося. Но не прошло и минуты, как за его спиной возникло… оно.

Жюдаф бросил мгновенный взгляд через плечо. Вот как Тьянгерия выглядит в истинном облике. Что-то среднее между змеей и сколопендрой с рядами клешней. Огромные глазищи цвета гнили, пара мощных жвал и вертикальный рот через всю голову.

Она распахнула его во всю ширь. Оттуда выстрелил пучок щупалец — жесткие, шипастые. Жюдафу ударило в спину, он вскрикнул от боли, упал, но ухитрился перекувыркнуться и вскочить.

— Беги быстрее! — рявкнула Тьянгерия. — Беги, пока у тебя есть ноги! Скоро их не будет!

Она могла проглотить его целиком. Или превратить в пыль. Но теперь Тьянгерия уж тем более не собиралась убивать Жюдафа быстро.

Она… она была в безумной ярости. Та полностью затмила рассудок, превратила в сплошной комок ненависти.

Проклятый смертный… лишил ее одного из обликов! Теперь она… она как этот неудачник Кошленнахтум! Навечно обречена быть в виде чудовища! Обречена быть… собой!

Теперь ей будет труднее играть в любимые игры… но ничего. Одно развлечение у нее останется.

Она будет пытать человечишку.

Она будет пытать его очень долго. Десятки, сотни лет.

Вечно.

Пытать, пока от него не останется маленький, несчастный, ущербный, бесформенный кусочек плоти, не знающий ничего, кроме боли и отчаяния. Но даже тогда она не убьет его. Она придумает что-нибудь еще.

У них будет много времени!

Какое-то время Тьянгерия наслаждалась погоней. Страхом смертного. Тот стал почти материален и чуточку утишил ее ярость.

Но ей быстро надоело.

— Ты побегал, — сказала она, перемещаясь вперед и возникая перед Жюдафом. — Настало время первых потерь.

Детектива снова ударило пучком щупалец. Снова подбросило в воздух, пришпилило к стене. Заполнившая половину коридора, гигантская змея-сколопендра поднялась к самому потолку, разверзла пасть и посмотрела на пояс Жюдафа.

— Мой стилет, — прошипела она. — Верни, что украл, ублюдок.

Адамантовое лезвие взмыло в воздух и закачалось перед лицом Жюдафа.

— Абсолютная боль потери, — молвила Тьянгерия. — Даже я не могу нанести такого необратимого ущерба, как этот кусочек металла. Адамантовая боль — самая чистая на свете.

И она воткнула стилет Жюдафу в глаз.

Волшебник закричал. Боль и правда оказалась… адамантовой. Самой квинтэссенцией боли.

И к ней добавилось ощущение абсолютной неотвратимости.

Но по крайней мере у него остался второй глаз…

Тьянгерия воткнула стилет и в него.

Чернота. Жюдаф ослеп. Во тьме кто-то страшно вопил… ах да, это же он сам. Он плакал, как ребенок.

— Будет лучше, если ты не будешь видеть, откуда придет боль, — раздался голос Тьянгерии. — Откуда, когда и в каком облике. Это всегда буду я, но ты не будешь знать, что на этот раз я придумала.

Ее хватка ослабла. Жюдафа швырнуло на пол, и он скорчился, пытаясь нашарить что-нибудь в темноте. Череп раскалывался, по лицу текла кровь.

— Глаза не вернуть, — участливо сказала Тьянгерия. — Никогда. А потом еще очень, очень многое. Вот этот палец, например…

Жюдаф съежился, ожидая потери пальца — но ее не последовало.

— Или лучше тебя оскопить? — раздался задумчивый голос. — Нет, наверное, не сразу. И не так. Не будем слишком торопиться. Даже с глазами я поспешила — так ты слишком быстро истратишься. Стоило начать с одного, а потом ты бы боялся за оставшийся… ах, гнев застил мне разум… Нет, долой адамант. Ты всего лишь смертный, ты его не заслуживаешь. Я просто буду ломать тебе пальцы. Потом сращивать. Потом снова ломать. И не только пальцы. Ломать и сращивать всего тебя, пока ты не превратишься в бесформенный комок.

Жюдафа схватило поперек туловища… на этот раз не телекинезом. Просто клешней. Тьянгерии хватило бы одного усилия, чтобы разрезать его пополам, но она не торопилась…

— Эй! — раздался чей-то голос.

Тьянгерия повернула голову. Там стоял второй — тот очкастый, который так забавно все пересчитывал… уже надоевшая игрушка.

— Тебя я просто съем, — почти дружелюбно сказала демоница, разевая пасть.

Эйхгорн мгновенно вскинул какой-то прибор.

БААММ!!!

— ВИИИИИИИ!!!

— Я нашел мой координатор, — сообщил Эйхгорн, снова нажимая кнопку.

Жюдафа швырнуло на пол. И со всех сторон нахлынули звуки — Тьянгерия перестала блокировать его магию.

И она… корчилась. Лишенный глаз, Жюдаф увидел ее духовным зрением — закрученный в пространстве силуэт. Она словно… пожирала сама себя.

