Сент-Экзюпери на риторический вопрос: «Откуда я?» ответил: «Я из моего детства». Также могу ответить и я, ведь люди формируют свой характер в первые годы жизни, а у некоторых формируется очень рано не только характер, но и вкусы, пристрастия и даже политические (скажем точнее, подсознательно политические) убеждения, гораздо раньше, чем это считает массовое сознание.

У меня ранее формирование личности произошло, можно сказать, в обостренной форме. Я хорошо научился читать в 5 лет и сразу стал поглощать одну книгу за другой, и вовсе не только сказки и детскую литературу. Помню, что, попав где-то в 7 лет на несколько дней в больницу, я прихватил с собой конфискованный у отца «Учебник истории войн и военного искусства для военных академий. Часть 1. Военное искусство рабовладельческого и феодального общества». За что очень ругался отец, так как не хотел, чтобы думали, что он, молодой офицер, настолько рехнулся, что заставляет малолетнего сына изучать учебник для военной академии!

Но книга, от которой, как бы выразились наши современники, у меня «крышу снесло», был роман Вальтера Скотта «Айвенго», который я прочитал, почти не отрываясь, когда мне было 8 лет. Я был просто околдован духом рыцарства, который сошел на меня со страниц этой книги. Я жаждал еще таких книг! Я просто бредил желанием читать о подвигах рыцарей, и первый сон в своей жизни, который мне запомнился: я вижу под дверью нашей комнаты (мы жили тогда с моими молодыми родителями в «комфортабельной» по понятиям того времени, сталинской коммунальной квартире) лежит огромная куча книг. Я прикасаюсь к ним и вижу, что все это старинные рыцарские романы, все до одного! От счастья у меня просто дух захватило, и я проснулся с глубоким разочарованием, что это был всего лишь сон!

Но в школьной библиотеке, где временно работала моя молодая красивая мама, таких романов, по крайней мере, по ее утверждению, не было. Но на следующий год она вручила мне книгу, которая определила фактически всю мою жизнь. Мама сама потом сказала, что не знала почему, но ее руку словно повело к толстому великолепному, хотя и зачитанному до дыр, изданию «Трех мушкетеров» Дюма. Когда я взял в руки эту книгу, я почувствовал какой-то непонятный трепет, словно я брал в руки что-то волшебное… и действительно, я прикоснулся к моей судьбе.

Едва я открыл этот том, едва прочитал пару десятков первых страниц, как я просто ни о чем другом не мог больше думать. На меня со страниц этой книги просто обрушился потоком какой-то удивительный дух отваги, героизма и верной дружбы, в соединении с бесшабашной веселостью и жизнерадостностью.

Меня покорила и потрясающая эстетика этого волшебного мира. Дело в том, что Бог так распорядился, что экземпляр, попавший мне в руки, был хоть и затертым, но прекрасным изданием 50-х годов XX века с иллюстрациями самого Мориса Лелуара. Для сведения должен сказать, что это был один из самых замечательных художников иллюстраторов конца XIX — начала XX века, посвятивший в значительной степени свою жизнь не только книжной иллюстрации, но и серьезному изучению истории костюма. Лелуар стал одним из лучших знатоков облика эпохи Людовика XIII. Будучи талантливым мастером, он делал рисунки, блистательные с точки зрения художественной, изысканные композиционно и при этом абсолютно точные исторически. Эти иллюстрации просто вводили читателя в мир, описанный в романе. А уже позже я понял, что, когда человек, даже малосведущий в истории, видит настоящую реконструкцию, он инстинктивно отличает ее от низкопробной туфты. Так что потом, в детстве, когда я много раз перечитывал этот роман в других изданиях, я просто не мог без отвращения смотреть на жалкие «каляки-маляки» (как сказал бы ребенок) современных художников. Ничего еще не зная на научном уровне, я сердцем, подсознанием чувствовал, что это не так. А было так, как я увидел в первом издании, так как рисовал Лелуар! Вот так и поверишь в переселение душ, в предыдущие прожитые жизни!

Теперь, когда я десятки лет занимался историей и в частности, историей костюма и оружия, я конечно могу авторитетно сказать, что прав был Лелуар, но как это я понял тогда? Почему книга, которую взял в руки советский школьник, ничего не знавший ни о Франции, ни об эпохе Людовика ХШ, вдруг заставила его почувствовать, что это был его мир, может быть тот, в котором он когда-то жил, любил, сражался… Конечно, я рационалист… но есть моменты в жизни, которые сложно объяснить с чисто рациональных позиций.

В любом случае, «Три мушкетера» и не просто прочитал, а проглотил, причем сразу два раза подряд. Я напитался этой книгой. Она стала для меня моим учебником жизни, образцом для следования

ему. То, что я там почерпнул, не вызывает сомнения: культ отваги, верность дружбе и чести, уважение к командирам, но не раболепное преклонение перед сильными мира сего, тем более, если они творят несправедливости. Ну и как приложение — шпаги, кони, пиры, красавицы…

Конечно, в это время на лошади я еще ни разу не сидел, но был уверен, что придет время, и я буду скакать на боевом коне. Фехтованием на шпагах я занялся уже юношей, когда учился в институте, и, кажется, с успехом. Сухое вино мне дали попробовать в пять лет, когда мы с моими молодыми родителями (папе и маме было всего лишь по 27 лет), были на Кавказе и жили в доме старого винодела «дедушки Вано», который относился к этому напитку точно, как во Франции. Вино (конечно хорошее, сухое) благородный напиток, который в умеренных дозах просто необходим. С тех пор на всех праздниках родители наливали мне небольшой бокал хорошего вина… Ну а красавицы? Конечно же, я сразу влюбился в самую красивую девочку нашего класса. Разумеется, она об этом не знала, вся эта любовь была детской, чисто виртуальной. Я не думаю даже, что хоть раз я прикоснулся рукой к ее руке.

Зато я так ярко рассказывал в своем классе о мушкетерах, что в скором времени весь З-й «б» 377-й Ленинградской школы был переименован в честь героев книги. Тут очень помог прекрасный французский фильм 1960-х годов режиссера Бернара Бордери, великолепное произведение киноискусства той эпохи, фильм яркий, веселый, бесшабашный и не такой уж неправильный с точки зрения истории. Мушкетеры там были одеты в общем довольно правильно, исторические персонажи, и особенно Ришелье, похожи на себя, внешний вид зданий и интерьеры вполне в стиле начала XVII в., а музыка фильма, особенно та, под которую в конце дефилирует в конном строю рота мушкетеров (конечно же снимались эскадроны Республиканской Гвардии), была восхитительной! Слушая ее, хотелось жить, любить и сражаться! А Миледи играла молодая актриса Милен Демонжо, в которую, наверное, влюблялись все мальчишки, смотревшие этот фильм.

Посмотрите это кино, если Вы его еще не видели — это просто шедевр, пусть и немного наивный, зато нет чернухи, которая так и валит из современного кинопроката.

Кто-то в классе под моим влиянием прочитал, (или сделал вид, что прочитал книгу), зато все посмотрели кино. Став командиром этой игры, я раздал ребятам имена, но не взял себе имя д'Артаньяна, ведь, несмотря на его подвиги, он в компании мушкетеров был новичком. Поэтому я взял себе имя Атос, который по своей образованности, отваге и благородству был мне ближе всего. Один из моих лучших друзей, чем-то напоминавший по складу ума Арамиса, стал Арамисом (сейчас это известный кинорежиссер Александр Дружинин… но, когда мы не так давно созванивались, называли друг друга только Атос и Арамис). Конечно же был и д'Артаньян, и Портос, и Рошфор… но что интересно, всем так хотелось в эту игру, что ребята охотно шли даже в слуги, лишь бы принять участие в игре.

Так что у меня был «слуга» Гримо, у «д'Артаньяна» Планше и т. д…. Конечно же моей «даме сердца» мы дали имя «Миледи», вовсе, конечно, не за характер этого персонажа романа, а просто за красоту- ведь все видели на экране Милен Демонжо.

Словом, это был, можно сказать, первый опыт исторической организации, пока еще детской, но конечно какие-то следы в дальнейшей жизни он оставил.

Другим важным результатом прочтения романа «Три мушкетера» стало мое отношение к Франции. Эта доселе неизвестная мне страна вдруг стала просто-напросто второй родиной. С этого момента я только и жаждал увидеть этот край моих мечтаний (конечно же, речь шла о воображаемой, почти сказочной Франции). Я хотел выучить ее язык в совершенстве, пройти по Парижу, проскакать на коне по холмам Гаскони или Бургундии, побывать в Лувре, пожить в старинных замках на берегах Луары и, конечно же, рано или поздно встретить прекрасную французскую принцессу… ну, или как минимум, герцогиню…

Когда очень чего-то хочешь, обычно ты добиваешься, и нужно сказать, что пройдут годы и все пункты этой обширной программы будут выполнены… но об этом гораздо позже.

И все-таки главный результатом «Трех мушкетеров» стала для меня любовь к отваге, доблести, уважение к настоящей мужской дружбе и честным достойным людям. Это тем легче легло на мои юные мозги, что дух героизма, красоты подвига, я видел дома перед собой. Это был мой отец, молодой, красивый офицер Военно-морского флота (а если быть точным, он носил морскую форму, но формально был инженерным офицером морской авиации, потому погоны у него были серебряные, а звания общеармейские). Отец был для меня главным примером. Подтянутый в своей элегантной черной форме, всегда чисто выбритый, улыбающийся, доброжелательный, и в то же время образец дисциплины и служения долгу. Позже, много позже, ведь он не мог разглашать строжайшую государственную тайну, окутывающую его жизнь, я узнал, что он был военным инженером-радиоэлектронщиком, разрабатывавшим и испытывавшим приборы для фиксации результатов ядерных взрывов, которые наша страна проводила тогда на Новой земле.

Именно туда он уезжал регулярно в командировки, принимал участие в десятках испытаний ядерных зарядов и в частности в испытании знаменитой хрущевской «кузькиной матери» сверхмощной водородной бомбы, самой большой из всех когда-либо взорванных на нашей планете. Как известно, после этого взрыва нагловатая Америка несколько поджала хвост и не стала больше говорить с СССР с позиции силы.

Занимаясь этими испытаниями, о которых я тогда конечно ничего не знал, он подвергался не раз смертельной опасности. Однажды он вернулся после командировки в таком виде, что моя мама издала крик ужаса. Все лицо отца и его руки было обожжены так, что почти не оставалось нормальной кожи. Он потом очень долго восстанавливался после страшного ожога, который получил не в результате ядерного взрыва, а из-за взрыва резервуара с топливом в момент испытаний. Так что без войны он подвергался не раз смертельной опасности, получая жестокие ранения, бесстрашно исполняя свой долг.

О своих поступках он даже после говорил очень редко и скупо. Но только знаю, что однажды, после воздушного ядерного взрыва он должен был с группой подчиненных ему офицеров лететь на вертолете к месту, где был эпицентр взрыва, чтобы провести там необходимые измерения. Однако взрыв в воздухе произошел значительно ниже, чем первоначально предполагалось, и земля была во много раз более радиоактивно заражена, чем ожидали. Когда летчик вертолета увидел первые замеры приборов, он сказал, что, если товарищи офицеры хотят жить, они немедленно должны улететь. Но мой отец, как офицер, для которого долг и приказ были превыше всего, сказал, что он и его подчиненные будут выполнять поставленную задачу, чего бы это ни стоило… Тогда летчик просто улетел, оставив их без вертолета. Следующий вертолет прилетел только через несколько часов, когда мой отец и подчиненные ему офицеры получили дозы радиации, близкие к смертельной.

Не случайно поэтому мой отец получил орден «Орден Красной звезды» и медаль «За боевые заслуги», которые в это время давали только тем, кто принимал участие в боевых операциях и смотрел в лицо смерти. Не стоит забывать, что тогда в начале 60-х, почти все старшие офицеры прошли Великую Отечественную войну и сражались на полях ее страшных битв. Так что тогда «За боевые заслуги» понимали только буквально.

Поэтому, когда мой отец, твердый и подтянутый, но одновременно исключительно добрый человек, приходил иногда со своими друзьями, такими же молодыми офицерами в черных с золотом или серебром мундирах, такими же отважными и веселыми, мне казалось, что я общаюсь с ожившими в несколько другом обличье мушкетерами. У них не было длинных шпаг на боку, и разговаривали они несколько иначе, чем герои романа Дюма, но дух я чувствовал тот же: доблесть, отвага, честь, веселье и щедрость.

Конечно же, ни о чем другом, кроме как о военной службе я и не думал. Я вообще не понимал, что это за мужчины, которые ходят без мундиров в пиджаках или куртках, чем они занимаются? Как можно не быть военным, не мечтать стать офицером, ну и конечно же, офицером Советского военно-морского флота, чтобы быть таким же храбрым, красивым, сильным и подтянутым как мой отец.

Однако постепенно история все более захватывала меня. Я читал, читал и читал. И тут мы переехали в новый дом, сменив наконец коммуналку на комфортабельную трехкомнатную квартиру. И вот в этом новом доме, уже не на Московском шоссе, на юге города, а на проспекте Науки на севере

Ленинграда, моя мать случайно встретила свою знакомую, которая вышла замуж за инженера, но не просто инженера, а страстного коллекционера, собравшего огромную коллекцию, посвященную наполеоновской армии. Всеволод Сергеевич Поборчий, так звали этого человека, не имел в своем собрании шпаг, киверов, золотых эполет или кирас, тогда советскому инженеру такое было едва ли доступно. Но у него была масса прекрасных книг, огромное количество фотографий, сделанных с картин, гравюр и просто исторических текстов.

Наконец он сам рисовал так, что его рисунки солдат наполеоновского времени казались мне волшебством красоты. Увидев эти изображения гренадер, кирасир и гусар наполеоновской армии, я

больше ни о чем другом не мог думать. Я брал у Всеволода Сергеевича на дом эти рисунки, фотографии со старинных гравюр и жадно их перерисовывал.

Вы скажете, а как же «Три мушкетера»? Ведь это другая эпоха? Мало кто знает, что прототипы Атоса, Портоса, Арамиса и д'Артаньяна взяты вовсе не из эпохи Людовика XIII, хотя люди с такими именами действительно существовали, особенно известен д'Артаньян, который в реальности закончил свою карьеру генерал-лейтенантом, геройски пав при штурме крепости Маастрихт в 1673 г. Дюма сочинил им иные судьбы, но не только! Чтобы в романе люди выглядели живыми, автор всегда берет за прообраз каких-то людей, которых он видел, с которыми он реально общался. И с них, с какими-то, разумеется, добавлениями и изменениями, которые ему нужно по сюжету, пишет портрет своего героя. Иначе написать «живого» человека почти невозможно.

Дюма для своего романа за прообраз мушкетеров взял своего отца и его друзей. Отец Дюма был знаменитый кавалерийский генерал, служивший под командой Наполеона Бонапарта в Итальянской кампании 1796–1797 гг. и в походе в Египет. Генерал Дюма обладал огромной физической силой, и автор представил его в романе в образе Портоса, а друзей отца, таких же бесшабашных кавалерийских генералов д' Эспаня, Бомона и Лауссэ, и он вывел в образе д'Артаньяна, Атоса и Арамиса.

Не случайно, поэтому, опытный историк, специалист в этих эпохах истории Франции легко может заметить, что герои «Трех мушкетеров» ведут себя скорее не как люди начала XVII века, а почти как французские офицеры Наполеоновский эпохи.

Вполне понятно, что подготовленный духом «Трех мушкетеров» я легко, можно сказать, совершенно естественно воспринял эпоху Наполеоновских войн, хотя и до сего времени не оставил изучение и французской королевской армии XVII–XVIII в. (в интернете есть мои неплохие ролики про битву при Рокруа 1643 г. и про сражение при Фонтенуа 1745 г.).

Я так увлекся Наполеоновской эпохой, что мое намерение стать современным офицером постепенно уступило острому желанию стать историком, поступить на исторический факультет и писать книги о наполеоновских походах. Интересно, что уже в 12 лет я задумал написать книгу о войне 1805 г. И начал-таки ее писать! Это была конечно показавшаяся бы сейчас очень смешной компиляция с известной книги Е. Тарле «Наполеон» и книги Н Левицкого «Полководческое искусство Наполеона». Да, это был забавный детский опус, но идея осталась навсегда в голове. В результате в 2006 г. появилась моя двухтомная книга «Аустерлиц. Наполеон, Европа и Россия. 1799–1805 гг.» на русском языке и наконец в уже в расширенном варианте эта книга вышла уже под названием «Битва трех императоров» в издательстве «Питер» в 2019 г.

Так что зародившаяся в детстве идея оставила столь глубокий след в мозгу, что через несколько десятков лет она нашла свое законченное выражение.

Мое страстное желание стать историком совершенно не укладывалось в голове моих родителей, считавших в соответствии с привычками своего времени, что только техническое образование способно обеспечить достойное будущее молодому человеку. Конечно о «бизнесе» у меня дома никто не заикался, этого не существовало тогда вообще, но даже экономическое образование казалось каким-то ущербным. Всеми правдами и неправдами родители уговорили меня перейти из обычной в математическую школу, утверждая, что хуже от того, что я буду лучше знать математику, не будет. Она пригодится в любой профессии, вот после школы и выбирай. В результате я поступил в 121-ю школу, которая в те времена (начало 70-х годов XX в), была одной из лучших в Ленинграде. Сюда набирали талантливых старшеклассников, младших классов почти не было, зато было 10 девятых и 10 десятых (напоминаю, что тогда 11-го класса не существовало). Я поступил в 9й 5й класс. У нас не было 9а, 9б и т. д., так как можно было бы запутаться в буквах.

И тут в этой школе я оказался поистине в ловушке. Дело в том, что интеллектуальный уровень моих одноклассников был необычайно высок. Я никогда еще за время своего обучения ни в школе, и впоследствии, в ВУЗах, не был в окружении такого количества блестящих умов, таких интересных ребят. Девушек у нас было мало по вполне понятной причине, школа была физикоматематическая. В классе было более 20 юношей и только 10 девушек.

Преподаватели были блестящие, даже те, кто вел не профильные, не физикоматематические дисциплины.

Так вот, теперь не только родители, но и преподаватели говорили мне одно и то же: «История, это конечно хорошо, просто здорово… но в качестве хобби. Но ведь если бы только преподаватели! Я уже упомянул, что более интеллектуальной атмосферы, чем среди моих одноклассников, я ни до, ни после не видел. На переменах мы спорили на разные научные темы, говорили о политике, о философии…

И при этом все эти умные, замечательные ребята говорили мне только то же, что и преподаватели. Все они убеждали меня, что это здорово, если я буду «интересным человеком», которому есть что рассказать друзьям в компании… но для мужчины настоящим занятием могут быть только точные науки или инженерная деятельность.

Так говорил мне и мой лучший друг Николай Перцев и все, кто меня окружал. Никогда не забуду язвительной шутки нашей математички, когда она, увидев, что я беседую на уроке с одним из своих хороших приятелей, насмешливо-презрительно бросила: «Соколов, Петров, чего вы там болтаете? Вы что, собираетесь быть историками, или балеринами?» Именно не «артистами балета», что звучало бы хоть как-то с неким подобием реальности данного варианта, а «балеринами». С учетом того, что мы были два здоровых парня, явно абсурдное предположение… из которого, как сказали бы математики, с

очевидностью вытекает то, что «историк» — это такой же абсурд!

Мне не исполнилось даже 17 лет, когда я закончил школу, в эти годы противостоять такому мощному, можно сказать грубому прессингу, было сложно. Совсем еще мальчик я думал, что не могут же все они ошибаться — родители, преподаватели, друзья — ведь все они хотят мне хорошего! Видимо я что-то неправильно понимаю!

Как ужасно, что рядом не оказалось ни одного друга, который бы сказал: «Думай своей головой! Занимайся тем, чем считаешь нужным!»

Увы, ни одного (!) подобного голоса не раздалось… Приняв, как аксиому, что нужно идти заниматься точными науками, я не стал долго думать какими. Мне было просто почти что все равно, и я решил поступать туда, куда будет поступать Николя (так я звал на свой манер моего лучшего школьного друга).

Летом 1973 г. я довольно просто, без особых затруднений (после мощной подготовки в математической школе) поступил на физикомеханический факультет Ленинградского политехнического института (ЛПИ), сейчас это Санкт-Петербургский Технический университет. Николя

хотел учиться на кафедре физики твердого тела… Ну что ж, пусть будет твердое тело, жидкое или газообразное, мне было все равно, лишь бы снова сидеть за партой с Николя. Учеба была нелегкой, ведь это была не просто физика металлов, а изучение структуры твердых тел на молекулярном и ядерном уровне, сложнейшие формулы, математика высочайшей степени «продвинутости».