— Интересный эффект, — скучным голосом произнес Эйхгорн. — Этот прибор свертывает пространство — и этот криптид свертывает пространство. Как пожар, гасящий пожар.

Он играл на пространственном координаторе, как на пианино. Нажимал все четыре кнопки в разных комбинациях — и пространство вокруг ходило ходуном. Его свертывало, разрывало и вновь резко расширяло. Предметы обращались в ничто, исчезали в крохотных точках.

Но демолорда это могло лишь ненадолго задержать. Собственная сила пожирания Тьянгерии ударила по ней самой, и она будто споткнулась о свои же ноги… но она вот-вот оправится! Разберется с этим пространственным штормом, раскрутит его демонической волей — и освободится.

— Работаем все вместе, — приказал Жюдаф конечностям. — Общая атака, тело не щадить.

Его взметнуло кверху. Навеки ослепленный, он полностью перешел на духовное восприятие — и увидел божественный дух металла. Стилет ушел в пол по самую рукоять — Жюдаф метнулся к нему, выхватил… и побежал вдоль Тьянгерии.

Стилет — это не меч. Он вошел в бок неглубоко. До уязвимых органов Жюдаф дотянуться не смог. Но он рванулся с предельной скоростью — и сделал рану такой широкой, как только сумел…

…о, как закричала демоница!..

Она отбросила Жюдафа страшным ударом. Обратила к нему демоническую волю… сейчас проглотит, уничтожит!..

Эйхгорн снова выстрелил из координатора…

Жюдаф рванулся вперед молнией…

Тьянгерию закрутило в пространстве…

Сверкнул адамантовый стилет…

И Тьянгерия исчезла. Просто испарилась.

Повисла тишина.

— Сбежала?.. — недоверчиво спросил Жюдаф.

— Кажется, у нее кишки полезли, — сказал Эйхгорн. — Ты видел?.. а, извини.

— Ничего, — поднялся Жюдаф, опираясь на его руку. — Какой мощный артефакт.

— Это не артефакт, а прибор. Продукт высоких технологий.

— Неважно, лишь бы действовал.

Несколько секунд они молчали. Обоих настиг запоздалый шок.

Но оставаться здесь было нельзя. Тьянгерия жива, просто тяжело ранена. Она дико перепугалась, поняв, что рискует умереть окончательно — и только поэтому они живы. Но она может опомниться и вернуться в любой момент. Или вообще просто телепортировать к себе их самих. Или обрушить потолок им на головы.

— Уходим прямо сейчас, — сказал Эйхгорн, поднимая координатор.

Он выстрелил в стену. Огромный кусок с воем исчез, скрутился в нечто крохотное и четырехмерное. По ту сторону оказался…

— А мы высоко, — с досадой произнес Эйхгорн. — Ну конечно, четыреста одиннадцатый этаж…

— Ты знаешь, на каком мы этаже? — удивился Жюдаф, убирая стилет в ножны.

— Но там же написано. Цифры неизвестные, но закономерность я разгадал б-быстро. Четыреста одиннадцатый этаж, каждый высотой в шесть метров и восемнадцать сантиметров плюс неизвестная мне высота пентхауза…

— Это очень много, — подытожил Жюдаф, хватая Эйхгорна за руку и прыгая в пропасть.

— …Это больше двух с половиной километров, — невозмутимо произнес Эйхгорн, летя к земле. — Я б-бы рассчитал точнее, но это уже неважно — через четыре минуты мы разобьемся. Хотя уже меньше. Зачем ты меня толкнул?

— Пожалуйста, придержи нас! — упрашивал Жюдаф. — Пожалуйста! Замедли падение!

— Ты слишком многого просишь… — доносился со всех сторон струящийся голос. — Я воздух, я слишком неплотный…

— Стань плотнее! Прошу тебя!

— Ладно, раз уж ты так просишь… Сделаю исключение…

Воздух стал густеть. Не везде, конечно, а только под ними и постепенно. С каждой секундой они падали чуть медленнее, а на землю опустились совсем мягко.

— Надо же, мы выжили, — устало сказал Эйхгорн, перенося координатор за спину. К тому был прикреплен удобный ремешок. — Но мы по-прежнему в чуждом мире, полном опасных криптидов.

— Безусловно, — согласился Жюдаф. — Но я предлагаю вначале отойти как можно дальше от башни. Тьянгерия найдет нас где угодно, но если мы уйдем подальше, она будет искать чуть дольше.

— Разумно, — кивнул Эйхгорн, уже шагая в сторону багрового солнца. — Возьмитесь за мой плащ, мэтр, я поведу.

— Спасибо, я могу ориентироваться, — отказался Жюдаф.

Эйхгорн с болезненным сочувствием посмотрел на его выколотые глаза, но ничего не сказал.

Жюдаф же с любопытством взирал на мир, каким он представляется призраку… или слепому волшебнику. Покрывшийся будто серым туманом, утративший часть красок… но и приобретший новые. Ауры и астральные тела стали еще отчетливей, зато материальное отошло на второй план, перестало маячить впереди всего остального.

В общем-то, потеря пальцев была бы даже хуже. Этого бы он ничем не заменил — а вот без физического зрения жить сможет. Какое-то время придется привыкать, но он справится.