Учился я неплохо, так как привык за время учебы в физикоматематической школе делать большие и сложные задания по необходимости, без всякого интереса. Но к 3-му курсу, когда приближалось мое 20-летие, я понял, что все это совершенно не мое. Люди, которые как Николя были призваны сделать что-то в этой науке, думают о формулах даже на досуге, а я в своих учебных тетрадях по матфизике рисовал рядом с длинными интегральными уравнениями рыцарей, мушкетеров и кирасиров. Мне захотелось, чтобы я мог также, как и мои однокурсники, не просто отбывать мои часы, в институте, а заниматься любимым делом, работать в той области, где я мог бы что-то дать людям, а не отсиживать рабочее время из-под палки.

И я решил любой ценой покинуть занятия физикой и поступить на исторический факультет. Но так как у нас в институте была военная кафедра, я решил доучиться до конца, а потом, если придется пойти в армию, отслужить два года офицером, готовясь на службе к поступлению на истфак.

Как раз в это время мои занятия историей стали серьезными. Я самостоятельно выучил французский язык на таком уровне, на котором можно было свободно читать книги (в школе и в институте я, как почти все мои ровесники, учил английский, и кое-как овладел этим языком, который никогда не любил). Моей «первой книжкой» стали мемуары генерала наполеоновской армии Марбо. Великолепная, яркая книга, под стать «Трем мушкетерам», только рассказывающая о реальной жизни и подвигах реальных героев.

Я был потрясен этими мемуарами и с жадностью набросился на другие книги этого времени, написанные современниками, героями наполеоновских воин. Передо мной раскрылся удивительный мир, полный подвигов, героизма и прекрасной эстетики, рыцарских жестов и французского задора, и веселья.

Конечно же я стал рассказывать об этом своим друзьям. Кто-то посмеивался, а кто-то слушал с огромным вниманием. В скором времени я прочел полностью еще одну прекрасную книгу генерала Пеле (не футболиста, как можно догадаться, а прекрасного штабного офицера, интеллектуала и при этом настоящего боевого офицера, истинного героя). Трехтомная его книга была посвящена кампании 1809 г против Австрии. В ходе этой войны Пеле был первым адъютантом маршала Массена, а затем его начальником штаба, был в огне всех кровавых битв, но одновременно в тиши рабочего кабинета составлял отчеты, рапорты, списки личного состава и т. п. Короче говоря, лучшего свидетеля этих трагических событий трудно было бы найти. На основе этой книги и других материалов подобного рода я сделал весной 1976 г. доклад на военно-историческом кружке для молодежи при Суворовском музее. Мой доклад был посвящен битве при Ваграме 5–6 июля 1809 г., грандиозному сражению, мало известному в России. Тогда я познакомился с интересными ребятами, моими ровесниками, близкими мне по духу.

Примерно тогда же я прочитал удивительную повесть французского автора первой половины XIX в. Шарля Нодье. Повесть называется «Инес де Лас Сьеррас». В этой яркой, увлекательной повести рассказывалось о приключениях трех французских офицеров во время Испанской кампании наполеоновской армии. В этой повести Ш. Нодье герои, отправившиеся в путь для прозаического посещения конской ярмарки в Матаро, для закупки лошадей для полка, попадают в необычайное приключение. В обществе погонщика мулов и попутчика в виде руководителя бродячего театра они путешествуют в экипаже, дабы закупить коней по прибытию на место. Но по дороге им надо остановиться на ночь на постоялом дворе, однако, все постоялые дворы в округе, как назло, забиты до отказа теми, кто едет также, как и они на ярмарку, а расположиться на свежем воздухе никак было нельзя — шел проливной дождь. В ответ им везде в шутку говорят: «Места найдутся только в замке Гисмондо» (этот замок слыл проклятым, и по преданию раз в год в нем пировали призраки нечестивого хозяина, его пажа и оруженосца). И когда из один из французов восклицает, что в такую погоду они готовы были бы поехать даже в этот замок, хозяин постоялого двора отвечает с иронией, что они могут это сделать, так как замок Гисмондо совсем неподалеку.

Тогда храбрые драгуны, увлекая трусливого погонщика и испанского актера, решительно направляются в сторону, откуда вскоре открывается мрачный силуэт Гисмондо… ну а дальше начинаются удивительные события, которые, однако, в конце повести находят вполне рациональное объяснение.

Я так ярко представил себе драгунских офицеров, идущих с факелами среди мрачных галерей древнего замка, красный отблеск огней на золоченых касках и стали офицерских палашей с бронзовыми эфесами, что мне жутко, остро захотелось увидеть и испытать то, что видели герои этой повести.

Я рассказал об этом одному из моих товарищей, с которым я познакомился в Суворовском музее, Сергею Дороховскому. Его мой рассказ также воспламенил. Я сказал, что знаю, где можно было бы раздобыть мундиры Наполеоновской эпохи. Тогда у нас в городе был театральный прокат, где можно было за очень скромную сумму взять в аренду списанные из театров старые костюмы и даже очень неплохие мундиры. Но я при этом пожалел о том, что старинных заброшенных замков поблизости от Ленинграда нет.

Мой товарищ возразил мне. Он знал такой замок! Это были руины крепости Копорье. Замок, построенный еще крестоносцами, он был отбит русскими, потом шведами, и затем наконец окончательно завоеван русскими войсками. Теперь (т. е. тогда в 1976 г.) это были руины вполне в духе заколдованного замка Гисмондо из повести Шарля Нодье.

Так как принципиальный вопрос был решен, остальное было делом техники. Мы зажгли идеей похода в замок еще трех юношей, наших ровесников, и вот 8 мая 1976 г. пятеро единомышленников, раздобыв в «прокате» старинные мундиры, отправились, чтобы пережить в реальности события повести, которая произвела на нас такое впечатление.

Как ни странно, мундиры, которые мы нашли, были не такими уж плохими. Этот театральный прокат был наполнен старыми списанными костюмами, многие из которых были сделаны еще для Императорских театров! Так в наших руках оказались мундиры, пошитые… к 100-летию войны 1812 г! Я взял себе мундир французского генерала, и он сел, как будто был сшит специально для меня. Для моих друзей мы нашли мундиры французских офицеров разных полков. Так у Сергея оказался отличный гусарский мундир с ярко-красным ментиком, и так получилось, что первые взятые нами мундиры надолго, если не навсегда, предопределили нашу жизнь.

Мы решили, что проведем в замке две ночи, что будем стараться разговаривать не на современные темы, а беседовать так, как если бы я был генералом, который со своими адъютантами, оказался отрезанным от своей дивизии, и был вынужден искать пристанище в заброшенном замке, подобно героям повести Нодье.

Две ночи, проведенные у бивачного костра на развалинах замка, были незабываемыми. Было все, о чем я мечтал — верные товарищи, старинный замок, бивачный костер, в свете которого сверкали золотые эполеты, мундиры наполеоновской эпохи, шпаги (увы, тогда лишь фехтовальные) и веселье.

Правда ночи на биваке в начале мая оказались ледяными, но нас согревало пламя костра и восторг впервые перенестись хоть немного в романтическое время наполеоновских походов.

Так родилась военно-историческая реконструкция в России. Конечно наши тогдашние мундиры показались бы сейчас весьма наивными, скажем, на современной реконструкции Бородинской битвы или сражения при Ватерлоо. Но ведь это было только рождением! Разве вы видели, чтобы будущий знаменитый боксер выходил из чрева матери здоровым детиной с кулаками с «голову пионера», как говаривали в СССР, или будущий великий ученый решал в месячном возрасте интегральные уравнения? Подумать такое — очевидный бред. Так и здесь — это было только самое рождение, в майские дни 1976 родился младенец, который будет расти и крепнуть долгое время. Из нашего первого похода началась жизнь, которая потом даст могучие всходы и позже пойдут все направления в современной военно-исторической реконструкции.

После Копорского похода мы стали чаще встречаться с моими товарищами по увлечению, я рассказывал им то, что читал в неведомых тогда для советских юношей книгах, а они слушали меня, затаив дыхание. К нам стали присоединяться другие молодые люди, увлеченные военной историей, и так де-факто родился первый военно-исторический клуб, поставивший своей целью создать то, что сейчас называется «военно-историческая реконструкция».

И до этого были группки любителей, объединенных интересом к военной истории, но все они занимались либо раскрашиванием фигурок солдатиков, либо собиранием изображений униформы, либо коллекционированием книг, а изредка (в СССР с этим было трудно) оружия и предметов формы.

Наш клуб отличался от этого принципиально. Я впервые поставил задачу вывести все это из области копания лишь в пыльных томах, а показать ожившую историю себе и людям. В первом уставе клуба мы записали, что нашей целью является создание такого мощного военно-исторического движения, которое позволит организовать исторические марши, парады, «сражения» в мундирах соответствующих эпох. Подлинник этого ценнейшего документа сохранился у меня. Он датируется 1976 г. Фактически, это первый проект, ясно и целенаправленно ставящий задачу создания того, что мы сейчас называем «военно-историческая реконструкция». Что принципиально отличается от кружков, клубов любителей солдатиков, существовавших и тогда, и сейчас. Эти люди объединяли лишь узкий круг коллекционеров, а здесь речь шла о том, что однажды должны были увидеть воочию сотни тысяч, миллионы людей!

Да, я никак не преувеличиваю. Реконструкцию Бородинского сражения в 2012 г посетило 300 тыс. чел., реконструкцию Ватерлоо в 2015 г. (5 тыс. участников на поле боя и также около 300 тыс. зрителей, часть из которых смотрела исторический спектакль в пятницу вечером и две реконструкции битвы в субботу и воскресенье, на трибунах, вмещавших по 65 тыс. чел. Остальные зрители приехали просто посмотреть лагеря реконструкторов, походить по полю в обстановке, где все говорило об истории. И все это мы планировали уже тогда! Конечно, мало кто мне верил. Герберт Уэллс, услышав план Ленина об электрификации России, назвал вождя революции «Кремлевским мечтателем». Примерно так думали обо мне мои друзья. Да, они следовали за мной, их приводили в восторг мои проекты, но они с трудом верили в их осуществление.

Тем не менее, наше общество, пока «тайное» разрасталось, и мы помпезно называли его «Империя», а его члены стали обращаться ко мне «Сир», раз уж я повелевал «Империей». Это обращение впервые применил тот, кто стал моим первым солдатом — Сергей Дороховский. Именно с него и другого моего второго «солдата» Сергея Леготина, началась наша традиция «боевых имен». Во французской королевской армии, когда солдат вступал в полк, взамен его имени и фамилии, ему давали «боевое имя». В современных войсках, как известно, на войне практикуется давать бойцам «позывные», короткие имена, по которым они называют друг друга в эфире. Это тоже некий акт приобщения к братству, подобный тому, как монахи принимают новое имя при пострижении. Так и мы приняли эту традицию. Действительно, было как-то не очень здорово называть «французских» офицеров — Ваней или Васей. Поэтому Сергей Дороховский получил боевое имя Лассаль, и всю жизнь я его иначе не называл, да и, по-моему, никто из его друзей также. Леготин получил скромное имя инженерного офицера, до конца верного Наполеону — Гурго. Но Леготин обожал кавалерию, и особенно восторгался ее блистательным командиром Мюратом. Он так настойчиво, с таким жаром просил, чтобы ему дали это имя, что однажды он упал на колени с мольбой назвать его так, как жаждет его душа. Я не мог отказать, и он был «крещен» Иоахимом Мюратом. Действительно, позже он станет прекрасным кавалеристом, и во многом будет родоначальником появления кавалерии (в конном строю) в нашем движении.

Офицеры Империи (одни из первых членов нашего общества в начале 80-х годов. Слева направо. Первый сверху — Андрей Вахрушев (Сен-Сир), О.В. Соколов, Сергей Еременко (Бессьер), Макдональд (Владимир Бондарев), Павел Суслов (Доминиль), Алексей Васильев (Даву)).

Но особо хочу сказать о Лассале. Ведь если я был первым вождем, то он был первым солдатом. Как и его прототип, он был бесшабашным, драчливым и, конечно же, бунтарем. Против меня он интриговал, при всем этом он был

искренне предан нашему делу, он первый, кто произнес «Сир» со всей серьезностью отдавая отчет, что тем самым он признал меня законным «королем» реконструкции, ее отцом.

Мы очень часто ссорились с Лассалем, и даже не так давно… но сейчас, когда я не знаю, сможем ли мы когда-нибудь в жизни встретиться, я хочу сказать тебе, Лассаль, перед миллионами людей, несмотря на все наши ссоры, я люблю тебя как друга, как Атос д'Артаньяна. И если мне выпадет уйти из жизни раньше тебя, что весьма теперь вероятно, я прошу тебя, встань у моего гроба в полном мундире и с саблей наголо. Это будет последняя дань нашей дружбе, нашему жизненному пути, который мы, увы, во многом прошли порознь, но уверен, смерть заставит забыть нелепые порой стычки, и останется только твоя твердая рука, которую более сорока лет назад ты пожал мне, сказав: «Сир, я Ваш верный солдат!»

Лассалю, (я даже не хочу говорить Сергею) принадлежит еще одна, поистине великая фраза. Забегая далеко вперед, я скажу, что летом 2003 г. президент Франции Жак Ширак наградил меня высшей наградой Франции «Орденом Почетного Легиона». Я, только узнав об этом, встретил Лассаля. Мы пересеклись у станции метро «Гостиный двор» по какому-то совершенно другому мало значимому делу, не помню даже сейчас по какому. Решив этот вопрос, я сказал:

— Лассаль, ты знаешь, меня наградили Орденом Почетного Легиона…

Он засмеялся и стал говорить о чем-то другом, считая, что я его

разыгрываю.

Я снова повторил эту фразу, снова в ответ слова типа: «Да ладно, чего только не выдумаете!» Но я в третий раз, уже на полном серьезе сказал:

— Лассаль, я клянусь тебе, это правда. Только что генерал военный атташе Франции сообщил мне эту новость официально!

Тогда Лассаль вдруг стал серьезным и переспросил уже без шутки:

— Правда?

— Правда! Клянусь!

И тогда лицо Лассаля, этого бесбашенного гусара, выпивохи, забияки, стало таким серьезным, что он стал похожим на изваяние, и изрек дрогнувшим от волнения голосом:

— Сир, ведь это значит, что наша жизнь была прожита не зря!

Да, сейчас я уверен, наша жизнь прошла не зря, мы посеяли такие семена, которые дали огромные всходы, и пожинают их люди, часто даже и не представляющие, откуда эти всходы взялись, подобно комбайнеру, который, пожиная пшеницу, даже и не задумывается о том, какие древние племена впервые одомашнили эти зерновые растения.

Возвращаясь к боевым именам, хочу отметить лишь несколько из первых:

Алексей Васильев, наш известный историк — Луи-Николя Даву.

Михаил Комаров, сейчас известный коллекционер — Луи-Пьер Монбрен.

Владимир Нуждин (ныне знаменитый скульптор малых форм) — Луи Лепик.,

Николай Дороховский (брат Сергея) — Мишель Ней.

Александр Ледовский (ныне какой-то большой начальник в…Нью-Йоркском метро) — Жак — Александр Ло де Лористон…

Мы существовали «подпольно», но наши ряды неуклонно росли. К концу 70-х годов нас было уже почти три десятка, более того, ряд наших соратников отпочковался от нашего общества, занимавшегося прежде всего наполеоновской армией, и создали первый, также подпольный клуб, занявшийся реконструкцией русской армии 1812 г. Правда этот клуб просуществовал недолго и скоро распался, но первая ласточка реконструкции русской Императорской армии уже промелькнула.

В это время, в 1979 г., я закончил Политехнический институт. Из пяти кандидатов на то, чтобы служить офицерами «двухгодичниками», должны были взять четверых, и я оказался в их списке. Меня это нисколько не опечалило, а скорее обрадовало, тем самым я освобождался от распределения, а после службы надеялся найти возможность поступить на исторический факультет. Все же свободное от офицерской службы время я хотел отдать подготовке к поступлению в университет на исторический факультет. В очередной раз нас собрали для чтения списка тех, кому предназначалось служить, и вполне естественно, список был прежним. Я предназначался для армии. Но когда нас уже в последний раз собрали, чтобы зачитать уже полностью окончательный, обжалованию не подлежащий список, четвертым, вместо Соколова, оказался мой приятель Никита Томилин.

Никита подскочил со стула с криком:

— Это ошибка! Там должен был быть Соколов!

Офицер, зачитывавший список, не изменился в лице и спокойно произнес: «Еще раз зачитываю…

И снова вместо Соколова — Томилин.

Никита кричал, что этого не может быть! Ведь он собирался заниматься научной работой, и у него было хорошее предложение от какой-то организации с перспективой быстро защитить диссертацию.

Но бесстрастный офицер сказал, что все споры бессмысленны, если написано Томилин — значит, Томилин, и точка. Когда мы вышли из аудитории, Никита чуть ли не с кулаками набросился на меня. Он кричал, что я где-то по знакомству сумел увильнуть от службы, или дал «на лапу» кому-то наверху, что я негодяй, который ломает его жизнь!

Я пытался объяснить, что все это ерунда, что я напротив, сам хотел в армию, и это изменение меня также удивляет. Но Никита не унимался — он не верил мне, кричал, оскорблял.

Тогда я сделал очень просто:

— Ты мне не веришь, — спросил его я?

— Нет! Нет, не верю!

— Что же, нет ничего проще тебе показать, как я к этому отношусь.

Сейчас мы пойдем к начальнику кафедры, и я попрошусь сам, чтобы

меня взяли в армию вместо тебя.

Мой приятель опешил. Этого он явно не ожидал:

— Ты что правда готов это сделать? — удивился он.

— Да, готов, — спокойно ответил я, — пошли!

Не веря своему счастью, Никита буквально побежал со мной на военную кафедру. Нашли начальника, изложили суть дела. Я сказал, что готов служить, чтобы не ломать научную карьеру моего друга.

Полковник, начальник кафедры, был удивлен, но, подумав немного, сказал:

— Подождите, сейчас разберемся.

Он вышел минут на 15, куда-то, видимо, звонил и вернувшись, сказал:

— Все решено. Должен идти служить Томилин, а Вы, Соколов, свободны…

Можно себе представить горе моего друга и мое непонимание ситуации, ибо никто за меня не просил, тем более, что я и не желал другого варианта, как служба, которая освобождала меня от распределения.

А распределение у меня было в супер закрытый научноисследовательский институт. Тут уж прощай все мечты о смене профессии, а так как институт был такой секретный, что всякий, контакт, переписка с Францией и надежда хоть когда-нибудь поехать в страну моей мечты была бы навсегда закрыта. (По подписке, которую давали в этом институте, даже после ухода с работы, нельзя было контактировать с иностранцами то ли 10, то ли 15 лет, не помню, но что безумно долго — абсолютно точно)

Но тут как всегда в дело вмешался случай. Тогда в нашем городе жил энтузиаст парусного флота Рудольф Андреевич Пожогин. Он сумел уговорить Петроградский обком партии и райком комсомола создать молодежный клуб (официально клуб для «трудных подростков», т. е. в основном для исправления стоящих на учете в милиции ребят). На самом деле это был просто молодежный клуб, целью которого была постройка кораблей Петровской эпохи. Клуб, хотя и на «птичьих правах», был создан на Крестовском острове и при поддержке киностудии, заинтересованной в старинных кораблях, Пожогин стал создавать (а точнее перестраивать из старых деревянных баркасов) два судна в стиле конца XVII — начала XVIII вв. Денег на это дело выделили сущие копейки, но энтузиазма и бешеной энергии у Пожогина было выше головы. В грязи, почти голыми руками он с молодыми ребятами и несколькими взрослыми энтузиастами строил корабли Петровской эпохи.

«Флот», можно сказать, худо-бедно создавался, но исторической «армии» у Пожогина не было. Нас познакомили. Узнав о моих наклонностях и существовании целой военно-исторической организации под моим началом, он предложил мне перейти к нему на работу, чтобы к построенным в будущем кораблям добавить отряд морской пехоты в униформе XVIII в. Я согласился при условии, что меня освободят от «распределения». Партийным властям это оказалось совсем не трудно, и вот я стал работать в клубе по организации молодежи в военно-исторический отряд, куда тут же вступили некоторые из моих «имперцев».

Дело шло очень тяжело, приходилось работать почти без выходных, с раннего утра до позднего вечера. Зато работа в клубе дала мне формальный повод для того, чтобы получить историческое образование. Ведь, согласно советским законам, можно было получить второе высшее образование только в том случае, если была такая производственная необходимость. Теперь такая «производственная необходимость» была — ведь я работал в историческом клубе!

Так летом 1979 г., едва закончив Политех, я поступил на вечернее отделение Ленинградского Государственного Университета. Поступать на исторический факультет после шести лет высшего образования в сложнейшем техническом ВУЗе, даже не имея толком времени на подготовку было не очень тяжело. Я был не «желторотым» десятиклассником, а человеком, прошедшим огонь и воду сложнейших экзаменов, да и за время, проведенное в Политехе, я за счет самообразования получил широчайший исторический кругозор… Что же касается экзаменов по иностранному языку, я конечно выбрал не английский, который по идее должен был бы сдавать, а французский. Войдя в экзаменационную аудиторию, я просто с ходу стал разговаривать с преподавателем по-французски. Это, как я позже выяснил, был профессор, зав. кафедры Романской филологии. Беседа получилось такой, что этот почтенный ученый, после завершения экзамена пригласил меня к себе домой на чашечку кофе и подарил хорошую книгу по истории Франции… Разумеется, оценка за экзамен была высшей.