Боль в глазницах была, конечно, ужасной. Жюдаф попросил их зажить получше, но на многое не рассчитывал. И то хорошо, что мозг не пострадал.

— Ты волшебник, — нарушил молчание Эйхгорн. — Ты сумеешь… вылечиться?

— Не в этом случае, — вздохнул Жюдаф. — Это даже боги не сумеют вылечить.

— По пути расскажешь подробнее. Я же правильно понимаю, что вернуть нас домой ты тоже не можешь?

— Нет. Не моя специальность. Твоя… штука ведь тоже не может?

— Это пространственный координатор. Он делает разрывы, а не кротовины. Но у меня б-был еще один прибор… только он остался у б-барона Динта.

Жюдаф поразмыслил, потом кивнул. Пожалуй, это лучший вариант, который у них есть.

На много вспашек вокруг Башни Боли простиралась только мертвая каменная пустошь. Бесчисленные скалистые барханы и бездонная пропасть по левую сторону.

Пищи и воды в карманах Жюдафа осталось едва на сутки.

— Конфету, мэтр? — предложил волшебник.

— Вряд ли я их еще когда-ниб-будь возьму в рот, — отказался ученый.

Они спешили уйти как можно дальше. Честно говоря, Жюдаф не чувствовал себя спасшимся. Тьянгерия не мертва. Она ранена куда сильнее, чем сумела Разящая Мглу, но жива. Может, этот незаживающий разрез все-таки ее добьет, но не сразу.

И она ненавидит их больше всего на свете. Как только она оклемается, то будет мстить — и мстить страшно.

Ей даже не нужно являться лично. В любой момент может нахлынуть демоническая сила, принести с собой проклятие или прямую смерть… правда, этому все-таки можно противостоять. Тяжело, но можно — особенно, если ты волшебник.

Впрочем, до ее мести еще надо дожить. Они в Паргороне. Бесплодных пустошах, где самое съедобное — ты сам.

По крайней мере, Эйхгорн знал, куда идти. Он провел в Паргороне больше года, и конкретно этот район был ему знаком.

— Б-барон Динт живет на границе с феодом Тьянгерии, — устало сказал Эйхгорн, глядя на багровое светило сквозь щелочки в пальцах. — К счастью, положение солнца на их небе не меняется, направление определить нетрудно. Но расстояние… судя по угловому диаметру солнца, тут от восьмисот до тысячи километров.

— Сколько это во вспашках?

— Почти столько же.

— Слишком далеко. Мы не дойдем.

— Не дойдем. Но если ты отвергаешь, то предлагай.

Жюдаф задумался. Обернулся к Башне Боли — та по-прежнему застилала половину небосвода. Монументальное строение. Верхушка исчезает в кровавых облаках. Даже горы редко бывают таких размеров.

И все здесь пропитано волей Тьянгерии. Никого живого. Ничего разумного. Воздух говорил с Жюдафом, но воздух — это воздух. К почве он тоже может обратиться, если понадобится. А вот воззвать к кому-то еще…

— Отойдем подальше, — сказал волшебник. — Я попробую что-нибудь сделать, но не здесь.

Они шагали часа три. Мерили ногами землю, экономя силы. Эйхгорн выглядел доходягой, и Жюдаф опасался, что тот быстро свалится, но ученый оказался на редкость жилист.

Собственно, первым вымотался сам Жюдаф. У него болело все тело, да еще и та безумная атака лишила половины сил. Жюдаф не переставал говорить с костями, убеждать их игнорировать усталость… но ресурс почти исчерпался.

Когда волшебник упал, ученый уселся рядом, безучастно глядя в никуда.

— Она все еще нас не настигла, — произнес он. — Хотя криптиды высшего порядка способны к телепортации и могут напрямую подключаться к ноосфере.

— Да, — согласился Жюдаф. — Значит, она ранена действительно тяжело.

— Думаешь, она нас б-боится?

— Думаю, не хочет рисковать. Слишком сильно пострадала и зализывает раны. Возможно, она теперь несколько лет не вылезет из логова.

— Несколько лет?..

— Может быть, даже десятилетий.

На таком расстоянии от Башни Боли уже была какая-то жизнь. Землю покрывало что-то вроде плесени, вдали бегали какие-то мелкие зверьки. Жюдаф не слишком разбирался в паргоронской фауне.

Но ту тварь он распознал. Маст, демон-падальщик. Ходит кругами, почуял в них смертных. Очень труслив, так что пока не приближается… но круги продолжает описывать.

— Этот артефакт… прибор подействует на других демонов? — спросил Жюдаф, кивая на координатор.

— Он действует на примитивных криптидов, — ответил Эйхгорн. — Однако из высокоразвитых — только на тех, что зовутся гхьетшедариями, и только если идеально рассчитать момент свертывания.

— Свертывания?..

— Эти существа свертывают пространство внутри самих себя.

— Пожирание гхьетшедариев. Да, я знаю.

— Пространственный координатор делает то же самое. Если совместить точку с точкой, они начинают конфликтовать и… ты видел, что случилось с Тьянгерией.