Учась на вечернем отделении и работая в клубе, я формально был оформлен как инженер на одном из заводов Петроградского района.

Времени не хватало, и я старался успевать, работал днем и учась порой ночью. В клубе в мою задачу входило вовлекать свежих рекрутов, молодых ребят, старших школьников и студентов. И я приводил в клуб десятки, а в общей сложности, наверное, сотни молодых парней. Но большинство из них приходили на один раз, мало кто оставался даже на второй. Ведь нам (и мне разумеется вместе с ребятами) приходилось заниматься грязной тяжелой работой: таскать бревна, пились доски, расчищать грязную территорию и приводить в порядок убогие помещения двух крошечных заброшенных кирпичных домиков, отданных клубу во «владение». Но кто-то из самых упорных оставался.

В результате, можно сказать, самоотверженной работы отчаянных энтузиастов к лету 1980 г. на воде стоял красавец фрегат «Св. Георгий» и шмак «Св. Петр» (шмак — большая голландская яхта конца XVII в.) Была уже и «пехота», организованная мной. Летом этого года мы приняли участие в съемках фильма «Юность Петра» режиссера Сергея Герасимова. Именно благодаря кино мы получили канаты, паруса, краску и немного денег.

Съемки 1980 г. прошли успешно, и наши ряды пополнились, теперь ребята, приходившие к нам, могли не только таскать бревна, но и побыть настоящими матросами XVIII в., а власти стали очень благоприятно относиться к нам, ведь у успеха всегда много «родителей», так что помощи мы стали получать больше. О нас стали писать газеты, и сняли даже пару передач для телевидения, что по тем временам явно означало официальное одобрение.

Летом 1981 г. мы должны были участвовать в новых съемках, на этот раз фильма «Россия молодая» опять-таки посвященного Петровской эпохе. Однако незадолго до этого случилась накладка, капитан фрегата, угрюмый молодой человек, поссорился вдребезги с начальником клуба и ушел с работы. Срочно нужен был командир корабля, и не просто командир приходящий, а тот, кто день и ночь мог бы заниматься кораблем. Так как штатных сотрудников у нас оставалось только два: начальник клуба, он же капитан шмака и командир «эскадры» и я, выбор капитана фрегата был предопределен.

В детстве, вдохновленный, как я уже писал, службой моего отца, морского офицера, я изучал немного морское дело, занимаясь в морском клубе при Дворце пионеров, но то были лишь детские занятия. Теперь пришлось сесть за литературу по морскому делу уже серьезно, одновременно получая практические уроки и наставления от моего шефа. Конечно стать за пару-тройку месяцев опытным капитаном трехмачтового парусного судна (длиной более 20 метров) было невозможно. Но изучить номенклатуру принадлежностей, научиться командовать постановкой парусов и маневрами с ними, наконец, управлять кораблем, я худо-бедно научился. Кроме того, свою команду я выдрессировал, как команду военного корабля, внедрил строгую дисциплину, которой до этого не было, так как предыдущий угрюмый молодой человек был поклонник пиратов и плевал на чистоту и дисциплину. Я потребовал, чтобы корабль отдраили как следует, тех, кому был по душе «пиратский» беспредел, выгнал из команды, заявив, что у нас отныне военный фрегат и соответствующее отношении к службе. Все это мне позволило надеяться, что, смогу справиться с поставленной задачей, тем более, что начальник определил мою функцию: беспрекословно подчиняться его приказам, во всех переходах идти за ним строго в кильватере и делать все по его командам. И пока мы перед большим выходом в море совершали ряд учебных маневров, в доступной нам небольшой акватории все шло, кажется, как нельзя лучше.

И вот в начале июля 1981 г. мы вышли нашим маленьким «флотом» на съемки фильма, которые должны были проходить где-то между Приморском и Выборгом. Первый день перехода прошел безупречно. Светило яркое солнце, команда, по моему приказу одетая в «парадные мундиры» (очень символичные копии курток моряков XVIII в.), чувствовала себя не просто бодро, а пылала энтузиазмом. Впервые «как большие» на своем фрегате в море! Да представьте при этом, что капитану, т. е. мне, еще не исполнилось 25, а большинству матросов было около18 лет!

Шли мы не быстро, большей частью на двигателе (естественно, у нас в качестве гарантии маневров при противном ветре был небольшой дизель), а ветер как раз был в основном противный, но не сильный. Ко второй половине дня добрались до гавани форта «Обручев». Для тех, кто не знает, это огромный форт, сооруженный в начале XX века западнее Кронштадта, с великолепной защищенной от всех ветров гаванью. Здесь мы заночевали. Но утром погода начала очень портиться, и когда я, как дисциплинированный «офицер» заявился, как мне было велено, ровно в 6 утра за приказами к «адмиралу» на его флагманский корабль, он выругался в ответ и сказал, что пока выходить нельзя. Погода неблагоприятная.

— Заходи через три часа! — буркнул он недовольно, без особых военных церемоний. Я зашел через три часа, тот же прием.

— Заходи в полдень, посмотрим.

Когда я зашел в полдень, даже мне становилось понятно, что надвигается шторм. Тучи сгустились, с запада дул сильный ветер, а ведь наш путь был именно на запад! Поэтому я поубавил своего молодого напора, звавшего вперед на приключения. А вот представитель киностудии, если я не ошибаюсь, это был пренеприятнейший тип, зам. директора картины по фамилии также не очень красивой, Райх, думал по-своему. Он буквально гнал нас в море, крича, что каждый день простоя, это потеря денег. Своим хриплым противным голосом он оскорблял Рудольфа Андреевича и все повторял «Деньги! Деньги!», как попугай Джона Сильвера кричал «Пиастры!» Пиастры!» Кстати, голос Райха очень походил на хрип попугая из известного фильма «Остров сокровищ». Действительно, деньги этот гражданин Райх любил очень сильно и особенно в своем кармане.

Мой начальник имел неосторожность послушать этого наглого нечестного типа. И не только. Как человек чести и слова, Рудольф не взял с Райха никакой расписки, никакого письменного указания идти в этот день на съемки! Это было его роковой, ужасной ошибкой. Устный приказ выйти в море поступил, и мой фрегат смело двинулся в наступающую бурю вслед за головным кораблем. Едва мы сделали пару миль, как волнение стало нарастать, и в скором времени начался настоящий мощный шторм, никогда бы не подумал, что увижу такие волны в Финском заливе!

Слева по борту, позади от нас вдали стояли крупные суда… и не двигались вперед, не желая схватываться с налетающей бурей, а наши две скорлупки дерзко лезли в пекло!

Более мореходный головной «шмак» стал уходить вперед от нас, а мы догнать его не могли, так как парусность (поверхности) нашего судна (мы шли против ветра на двигателе) была гораздо больше, а двигатель слабее. Я остался без приказов! Вот тут-то и сказалось отсутствие опыта; маневрировать судном я неплохо умел, но что делать в этой сложной ситуации без приказа?

Конечно, никаких мобильных телефонов тогда и в помине не было, рации у нас также не было, и приказа о том, что делать в этой обстановке, я не мог получить.

А ситуация сложилась опасная. Фрегат стало заливать через нос. Чтобы понять произошедшее, нужно на несколько мгновений обратиться к специфике нашего судна. Как уже говорилось, оно было перестроено из старого деревянного рыболовного траулера. Чтобы создать внешний декор корабля XVII в., нос был срезан и декорирован под богато украшенный «гальюн» фрегата того времени. При этом прочно закрытая палуба траулера была частично разобрана, и носовой люк в кубрик отныне не был больше герметично закрыт железной крышкой, а его просто прикрыли деревянной решеткой в стиле XVII в. Все это было еще ничего при попутном ветре, а тут нам пришлось идти строго против ветра, разрезая волны. Но в XVII в. фрегаты не ходили строго против ветра, да и форма носа у судов того времени была иная, «пузатая», позволявшая не «резать» волны при движении круто к ветру, а подниматься над ними как поплавок. Наш же острый «современный» нос резал волны, а через практически открытый люк вода заливала носовой отсек.

Конечно опытный моряк, увидев это, тотчас повернул бы назад, высокой кормой к ветру. Но я был 25-летним капитаном без всякого опыта. Однако оказавшись на посту морского офицера, как сын морского офицера, беспрекословно исполнявшего опасные приказы, я считал, что мой долг также беспрекословно исполнять приказ, полагаясь на то, что «адмирал» знает, что делает, и, если он ушел вперед и не подает никаких сигналов, мой долг идти за ним следом.

Моя команда, состоявшая, как я уже сказал, по большей части из юношей, видя мою твердость, не высказывала никаких признаков страха. Тут я увидел, что значит воля командира. По моему приказу эти отважные парни героически сражались со стихией, откачивая воду, подвязывая распустившийся где-то от ветра парус, делая все, что было в человеческих силах, чтобы спасти корабль. Никакой паники, хотя мы были уже в смертельной опасности, никакого нытья, только работа, напряжение всех сил и матросские шутки! Я с гордостью вспоминаю этот момент, когда я понял, как важен моральный дух в бою, а ведь это был бой со смертью!

Клянусь, что я так был занят работой, командованием, делом, что понял позже, как историк, что настоящий офицер, если он твердо исполняет свой долг, не должен испытывать страха, хотя бы потому, что на него смотрят глаза его солдат, верящих в него! Это был важный жизненный опыт.

Но волны становились уже совершенно бешеными. И я понял, что еще немного вперед, и мы погибли. Только тут я резко развернул штурвал, чтобы повернуться кормой к волнам, но судно уже клевало носом. Я, памятуя опыт моряков старых лет, приказал кидать пушки за борт и рубить мачты!

Но было уже поздно. Огромная волна захлестнула нос, и фрегат, клонясь на левый борт, стал с треском и шипением уходить в морскую пучину. Но у нас был еще шанс спасения, если не корабля, то экипажа. Как было принято на судах XVII в., за нами на тросе мы буксировали шестивесельный ялик. Он мог вместить всю нашу команду — 15 человек. Однако, вот какая была проблема, трос от ялика проходил через отверстие в высокой корме в кают-компанию, которая располагалась в глубине судна. Послать туда человека обрезать трос задолго до кораблекрушения, означало потерять ялик, который мог бы оказаться после гибели судна где-нибудь в миле от него, и это означало бы, что почти все бы погибли. У нас не было достаточного количества спасательных средств, некоторые люди плохо умели плавать, и был жестокий шторм! Послать человека рубить трос прямо в момент крушения — он наверняка ушел бы на дно вместе с фрегатом.

Я принял решение успеть добраться до ялика вплавь и перерубить канат, пока ялик не будет еще утянут тонущим судном. Своему боцману, молодому крепкому парню, я приказал захватить с собой топор.

Когда фрегат почти полностью ушел под воду, я уже просто шагнул в море, над волнами оставался только кусок кормы. Я видел, что люди теперь уже беспорядочно барахтаются в воде, наш «отряд», говоря военным языкам был «разбит», и на место отваги перед, лицом опасности экипаж охватила паника.

Я решительно подплыл к ялику, сумел быстро вскарабкаться на него и только крикнул: «Топор!!» Над водой я не видел даже головы моего боцмана, а видел только его руку, протягивающую топор. Я схватил топор, в этот момент ялик уже начинал опускать нос и задирать корму, готовясь уйти ко дну вслед за фрегатом. В этот же момент со всех сторон его обхватили руки ищущих спасения, каната не было видно из-за них!

Я закричал тогда:

— Я буду рубить все! Руки прочь!

Тогда все убрали руки, и канат обнажился, а я с одного удара перерубил его. Тотчас ялик выпрямился и легко заиграл на волнах. Всех членов экипажа я быстро вытащил в спасательную шлюпку. Казалось, мы были спасены! Действительно, я, неопытный моряк, понял только тут, как спасались в кораблекрушениях на шлюпках. Огромные волны, ломавшие наш фрегат, просто поднимали ялик как легкий поплавок, не нанося ему ни малейшего ущерба.

Все было бы хорошо, не считая, конечно, гибели красавца фрегата. Но когда мы посчитались, оказалось, что в ялике мы были не в полном составе. Одного человека из пятнадцати не хватало. Это был самый старший из нас по возрасту (ему было около 33 лет), но физически слабый человек. Он был изумительный философ, создавший свою интереснейшую философскою картину мира, храбрец и образец дисциплины, в трагический момент, который мы переживали. Как он погиб, никто не видел, скорее всего он запутался в многочисленных снастях парусного судна, или был утянут на дно тонущим фрегатом — этого никто уже не узнает…

Примерно через полчаса после катастрофы к нам подошел шмак и принял на борт всех спасенных. Так печально закончился поход на съемки.

Потом было разбирательство, ведь погиб человек. Киношники, естественно остались в стороне, они конечно официально, ничего не требовали, не приказывали, и вообще были не причем, а вот дурак Пожогин и глупый мальчишка Соколов все загубили. Но на этом коварство кинодеятелей не окончилось. Они пообещали Пожогину, что, если он без всякого договора с оставшимся судном и ребятами будет работать на съемках в течение месяца или двух, уже не помню, они спасут его в суде и заплатят хорошие деньги.

И Рудольф Андреевич поверил на слово киношникам!! Работал как раб на них почти все лето, а потом, когда попросил выполнить обещание, от него просто отмахнулись…

Но это еще не все, я видел финал этой сцены, когда в последний раз Рудольф Андреевич беседовал с двумя главными финансовыми представителями киностудии. Этот гордый, отважный человек слезно просил их, чтобы они хоть что-либо заплатили за огромную работу, а самое главное, дали бумагу, для нас алиби, что именно киностудия дала распоряжение выйти в море. Я стоял в стороне, как молодой человек, который не лезет в разговор старших, но все видел и слышал. В ответ на отчаянные просьбы Пожогина они сначала молчали, а потом один из них, самый толстомордый и мерзкий, грубо сказал: «Рудольф, ты дурак, и мы тебя… «наебали»!

Это было так гадко и гнусно, что, наверное, это один из самых омерзительных моментов, которые я видел в своей жизни. Пожогин был сильный физически человек, а армии служил в спецназе, и мог бы разбить рожу этому ублюдку, а я бы со своей стороны, конечно бы помог со вторым негодяем, хотя думаю, Рудольф легко отмутузил бы обоих мерзавцев. Но мы были под следствием из-за гибели человека, и Рудольф Андреевич, человек отважный и сильный, превратившись в каменный столб, молча смотрел за тем, как развязно спокойно нелюди сели в свою машину…

Разбирательство по поводу гибели человека шло своим чередом, был суд. Так как от киношников нас никто ничем не прикрыл, судили Пожогина и меня. Меня и начальника клуба признали в нарушении правил использования транспортного средства, повлекшее гибель человека. Начальнику, как более виновному, дали 3 года условно, а мне, как совсем неопытному капитану, 2 года условно.

Клуб конечно же расформировали, а власти, которые еще недавно так восторженно высказывались о нашей деятельности накануне этого несчастного происшествия, отвернулись от нас. Что же качается юридических последствий, так как ни я, ни мой начальник никаких преступлений не совершали, судимость с нас была снята.

Конечно нас наказали мягко, но мне кажется, что несмотря на всю мягкость наказания, главные виновники, и в частности зам. директора картины Райх — вот кого действительно надо было бы осудить, но увы, в юридических вопросах слово, данное Пожогину, к делу подшить было нельзя…

Но тут, вероятно, нужно отвлечься от дел военных и исторических. Ведь читателю была обещана «исповедь», почти роман. Что же, будет и роман. И с учетом того, что спустя несколько дней после кораблекрушения у меня родилась дочь Полина, я расскажу о моей первой большой любви и о моем первом браке.

Вряд ли можно назвать первой любовью чувства, которые я в младшей школе испытывал по отношению к девочке, которой в нашей игре в «Три мушкетера» дал имя «Миледи».

Но вот я оказался в 9-м классе физико-математической школы. С некоторой долей иронии я бы назвал ее идеальной школой для девушек, ибо парней было раза в два больше, почти все умные, как на подбор рослые, красивые. А девушек в большинстве своем, не обижая их, я бы охарактеризовал, как. умных.

Но как ни странно именно в этой школе, где красавиц было не сыскать днем с огнем, я увидел ту, которая видимо предопределила мои пристрастия на всю жизнь. Ее лицо я постарался нарисовать в этой книге, оно было явно нехарактерно для типичного образа «русской красавицы», а наоборот, напоминало скорее прекрасную французскую принцессу. При этом у нее было идеальное тело с небольшой, но высокой грудью, безупречно красивые стройные ноги. В общем ее красота была совершенно далека от вульгарности, она была аристократической, утонченной… И, наверное, так запала мне в душу, что я всю жизнь видимо искал ее воплощение… и как ни странно нашел самое совершенное в последней трагической любви.

Но та девушка из моей школы была из 10-го класса, а я девятиклассник, можно сказать, мальчишка. Так что она была для меня прекрасной недоступной дамой, которой я только робко издали любовался… Разумеется ни с какими словами я к ней не обращался, это казалось мне немыслимым.

Но вот она закончила школу, и я ее долго не видел, пока не поступил в Политехнический институт, куда, как выяснилось, поступила и она. Правда, тому, кто не знает этого института, должен сказать, что он просто огромный, тогда, кажется, училось то ли 20, то ли 30 тысяч студентов, так что встречи с моим «идеалом» были редкими. Она училась на другом факультете. Но теперь я был уже «взрослым», я был студентом, и ко второму семестру первого курса набрался храбрости и решил попытаться познакомиться с ней, хотя бы просто поговорить.

Это было солнечным апрельским утром 1974 года. Я осмелился подойти к моей прекрасной даме, когда она шла в институт. На мои высокопарные слова, подчерпнутые в рыцарских романах, она отвечала с улыбкой, такой же светлой как солнце в этот день, но говорила скорее насмешливо, чем серьезно, ведь я был настолько наивен, что не мог придумать, о чем поговорить. Когда мы подошли к входу в одно из зданий института, тема семиминутного разговора сама собой исчерпалась. Я больше никогда не пытался подойти к ней, а только любовался издалека и писал стихи в ее честь. Я не узнал о ней ровным счетом ничего, только имя Лена, и то, что она училась на экономическом факультете. Почему я больше не пытался заговорить с ней? Не знаю толком, но на меня очень действовало то, что она была меня старше, а для меня всегда было аксиомой, что мужчина должен быть старше, опытнее, умнее, чем его возлюбленная.

Но вот на зимних каникулах второго курса, мне было уже 19 лет, я пошел в очередной раз в Эрмитаж, музей, в который я всегда любил ходить, не просто посещать, а гулять как в своем дворце, я побывал здесь, наверное, не сотни, а тысячи раз.

И вот в очередной раз на каникулах, гуляя по Эрмитажу, я увидел прекрасную девушку… опять-таки с этим же примерно лицом, которое для меня на всю жизнь осталось идеалом. Тут же я был чуть похрабрее, а главное в Эрмитаже было, о чем поговорить, ведь я любил живопись, сам занимался на досуге масляной живописью и очень много читал по истории искусства. Она была из Москвы, с первого курса психологического факультете Московского университета. Она была не просто умная, а можно даже сказать, что в ней явно намечался будущий талантливый ученый. У нее было очень красивое редкое имя, которое я не буду здесь указывать, ведь сейчас она, наверное, по меньшей мере доктор наук, а то и академик, и понравится ли ей это воспоминание?

Мы долго гуляли по Эрмитажу, потом по городу. Встретились на следующий день, потом на следующий и встречались каждый день ее десятидневных каникул в Ленинграде. После нескольких дней, встреч я осмелился только нежно поцеловать ее у Инженерного замка, моего любимого здания Петербурга, где жил и погиб император Павел, и поэтому я всегда испытывал чувство глубокого уважения к этому месту. Мы гуляли и гуляли по холодному зимнему Ленинграду, тогда приличных кафе почти не было, да и денег у нас тоже почти не было. Заехали, правда, один раз ко мне днем домой, чтобы попить чаю в присутствии моей бабушки, которая, в отличие от моих родителей, не была со мной строгой. Она даже вышла погулять ненадолго, и я мог объясниться в любви моей прекрасной даме и целовать ее уже страстно.

На этом весь «эротический» элемент нашего общения и закончился. Мы обошли все музеи, сходили в театр, филармонию, а больше просто ходили по холодному городу и даже не целовались, а просто смотрели, чуть ли не часами, в глаза друг другу. И еще бесконечно беседовали на научные темы, потому что А. была просто чертовски одержима наукой…

А потом я приехал неожиданно к ней в Москву, это был вообще мой первый приезд в этот город, и зашел к ней на психологический факультет, несказанно удивив ее. И мы опять гуляли и смотрели друг на друга, а вечером я уже улетел на самолете обратно — на ночь родители меня гулять не отпускали! Для них я был еще маленький!

А потом мы приезжали друг к другу! И я приезжал в Москву уже на два-три дня. Так как в Москве мне было негде ночевать тогда, гостиницы были дороги и все заняты, я спал на вокзале, ведь домой моя любимая меня могла привести разве что для того, чтобы выпить чашку чая с ее мамой… Мои родители, узнав наконец о моем увлечении, очень смеялись, недоумевая — неужели нельзя было найти девушку в Ленинграде!

Так длилось почти три года… Но вот когда мне было уже почти 22 года, ей 20 или 21, не помню, по моему приезду в Москву оказалось так, что у нее ни мамы, ни бабушки дома не было (отец ее умер еще до нашей встречи). И вот мы остались дома наедине ночью… Были страстные ласки, было, конечно же, безумное желание… но мы были абсолютно наивны. Ни о каких презервативах мы вообще не думали, а как сделать так, чтобы не было последствий, просто не знали… Но, наверное, самое главное было то, что я смотрел на прекрасную А. как на мою невесту, и считал, что будет правильно, красиво, когда это таинство произойдет после того, как она в белом платье предстанет вместе со мной перед друзьями и родителями, и тогда, в первую брачную ночь, мы совершим это заветное деяние…

Я уехал из Москвы, в она почему-то дольше обычного не приезжала в Ленинград, и вот снова зимой, примерно через 3 месяца после нашей последней встречи, она приехала. Я встретил ее не на вокзале, так как ее обычно встречали родственники, которых я не знал. Она вышла на станции метро «Площадь мужества» какая-то не такая, чем-то очень озабоченная. Не было радостной встречи, а явная напряженность. Предчувствуя недоброе, я вошел с ней в троллейбус… мы сели на первое сидение, сразу за кабиной шофера. Все, что было до этого, не помню, но этот момент остался в деталях на всю жизнь. Разговор начался какой-то очень странный… потом она сказала, что в Москве она встретила одного человека, который ухаживал за ней, и нее возникли с ним «определенные отношения», кажется так она это охарактеризовала, не помню. Зато помню, что сердце у меня бешено заколотилось, и я, хватаясь как утопающий, за соломинку, воскликнул:

— Но это было… просто… просто…, - тут я даже не знал, как сказать, но она мне сама помогла. Опустив глаза, она тихо произнесла:

— Нет, Олег, было… все было.

Я был потрясен больше, чем если бы метеорит упал рядом со мной на скамью троллейбуса. Я онемел, а потом, сам поражаюсь своему спокойствию, так же негромко произнес:

— Дрянь.

Она опустила глаза и ничего не ответила, а я встал и тут же вышел из троллейбуса, который как раз в этот момент остановился.

Так закончилась моя большая первая любовь. Те враги, которые изображают меня как безумца, который не может контролировать свои поступки, те, кто выдумал историю с мучимой мною девушкой, пусть немного подумают об этом эпизоде. Моя невеста, которую я обожал, предала меня, но у нее хватило достоинства не обманывать меня, а просто и сразу честно признаться. В ответ я не избивал, не убивал и в оскорблении выбрал самое сдержанное, которое только можно было подобрать для этого случая.

Прошло где-то лет пять, и уже после моей свадьбы, о которой пойдет речь ниже, оказавшись в Москве, я просто приехал по ее прежнему адресу и позвонил в дверь (тогда внизу не было никаких домофонов и охранников). Открыла она сама и в шоке поспешно оделась за полминуты, и сразу выскочила со мной на улицу. Не знаю, была ли ее мать, муж или еще кто-то у нее дома. Мы погуляли часа два. Она рассказала немного о том, как живет, о том, как тяжело рожала ребенка. Над какой научной темой работает. У нее было все неплохо… ну и слава Богу. Мы распрощались, не помню, была ли хоть одна слезинка ее глазах, но она была взволнована. Для меня же эта история была закрыта навсегда. Я уже был женат.

На последнем курсе Политехнического института я снова гулял по Эрмитажу, ей Богу, не специально для встречи с очередной красавицей, а просто потому, что без этого музея я не представлял себе жизнь в своем городе. Я уже завершал свой визит, как вдруг увидел прекрасную девушку, шедшую по музею со своими подругами. Это было опять-таки то лицо, которое я искал, или очень близкое к моему идеалу, кроме того, стройность, изящество и очевидная интеллигентность ее была видна сразу.

Трудно поверить в это, но клянусь, в ту же секунду, когда я ее увидел, я сказал себе: «Она будет моей женой!»

Я вышел из Эрмитажа вслед за ней и ее подругами. Долго шел, пока они все не разошлись и пока она ни села в троллейбус, набитый до отказа. Здесь было явно неразумно пытаться вступить в общение, и я просто-напросто вышел на той же остановке, что и она.

Я тотчас подошел к ней и обратился с длинной витиеватой фразой в стиле XIX века и в общем не ошибся в своей стратегии. Она ответила, хоть и очень осторожно, но постепенно мне удалось какими — то шутками снять напряжение и в конечном итоге перед расставанием у ее парадной, она оставила мне номер своего телефона.

Потом мы стали встречаться, исключительно для того, чтобы сходить вместе в театр, в оперу или в филармонию. Ее звали Оля, она заканчивала 10-й класс, ее отец был известный профессор, и я не позволял себе ни малейших вольностей в отношении этой девушки, без сомнения достойной во всех отношениях и нравственной. После школы она поступила в педагогический институт, увы, на немецкое отделение филологического факультета, так как до этого училась в немецкой школе.

Когда ей исполнилось 18 лет, я сразу сделал ей предложение. Хотя до этого я и объяснялся ей в любви, и она также отвечала мне взаимностью, предложение вступить в брак ее несколько смутило. Но

как выяснилось потом, за нее все решала мама, которая объявила своей дочери: «Мальчик этот очень хороший, умный, влюбленный, чего еще желать лучшего. Выходи замуж». Оля послушалась маму беспрекословно, и в апреле 1980 г мы сыграли свадьбу, в продолжении которой мы чувствовали себя очень неуверенно. Праздник был недолгий и весьма скромный, без всякого «русского разгула». Моей невесте было 18 лет, мне 23, и мы были совершенно неопытны в том, что сейчас хорошо знает любой школьник или школьница. Так что по мотивам нашей первой брачной ночи можно было бы поставить неплохую французскую кинокомедию.

Но все-таки мы разобрались в нехитрых вопросах любовных отношений, ну и дальше началась совместная жизнь. И оказалось, что красота и образование, это еще не все. Наши характеры оказались очень различными, наши вкусы часто вступали в противоречие, я уже не говорю о том, что моя молодая жена с трудом представляла себе, как моют тарелку. Но это еще не главное. Наша неосведомленность в самых простых сексуальных вопросах привела к тому, что по моей неосторожности Ольга почти сразу после свадьбы забеременела. Ей едва исполнилось 19 лет, и она психологически совершенно не созрела как мать. Я думал, что появление на свет дочери, которую мы назвали в честь сестры Наполеона — Полиной, привяжет ко мне мою жену, а получилось наоборот, заботы о ребенке не только не приносили моей молодой жене радость, а только ее раздражали. Мне же с моей бурной военно-исторической жизнью было сложно быть хорошим отцом, тем более, что ребенок появился на свет через несколько дней после кораблекрушения, когда я полностью был занят разбирательством с большими неприятностями. Оля была красивой, милой… но моя деятельность с «Империей» ее раздражала еще больше, чем ребенок. Быть женой неформального лидера, «подпольщика» было явно не в ее вкусе, ей хотелось обычного тихого домашнего счастья. Хотя, как я уже говорил, домашней работой она вообще не привыкла заниматься, так как за нее все раньше делала мама, а как это делается вне присутствия этой мамы, она не представляла.

Плюс ко всему, сыграл, как ни странно, языковой вопрос. Она по роду своих занятий была буквально нафарширована немецкой культурой. Французский дух «Трех мушкетеров» и наполеоновские восклицания моих друзей ей были неприятны. Как человек, не любящий конфликтов, она просто уезжала из дома, когда я собирал на квартире свою «Империю». Причем, так как она была необычайно холодна в сексуальных вопросах, ей было даже все равно, есть ли на наших собраниях другие девушки, и чем мы там занимаемся. В этом смысле ей было в общем-то нечего беспокоиться, так как это были скорее научные собрания, переходящие в гусарские пирушки, без всяких неприличий, но само отношение показательно. Не случайно мои друзья дали ей, если так можно выразиться, «боевое имя» Мария-Луиза, в честь австрийской жены Наполеона, молодой, красивой женщины, которая внешне вела себя очень прилично, но никак не поддерживала своего мужа.

Увы, это имя оказалось прямо-таки пророческим. Как известно, когда в 1814 г союзники оккупировали Францию (и в частности австрийские войска отца Марии-Луизы), императрица не последовала за своим мужем-императором в изгнание. Более того, ее родители приставили к ней официально, как некоего адъютанта, австрийского офицера Нейперга, слывшего опытным сердцеедом. Целью его было опекать императрицу как можно «теснее» и как можно больше стараться ограждать ее от всяких воспоминаний о Наполеоне. Причем Нейпергу дали позволение заходить в вопросе ухаживаний «так далеко, как потребуют обстоятельства». И он очень успешно справился с этим заданием. Мария-Луиза в объятиях Нейперга забыла Наполеона.

Когда Ольга закончила институт, родители порекомендовали ей пойти работать гидом-переводчиком с немецкими туристами. Я был категорически против этого, прекрасно зная, чем подобная работа кончается для красивых девушек. Но моя теща уже решила, очевидно, что брак ее дочери неудачен, и буквально вытолкнула Ольгу на эту работу. Результат предвидеть было не сложно, вскоре у Ольги появился немец-ухажер. Я ничего, конечно, не знал. Узнал обо всем только где-то через год после развода. Ольга вышла замуж за этого немца и уехала в Германию, забрав с собой дочь, которую отчим явно не хотел видеть в своем доме, и ее определили в пансион-интернат для девушек… Тем более, что Ольга родила своему новому мужу сына, которого назвали Клаус, и почти забыла свою слишком русскую дочь.

Я не хочу сказать, что был невинным мальчиком, у которого не появлялось каких-то мимолетных связей. У меня тоже были девушки, но расставание с Ольгой стало для меня жестоким испытанием, которое я переживал как тяжелую трагедию, чуть ли не унесшую меня в мир иной от боли и горя.

Но от дел сердечных вернемся к тому, что меня волновало больше всего, а именно моя «Империя» и история. Во-первых, я продолжал заниматься в Университете, как и ранее, на вечернем отделении. Теперь, после гибели фрегата, мне пришлось, чтобы зарабатывать на жизнь, устроиться учителем истории в школе. Но мои научные исследования не могли прервать никакие передряги. В 1981 г я впервые должен был сдать свою курсовую работу своему научному руководителю, крупнейшему специалисту в области истории Великой французской революции — Владимиру Георгиевичу Ревуненкову.

Свою работу я назвал «Дух армии Наполеона». Я писал это произведение на одном дыхании, так как я чувствовал эту эпоху. Начиналось оно примерно так (да простит меня читатель, который где-то случайно читал эту работу, если цитата грешит неточностями, у меня под руками сейчас ее нет, но суть я помню хорошо):

«В 1805–1814 гг. по дорогам Европы шли тысячи людей. Одетые порой в потертые шинели и драные башмаки, зачастую в изодранных киверах или фуражных шапках, они словно сошли с сатирических гротескных гравюр XVII в. работы Калло, а не с помпезных батальных картин Гро, Дебре, Жерара или Тевенена. Но порой деревни и маленькие городки, через которые они проходили, становились более известными, чем столицы самых крупных государств. Аустерлиц, Йена, Фридланд, Ваграм — эти названия заставляли громко стучать сердца, в которых жила отвага и честь…»

Ну и далее работа была написана примерно в таком духе. Не будучи уверенным, что пишу, как положено, в соответствии с нормативами советских курсовых работ, я решил обратиться за советом к «специалистам». Дело в том, что у моего лучшего друга Николя (того, с кем я учился в школе и Политехе) была невеста, которая училась тогда на 4-м курсе исторического факультета. Я пригласил Николя с его девушкой к себе в гости. Невеста моего друга, дочь какого-то советского «аппаратчика», типичная «фифа», всем видом показала, что зашли они ко мне из вежливости, конечно ненадолго. С глубоким уважением я подал ей свой опус и попросил высказать о нем мнение. Она была младше меня по возрасту, но я был второкурсником вечернего отделения, а она отличница с 4-го курса дневного отделения! С лицом, выражающим некоторое снисхождение, она пробежала глазами несколько страниц и с пренебрежительной миной бросила на стол мою работу, холодно сказав с категоричностью опытного судьи:

— Так курсовики не пишут. Если не хочешь, чтобы тебе сразу поставили «пару», садись и все переделывай. Не забудь прежде всего цитаты из В.И. Ленина и последних съездов КПСС, иначе тебе конец!»

Произнеся вердикт с надменным видом, она с гордым достоинством взяла своего жениха под руку, и они удалились.

Я был в шоке! Что делать!? Я ведь не умею так писать, как она советовала, но ничего, видимо, другого не остается. Пару дней я мучительно пытался как-то приплести Ленина и Брежнева, но получалась чушь какая-то, ни к селу, ни к городу, не только скучно, но и просто глупо!

И вот, немало промучившись, я вдруг бросил всю эту ахинею, оставил все так, как хотел, и даже, наверное, добавил от злости еще больше наполеоновской энергии, и пошел сдавать курсовик профессору.

Должен сказать, что к этому времени я добился для себя разрешения сдавать экзамены экстерном, и тем самым сократить время пребывания в Университете, сдавая два года за один. Ведь мне было уже не 18 лет и скорее хотелось работать по специальности.

Непросто я разыскал не слишком часто заходившего на кафедру ее заведующего, профессора Владимира Георгиевича Ревуненкова. С трудом объяснив ему, что сдаю курсовик не тогда, как все, так как у меня особая программа. Он безразлично с рассеянным видом взял мой опус и холодно бросил: «Заходите где-нибудь через неделю».

Прошло это время, я нашел профессора, и только было начал фразу: «Владимир Георгиевич, я тот студент, который…» Ревуненков не дал мне договорить, воскликнув: «Это Вы!», а дальше он буквально потащил на кафедру, закрыл за собой дверь, усадил меня за стол и сказал своим негромким, очень интеллигентным голосом:

«Вы знаете, я должен Вам признаться, что я обычно не читаю курсовики студентов. Слишком для этого у меня мало времени, так, просматриваю их немного… Ваш я открыл в 11 часов вечера, собираясь лечь спать, а отложил только в час ночи, когда прочитал его и перечитал! Я еще такого не видел! Это не студенческая работа, эта работа мастера! Я смогу мало чему Вас научить, чему смогу, конечно научу, но прежде всего, следуйте своему вдохновению, пишите! Если Вы захотите, сможете стать великим историком! Чего Вам и желаю от всего сердца. Удачи!» — закончил он свою речь и крепко пожал мне руку, и добавил: «Оценка, естественно, 5+».

Окрыленный этими словами, я начал работать и был уверен теперь, что смогу написать интересные хорошие книги. Особые отношения с заведующим кафедрой создали и довольно курьезные моменты. Ведь сдавая экзамены экстерном, приходилось с большим трудом отлавливать некоторых преподавателей. Так особенно сложно было найти молодого преподавателя по истории Латинской Америки Ариадну Александровну Петрову. Она то назначала мне время, то отменяла, а потом как-то начав было принимать у меня экзамен, прервала его, сказав, что у нее нет сейчас времени, и нужно будет искать ее на следующей неделе. С таким странным, явно недоброжелательным и неконструктивным отношением я столкнулся в первый раз. С учетом моей работы, моей наполненной разными делами жизни, я был просто в отчаянии и решил спросить у зав. кафедры, что мне делать в этом случае, сказав, что у меня такое ощущение, что преподаватель просто от меня убегает.

Владимир Георгиевич посмотрел на меня с немного заговорщическим взглядом прищуренных глаз и произнес чуть иронично:

— Но я полагаю, Вы знаете историю Латинской Америки?

— Да, Владимир Георгиевич, знаю.

— Ну что ж, давайте зачетку.

И взял у меня, слегка изумленного таким поворотом, зачетку, размашисто поставил 5! Ведь он был главным на кафедре, и такие вопросы были вполне в его компетенции.

Так кафедральные экзамены стало «сдавать» очень просто, хотя над всеми остальными пришлось работать, конечно, в полную силу.

Не имея возможности, однако, написать один из курсовиков из- за работы, появления ребенка и еще Бог знает из-за чего, я пообещал, что сделаю его обязательно…, но потом. Владимир Георгиевич поверил мне, и был прав. Это должен был быть курсовик, посвященный Ульмской операции Наполеона в 1805 г. Я не сделал тогда его, хотя получил пятерку просто за обещание. Зато через несколько лет я написал об этом большую статью, а потом глава об Ульмской операции стала одной из лучших в моей книге «Аустерлиц» и в ее втором варианте «Битва трех императоров». Слово свое я сдержал с огромным перевыполнением.

Неудача с фрегатом, учеба в Университете, новая работа, как я уже отмечал (пришлось устроиться куда побыстрее, и я стал преподавать историю в школе), ребенок и семейные сложности никак не уменьшили мою военноисторическую деятельность, и клуб «Империя» разрастался, а я обзаводился все новыми знакомыми в военно-историческом мире.

Вскоре я перешел на работу в музей с очень длинным названием Военноисторический музей Артиллерии, Инженерных войск и Войск связи (ВИМАИВС), сначала был просто хранителем, потом стал научным сотрудником. В 1987 г в 175-летие Отечественной война 1812 г. по моей инициативе была открыта большая выставка, посвященная этому событию. Она резко отличалась от того, что было до этого в экспозиции. Французские мундиры и оружие не валялись здесь в половых витринах, как жалкие поверженные трофеи, а были выставлены в параллель с русской униформой и вооружением, были привлечены картины из резервов нашего музея и Эрмитажа, которые до этого не выставлялись вообще, а в центре экспозиции моими друзьями и под моим руководством был создан с помощью изготовленных прекрасных объемных солдатиков (более тысячи!) огромный макет одного из боев лета 1812 г., сражения французского авангарда под командованием Мюрата с русским арьергардом 27 июля (нового стиля) 1812 г. под Витебском.

Выставка наделала много шума, так как впервые под подобным углом показывали событие того времени, а русских и французов представляли, как достойных противников в великой эпохе 1812. На этой выставке я познакомился еще со многими молодыми любителями военной истории, потенциальными рекрутами моей «Империи». Так наши ряды разрастались.

В стране уже начиналась перестройка, а в стенах нашего консервативного музея ей еще и не пахло. Так что отношения с руководством испортились, и я по собственному желанию ушел из музея, став преподавателем истории в лучшей французской школе нашего города, 171-й гимназии, как она сейчас называется.

Итак, в стране началась перестройка. То, что еще недавно было запрещено, стало разрешенным.

Во время работы выставки я познакомился с капитаном ВДВ Анатолием Новиковым, молодым блистательным офицером, только что приехавшим со службы из группы советских войск в ГДР. Анатолий рассказал, что в Европе то, чем мы занимаемся подпольно, является вполне признанным, нормальным занятием, что сотни людей в военных мундирах устраивают показательные баталии, и все это называется «военно-историческая реконструкция». У него в Германии был, в частности, такой небольшой клуб в униформе русской армии 1812 г.

Анатолий предложил мне организовать масштабное официальное военно-историческое мероприятие. Мне не совсем верилось, что это возможно будет сделать, но у бравого капитана ВДВ были какие-то знакомые в верхах и, в частности, в ЦК ВЛКСМ, тогда главного куратора всех молодежных начинаний в стране. Напомним, что в стране вовсю уже шла перестройка, и наверху судорожно искали новые формы работы с молодежью. В результате Новикову удалось добиться того, чего мы так страстно желали.

Летом 1988 г. в нашей стране состоялся официальный военноисторический поход, который назывался «От Москвы до Березины», а в качество некоего слогана-оправдания был выбран девиз: «Дорогами

минувших войн — к миру». В походе приняло участие около 90 человек в мундирах российской и французской армии эпохи Наполеона. «Ударной» силой «французов» были войска моей «Империи», к которой присоединились несколько реконструкторов из ГДР и Чехии. «Русские» были в значительной степени военнослужащие срочной службы клуба Анатолия Новикова и несколько присоединившихся энтузиастов (можно сказать эмбриона будущей реконструкции русской армии 1812 г.), и был один клуб из ГДР — немцы в мундирах Черниговского полка! Чуть более половины участников похода были в мундирах русской армии, чуть меньше половины было «французов». Анатолий командовал русской армией и отвечал перед начальством за операцию, я командовал, естественно, французской армией.