Маст так и не напал. Жюдаф был перемазан кровью демолорда, и падальщик предпочел отступить. Эйхгорн сгреб горсть сухой земли и пересчитывал песчинки.

Они сидели неподвижно почти час. На обоих напала какая-то апатия. Но в конце концов ученый неохотно поднялся и подал руку слепому волшебнику.

— Надо идти, — сказал он.

— Здесь присутствие Тьянгерии не так сильно, — сказал Жюдаф, тоже поднимаясь. — Я восстановил часть маны. Сейчас попрошу нас подвезти…

— Попросишь подвезти?..

Вместо ответа Жюдаф зашептал. Эйхгорн уже заметил, что новый знакомый все время что-то бормочет, как будто разговаривая с предметами. Поначалу он решил, что бедолага рехнулся в той башне, но быстро понял, что это такая колдовская методика.

И довольно эффективная. Повинуясь уговорам Жюдафа, почва стала вспухать, выгибаться горбом. Через несколько минут холм окончательно сформировался и стал затвердевать. Со всех сторон осыпался песок, а в центре образовались колонны… ноги. Четыре толстенных ноги.

Сверху появилось два сиденья. А спереди лицо… лицо самого Жюдафа.

Выглядело это жутко.

— Я провел на Парифате четыре с половиной года, — сказал Эйхгорн, забираясь на каменного слонокентавра. — Знаешь, чем я там в основном занимался?

— Чем? — спросил Жюдаф, усаживаясь поудобнее.

— Исследовал аномалии. Я поднимался на Алатус, искал затерянные города Мерлимора, плавал по Черному морю, посещал Нимбузию, Чудоземье и Скатуреш…

— А, это где был прорыв Хаоса? — перебил Жюдаф. — Я один раз вел расследование… убийцей оказался один из так называемых Детей Скатуреша.

— У них необычные способности, — кивнул Эйхгорн. — Я провел там почти полгода. Но сильнее всего меня притягивала ваша Мистерия. Я хотел побольше узнать о… гм… магии. Но пласт слишком огромный — я б-боялся, что застряну там на целые годы, поэтому все откладывал, сдвигал ниже по списку… а потом меня похитил б-барон Динт.

Каменный слон шагал немногим быстрее бегущего человека, зато совершенно не уставал. Высчитав его приблизительную скорость, Эйхгорн сказал, что в таком темпе они доберутся примерно за сутки.

— А что за… предмет у тебя там остался? — спросил Жюдаф.

— Вимана.

— М-м?..

— Летающая тарелка.

— Тарелка?..

— Техническое средство передвижения. Сама по себе она движется только в трех классических измерениях, но незадолго до… кхм… всего этого я сумел соединить ее с моим вормолеграфом. Думаю, именно после этого б-барон Динт меня и приметил… Теперь вимана еще и обнаруживает червоточины, и мы… ну… придется поискать, но я уверен, что сумею вернуть нас домой.

— Этот артефакт… механизм… он точно у Динта?

— Да. Пространственный координатор он подарил Тьянгерии вместе со мной. Как сувенир. Но вимана осталась у него, он… коллекционирует изобретения. И изобретателей. Я… провел у него полгода. Потом… я ему надоел.

— Насколько я знаю, барон Динт отпускает тех, кто ему наскучил, — сказал Жюдаф.

— Обычно отпускает, это правда, — угрюмо кивнул Эйхгорн. — Разрешает идти на все четыре стороны. Здесь. В этом измерении. Думаете, многим удается прожить достаточно долго? Особенно после всех манипуляций, что он проделывает? Я хотя б-бы всего лишь заикаюсь.

— Я лично с ним не встречался. Ты знаешь о нем больше… у нас вообще есть шансы с ним договориться?

— Не могу сказать определенно. На самом деле б-барон Динт — еще б-больший выродок, чем эта Тьянгерия.

— Еще больший?.. Это возможно?

— В глобальном смысле. Он похищает ученых. Великих ученых из сотен разных измерений. Невозможно даже представить, какой вред он нанес их научному прогрессу.

— Мне кажется, ты его ненавидишь.

— Ненавижу, — согласился Эйхгорн. — Он вскрывал мне череп, чтобы посмотреть, как работает мой мозг. Это б-больно.

Ученый откинул с затылка редеющие волосы, и Жюдаф увидел тонкий шрам. Не от пилы, не от скальпеля — барон-гхьетшедарий, конечно, не использовал такие примитивные методы. Просто нитевидный рубец — как если б часть черепной коробки заставили отсоединиться, а потом прирастили обратно.

По мере того, как исчезала в розовом тумане Башня Боли, местность становилась более обжитой. Бесплодная пустыня сменилась возделанными землями, появились речушки… хотя скорее искусственные каналы. Стали встречаться разумные демоны — синекожие, с круглыми головами без шей. При виде каменного слона они отрывались от посевов, провожали внимательными взглядами.

— Это храки, — сказал Эйхгорн.

— Я знаю, — ответил Жюдаф.