Мы провели скромный по теперешним временам парад в Москве у Триумфальных ворот, а потом на автобусах поехали по местам сражений войны 1812 г. — Бородино, Малоярославец, Гжатск, Вязьма, Смоленск, Березина. Березина, как известно, находится в Белоруссии, но тогда это не вызывало ни малейших проблем — все это был СССР. В каждом из этих пунктов мы проводили «парады», изображали наивные по меркам современной реконструкции «баталии», встречались с местным населением.

Трудно переоценить значение этого похода в истории реконструкции в России. До него мы были в подполье, это было младенчество и раннее детство реконструкции, а этот поход открыл перед нами целый, мир! Началась юность нашего движения, полная надежд.

Первый открытый поход произвел огромное впечатление на местах, о нем постоянно рассказывало телевидение (и так как программ было мало — его с неизбежностью видели чуть ли не все), писала пресса.

Люди, тогда не столь привыкшие к необычному, искренне изумлялись. Помню, что в Вязьме нас приветствовали колокольным звоном, духовенство и власти вышли встречать нас с хлебом и солью… и были просто ошарашены, когда увидели, что в строю стоят не только «русские», но и «французы», и не как военнопленные, а как гордые воины с развивающимся трехцветным знаменем с бронзовым орлом!

Но обычно, когда мы все объясняли, все улаживалось, и нас принимали как родных, устраивали в честь нас нехитрые, но хлебосольные вечера с изобилием простых, но вполне вкусных характерных русских напитков и закусок. Люди с удивлением смотрели не только на французские знамена, но и на знамена с русскими двуглавыми орлами, слушали старинные военные команды и военные песни.

Пресса и телевидение представляли поход с самых лучших сторон, восхищались тем, что в стране есть энтузиасты, которые желают напомнить о славе русского оружия, о доблести, о чести, об уважении к противнику.

Репортаж о походе сделала даже первая программа французского телевидения.

Поход произвел воздействие, которое трудно переоценить. Это был качественный скачок. Как грибы после дождя по всей стране стали появляться военно-исторические клубы, почти все занимающиеся тогда историей войны 1812 г.

В результате в самом начале 1989 г. по результатам похода под эгидой ЦК ВЛКСМ в Москве состоялся первый съезд представителей военноисторических клубов. Нас было где-то 70–80 человек, а представляли эти депутаты уже около 40 клубов, созданных по всей стране после поистине исторического похода.

Как основатель военно-исторической реконструкции и ее главный «идеолог» и практик, я был почти единогласно выбран президентом созданной организации, первой крупной официальной организацией, объединившей реконструкторов в «Федерацию военно-исторических клубов СССР». Эта была фактически первая официальная структура, которая, можно сказать, законодательно подтвердила существование самого явления военноисторической реконструкции.

То, что когда-то было записано в 1976 г. в программе «Империи», стало сбываться. Мы были тогда полны энтузиазма, ведь еще недавно казавшиеся несбыточными мечты, становились реальностью.

Одним из первых важнейших мероприятий, которое сильно продвинуло вперед военно-историческую реконструкцию, было участие русских реконструкторов под моим командованием в празднованиях, посвященных 200-летию Великой французской революции в Париже и его окрестностях.

Чтобы понять, как это произошло, отмотаем историю на несколько месяцев назад и вернемся в лето 1988 г., а еще точнее, в конец июля 1988 г. Тогда, сразу после завершения первого похода, я в первый раз отправился во Францию и сразу на три месяца. Я давно мечтал о поездке в страну, история которой была частью моей жизни. Но до перестройки, в связи с особой службой моего отца, это было невозможно. И вот вдруг впервые в жизни я получил выездную визу. Тогда в СССР, кроме въездной визы государства, куда Вы собирались ехать, Вам требовалась еще так называемая выездная виза, то есть, разрешение советских властей.

Меня во Францию пригласила пожилая пара, с которой я познакомился в Ленинграде, и которым немного показал мой любимый город. Господин Пьер Рэмбло его жена Жинетта прожили непростую жизнь. Пьер до войны работал подмастерьем на заводах Рено, потом в 1940 г. ушел на фронт. Воевал с немцами и попал в плен. После войны работал парижским таксистом, потом был рабочим, стал затем мастером, потом инженером и закончил карьеру одним из ведущих инженеров фирмы Марселя Дассо. К России у Пьера было особое отношение. Он рассказывал, что тяжко было в плену у немцев, но, когда узнали о Сталинграде, весь лагерь ликовал, обнимался, целовался. Память о том, кто действительно разгромил нацистов, дала ему на редкость теплое отношение к русскому народу. Его первая жена давно умерла, а от второй, на которой женился уже в очень немолодом возрасте, детей у него не было.

Может быть поэтому эти люди встретили меня как родного внука. Никогда не забуду, как когда ранним июльским утром (кажется это было 27 июля 1988 г.) я приехал на Северный вокзал Парижа, как радушно приняли меня мои французские «бабушка с дедушкой» (русских бабушек и дедушек, у меня не осталось, оба деда пали в 30-е годы жертвами репрессий, одна бабушка (мать отца) умерла потому, что была очень старенькой, а вторая умерла в относительно молодом возрасте (от рака груди).

«Дедушка» Пьер вел машину по городу с легкостью опытного парижского таксиста, быстро, касаясь руля как бы играючи, постоянно шутя, но что меня поразило, едва видя приближающегося к дороге пешехода, чтобы перейти улицу пусть даже в неположенном месте, тут же притормаживал. Ну а когда это было хорошенькая молодая девушка, он делал это с особой аффектацией, тормозил, пропускал, сопровождая все это обязательной улыбкой и веселой шуткой! Настоящий француз в классическом представлении!

Мы проехали по некоторым самым знаменитым местам города, выйдя из машины прежде всего на холме Монмартр, откуда открывался вид на весь город, залитый ярким светом золотого солнечного утра.

Давно изучив Париж теоретически, я легко узнавал главные артерии города, площади и монументы… но особенно меня изумило, что в некоторых случаях я узнавал места, где раньше никогда не был, и что уже совсем запредельно, вспоминал запахи, которых до этого никогда не встречал… Поверишь тут в переселение душ!

Мы хорошо поколесили по Парижу, но «бабушка» с «дедушкой» жили под Орлеаном в небольшом уютном городке, утопающем в цветах — Шатонёф-сюр-Луар. Иначе говоря, в переводе «Новый замок на Луаре». Должен сказать, что «Шатонёфов» с разными добавочными словами во Франции просто не счесть. В XI–XII веках строилась масса замков, и если кому-то вовремя не придумывали специальное имя — говорили «Новый замок» (Chateauneuf), добавляя к этой очередной характеристике название того места, где он был построен, чаще всего упоминая имя реки.

Устроив мне королевский прием в их просторном доме, выделив мне уютную комнату с окном, выходящим в прекрасный сад, мои «приемные бабушка с дедушкой» принялись возить меня по местным достопримечательностям, а их на берегах Луары было без счета! Это же центр старой королевской Франции. Замки Сюлли-сюр-Луар, Плесси-Буррэ, Шенонсо, Шеверни… и конечно же сам Орлеан!

В замок Ла Фертэ Сент Обен я поехал на велосипеде. До него от нашего дома было километров 30, может чуть больше, не помню. Я долго ехал среди прекрасных пейзажей, старинных деревушек, тучных лугов и полей, пока не очутился среди бескрайних полей роз! Да, да, я нисколько не преувеличиваю, повсюду справа, слева, спереди, сзади, насколько хватало взгляда расстилались поля прекрасных роз всех оттенков — красные, розовые, бордовые, малиновые, белые, желтые, кремовые… «Миллионы, миллионы алых роз», как пелось в песне, но только тут были все цвета радуги. И вокруг никого, никого вообще! Я слез с велосипеда и в восторге рухнул на цветы среди этого удивительного поля, словно сошедшего со страниц какого-то волшебного рыцарского романа! На километры вокруг не было видно никаких современных и даже не современных домов, никаких складов, супермаркетов, только в голубой дали можно было различить контур старинного замка!

Мне казалось, что я приехал в сказку, которая когда-то мне приснилась… Не знаю, остались ли подобные места в современной Франции 2020 года, куда почти повсюду проникла современная «цивилизация» и армии мигрантов, но тогда в 1988 г. я еще успел ее застать.

И все же, несмотря на все чудеса центра Франции, я никак не мог не желать посетить по-настоящему Париж, увидеть его знаменитые музеи, пройти по улицам, описанным в романах Дюма. И дней через десять после путешествий по замкам и полям я направился самостоятельно в Париж, не предупредив при этом никого из своих парижских знакомых, собираясь сделать им сюрприз по приезду в город.

Забегая вперед, отмечу, что никакого сюрприза не получилось. Я не знал, что в августе месяце все парижане разъезжаются: кто на море, кто в свои загородные дома, кто в путешествие по дальним странам. Так что все телефоны (домашние, разумеется, мобильных тогда не было) моих знакомых молчали, или за них говорили автоответчики…

Но рассказ сейчас не о том.

Мой первый визит был в Собор Инвалидов, туда, где похоронен Наполеон, и вокруг которого располагается знаменитый Музей Армии. А потом я просто гулял вдоль набережной Сены, наслаждаясь красотой города, увидеть который я мечтал всю жизнь.

Вот я перешел на правый (северный) берег Сены по прекрасному мосту, пожалуй, наикрасивейшему мосту Парижа, названному в честь нашего Императора: «Мостом Александра III», перешел площадь Конкорд,

прогулялся через сад Тюильри, прошел мимо Лувра и, двигаясь по берегу Сены, напротив острова Ситэ приближался к «Мосту Менял». И тут я внезапно увидел фланирующего в том же направлении, что и я, молодого человека примерно моего возраста (мне было тогда 32 года). Одет он был, скажем прямо, так, что сразу привлекал внимание. На нем был прекрасно пошитый гражданский костюм эпохи Наполеона: изящный светло

коричневый фрак с ярким жилетом, высокая шляпа по моде, эдак года 1810, лайковые перчатки, трость, типичная для золотой молодежи той эпохи, «английские» сапоги с желтыми отворотами!

Первой реакцией было тут же заговорить с этим необычным человеком, но потом стало как-то неудобно. Если бы это была девушка, я бы ни секунды не колебался, но знакомиться с парнем!.. Бог знает, что подумает. Я не «гомофоб», но сам являюсь представителем исключительно классической сексуальной ориентации, и ни к коем случае не хотел бы, чтобы меня приняли за того, кем я не являюсь. Да и потом, подумал я, может тут вообще многие так ходят, успеется еще найти друзей! Но все же любопытство взяло верх, и когда «человек эпохи Первой Империи» повернул с набережной на «Мост Менял», я нагнал его и вежливо спросил:

— Простите, Вы видимо интересуетесь эпохой Наполеона?

Молодой человек, совершенно не удивившись и не обидевшись за этот вопрос, повернулся ко мне и с легкой улыбкой ответил, пожалуй, неожиданно:

— Нет, скорее эпохой Революции, хотя и Наполеоном тоже конечно немного…

Ну а дальше разговор быстро завязался. Он с удивлением узнал, что я русский из СССР, таких тогда в Париже практически не было. Мы заговорили об истории, о политике, о Наполеоне, о перестройке… и еще Бог знает, о чем.

Хотелось пригласить его в кафе или ресторан, но в кармане было если не совсем пусто, то явно не для парижских ресторанов. И я предложил угостить его в «русском стиле».

— Это как? — удивился он.

Очень просто. Я купил в первом попавшемся магазине бутылку вина побольше, закуски попроще, но зато вволю, и мы устроились на ступеньках театра «Одеон», построенного в Наполеоновскую эпоху. Вино и закуски мы за милую душу поглотили, сопроводив это импровизированным концертом франко-русских песен.

Так я и познакомился с первым для меня французским реконструктором, которого звали Тьерри Жиль. Тьерри знал не только многих реконструкторов в Париже и за его пределами, но и имел некоторое отношение к подготовке в следующем 1989 г. праздника 200-летия Французской революции. Правда речь шла не о главном столичном торжестве, которое, забегая вперед, отдали на откуп некоему продвинутому модернисту Жану- Полю Гуду, который сделал из центрального события этого праздника на Елисейских полях какой-то чумной, полусумасшедший спектакль, настоящий бред, не имеющий никакого отношения к юбилею, зато за огромные деньги.

Нет, Тьерри занимался подготовкой небольших, но очень красивых по стилю мероприятий в городе-спутнике Парижа — Масси — Палезо и еще одном городишке по соседству. Но это было не важно, я уехал осенью из Франции с официальным приглашением для русской группы принять участие в торжествах в честь 200-летия Революции.

Ну а кроме этого, я исколесил с новыми друзьями всю Францию, познакомился с кучей интересных людей, занимающихся историей эпохи Империи, выступил даже с докладом на заседании общества «Souvenir Napoleonien», т. е. общества памяти Наполеона, где я рассказал об историографии этого вопроса в России. И что интересно, познакомился даже с пожилым человеком, дед (не прадед!) которого был офицером армии Наполеона. Дело в том, что дед моего знакомого родился где-то около 1780 г., служил в армии Наполеона, а женился очень поздно, и сын у него родился только где-то в 1840–1845 г. Он стал в свою очередь офицером, но уже Наполеона III и сражался во Франко-Прусскую войну 1870 г., в свою очередь женился поздно, и сын у него родился только уже где-то в 1905 или 1910 г. Так что человеку, с которым я разговаривал, было не так уж много лет — около 80, и он видел глаза своего отца, глаза, которые в свою очередь видели настоящего воина Наполеоновской Империи! В этот момент я почувствовал, насколько эпоха Наполеона отстает от нас недалеко! Совсем рукой подать.

Нужно сказать, что незадолго до моего приезда во Францию по первой программе французского телевидения прошел репортаж обо мне, о моем клубе «Империя» и о походе лета 1988 г., о чем я уже говорил. В репортаже было несколько больших интервью со мной, репортаж оказался крайне популярен, и если меня не узнавали на улице, то, например, в гостинице в Страсбурге сразу вспомнили! А уж у тех, кто был связан с интересом к истории наполеоновских войн, я встречал самый радушный прием. Как-то добыв домашний телефон, можно сказать тогда моего кумира в области исторической науки, Жана-Поля Берто, я позвонил ему и начал вежливо объяснять, кто я такой, он едва услышал мое имя, как воскликнул: «Это Олег!? Вот это да! Vive L'Empereur! (Да здравствует Император!) Сможете ко мне приехать в гости? Буду очень рад Вас видеть, как и вся моя семья!»

Чтобы понять, насколько такие встречи были для меня важны, должен отметить, что я писал тогда кандидатскую диссертацию, посвященную офицерам армии Великой французской революции, и знания и мнение Берто были для меня важнее любого оракула. И действительно, Жан-Поль Берто мне очень помог своими советами.

Также тепло меня встретил знаменитый Люсьен Руссело, самый выдающийся художник по истории униформы французской армии.

С его великолепными работами я познакомился еще в детстве, у моего первого учителя в области военной истории Всеволода Сергеевича Поборчего. Увидев тогда рисунки Руссело, я как когда-то с иллюстрациями Мориса Лелуара к «Трем мушкетерам» просто подсознательно понял, что так и должны были выглядеть солдаты Великой Армии. С тех пор Руссело был для меня непререкаемым авторитетом в области униформы той эпохи, ведь вся жизнь этого человека была посвящена изучению униформы, экипировки и вооружению французских войск эпохи Старого порядка, Революции и Империи.

Руссело встретил меня в своей мастерской словно мы знали друг друга уже много лет, с необычайным радушием. Этому замечательному человеку было уже очень много лет, он прожил недолго после нашей встречи, так, что я видел его единственный раз в жизни. Он подарил мне один из своих рисунков, подписав его: «Последнему генералу Великой Армии».

Наконец, я впервые посетил архив французской армии в Венсеннском замке под Парижем. И здесь меня встретили просто как родного. Через четверть часа после начала моего визита передо мной на рабочем столе уже лежала груда папок с ценнейшими документами конца XVIII в., необходимыми мне для диссертации! И все это было подано любезно, доброжелательно, с желанием максимально помочь!

Но кроме встреч с французскими специалистами, я был первый выходец из СССР, который добрался до знаменитого Владимира Звегинцова, сына русского кавалергарда, ребенком покинувшего вслед за отцом охваченную революцией Россию. Прожив всю жизнь во Франции, он так и не принял французского гражданства, живя по так называемому «Нансеновскому паспорту», которые в 20-е годы выдавали эмигрантам. Всю свою жизнь Владимир Звегинцов отдал изучению русской Императорской армии, и через меня он установил контакты с русскими ценителями его творчества.

И это только часть интересный встреч! Ведь тогда русский- человек, приехавший из СССР, свободно говорящий по-французски, да к тому же свободно и открыто выражающий свое мнение, далекое от коммунистического официоза, был просто редкостью, так что я сразу познакомился почти со всеми знаменитыми историками Франции, занимавшимися близкими мне темами (с кем-то я познакомился в первую поездку, с кем-то чуть позднее). Жан Тюлар, Жорж Дюби, Жан Фавье стали моими близкими знакомыми, но одновременно я попал в другой мир Шереметевых, Долгоруких, Трубецких, Шаховских и т. д. Мне даже удалось, оказавшись в Биаррице на юге Франции, пойти в казино с одним из последних живых офицеров Белой армии. И все было прямо как в классической литературе. Я решил, что у меня есть только небольшая сумма — 100 франков, если я выиграю, хорошо, проиграю, не очень великая потеря, но тратить больше, а тем более занимать или делать какие-либо другие глупости, типа закладывать ценные вещи точно не буду.

Я сначала чуть выиграл, потом все проиграл и спокойно пошел к выходу, но мой коллега офицер белогвардеец, проиграв имеющуюся сумму, стал занимать у всех знакомых, которые были с нами, потом проиграл все это, потом хотел заложить то ли золотые часы, то ли портсигар, но у него их никто не брал, он был в бешенстве, и его выводили из казино «под белы руки».

В общем в октябре 1988 г. я возвращался из Франции с огромным багажом воспоминаний, связей, знакомств, да просто с кучей подарков, ведь тогда некоторые мелочи, ничего не стоящие в Париже, ценились у нас на вес золота.

Возвращался я на поезде. Но такого поезда Париж-Ленинград не существовало. Пришлось ехать с пересадкой. Сначала Париж-Москва, а потом уже обычным поездом в Ленинград.

Мои московские друзья были предупреждены о моем будущем приезде и готовились к нему как к празднику. На вокзале меня ждали друзья, уже тогда неплохо известные в кругу любителей военной истории, а позже они стали очень знаменитыми в этом деле.

Первым из них назову Петра Федоровича Космолинского, замечательного знатока русской армии и прекрасного художника, следующим был Александр Валькович, сотрудник военно-исторического архива, тогда только начинающий заниматься нашим делом, но в будущем ставший знаменитым в области реконструкции. Был здесь и представитель моего «Киевского военного округа» «Империи» (ведь мы жили в единой стране СССР), звали его Алексей Приходько (боевое имя Андрэ Массена) и наконец известный врач, но

прежде для нас прекрасный скульптор военно-исторических фигурок, родоначальник создания артиллерии в рядах войск реконструкции Александр Сомов (боевое имя Антуан Друо). Я не случайно так тщательно перечислил всех этих людей, ведь им будет суждено сыграть большую роль в моей жизни.

Вся эта компания встретила меня объятиями и радостными восклицаниями, а так как мой поезд на Ленинград уходил, если я не ошибаюсь, то ли поздно вечером в этот день, то ли на следующий день, мы решили немедленно отметить встречу.

На двух такси, полных друзьями и набитых багажом, мы поехали, если я не ошибаюсь, к Петру Космолинскому. Уселись за стол, полный закусками и винами, и тотчас началась оживленная беседа, то есть скорее мой монолог. Я рассказывал часа три-четыре о всех чудесах, которые я видел во Франции, конечно прежде всего военно-исторических. Весь этот монолог прерывался порой лишь восторженными восклицаниями и тостами, а я все говорил, говорил, а мои друзья жадно, с широко раскрытыми глазами слушали и уже, видимо, представляли себе картинки наших будущих походов.

Когда я рассказал об увиденных в антикварных лавках военных чудесах, Петр Космолинский задумчиво сказал: «А я всю жизнь мечтал иметь в коллекции орден Почетного Легиона».

У меня был с собой такой, купленный за достаточно скромные деньги, орден. Видимо предчувствуя, что я позже получу этот Орден по-настоящему из рук французского посла и за подписью Президента, я без всякого сожаления открыл один из чемоданов и, сказав Петру: «Мечты должны сбываться» — протянул ему Орден произнес: «Вот, дарю тебе»»

Помню, что Петр был не просто в шоке. Он бросился мне в объятья и чуть не задушил от восторга и благодарности.

Все это конечно было прекрасно: подарки, рассказы об интересных встречах, замках, музеях, коллекциях… Но постепенно главной темой разговора стало приглашение на праздник 200-летия французской революции. Официальное приглашение было при мне.

Тотчас мы решили из разрозненных военно-исторических отрядов создать образцовую пехотную часть, полубригаду эпохи революции (так в эту эпоху стали называться полки), причем создать эту часть на уровне лучших стандартов реконструкции, и принять, таким образом, участие во всех главных исторических праздниках этого важного юбилея.