Эйхгорн не убирал пальцев с кнопок координатора, но храки на них не нападали. Видели, что добыча не по зубам. Не просто двое обычных смертных, сбежавших от кого-то из господ, а колдуны, похоже. Могущественные.

Лучше продолжить пороть репу. Или что там они делают.

— Полоть! — постучал по лбу Бельзедор. — Не пороть, а полоть! Порешь тут только ты!

— Да все он знает, — отпил из чашки Дегатти. — Ты посмотри на его рожу. Он просто демонстративно прикидывается, что демолорд бесконечно далек от тягот простых крестьян.

Однако лишнее внимание было совсем не нужно, так что Жюдаф старался держаться околиц. В Паргороне лучше уж пустыня, чем людная местность. Они тут слишком на виду, и если все-таки повстречают кого-нибудь…

— Ярыть, — ругнулся Жюдаф, глядя на растущую точку.

— Летит, — посмотрел туда же Эйхгорн. — Может, мимо пролетит?

— Пролети мимо, — попросил Жюдаф, сверля демона взглядом. — Пожалуйста, не замечай нас. Посмотри в другую сторону.

С человеком бы это сработало. Даже с низшим демоном могло сработать. Жюдаф часто отводил таким образом глаза — как живым, так и нечисти.

Но им не повезло. Каменного слона заметил гохеррим. Белокожий, с тремя короткими рогами и кавалерийской саблей на поясе… очень похожа на Разящую Мглу.

Жюдаф вспомнил ее и почему-то загрустил. Он все-таки успел немного привыкнуть к проклятому клинку.

Но думать об этом было некогда. Гохеррим на паргоронском коне подлетел прямо к ним, описал три широких круга и воскликнул:

— Надо же, как интересно! Два бесхозных смертных — здесь, в Паргороне! Один — маг, другой… хм-м-м… тоже неплохая душа.

— Ты можешь его убить? — краем рта спросил Эйхгорн.

— Мне тоже интересно, — выдвинул саблю из ножен гохеррим. — Покажешь, на что способен, маг? На тебе кровь высшего демона, не так ли? Кого ты уже убил?

— Я никого не убил, — мотнул головой Жюдаф. — Она жива. Сбежала.

— Она?.. И кто это был? Какая-то бушучка?.. нет, гхьетшедарий! — с пренебрежением бросил гохеррим. — Пхе. Правда… хм… чья это кровь?..

— Тьянгерии, — ответил Жюдаф.

Гохеррим завис на коне совсем рядом и пристально поглядел волшебнику в лицо. Перевел взгляд на Эйхгорна — тот кивнул.

Красные буркалы демона расширились в изумлении. Он задвинул саблю обратно и медленно хлопнул в ладоши.

— Рассказывайте, — потребовал гохеррим. — Я хочу знать эту историю.

— …И этим гохерримом был Янгфанхофен! — воскликнул Бельзедор.

— Суть Древнейшего, не паясничай! — возмутился Янгфанхофен. — Все любят истории! А гохерримы особенно обожают рассказы о битвах!

Гохеррим действительно слушал их жадно, затаив дыхание. Кажется, он был совсем молод… старше любого из них двоих, но по меркам демонов — юнец, мальчишка. Паря рядом на коне, он внимал словам Эйхгорна, потом Жюдафа, потом снова Эйхгорна, снова Жюдафа… и наконец снова хлопнул в ладоши.

— Легко быть храбрым драконом, — с восхищением произнес демон. — Чудовищем, одолевающим чудовищ. А вот попробуй быть храбрым гекконом…

— Ты нас не убьешь? — настороженно спросил Эйхгорн.

— Это будет против кодекса. Ни один гохеррим не тронет смертного, уже сумевшего себя отстоять.

Жюдаф облегченно выдохнул. Эйхгорн тоже.

Конечно, ни тот, ни другой не упомянули адамант. Не сговариваясь, подкорректировали историю, заменив стилет на некое тайное оружие самой Тьянгерии… и ни словом не соврали, вообще-то, просто опустили опасные подробности.

— А где это оружие сейчас? — спросил гохеррим.

— В последний раз я видел его в руках Тьянгерии, — совершенно честно сказал Жюдаф.

К счастью, гохеррим оказался недостаточно проницателен. К тому же его слишком захватила история. Воображение было распалено новостью о том, что Тьянгерия, одна из повелителей этого мира, наполовину убита… и это сделали смертные! Простые смертные!

— Я Дейкетремес, легионер Двадцать Третьего, — представился демон. — Куда вы держите путь?

— К б-барону Динту. У него осталась моя вещь.

— Что, его тоже грохнете?! — расхохотался гохеррим.

— Не уверен, что нам так повезет во второй раз, — честно признался Жюдаф. — Но мы попробуем, если придется.

Дейкетремесу это понравилось. Он запрокинул голову в хохоте, с симпатией посмотрел на этих храбрецов и сказал:

— Динт вас не тронет. Я оставлю на вас метки, гарантирующие неприкосновенность.

— Они гарантируют неприкосновенность от… всех демонов? — быстро спросил Эйхгорн.

— Всех, кто может их видеть… и уважает наш кодекс. Но со зверями вы, думаю, справитесь.