С Массеной (Приходько) и Друо (Сомовым) все было понятно, они были воинами «французской армии» реконструкции. Но Валькович и Космолинский также попросили вписать их в ряды французских войск. Вадьковича я без всяких проблем зачислил в будущую полубригаду рядовым, а вот с Петром дело обстояло сложнее. У него была красивая борода, с которой он никак не хотел расстаться. Но в ту эпоху бороды во французской армии категорически не носили. Вообще ношение бороды мужчиной в Западной Европе XVIII — начала XIX вв. было чем-то неприличным, несовместимым с правилами хорошего тона. Однако выход нашли. Дело в том, что в то время в каждой пехотной части существовали небольшие отряды «сапер». Это не были солдаты инженерных частей, которые существовали в качестве отдельных рот и батальонов под командованием инженерных офицеров. Саперы же пехотных полков были просто самыми отчаянными из гренадеров, это был своеобразный штурмовой отряд, солдаты которого были вооружены, кроме огнестрельного оружия (короткого карабина), огромным топором, с которым они устремлялись первыми на штурм вражеских укреплений, выламывали ворота фортов, крушили все препятствия на пути штурмовых колонн. Вот эти-то полковые саперы, обычно маленький отряд 8-12 человек, носили в качестве особого отличия бороды, как бы подчеркивающих некую «маргинальность» их владельцев, стоявших вследствие особого риска, сопряженного с их службой, как бы немного «вне общества». Саперы были элитой из элит, храбрейшими из храбрых, не случайно поэтому на парадах они шли самыми первыми, перед ними ехал только полковой командир с полковым адъютантом. За саперами на параде шли барабанщики, затем музыканты, затем гренадеры (лучшие солдаты полка), а только уже потом основная масса личного состава части.

Так что сошлись на том, что Петр Федорович будет нашим полковым сапером и тем самым сохранит бороду.

Ну вот, а теперь можно вернуться в начало 1989 г. В период создания Федерации военно-исторических клубов СССР. Мы конечно наметили много мелких локальных мероприятий в нашей стране, из крупных впервые было решено сделать Бородинский военно-исторический праздник силами военноисторических клубов. Но главным ударным мероприятием года, которое должно было серьезно продвинуть наше дело, должна была стать поездка советской военно-исторической делегации на празднование 200-летия французской революции.

Для этого, как я уже говорил, мы решили создать единообразную часть. Иначе говоря, мне нужно было выбирать, что это будет за полубригада. Выбор был во многом предопределен. Во Франции на празднике нас должен был прежде всего встречать клуб «18-й линейный полк (полубригада)». В эпоху революционный войн, в первую кампанию Бонапарта в Италии в 1796–1797 гг. 18-я линейная шла всегда вместе с 32-й линейной полубригадой.

Именно об этих славных частях генерал Бонапарт сказал фразы, позже записанные на их знаменах: «Храбрая 18-я, я знаю, враг не устоит перед вами!», а на другом знамени: «Я спокоен, там 32-я!»

Итак, мы решили воссоздать знаменитую 32-ю линейную полубригаду, в будущем не менее знаменитый 32-й линейный полк, который, кстати, в 1807 г. под Фридландом будет биться с одним из самых славных русских полков Павловским гренадерским.

Никогда, наверное, за время нашего сотрудничества с властями нам так не помогали. Во-первых, были без задержек урегулированы все проблемы с выездными визами (они еще оставались), дали денег на покупку сукна, на пошив униформы, на билеты для всего личного состава (35 человек) на самолет… и даже выдали всем форму… советских олимпийцев! Да, да, после олимпийских игр 1980 г. остался запас неиспользованной формы, которую советские спортсмены надевали, естественно не для состязаний, а для приемов и торжественных встреч. Светлые, изящно пошитые костюмы и… белые элегантные шляпы! Советская «делегация» должна была выглядеть достойно даже во время, свободное от маневров реконструкции!

Я отправился во Францию примерно на пару недель раньше, чем все остальные, чтобы решать вопросы на месте. А они действительно возникли. Оказалось, что французская бюрократия тоже была не сахар. Если наши нам быстро выдали визы, то почему-то возник вопрос с въездными французскими визами. Пришлось с моим другом Тьерри Жилем идти в Министерство иностранных дел и бегать пару дней по всем инстанциям. К счастью, все закончилось удачно. По выходу из министерства Тьерри гневно высказался по поводу чиновничьих препон, думая очевидно, что ничего подобного в СССР нет. Он воскликнул:

— Послушай, это у Вас перестройка! А здесь видишь, что делается! — а потом в сердцах добавил:

— Но что ты хочешь — это Франция, понимаешь, Франция!

Эта фраза была произнесена таким тоном, с таким пренебрежением, что я вдруг вспомнил сотни таких фраз, которые я столько раз слышал дома:

— Но что ты хочешь!? Это же Россия, понимаешь, это наша лапотная Россия!

Мне кажется, что только два великих народа Европы, русские и французы, любя свою страну, часто ее поносят всеми словами. Такого я никогда не слышал ни от американцев, ни от немцев, ни тем более от англичан, спесивых и самоуверенных.

Не знаю, как кому, но мне это качество по сердцу. Мы честные, более открытые и в конечном итоге в этой самокритике есть что-то душевное, пусть часто и глупое, но то, что отличает человека от робота.

Но вот препоны советские и французские мы все преодолели, и 9 июля 1989 г. в мой 33-й год рождения группа из 35 русских «олимпийцев», одетых в восхитительные светские костюмы с белыми шляпами, вступили на землю Франции в аэропорту Шарля де Голля. Но это было еще не все! Тогда в аэропортах не было таких строгостей с безопасностью как сейчас, и мы с моими французскими друзьями добились, что отряд 18-й линейной полубригады с оружием (!), ружьями и штыками, получил возможность войти в зал аэропорта и отсалютовать по военному своим русским братьям, а потом, как и полагается, хорошо всех угостить вином и сыром. Я никогда не видел сразу столько счастливых людей!

Посадив всех в заранее приготовленный комфортабельный автобус, я отвез личный состав в место расположения, где тотчас приказал всем облачиться в мундиры. Отряд построился, пока еще не совсем идеально, строевая подготовка должна была начаться завтра, но выглядела полубригада просто здорово! А улыбки и счастье были написаны на всех лицах — ведь все они до одного (!) были не только в первый раз во Франции, а почти все в первый раз за границей.

Единственный человек, который улыбался умеренно, был гражданин в штатском, который, как и было положено, следил за правильной политической выдержанностью мероприятий. И он следил… Так что возгласы: «Да здравствует Франция! Да здравствует Республика!» а потом и «Да здравствует Император!» произносились, должно быть, политкорректно, в полном соответствии с линией КПСС.

Ну а если серьезно, для этого совершенно незлобливого человека это была первая возможность выехать во Францию, да еще за государственный счет, и он наслаждался поездкой, никак не вмешиваясь ни в какие мои распоряжения.

Первый вечер во Франции мы провели в ресторане, где отметили нашу встречу и мою 33-ю годовщину. Мы с восторгом видели, как самые фантастические мечты программы «Империи» 1976 г. реализуются с полным успехом.

На следующий день мы собрали все наши военно-исторические войска. Наших было около 30 бойцов, человек 25 было англичан в униформе 9-й легкой полубригады эпохи революции, а еще была дюжина немцев в униформе волонтеров то ли Нижнего Рейна, то ли Верхнего, не помню, ну и еще примерно столько же человек 18-й линейной полубригады. Всего где-то около 80 «солдат и офицеров».

На первых же учениях, которые я возглавил как «генерал», выяснилось, что строевую подготовку наши ребята худо-бедно выучили, мундиры у них были пошиты так, что стыдно перед иностранцами не было, а вот ружья совсем другое дело. У наших были просто муляжи, хотя и довольно красиво сделанные, а у наших коллег, особенно англичан, точные копии ружей той эпохи, настоящие, стреляющие ружья, которыми они владели безупречно. Было чему поучиться, но пока подобные ружья были для нас недоступны.

Наш отряд республиканских войск отработал на славу. Мы прошли парадом по Версалю, по городу Палезо, по еще одному маленькому городу, где устроили потрясающий праздник… Но самым важным, самым знаковым из всех наших мероприятий было отдание почестей праху Наполеона в Соборе Инвалидов.

Когда я приехал раньше наших «войск» во Францию и навел справки о возможности подобной церемонии, мне сказали, что это крайне затруднительно, практически невозможно. Бельгийская безалаберная реконструкция той эпохи, (о ней поговорим потом отдельно) составила такую дурную славу нашему движению, что французские военные власти отрицательно относились к допуску реконструкторов в святая святых военного храма Франции. Тем не менее, мне устроили встречу с генералом, главнокомандующим этого огромного комплекса, состоящего из собора, музея Армии, военного госпиталя (продолжающего традиции Дома инвалидов эпохи Людовика XIV) и военной комендатуры города Парижа.

Должен сообщить, что в эти дни, когда я готовил визит моих друзей в Париж, здесь с официальным визитом находился президент Горбачев, с которым я даже по случайности встретился у Елисейского дворца, и он пожал мне руку, считая, что здоровается с типичным французом. Так что Горбачев был в Париже, и об этом все говорили.

Когда я весь подтянутый и официальный в наглаженном костюме с галстуком явился на прием к генералу, по пути через кулуары здания я увидел, что готовится какой-то прием. Официанты носили блюда с дорогими закусками и выставляли на столах батареи бутылок элитного шампанского и редких вин. Конечно я поинтересовался у адъютанта, который меня сопровождал, что все это значит?

Он ответил, что через пару часов сюда должен прибыть с официальным визитом сам Горбачев! Решение пришло мгновенно. Едва я встретил генерала-главнокомандующего, я заявил ему, что нахожусь во Франции в рамках официального визита г-на Горбачева, и в определенном смысле церемония, о которой я хотел говорить, в некотором роде связана с этим визитом.

Эффект был безотказный. Зная, что через пару часов сюда явится французский и советский президенты, генерал легко себе представил всю опасность отказа.

А вдруг за бокалом шампанского Миттеран или Горбачев возьмут его под руку и так, между делом, спросят: «Ну как там с Олегом Соколовым, все в порядке?» — Что он тогда ответит!?!

В результате генерал, командующий всей этой мощной военной структурой, принял меня как родного, все разрешил, все согласовал, спросил, за сколько времени до нашей церемонии нужно очистить помещение, назначил для охраны отряд жандармерии и приказал выделить маленький оркестр для французского военного сигнала: «Aux morts» («в честь павших»).

Как можно догадаться, Горбачев не стал интересоваться, как там церемония Олега Соколова, ну а генерал также явно не стал переспрашивать, вдруг он чего-то сделал не так, или недостаточно.

В результате в назначенный мной день, кажется 12 июля, Величественный Собор Инвалидов был освобожден от посетителей. На посту стояли повсюду жандармы в полной парадной форме и оркестр наготове. По моей команде под грохот барабанов отряд в 80 русских, англичан, французов и немцев в униформе французской армии эпохи революции гулким шагом вступил под величественные своды и застыл по команде «смирно!» (Garde а vous!) вокруг ниши, где располагается гробница Императора. Ружья взяли «на караул».

Во дворе музея Армии.

Фанфары жандармерии исполнили торжественно печальный сигнал «в честь павших». Знамена склонились, и в гробовой тишине я скомандовал «Vive L'Empereur!». По этому сигналу 80 солдатских глоток исторгли громовой победный клич наполеоновской эпохи, от которого задрожали своды Собора. Эффект был потрясающий, а воспоминание осталось на всю жизнь!

Что же касается самого праздника 14 июля, мне лично и нескольким моим лучшим солдатам не очень повезло. Посольство СССР пожелало, чтобы по случаю этой даты я приехал с небольшим отрядом в их загородную резиденцию, где они отмечали праздник дорогим фуршетом. Мы как могли поразвлекли своим появлением гостей, выпили по бокалу вина… и были свободны. Тут я решил с теми, кто меня сопровождал, пойти посмотреть, что за праздник был на Елисейских полях, и мы увидели продукт больной фантазии Жана-Поля Гуда. Большей толкотни, чудовищного столпотворения ради глупого авангардного шоу сложно было придумать.

Зато половине моего «русского» отряда, шедшего вместе со всеми остальными реконструкторами несказанно повезло. Этой половиной 32-й полубригады я поставил командовать моего друга Сергея Ерёменко (боевое имя Бессьер). Их приняли в небольшом городке под Парижем Жиф-сюр-Иветт, где все жители приняли участие в празднике. Они все переоделись (конечно, как могли) в костюмы той эпохи, декорировали исторический центр городка под 1789 г., украсили его флагами и гирляндами, и конечно приготовили «пир на весь мир» в самых лучших французских традициях.

Появление солдат революции было встречно восторженно. Радость, песни, объятия жителей, общий танец той эпохи «фарандола», когда плясали все, взявшись за руки, и конечно вино рекой, самые вкусные блюда и улыбки прекрасных девушек.

Как я пожалел, что, вместо этого вынужден был заниматься скучным официальным приемом, а затем просмотром идиотского модернистского шоу!

В общем, абстрагируясь от мелких накладок, должен сказать, что эта поездка сыграла для реконструкции в России огромную роль. Мы впервые познакомились с «солдатами» лучшего мирового уровня, потому что 9-я легкая полубригада была тогда без сомнения лучшей группой исторической реконструкции, где сочетались высокое качество мундиров, отличная экипировка, безупречная строевая выучка, знание военных песен той эпохи ну и, наконец, отлично функционирующие кремневые ружья. Можно было бы не сомневаться, что, если бы такой отряд попал на 200 лет назад во французскую армию эпохи революции, он мог бы действовать там так, что никто бы не заметил разницы. Ну а мы конечно подтянулись, или, вернее сказать, старались подтянуться вслед за ними.

Так этот поход сыграл большую роль с точки зрения развития военноисторической реконструкции в России. А для меня он был также очень важно вехой в моей личной жизни.

За несколько дней до моего отъезда из России на празднике последнего звонка в 171-й школе, где я преподавал, я встретил прекрасную девушку, которая закончила эту школу и собиралась поступать в медицинский институт. Хотя я преподавал в этой школе, до этого дня я ее ни разу не видел, а увидев, был просто потрясен, почувствовав, что она прекрасна не только лицом и телом, но и душой. И снова как когда-то 10 лет назад, я в этот же миг сказал себе: «Она будет моей женой».

Я не знал ее имени, не представлял, как можно с ней познакомиться. Но случай свел меня с ней, когда она пришла сдавать экзамен, который я не принимал, а лишь должен был следить за порядком в коридоре. Я разговорился с ребятами ее класса, а потом и с ней, узнал ее имя, а потом не помню уже, как и номер ее телефона.

С этим я и уехал во Францию, зная лишь, что ее зовут Настя, и что я уже не представляю жизнь без нее.

Приехал во Францию я долго не решался позвонить, потом все-таки позвонил и рассказал, как занимаюсь подготовкой юбилея. Она ответила вежливо, но и только. Через несколько дней я еще раз ей позвонил, нашел рассказать что-то забавное, через несколько дней опять позвонил и опять рассказал о том, что у нас происходит, благо творилось много всего интересного. Потом звонил опять и опять, ведь настоящих приключений было выше головы, взять хотя бы мой блеф с генералом, или абсурдный «парад» Жана-Поля Гуда. Она слушала уже доброжелательно, смеялась, что-то отвечала и рассказывала о себе. Потом я стал звонить чаще, потом, путешествуя по Франции после завершения праздника, я стал звонить ей каждый день из каждого города, деревни, замка, где я останавливался. Потом стал звонить по два раза в день, и с каждым разом разговор становился все теплее, все нежнее. Так что, когда осенью я вернулся в Ленинград, мы встретились в тот же вечер у Ростральной колонны, которая ближе к Дворцовому мосту. Потом мы пошли по набережной Невы к сфинксам напротив Академии художеств, и я тут же объяснился ей в любви, а она сказала мне, что любит меня, на следующий день. Настя почти сразу познакомила меня со своими родителями, замечательнейшими и добрейшими людьми. Хотя у нас с Настей была разница в 16 лет, наши родители оказались практически одного возраста и также быстро познакомились и подружились. Как только Насте исполнилось 18 лет, мы тотчас подали документы во дворец Бракосочетаний.

Нашу официальную свадьбу мы отпраздновали тут же, не откладывая. Были только наши родители и один мой друг, и одна Настина подруга. Это была в определенной степени «тайная» свадьба, так как у нас не было возможности в этот момент отметить ее с размахом, а документ о браке срочно был нужен для решения ряда квартирных вопросов.

И мы решили венчание сделать основным праздником с большим количеством гостей. Венчание было назначено на 22 апреля 1991 г. в Никольском соборе, куда были приглашены все друзья и родственники, почетный караул моих друзей из реконструкции и целая куча французских друзей, которые должны были прилететь на самолете 21 апреля. Но в тот день вдруг разыгрался страшный снегопад, была нелетная погода, и мои друзья из Франции не смогли прибыть.

Тем не менее 22 апреля вышло яркое солнце, и снег почти мгновенно растаял. Наши друзья из войск реконструкции пришли в мундирах и с оружием. Оружие, как и полагается, в православный храм не было внесено, а осталось под караулом у входа. Все поднялись в главный верхний храм. У предыдущей венчающейся пары священник долго допытывался, веруют они, или нет, причащались ли они, или нет и т. д. Но, когда появились мы в сопровождении целого белогвардейского отряда и наполеоновских офицеров, священник просто сказал: «Здесь мне все ясно. Ни о чем вас не спрашиваю», — и начал венчание.

После церемонии мы вышли из собора, где уже был выстроен почетный караул с оружием. Все было очень красиво и достойно…

Тут я должен опять вернуться к вопросу реконструкции. Дело в том, что в 1989–1990 гг. в нашей среде появилось мощное белогвардейское движение, которое в своей основе было больше политическое, чем военно-историческое. Одевая белогвардейские мундиры, реконструкторы этого времени выражали свое отношение к прогнившим властям этого периода. Это белогвардейское движение также зародилось от общего корня, реконструкции Наполеоновского времени. Достаточно сказать, что командиром одного из самых активных, многочисленных и дисциплинированных полков Русской Императорской армии того времени стал так называемый «104-й Устюжский пехотный полк», в котором было до 40–50 реконструкторов. Командиром его был Сергей Дороховский, то есть Лассаль. Вот как переплелись здесь пути «полков» нашего движения. Именно поэтому караул на свадьбе был белогвардейский. Он же с оружием наполнял микроавтобус, шедший во главе свадебного лимузина и кортежа.

Обычно в Петербурге новобрачные едут возлагать цветы к Медному всаднику. Но мы, подчеркивая свою не политкорректность, возложили цветы к памятнику Николаю I на Исаакиевской площади, а затем с белогвардейским микроавтобусом в авангарде наш лимузин ворвался в ворота Петропавловской крепости, не знаю, что Лассаль объяснял, но ворота нам открыли. В соборе был тогда ремонт, он был закрыт, туда никого не пускали. Но Лассаль выскочил с солдатами из микроавтобуса и уверенно закричал: «Они уже едут! Открывайте все!» — и стал быстро выстраивать караул с оружием у входа в собор. Если бы это происходило сейчас, сюда подлетело бы несколько спецмашин и всех бы арестовали, но тогда, в 1991 г, никто вообще не понимал ничего, что происходит. Рабочие послушно прекратили работу. Двери собора настежь раскрыли. Лассаль громовым голосом гаркнул: «Смирррна! На кра-ул!» Лязгнули винтовки, солдаты застыли как изваяния. В это время двери нашего лимузина раскрылись.

Я со своем прекрасной молодой невестой прошествовал неторопливым достойным шагом к могиле Императора Павла I. Приклонив колено, я возложил цветы Императору мученику, и мы вышли из собора. Никто из работавших там ничего не понял. Подумали, наверное, что приехал какой-то очередной Великий князь из Царской семьи, представители которой зачастили тогда в Петербург.

Так необычно прошло наше венчание, а потом был пир горой, офицеры и солдаты поднимали тосты и клялись в верности, желали счастья и пели громкие боевые песни.

Ясно, что и брачная ночь отличалась от того, что было в 1980 году, так же как это разгульное веселье от скромной советской свадьбы застенчивых юноши и девушки.

Так началась моя новая семейная жизнь, которая в первые ее годы была так идеальна, как только может воображать себе человек. Моя молодая красивая жена старалась сделать все, чтобы сохранить нашу любовь, гармонию, доброту, счастье.

Ради меня она тотчас оставила медицинский институт и в следующем году поступила на исторический факультет. Я посоветовал ей кафедру истории искусств, и она поступила на нее, выбрав в качестве темы занятий изучение живописи Наполеоновской Франции и помогала мне во всех моих изысканиях.