— А разве гхьетшедарии уважают кодекс гохерримов? — спросил Жюдаф.

— Не все. Но Динт соблюдает правила. Удачи, смертные!

Дейкетремес отсалютовал им клинком и взвился обратно в небеса. Понесся куда-то в сторону солнца.

Его метка действительно здорово выручила. К каменному слону еще дважды подлетали аргеры, летучие демоны, а один раз ими заинтересовался карташехен — но все они теряли интерес, как только видели клеймо гохеррима.

Это были долгие, напряженные, мучительные сутки. Но в сравнении с Башней Боли они казались отдыхом, так что Жюдаф и Эйхгорн не жаловались. По очереди проваливаясь в тревожный сон, убивая скуку беседой, они проехали через весь громадный гхьет Тьянгерии и достигли куда меньшего — барона Динта.

Пограничных столбов не было, но разница оказалась налицо. Если земли Принцессы Тьмы были по большей части пустынны и малообитаемы, то у Паргоронского Математика кипела жизнь. Причем жизнь очень упорядоченная, буквально расчерченная по линеечке.

Баронское поместье раскинулось точно в центре, и до него ехали еще почти шесть часов. Это были уже не Каменистые Земли, а Пекельная Чаша — дно внутренней стороны Паргорона, самая жаркая часть. Жюдаф снял плащ, Эйхгорн постоянно утирал пот. Закончилась последняя бутылка воды — но впереди уже показался небольшой дворец, похожий на старинный гарийский особняк.

Эйхгорн хорошо знал это место. Под наблюдением Динта прожил здесь целых полгода. Когда каменный слон рассыпался, вернувшись в породившую его почву, волшебник и ученый направили стопы ко входу.

За время пути они все подробно обсудили. Пришли к общему решению: надо попробовать переговоры. Барон Динт — эксцентричный выродок, чудаковатый даже по меркам гхьетшедариев, но он чтит законы Паргорона. И если тот гохеррим прав — после всего пережитого он их не тронет.

Альтернативный путь — попытаться украсть виману или убить барона. Но они, скорее всего, исчерпали лимит удачи еще у Тьянгерии. Барон — это не демолорд, но все равно обладает кошмарным могуществом.

— По шкале ПОСС у рядовых гхьетшедариев двенадцатый класс опасности, а у баронов — шестнадцатый, — сказал Жюдаф. — Это слишком много для нас.

— Переговоры все-таки могут провалиться, — напомнил ему Эйхгорн, проверяя координатор. — Какой класс б-был у Тьянгерии?

— Двадцатый. У всех демолордов двадцатый, кроме трех или четырех самых могущественных.

— Не думал, что однажды скажу подобное, но люб-бая систематизация — это просто систематизация. В реальной жизни можно умереть от укуса насекомого… или победить демолорда.

— Какие интересные вещи вы говорите, — раздался сзади голос. — Исидор Яковлевич, а вы умеете удивлять. Не думал, что еще увижу вас в добром здравии.

— Не совсем добром, — повернулся Эйхгорн, направляя координатор.

Телепортировавшийся им за спины барон Динт выглядел необычно для гхьетшедария. Большая их часть — молодые юноши и девушки. Реже — мужчины и женщины в расцвете лет. Иногда попадаются подобные Тьянгерии — по некой причине преобразовавшиеся слишком рано.

Но Динт, наоборот, сделал это очень поздно, и выглядел высоким, чисто выбритым стариком с длинными седыми волосами. Его не увлекали обычные порочные развлечения гхьетшедариев — барон не был склонен к обжорству и, кажется, даже не имел гарема. Он не сгребал к себе сокровища и предметы искусства.

Вместо этого он посвятил себя интеллектуальной деятельности. Его бесконечно занимали загадки мира чисел. Но демоны не нуждаются в развитии технологий или математической мысли, поэтому прикладного значения его увлечение не имело — Динт просто таким образом развлекался.

И он тоже активно похищал смертных. В основном таких, как Эйхгорн. Обычно, правда, не уже состоявшихся ученых, а тех, кто имел потенциал таковыми стать.

Но поскольку с Эйхгорном он уже распрощался, а Жюдаф обладал иным складом ума, Динт действительно их не тронул. Только посмотрел с любопытством на метку гохеррима и тоже попросил рассказать, как они спаслись.

— Чрезвычайно занятная история, — сказал он, сидя с гостями за столом. — Кое о чем вы, конечно, умолчали, а кое-где и приврали, но оставим это на вашей совести. Исидор Яковлевич, я положительно рад, что вы все еще живы. Вы были крайне интересным собеседником, и я, признаюсь, жалел, что мы с вами расстались.

— Удивительно, но я тоже, — саркастично сказал Эйхгорн. — Хотя у меня все еще б-болит область левого виска.

— Вы должны понимать, я был обязан взглянуть, как работает ваш мозг.

— Конечно. Спасибо и на том, что отдали меня Тьянгерии, а не присовокупили к коллекции.

— Вы были бы в ней настоящей жемчужиной, — указал на огромный стеллаж Динт. — Ваш ум — один из самых уникальных, что мне попадались.

В стеллаже парили мозги. Сотни мозгов, окутанные чарами вечного хранения. В каком-то смысле они все еще были живы, и Жюдаф сразу отвернулся.

Они молили о смерти.

Эйхгорн, к счастью, этого не почувствовал. Он играл с Динтом в какую-то сложную настольную игру. Тот сотворил доску почти сразу же, и эти двое передвигали фишки на протяжении всего разговора.

— Тридцать два — тридцать один, — подытожил Эйхгорн. — Я выиграл.

— Да, вы бы украсили мою коллекцию, — вздохнул Динт. — Но я чту законы гостеприимства.

Повисло напряженное молчание. Барон размышлял, пристально глядя на своих гостей. Жюдаф держал руку в кармане, поглаживая рукоять стилета.

— Что ж, — наконец принял решение демон. — Полагаю, мне следует поскорее вас спровадить и начать готовиться к грядущим переменам. Я когда-то был вассалом Тьянгерии, теперь — Клюзерштатена. Но с Тьянгерией мой гхьет по-прежнему соседствует, поэтому я никогда с ней не ссорился. Однако, полагаю, пошатнувшееся здоровье помешает ей разумно владычествовать над своими землями, так что следует ожидать некоторого… перераспределения. Прощайте, господа, рад был пообщаться. И… я бы на вашем месте не оставлял себе… некоторые находки.

Жюдаф вздрогнул и медленно кивнул. В отличие от того гохеррима, Паргоронский Математик прочел их, как раскрытую книгу. Разгадал все недомолвки и уклончивые фразы. Но именно потому, что барон Динт крайне умен, он не попытался завладеть адамантовым стилетом.

Бывают такие сокровища, владеть которыми попросту опасно.

Дальнейшие события были уже рутиной. Динт вернул Эйхгорну виману и сразу исчез. Перенесся куда-то. Эта штука, действительно похожая на две сложенные тарелки, оказалась совсем крохотной, с одним-единственным сиденьем. Эйхгорну было тесновато там даже одному, а вдвоем они впихнулись так, что не могли толком пошевелиться.

— Мэтр, прошу вас нажать оранжевую кнопку, — несколько официально произнес Эйхгорн. — Я через вас не дотянусь.

— Я слепой, — напомнил Жюдаф. — Цвета я еще не научился различать. Только суть вещей.

— Третью слева.

Удивительно мягко и бесшумно взлетело это устройство. Заработал вормолеграф — и Эйхгорн направил виману к ближайшей червоточине. К счастью, Паргорон и Парифат — измерения предельной близости, так что червоточин оказалось хоть отбавляй.

И менее чем через час Жюдаф и Эйхгорн уже пожимали руки, стоя под голубым небом и ласковым солнцем. Вокруг были родные здания Валестры, а вдали вздымалась громада Клеверного Ансамбля.

— Я в лечебницу, — сказал Жюдаф. — Рекомендую и тебе заглянуть. Если нужны деньги — сошлись на меня, я все оплачу.

— Пожалуй, охотно, — согласился Эйхгорн. — У меня б-были некоторые средства, но даже не представляю, где они теперь. А медосмотр не помешает.

— Еще могу познакомить с хорошим психозрителем, — предложил Жюдаф. — Поможет решить твою проблему… с устным счетом.

— Потом как-нибудь, это не к спеху. Сейчас важнее понадежнее спрятаться. Хотя б-бы на первое время.

— Я пока отсижусь в Валестре, — сказал Жюдаф. — Закажу побольше печатей, экранирую квартиру от Тьянгерии.

— И вечно б-будешь там сидеть?

— Возможно, со временем она обо мне забудет…

— Сильно сомневаюсь. Этот криптид выглядел предельно разозленным.

— Что ж, буду почаще оглядываться. Кстати, на тебя у Тьянгерии теперь тоже зуб.

— Да уж… — мрачно согласился Эйхгорн. — А эти печати… их может заказать не волшебник?

— Конечно. Я знаком с Кайкелоной Чу — думаю, она не откажет в услуге. Запиши мой адрес и номер дальнозеркала.

Перед тем, как отправиться в лечебницу, Жюдаф все-таки заглянул на квартиру. Не хотел разгуливать по улицам с адамантовым клинком в кармане. Потом придумает, что делать с этой находкой, а сейчас…

Он замер. Даже не зашел еще в дом, а уже почувствовал… ауру. Жуткую, давящую на разум ауру. Чудовищный импульс… тщательно скрытый, незамечаемый никем, кроме того, кто получил премию Бриара за умение подобное замечать.

Тьянгерия?.. Уже явилась по его душу? Поджидает в засаде?

Жюдаф вздохнул и поправил темные очки. Он взял их у лоточника по пути — спрятать выколотые глаза. Денег у детектива с собой не было, но лоточник согласился поверить в долг.

— Ладно, — произнес Жюдаф. — Будь что будет.

Он поднялся по лестнице, сжимая стилет. По крайней мере, он знает, что его подстерегают… даже знает, где именно…

Но подождите. У него маленькая квартира. Тьянгерия в ее истинном облике тут просто не поместится. Хотя она демолорд, она могла проникнуть только частично…

Он открыл дверь и вошел. В кресле кто-то сидел… демолорд, безусловно, но не Тьянгерия.