Она писала о живописи Давида, Гро, Жерико, Жерара, Жироде, об идеологии Наполеоновской Империи. Мы ездили в Версаль, где для нас специально открывали третий этаж, обычно всегда закрытый, где хранится живопись Наполеоновской эпохи, конечно же мы ездили на берег Луары, где французские «бабушка с дедушкой» встречали Настю как жену своего внука, и возили нас по всем самым красивым замкам.

Наши отношения были настолько идеальными, что за первые два года нашей совместной жизни мы ни разу не только не поругались, но даже чуточку не поссорились. Настя старалась быть идеальной во всем: любящей, верной, полностью разделяющей идеалы своего мужа.

Мне было даже смешно вспомнить свою первую жену «Марию- Луизу», не только ленивую и холодную, но и, как ни странно, готовую при первой же дискуссии за столом тотчас встать на сторону моего противника, какую бы чушь он не нес, просто чтобы сказать обратное моему мнение.

Теперь же все было, наоборот. У нас собиралось прекрасное общество, куда я приглашал моих самых веселых и умных «офицеров», а она своих подруг, которые все как на подбор были красавицами. Мои офицеры конечно с восторгом ухаживали за ними, за столом всегда царило веселье и доброжелательность, а при малейшем возникновении спора Настя не колеблясь вставала на мою сторону, а так как была умной, веселой и красноречивой, легко затыкала рот любому, хоть взрослому дядьке, хоть молодой девчонке.

На этих наших многочисленных вечерах в меру пили, зато много веселились, танцевали… и при этом Настя вела себя с исключительным достоинством, к ней все относились как к королеве, и никто ни разу не обращался к ней недостойно. Она же по отношению ко мне не испытывала ни малейшей ревности. Собирая красавиц подруг, она словно королева позволяла своему мужу поухаживать за ее фрейлинами, ни разу не сделав ни малейшего замечания на этот счет…

В материальном плане у нас также было все в порядке. У нас всего было не в избытке, но достаточно. Конечно же не на полставки учителя. Едва я оказался первый раз во Франции, как нашел кучу возможностей заработать немного денег. Самой лучшей работой оказалась работа на 1-ю программу французского телевидения (TF1). Сняв обо мне репортаж в 1988 г., они завязали со мной сотрудничество, и я работал в качестве внештатного сотрудника ТF1, если надо, был организатором съемочного процесса, если надо, переводчиком, а если надо, то и таскал какую-нибудь матчасть. Звездным часом моей работы был путч 1991 г., но об этом позже.

Работа была интереснейшая, отлично оплачиваемая и, она открывала все двери, дала много информации мне как историку для понимания того, что творилось тогда в нашей стране и не только.

Ну а теперь от дел житейских вернемся к делам «военным». Французский поход 1989 года дал мощный толчок пониманию того, чем является военно-историческая реконструкция и какой она может быть. В сентябре 1989 г мы впервые провели Бородинский военно-историческое мероприятие силами практически только военно-исторических клубов. До этого каждые первые выходные сентября на Бородинском поле происходил довольно скромный праздник «День Бородина». Проводился ряд памятных мероприятий, возлагались цветы к памятникам на поле сражения, партийные функционеры произносили положенные речи, народные ансамбли вяло водили хороводы, что, конечно, не очень-то могло заинтересовать публику.

Основной «изюминкой» мероприятия, на которое люди как-то собирались, было некое театрализованное мероприятие, поставленное силами военнослужащих, срочной службы, одетых в самые заношенные костюмы, оставшиеся с фильма «Война и мир».

Кроме того, примерно десятка два солдатиков были кавалеристами знаменитого Алабинского кавалерийского полка, созданного в свое время по инициативе С. Бондарчука прежде всего для съемок фильма «Война и мир».

Сценарий этого примитивного спектакля был всегда примерно один и тот же. «Французы», вооруженные какими-то подобиями ружей из алюминия, шли в атаку на «Батарею Раевского» (Памятник, возвышающийся там сейчас, не существовал, его уничтожили в сталинские времена и восстановили только в 1987 г.), врывались на холм, а потом «русские» решительно контратаковали, и французы в панике бежали, причем по режиссерской находке бегущие должны были смешно кувыркаться, изображая паническое бегство. Русская конница гнала врага. Пиротехники не было практически никакой, зрелище (в котором принимало участие около 200 военнослужащих) было просто убогим, но за неимением лучшего, публика смотрела и этот, с позволения сказать, «спектакль».

В 1989 и 1990 гг. мы впервые провели Бородинское мероприятие силами прежде всего военно-исторических клубов, уже неплохо обмундированных, с красивыми знаменами, а у кого-то были уже вполне приличные муляжи ружей. А «солдатиков» срочной службы, в какой из годов, не помню, нам все-таки дали для массовости. Я помню, как обучал французским командам «батальон», состоявший из русских, узбеков, таджиков и еще Бог знает кого, чтобы этот отряд в поношенных Мосфильмовских мундирах усилил нашу «армию». Армейские офицеры, которые вручили мне этих «бойцов», смеялись: «Да они по русски-то ни черта не понимают, а ты их еще и по-французски учишь». Каково же было их удивление, когда к концу дня репетиции этот батальон (конечно символический, человек 100) я провел перед ними в стройном порядке, и солдатики срочной службы браво исполняли приказы: «Portez-vos armes! Par peloton a droite marche!» (На плечо! По-взводно направо марш!).

Их начальники рты пооткрывали. А секрет был простым — нужно увлечь людей, ввести игровой элемент в подготовку, быть с ними строгим, но не

Никакой своей кавалерии у нас тогда не было. Из Алабинского полка продолжали присылать пару десятков кавалеристов срочной службы, одетых во что Бог на душу положит, и они скакали по полю, даже видимо толком не понимая, где свои, где чужие. Но внешний эффект от их скачки был, тогда и это для нас было неплохо.

Тогда впервые в 1990 г. наши энтузиасты попытались сесть на коней. Одним из самых первых был Сергей Уланович, человек можно сказать, с пророческой фамилией. Он первый начал создавать именно конную группу «Литовский уланский полк», целью которой было не таскать просто так красивый кавалерийский мундир, прохаживаясь в бою без толку среди пехотных отрядов, а именно обучить людей конному строю. Его можно без сомнения назвать родоначальником кавалерии российской реконструкции. Из рядов его полка вышли многие славные кавалеристы, которые создали потом свои полки и в частности французские.

И сейчас этот замечательный человек, верный товарищ, сидит на коне, ведя все также за собой «Литовский уланский полк».

«Доблестный Иоахим Мюрат» (Сергей Леготин) посидев немного на коне, уже в русском мундире, как-то быстро «сдулся», ушел из реконструкции и не стал, как вероятно он надеялся, командующим блистательными конными полками.

Что касается меня, я тоже в 1990 г. впервые сел в седло и худо-бедно передвигался по полю сражения в сопровождении солдатика Алабинского полка. Моя кавалерийская школа, суровая и интересная, была еще впереди.

Проходила она сначала, как это ни странно, в Казахстане. Опущу подробности, скажу только, что в 1991 г. я познакомился с человеком, который планировал бизнес проекты в этой стране, и среди них в качестве некой афиши создание большого военно-исторического клуба в Алма-Ате. Сам он был русским, отставным офицером, имевшим большие связи в правительстве Казахстана. Мы мало что реализовали из намеченных им грандиозных планов, но я слетал к нему пару раз в гости. У него в распоряжении была масса отличных коней, и я научился немного держаться в седле. Потом продолжил заниматься на одной из конюшен неподалеку Санкт-Петербурга. В результате на Бородино 1992 г. я не просто ездил верхом, но даже обучал строю, и вел за собой маленький отряд французской кавалерии. Весь его личный состав были природные французы и приехали они на нашу реконструкцию прямо из Парижа…

Ну а дальше будет огромная практика — сотни «сражений» в России, Испании, Франции, Италии, Бельгии, Германии, Польше и Чехии. На каких только лошадях не приходилось скакать, каких только случаев не было! Были конечно и травмы, среди которых и серьезные. Но я хочу рассказать здесь не о них, а об одном ярком эпизоде, который особо запомнился мне, о лучшем, или одном из лучших коней, на котором я сидел.

Это было в Испании летом 2005 г. Меня пригласили командовать реконструкцией битвы при Касталье, где маршал Сюше разбил в 1812 г. англоиспанскую армию.

По моему приезду организаторы мероприятия подвели ко мне великолепного белого коня, по-моему, андалузской породы. Но увидев его огромного размера половой орган, и поняв, что это без сомнения очень горячий жеребец, я с некоторой долей осторожности сказал конюху:

— Но это вроде жеребец? (Разговор шел на испанском языке, которым я вполне владею.)

Бородино, начало 2000-х годов.

— Да, да, мой генерал, — ответил испанец, — это жеребец, но ведь Вы хороший наездник. Уверен, что он Вам очень понравится. Но сначала конечно он посмотрит, кто на нем сидит, но я думаю, все будет отлично.

Конь действительно был прекрасен! Он был весь белый, с белой гривой, белым хвостом и даже белыми копытами. Словно конь из сказки, а звали его «Эль Хенераль», т. е. «Генерал».

— Ну что ж, попробуем этого «Генерала», — решил я и сел в испанское седло.

Конь тотчас стал слегка становиться на дыбы, чуть подпрыгивать, но в меру, не зло. Минут через 5-10 он понял, что всадник, сидящий на нем этого не пугается и уверенно держится в седле. Тотчас в «Генерале» произошла перемена. Он стал покладистым, как только может быть покладистым жеребец. Идеально управлялся, очень красиво ходил шагом и галопом (рысь он не любил)…

Но я хотел конечно рассказать не об аллюрах этого коня, а о его поведении в «бою». В реконструкции сражения мне выпало произвести конную атаку на английский строй. Пехота в красных мундирах перегородила своей линией въезд в старый город, улицу шириной метров 12–14. Я знал из опыта, как английская пехота великолепно стреляет, что у нее качественные ружья, и не сомневался, что залп 20–30 ружей английского отряда будет мощным: оглушительный грохот, яркие вспышки огня, дым и все это перед носом лошадей. Потому я был абсолютно уверен, что, когда я и всадники, идущие за мной, окажутся близко от неприятеля, пехота даст залп, и мы все буквально разлетимся в разные стороны, ибо лошади испугаются конечно подобного огня.

— Ну и хорошо, — думал я, — ведь это не настоящая битва, а спектакль, и это будет зрелищно.

Скомандовав по уставу (по-французски конечно): «Смирно к атаке! Сабли вон! Рысью марш!», я повел в атаку моих пятнадцать кавалеристов.

Очень быстро мой горячий конь перешел с рыси на галоп. Но я постарался придержать его, и это была не бешеная скачка, а то, что называется «курцгалоп», то есть собранный, контролируемый всадником галоп.

Из английского строя раздались резкие слова команды, пехотинцы взяли ружья наизготовку и прицелились. Расстояние между нами стремительно сокращалось.

— Вот сейчас, — думаю я, — будет залп, и надо будет постараться остаться в седле, мостовая булыжная и падать как-то не очень хочется!

В любом случае я был уверен, что конь привстанет на дыбы и помчится прочь от огня. До неприятеля осталось шагов двадцать и раздалась команда: «Fair!» (Огонь!). Блеснули три десятка вспышек и грохнул мощный залп.

И что же? Мой конь даже ухом не повел, а продолжал спокойно скакать галопом прямо на англичан! Но кони стадные животные, и все шедшие позади меня бросились за «вожаком». Остановить эту скачку было уже нельзя, кони подгоняли теперь один другого!

У англичан глаза на лоб вылезли от испуга. Они только успели приподнять ружья со штыками, иначе были бы раненые, или не дай Бог убитые лошади, или покалеченные люди. В результате, я во главе своих кавалеристов врезался в британский строй, так что солдаты в красных мундирах разлетелись в разные стороны, кто-то упал, кто-то был отброшен к стенам домов… К счастью никто не пострадал, все отделались только легким испугом…

Тут я понял фразу одного из французских адьютантов эпохи Наполеона: «Хороший конь — это душа, это сердце офицера штаба». Был бы богачом, заплатил бы за «Эль Хенераля» любые деньги и увез бы с собой в Россию.

Возвращаясь к Бородинской «битве», должен сказать, что, начиная с 1989 г. вплоть до сегодняшнего дня она проводилась силами военноисторических клубов и вплоть до 2007 г. с каждым разом набирала силу, росло количество и качество участников сражения, а я бессменно командовал французской армией и готовил большую часть сценариев «сражения». Но в 2007 г. произойдет событие, в результате которого я на несколько лет вынужден был оставить Бородинское поле, на потом все-таки вернулся. Но об этом речь пойдет ниже.

Бессмысленно было бы рассказывать о всех этих многочисленных реконструкциях на Бородинском поле. Скажу только, что по мнению многих иностранных участников наша Бородинские «битвы» самые динамичные и зрелищные там, где действительно ощущаешь себя на поле сражения.

Но вернемся в начало 90-х годов.

Как я уже упоминал, рассказывая о своей свадьбе, в это время повсюду стали возникать группы в белогвардейских мундирах. Среди них, конечно, были настоящие монархисты, свято почитавшие память

Российского Императорского дома и особенно последнего царя, однако, у подавляющего большинства из этих, облаченных в мундиры Российской Императорской армии, монархизма не было, а был, как я уже писал, просто горячий патриотизм и боль за безобразия, которые происходили в этот переломный момент в стране. Мундиры белогвардейцев были как бы вызовом этому загнивавшему государству, растущему бандитизму и хаосу.

Почти все белогвардейские (или точнее группы Российской Императорской армии последнего царствования) выросли на основе каких-то полков 1812 года, либо были основаны каким-нибудь гусаром или гренадером, решившим сменить эпоху реконструкции. И что я хочу сказать с абсолютной определенностью все эти части были прямым следствием, проявлением того изначального импульса, который исходил из мощного толчка, данного реконструкцией Отечественной войны 1812 года, и конкретно похода 1988 г. и, следовательно, все так или иначе уходит корнями в почти уже ставшую мифом «Империю». Достаточно сказать, что в Москве командующим Московским корпусом, объединением групп, занимающихся реконструкцией прежде всего полков Российской Императорской армии стал Петр Федорович Космолинский, который, как уже известно читателю, прошел свой курс «молодого бойца» реконструкции в рядах 32-й линейной полубригады французской армии. Да, Петр Федорович прежде чем стать генералом Российской Армии, послужил во французской, сапером.

Александр Михайлович Валькович также быстро оставил свой сине-бело-красный мундир «волонтера» (так в эпоху революции часто величали солдат) и надел мундир подполковника Российской Императорской армии последнего царствования. Не знаю, кто его произвел в это звание, но во французской армии такого продвижения у него бы не получилось. У нас уже тогда звания давались только за заслуги. Чтобы стать капралом, нужно было повести за собой, обмундировать и экипировать хотя бы трех солдат, чтобы быть сержантом — привести человек шесть, а, чтобы стать офицером, организовать отряд не менее, чем из десяти человек. Попробуйте это сделать, придется положить половину Вашей жизни. Ведь все эти люди свободные, независимые, живущие своими заботами, а тут надо сделать так, чтобы они пошли за тобой, потратили кучу денег на мундиры и экипировку, а потом сверх того и подчинялись тебе в строю и на поле! Попробуйте и Вы поймете, чего это стоит!

Во французской армии я старательно следил за чинопроизводством и вплоть до далеких тогда, не лишком приятных событий 2007 г., все это выполнялось неукоснительно. В «русской» же армии офицеров развелось «немерено». Да и с дисциплиной на первоначальном этапе в «русской» армии было гораздо хуже, чем в рядах «французов».

Характерной же особенностью рубежа 80-90-х годов было массовое появление реконструкции других эпох, кроме 1812. О «белогвардейском»

направлении было уже достаточно сказано, но важным фактором было появление первых опытов средневековой реконструкции. Вдохновленные успехами походов на эпоху 1812 г., люди, любящие Средневековье, стали подумывать о том, как бы создать отряды на обожаемую ими седую старину Руси или Западной Европы.

Появились ребята, которые стали ковать пока крайне примитивные доспехи и шить костюмы, примерно столь же наивные в области Средневековья, какими были наши первые мундиры эпохи Наполеона.

Такие группы стали рождаться повсеместно, но первым действительно серьезным объединением стала так называемая «Княжеская дружина» под руководством Александра Иванова и Петра Васина. Это объединение родилось в Петербурге и в скором времени стало ядром, верным отрядом «Санкт-Петербургской военно-исторической ассоциации», которую я создал в 1991 г.

Но об этом чуть позже.

А пока отметим, что рубеж 80-90х годов стал временем появления реконструкции на разные эпохи, но, тем не менее, все эти направления вышли прямо или косвенно из того корня, который был посажен 8 мая 1976 г.

После этого потом много чего рождалось, исчезало, перетекало из одной формы в другую, но исток был один.

Поэтому, когда меня называют «одним из основателей военноисторического движения в России», я принимаю это с долей иронии. Это все равно что сказать, что Петр I был «одним из основателей Петербурга».

Ясно, что после Петра было построено столько, что ему и не снилось в 1703 г. в момент основания города, что в период правления только Александра III и Николая II, когда капитализм бурно развивался в России, объем зданий, построенных за это время, был если не в сто, ну точно в десятки раз больше, чем при Петре I, ясно, что сейчас в год строится много больше зданий, чем было построено в царствование Петра, все это так. Но город, пусть пока маленький, 27 мая 1703 г. заложил он. Город, который был совсем крошечный до 1709 г., который стал более-менее значимым после Полтавской победы, но все равно оставался маленьким городишком по сравнению с современным Санкт-Петербургом. Так и то, что я сделал для реконструкции. Сейчас есть великолепные «полки», которых нельзя было увидеть в начале нашего движения, но я мечтал о них, я писал о них в первом программном документе 1976 г., положил всю свою жизнь на развитие этого движения, и вот оно дало огромные всходы, такие, которые никто даже не предполагал.

Но вернемся в 1990 г. Тогда главной силой российской реконструкции для нас оставались полки на эпоху наполеоновских войн и, опять-таки благодаря этому у нас появилась возможность принять участие в крупнейшем военно-историческом мероприятии в Европе — «битве при Ватерлоо» в июне 1990 г.

Туда собрались поехать практически все, кто в это время серьезно занимался реконструкцией в нашей стране. «Французы» понято, чтобы сражаться за Наполеона, а русские собирались вследствие схожести мундиров, влиться в прусскую армию Блюхера, которая, как известно, подошла к концу сражения и решила своей фланговой атакой участь великой битвы.

На поле боя при Ватерлоо должны были собраться более 2 тысяч участников. Но не все они были теми, кого действительно можно было назвать реконструкторами, и здесь я должен сделать некое «лирическое» отступление, касающееся истории военно-исторической реконструкции в Европе. Дело в том, что в Бельгии существовали многочисленные объединения так называемых «marcheurs» (дословно «маршировальщиков», «ходильщиков»).

Что это, откуда они появились и какое отношение имели к реконструкции при Ватерлоо? Дело в том, что в 1815 г. по завершению великой битвы практичные бельгийские крестьяне подобрали, сняв с убитых, все не слишком испорченные мундиры, кивера, гетры, башмаки, ранцы… и забрали ружья. Эту униформу стали использовать так называемые группы «маршировальщиков», которые издавна в этой религиозной католической стране сопровождали процессии с фигурами святых, охраняя их, и одновременно придавая красочности религиозным церемониям. После Ватерлоо почти все «маршировальщики» переоделись во французские мундиры (англичане остались хозяевами поля боя и видимо сами позаботились о своих оставшихся на поле мундирах).

Когда настоящие мундиры рано или поздно изорвались, их стали заменять приближенными копиями, чем дальше — тем более приблизительными. На место проржавелых кремневых ружей стали брать новые капсюльные середины XIX века, а то и просто охотничьи, благо законы в области оружия в Бельгии были очень либеральными. Эта традиция продолжалась и дошла до 70-х годов XX века. Конечно «маршировальщики» этого времени носили уже черт знает что, лишь отдаленно напоминающее мундиры эпохи Наполеона. Кто-то даже носил кроссовки, у кого-то лацканы пристегивались на «липучках», нечего и говорить, что о строевых приемах той

эпохи они не имели, да и не хотели иметь никакого понятия… Но их было много, они были ярко одеты, и издалека вполне походили на отряды войск и, кроме того, они много и громко стреляли за счет своих капсюльных ружей, так что создавали необходимый шумовой фон.

Рядовой Преображенского полка (Реконструкция, 2014 год)

Рядовой Павловского полка (Реконструкция, 1990)

Именно к этим людям и присоединились первые серьезные реконструкторы и за счет этих «маршировальщиков» могли придать значительный размах мероприятию. Я думаю, что в 1990 г. было примерно поровну «серьезных реконструкторов» в хороших мундирах, знавших строевые приемы, вооруженных кремневыми ружьями и примерно столько же пестрых толп «маршировальщиков». Но эффект это давало вполне зрелищный.

Сейчас времена изменились и «маршировальщиков» либо вообще не допускают до реконструкций, либо заставляют их принять более-менее божеский вид и ставят куда-нибудь в дальний резерв. Но тогда они были еще важным фактором мероприятия.