— Мир вам, мэтр Жюдаф, — поприветствовал он. — Простите, что вторгся без приглашения.

— Ничего, — осторожно сказал волшебник. — Чем обязан визиту?

— О, я ненадолго. Хочу предложить маленькую сделку.

— Я вас внимательно слушаю, — сказал Жюдаф, тоже усаживаясь в кресло.

Он понятия не имел, с кем имеет дело. Неизвестный демолорд затуманил себя. Жюдаф видел расплывчатый силуэт, слышал невнятный голос — но даже его способностей не хватало, чтобы проникнуть в суть.

— Вы умудрились поссориться с одним из самых злобных и мстительных среди нас, — сказал демолорд. — Тяжело ранили и тем самым переполошили осиное гнездо.

— Вы пришли за возмездием?

— Я не Бракиозор. Он бы не стал с вами разговаривать, а просто убил. Правда, не в данном случае — у нас не запрещена самозащита. Я просто хочу, чтобы вы отдали мне один предмет… полагаю, вы понимаете, о чем речь.

— Понимаю, конечно. Но также я прекрасно понимаю ценность этого предмета. Он будет мне нужен, когда Тьянгерия оклемается и придет меня убивать.

— Сильно ли он поможет против демолорда, который будет к нему готов?

— Не сильно. Но более надежных средств у меня нет.

— Я предлагаю вам более надежное средство. Другого демолорда. Мою личную защиту и право на императивный призыв в случае опасности. Без подвохов, вам будет достаточно назвать мое имя.

Жюдаф задумался всего на мгновение. Ему хватило, чтобы понять, насколько выгодное это предложение.

— Мой новый… друг, — все же добавил он. — Исидор Яковлеч. Он тоже получит вашу защиту?

— Да, если пожелаете.

— Тогда я согласен. Как ваше имя?

— И как же его имя? — нетерпеливо спросил Дегатти, когда пауза затянулась. — Кто этот демолорд, у которого теперь стилет?

— А вот этого я не знаю, — пожал плечами Янгфанхофен. — Просто слышал, что эта побрякушка снова вернулась в Паргорон… но вот к кому?

— Ярыть, Янгфанхофен, ну и зачем ты нагнетал, если сам не знаешь, кто это был? — проворчал Бельзедор. — Заинтриговал, поинтересничал — и в кусты.

— Да, я такой, — довольно ухмыльнулся гохеррим.

— И все равно — люблю я у тебя бывать, — покрутил в пальцах бокал Темный Властелин. — Все время что-то интересненькое узнаешь. То про Двадцать Седьмого, теперь вот про то, что Тьянгерия доживает последние годы…

— А почему ты решил, что она умрет? — спросил Дегатти. — Из-за ее раны?

— Мы не знаем, насколько тяжелая у нее рана, — сказал Янгфанхофен. — Она все еще жива, но из своей берлоги не вылезала со дня тех событий. Возможно, она все-таки оклемается… а возможно, в Паргороне скоро появится новый демолорд. Время покажет.

— Вы уже делите ее счет, да? — хмыкнул Бельзедор. — У нее вообще есть наследники, учитывая ее происхождение?

— Только какая-то дальняя родня. Седьмая вода на киселе, никакого значения такое родство не имеет. Собственно, все гхьетшедарии родня друг другу — как и бушуки, как и кэ-миало. У них у всех были единые первопредки.

— И только гохерримов изначально было аж тридцать два, — сказал Бельзедор.

— Да, мы с самого начала размножались естественным здоровым путем. Без темного творения, без инцеста.

— А что там дальше было с тем волшебником, Репадином Жюдафом? Кстати, Дегатти, ты с ним знаком?

— То, что я сам волшебник, не означает, что я знаком со всеми волшебниками Мистерии, — сухо сказал Дегатти.

— Но ты же сам говорил, что знаком со всеми лауреатами. Он получил Бриара третьей степени за два года до тебя.

— Я говорил это в переносном смысле. Премию Бриара имеют почти двести индивидов, я не могу быть знаком со всеми поголовно. О Жюдафе я слышал, конечно, но лично мы никогда не встречались. Ты ведь тоже наверняка не знаком со всеми великими злодеями.

— На Парифате — знаком. Со всеми по-настоящему великими и известными. И со всеми по-настоящему великими героями тоже знаком.

— Кстати об этом, — поменял тему Янгфанхофен. — Почему бы тебе не взять слово и не поведать нам о ком-нибудь из великих героев? Кто-кто, а ты уж в них разбираешься.

— Хм… ну хорошо, — задумчиво сказал Бельзедор. — Расскажу об одном герое… хотя как герое?.. Другие его героем не считали.

— О ком-то из своих заклятых врагов?

— Нет, эта история произошла задолго до моего рождения. Вы ведь наверняка оба слышали о Марухе Уничтожителе?..

— Древнем титане, который пытался уничтожить мир? — вспомнил Дегатти.

— Да. Я расскажу, что им двигало…

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/130775