Так или иначе, поездка на Ватерлоо, главное событие реконструкции в Европе, была для нас очень важна. Собирались поехать более 100 наших «бойцов». Но времена изменились. Если в 1989 г. советское государство еще функционировало, то в 1990 г. оно все больше разваливалось, и всего за несколько дней до предполагаемого отъезда наших ребят, мы узнали, что документы не были готовы по вине недосмотра или разгильдяйства каких-то чиновников из ЦК ВЛКСМ. Решить этот вопрос обычным рабочим порядком больше не было возможности, решить его можно было только немедленно добравшись до самого верха.

И вот как раз дней за десять до предполагаемого отправления на Ватерлоо мы проводили очередное реконструкторское мероприятие, если не ошибаюсь что-то связанное с памятью героев Плевны, (может и нет, не припомню). Но так или иначе я вел по центру Москвы колонну «войск» человек 150 воинов всех «мастей». Здесь были и русские, и французы 1812 г. и конечно Белая Гвардия. Так получилось, что наш марш проходил мимо здания ЦК ВЛКСМ. И тут меня осенило — «сейчас или никогда»!

Я остановил колонну, вывел из строя всех офицеров, как наполеоновских, так и белогвардейских (последние хотя были на этом мероприятии в мундирах начала ХХв., но также собирались ехать, конечно в другом обличие, на Ватерлоо). Офицеров было около дюжины, я вкратце объяснил проблему и сказал, что мы сможем решить ее либо сейчас, либо никогда, но для этого все должны без колебаний последовать за мной и действовать по моему приказу. Без всяких лишних рассуждений, в меру дерзко, напористо, но при этом по возможности соблюдая рамки корректности.

Все согласились, и вот под командованием наполеоновского генерала дюжина русских и французских офицеров, гремя шпорами и звеня саблями, решительно вломилась в здание ЦК ВЛКСМ. Конечно, если бы такое произошло бы сейчас в учреждении подобного по рангу государственного уровня, кого-то из нас просто тут же бы перестреляли, а кого-то положили бы на пол под дулами автоматов. Но тогда была другая эпоха.

Вахтер на входе что-то пробормотал, запротестовал, но мы твердо ответили, что нам немедленно надо к Первому секретарю по делу государственной важности. Наш решительный вид, сабли, револьверы, наша униформа — все показывало, что мы явно не шутим. Вахтер, а может быть два вахтера, не осмелились ничего предпринять, и мы беспрепятственно поднялись на этаж, где был кабинет первого секретаря. Двери в приемную мы также решительно распахнули, как и входную дверь в здание ЦК и с ходу заявили, что нам нужен немедленно первый секретарь ЦК ВЛКСМ, Владимир Михайлович Зюкин. Секретарши в шоке повскакивали со своих мест, испуганно восклицая: «Владимир Михайлович занят! Он не может сейчас вас принять!»

— Ничего, примет! — уверенно бросил я, — Дело государственной важности! За мной!

И с этими словами я резко распахнул первую дверь кабинета, а вслед за ней и вторую. А за мной двинулась группа выглядевших весьма угрожающе вооруженных людей. Но хотелось бы подчеркнуть, что мундиры наполеоновской эпохи, смешанные с белогвардейскими, придавали этой наступательной силе некую умеренность в агрессии.

Владимир Михайлович действительно был занят. Он вел некое собрание и восседал во главе большого начальничьего стола, а далее десять-пятнадцать чиновников чинно сидели вдоль длинного стола, стоящего перпендикулярно начальничьему.

Наше появление с шумом и грохотом, звоном шпор и лязгом сабель вызвало такое ошеломляющее впечатление, что Первый секретарь буквально подскочил с кресла. Ведь ситуация была в стране непростая, власть явно колебалась, и ожидали всего самого неожиданного. Тем более, что в голове всех советских людей, и тем более партийных работников, без сомнения стояли кадры известного советского фильма, когда, если не ошибаюсь, красногвардейцы под руководством Антонова-Овсеенко вот также врываются в Зимний дворец на заседание Временного правительства, и звучит ставшая одной из самых знаменитых фраз советского кинематографа:

— Кто тут временные!? Кончилось ваше время!

Товарищу Зюкину видимо подумалось, что колесо истории крутанулось в обратную сторону, и теперь вдруг на заседание почтенных коммунистических функционеров врываются вооруженные белогвардейцы (мой наполеоновский мундир мог вполне сойти для него за мундир какого-нибудь особо важного белого генерала), и сейчас видимо последует роковая фраза:

— Кто тут краснопузые? Кончилось время ваших пуз!

Но мы пришли не пугать, не шутить, а положительно решить нужный нам вопрос, и я вместо угрожающих деклараций тотчас с улыбкой протянул ему руку и самым дружелюбным, но твердым голосом, которым можно было произнести фразу, сказал: «Владимир Михайлович, извините ради Бога нас за вторжение, но дело, о котором я должен Вам сообщить, чрезвычайно важное. Оно не терпит отлагательств. Дело идет о престиже страны!»

Какая кисть может описать изменение в лице первого секретаря ЦК ВЛКСМ. Он был просто безумно рад. Нет, это был не переворот, не арест, не смерть… Это просто видимо какие-то чокнутые, но явно с добрыми намерениями.

— Да, да! — Воскликнул он тотчас. — Уверен, что Ваше дело очень важное. Прошу Вас, я готов Вас слушать!

Я не стал изображать из себя триумфатора и диктатора, а напротив вежливо попросил Владимира Михайловича отойти со мной в сторону и коротко и ясно объяснил ему суть дела, вручив бумаги, где все это было в деталях изложено. Объяснил, что из-за какого-то нерадивого сотрудника ЦК срывается поездка, которая очень важна для престижа нашей страны на международной арене и для дела развития важного направления в молодежном движении.

Секретарь принял бумаги, тотчас записал себе что-то в блокнот и сказал, что все будет решено немедленно. Мы тотчас с извинениями покинули его кабинет. Гремя шпорами и саблями, снова прошли мимо изумленных секретарш.

Через день все вопросы были действительно решены. Все документы готовы, и наш большой отряд мог ехать на Ватерлоо.

Эта поездка сыграла также важную роль в деле становления реконструкции в России. Ведь мы впервые участвовали в настоящей большой «битве» с тысячами участников, со стреляющими ружьями, с десятками орудий, с сотней коней, носившихся в атаку на плато Мон- сен-Жан. Конечно были еще портящие дело «маршировальщики», но мы их просто не замечали, поглощенные восторгом битвы.

В это же год мне удалось вывести также небольшой элитный отряд реконструкторов на военно-исторический фестиваль в Мурмелоне (Франция). Кроме «французов» требовался идеально обмундированный русский «полк». Задолго накануне этого события я обратился к одному из своих единомышленников Виталию Королеву, прекрасному специалисту в области истории русской армии и очень «рукодельному» человеку с предложением, если ему удастся создать великолепно обмундированный отряд русской пехоты, я обещаю ему интереснейшую поездку во Францию, сначала на большой военно-исторический фестиваль в Мурмелоне, военном лагере в Шампани, где, кстати, в годы I Мировой войны, располагались русские полки, сражавшиеся во Франции против немцев, а затем отвезу в Компьен и Париж, где будет проходить небольшое камерное, но очень интересное военноисторическое мероприятие. Французы платят за прием, оплату дороги берет на себя спонсор, но с нас качество. Выбор полка не был сложным. Дед Виталия служил в Лейб-гвардии Павловском гренадерском полку, а отец Виталия, перенявший в свое время навыки своего отца, был великолепный сапожник и вообще прекрасно работал с кожей.

Сказано — сделано. Виталий принялся за эту работу с огромной энергией и энтузиазмом. Из своих друзей и близких, уже не мальчиков, а людей 30–40 лет, вполне возраст элитных русских гренадеров, он создал отличную группу и сумел безупречно обмундировать и экипировать ее. Ружья были идеально сделанными рабочими копиями кремневых ружей этой эпохи. Ранцы и кожаная амуниция были такие, что ей бы позавидовали гренадеры начала XIX века. Сапоги же для гренадеров шил отец Королева, который кстати, в качестве старослужащего также вступил в полк. Он пошил и мне ботфорты, конечно же строго по мерке с ноги. Должен сказать, что качество этих обычно весьма грубых высоких сапог было такое, что я никогда не носил столь удобную обувь, которая бы так хорошо сидела на ноге, и носить которую было поистине удовольствием. Вот что значит настоящий мастер!

Вместе с отрядом Павловского полка в Мурмелон и Компьен поехала дюжина солдат 32-го линейного полка уже в мундирах эпохи Империи. Недаром в битве под Фридландом 14 июля 1807 г. эти полки бились между собой как герои.

Теперь в Мурмелоне, где собрались несколько сот лучших французских реконструкторов, мы выглядели не просто не хуже других, а, пожалуй, лучше многих. Так что исторический журнал «Традисьон» посвятил разбору униформы, экипировки и вооружения Павловского полка большую статью с многими иллюстрациями.

Как-то один из псевдознатоков в ответ на то, что Соколов был создателем реконструкции в России, небрежно заметил: «А да, эти ребята в театральных костюмах!» — имея ввиду первый наш выход в 1976 г. в Копорье. Я уже пояснял, что никакое дело, никакой ребенок мгновенно не взрослеет. Копорье было младенчеством, но вот прошло 14 лет, и те полки, которыми я лично занимался (естественно с помощью моих друзей, прекрасных специалистов), вышли на мировой уровень. Павловский полк уже в 1990 г. мог бы и в самой современной реконструкции занять одно из первых мест по качеству униформы, экипировки, оружия, знании маневров и сверх того, прекрасного знания военной культуры начала XIX века, потому что личный состав полка прекрасно пел старинные русские песни, которые исполнялись в эту эпоху.

Можно сказать, что с этого момента началось развитие реконструкции вширь. Появились новые отряды: батальоны, эскадроны, батареи. Стали возникать отряды викингов, потом появились «древние римляне» и, как ни странно, значительно позже реконструкция Второй Мировой войны. Сейчас это направление стало доминирующим по определенным политическим соображениям, но тогда оно было на последнем месте по числу участников.

Но вот в августе 1991 г. зашатались устои советского государства. Судьба так распорядилась, что утром первого дня путча я оказался в Москве. Приехал в столицу из Брянска, где я навещал своих друзей по казачьей реконструкции. Звоню одному из лучших товарищей по «Великой Армии» (из телефона автомата, конечно), говорим о будущем Бородине. Это был командир «французской» артиллерии, который и поныне является самым знаменитым артиллеристом реконструкции Алексей Павлов (боевое имя д'Абовиль). Мы беседуем о наших исторических делах, а потом он говорит:

— А Вы знаете, что происходит?

Конечно, я ничего не знал.

— В городе путч! Танки идут в центр!

— Да ну?! Вы серьезно?

— Абсолютно. Где Вы сейчас находитесь?

— Перед Киевским вокзалом.

— Тогда Вы должны слышать!

Действительно, я на несколько секунд отстранил трубку и услышал рев танковых моторов.

После этого звонка я тотчас позвонил в Московское бюро ТF1. Тамбуквально в экстазе жена главного редактора стала просить меня, чтобы я немедленно приезжал. Будет много работы, нужен полный состав, сам репортер Улисс Госсэ уже летит из Парижа. «Аэропорты еще не закрыты! И я молю Бога, чтобы их не закрыли!» — в панике говорила она.

Я приехал в офис почти одновременно с главным репортером, прилетевшим из Парижа. Надо было что-то срочно снимать. Вышли туда (не помню на какую улицу), где шли танковые колонны.

Обычно в такой ситуации берут интервью у горожан, что они думают по этому поводу. Искать горожан, да еще говорящих желательно по-французски, было некогда, улица была практически пустой.

Тогда интервью на фоне танков дал я, в качестве уже не внештатного сотрудника телевидения, а просто в качестве жителя, который по счастливой случайности отлично говорит по-французски.

Это было первое интервью для французского телевидения из Москвы, где начинался путч. Помню, что я даже как-то без всякого страха сказал, что во всем этом нет ничего опасного, уверен, что через несколько дней все будет кончено, и вообще будет новая Россия.

Сказал я это даже не знаю почему, так по какому-то наитию, но это первое интервью из Москвы оказалось пророческим. Уверен, что где-то в архиве ТF1 оно есть. Было бы интересно его взглянуть.

Ну а дальше мы были везде, и конечно, на баррикадах у Белого дома, брали интервью у Шеварднадзе, снимали издалека Ельцина на танке, и еще Бог знает что. Но было интересно. А для меня, как для историка я словно узнавал типичные черты всякой революции, в частности французской, о которой знал больше, чем о других. «Бдительность» стражей революции и полная доверчивость, наивная вера в светлое будущее, хаос, восторг и полная неизвестность, что будет дальше…

Ну вот путч кончился. Все, кроме политиков, вернулись к своим повседневным делам, а у нас первое воскресение сентября — Бородино! Битва была проведена силами наших клубов. Я был по соглашению с Бородинским музеем официальным руководителем реконструкции. Накануне сражения я собрал представителей всех клубов и сказал, что в связи с изменением политической ситуации в стране мы должны создать новую организацию, ясно, что ни о каком ЦК ВЛКСМ речь идти не могла.

Дело решили не откладывать в долгий ящик и провести съезд в октябре в Москве. Все согласились, это была очевидная необходимость, и результаты этого съезда были вполне предсказуемы. Была бы создана Российская организация под моим руководством. Но Бог, а скорее Дьявол распорядился иначе. Так получилось, что в октябре на меня навалилось много рабочих, семейных и других практических дел, и я отложил съезд на ноябрь.

Господи, к каким страшным последствиям привела эта задержка!

Используя то, что быстрой связи такой как сейчас по интернету нет, а позвонить можно только тем, кому надо, мой помощник, бывший рядовой 32й линейной полубригады, а на данный момент «подполковник» Белой армии, сотрудник Военно-исторического архива А.М. Валькович, используя информационную лакуну, поспешно собрал в Москве в октябре съезд ряда клубов военно-исторической реконструкции, большей частью московских и частично из нескольких городов России. Большинство не было предупреждено, ни я лично, ни один Петербургский — клуб приглашен не был! И Вальковичем было объявлено о создании Российской военно-исторической ассоциации с ним во главе.

А когда я узнал об этом, будучи потрясен до глубины души, Александр Михайлович широким жестом предложил быть мне ответственным за северозападный регион, быть, так сказать, его боярином!!

Мне, создателю движения, человеку, который вдохнул в это дело жизнь и энергию, положил все свои силы, не щадя себя, сражался за дело военноисторической реконструкции, какой-то клерк из архива, человек, едва вставший в строй, привлеченный мной, предлагает мне пойти ему в услужение, совершив чудовищную, подлую рейдерскую операцию по захвату власти.

Сказать, что я был в бешенстве, это значит ничего не сказать! Ведь это было дело всей моей жизни!

Но дело было далеко не только в амбициях. Я уже познакомился неплохо с этим человеком и видел, что он, работая в архиве, возможно, стал неплохим специалистом по истории русской армии, написал в то время несколько статей на эту тему. Не буду их сейчас разбирать, пусть даже они были очень хорошими — дело не в этом. Как показала дальнейшая деятельность, он также умело плел аппаратные интриги.

Но для руководства такой организацией требовалась харизматическая личность, с чистыми руками и, что очень важно, человек, который умеет быть командиром на поле реконструкции, уметь управлять «боем», чувствовать его, понимать его и просто получать счастье от хорошо поставленного «сражения», а не пересчитывать деньги, которые за это можешь получить.

Словом, я не мог признать его лидером над собой не только из-за банальной неприятности быть главой всего и стать лишь главой региона. Нет, я просто видел, что этот человек совершенно не способен зажечь сердца людей, делать великие дела, вести их к чему-то необычному, прекрасному, а сможет лишь интриговать на чиновничьем уровне и получать для себя личные материальные выгоды.

В результате я естественно не принял его предложение и создал независимую Санкт-Петербургскую военно-историческую ассоциацию, вокруг которой объединились не только все тогдашние клубы в Санкт-Петербурге, но и большое количество клубов из других городов России, недовольных «московской узурпацией».

Так в военно-историческом движении произошел страшный раскол, возникло двоевластие и началась самая настоящая гражданская война. Война за мероприятия, за клубы. Ужасная, глупая, разрушительная для движения война. И хотя в этой борьбе постепенно значительная часть клубов страны приняла мою сторону, нахождение в Москве рядом со всеми основными чиновниками моего непримиримого врага, ломало часто все планы, все проекты, которые я создавал.

Ведь я всегда рассматривал движение военно-исторической реконструкции как некий важный социальный фактор положительного воспитания общества, на основе самых лучших благородных идеалов, которые выработала многосотлетняя военная культура России и Европы. Ведь я всегда видел наше движение как объединение достойных людей, которые стараются тщательно с любовью восстанавливать будь то доспехи русских дружинников, будь то мундиры петровских солдат, мундиры наполеоновской армии или воинов Первой Мировой войны. Хотел, чтобы они своим примером рассказывали людям о героях, доблести, чести, красоте воинского подвига… Наконец я желал, чтобы участники этого движения относились к нему не как к забаве с переодеваниями в «прикольные» шмотки, чтобы никто не имел права вешать на себя без заслуг перед этим движением эполеты и лычки, а все чины, будь то в рыцарском мире, будь то в реконструкции Первой Мировой войны зарабатывались годами честной работы в области реконструкции.

А из-за соперничества двух структур мало того, что благородные идеи стали тонуть в банальных склоках, но более того в «конкурирующей фирме» стали раздавать чины направо и налево, а то и просто не следить за этим.

Более того, стали появляться другие многоклубные объединения на самые разные эпохи, с самыми разными концепциями этих структур… и постепенно воцарилась абсолютная анархия.

Именно поэтому, позже чиновники легко прибрали под свой контроль все эти куски и осколки единого поначалу движения, превратили их в послушно исполняющие их прихоти, зачастую наносившие ущерб самой сути военно-исторической реконструкции.

Эти разношерстные, скорее позорящие реконструкцию мероприятия, часто давали средства всяким непонятным чиновничьим структурам, которые украшали свои кабинеты фотографиями того, как якобы они организовали «ребятишек», обмундировали и экипировали их, конечно же за большие деньги, которые тратились вовсе не на доспехи доблестных дружинников!

Но даже сейчас, расколотые на тысячи клубов и объединений военноисторической реконструкции движение играет огромную положительную роль. Каким же оно могло быть поистине кладезем добра и светлых сил, если бы было сохранено наше единство!

Правда однажды в период нашего раскола возник момент, когда этот раскол мог прекратиться. Уставшие от бесконечной «гражданской войны», представители клубов военно-исторической реконструкции решили собраться зимой 1995 г. (кажется в феврале) в г. Москве, туда были допущены, хоть и в ограниченном количестве, представители моей ассоциации (тогда еще Санкт-Петербургской).

Собралось нас более ста человек, все представители важных клубов и объединений по всем эпохам реконструкции тогда существовавших. Речь держал Валькович, что-то весьма банальное и общие слова. А потом встал я. Впервые я мог напрямую обратиться если не ко всем, то, по крайней мере, к основным, наиболее значимым командирам военно-исторической реконструкции. Помню, что мой голос звучал сильно и уверенно, слова шли от всей души, от всего сердца и потому было так просто, так ясно говорить. Зал слушал, затаив дыхание без малейшего шороха, без малейшего шепота, когда я завершил, разразился грохотом аплодисментов. И было практически единогласно решение — объединить две большие ассоциации в одну мощную структуру и избрать естественно ее руководителя. Сказано — сделано. К выборам перешли сразу и по всей форме — тайное голосование, съемка на видеокамеру.

Результат предугадать было не трудно, я был избран подавляющим числом голосов президентом этой действительно Всероссийской организации, а Вальковича из политкорректности назначили моим вицепрезидентом. Никогда я, наверное, не был так счастлив, как в эту минуту. Мне показалось, что абсурдная четырехлетняя война завершилась, что правда победила, что теперь у нас впереди только прекрасное будущее созидательной работы. Импровизированный банкет тут же на месте событий был полон искренней неподдельной радости всех участников. Я принес клятву, что буду также защищать интересы клубов, боровшихся когда-то против меня в рядах враждебной ассоциации, как своих собственных друзей, что нет более противостояния, а есть только великое счастье вместе делать интереснейшее дело!

Я вернулся в Петербург в состоянии абсолютной эйфории… Но вот через день зазвонил телефон. Это был Валькович. Фраза, которую он мне сказал, отдалась похоронным звоном в моей душе. «Олег, я тут подумал… Давай все же будем культивировать каждый свой огород…»

Все, говорить было больше не о чем. Он так ничего не понял! Да мы стали «культивировать каждый свой огород», огород постоянной борьбы за каждое мероприятие, скандалы, ссоры, склоки… И что мы с тобой, Александр, получили? Я думаю, ты знаешь. Полный развал военно-исторического движения на кучу всяких объединений, которыми чиновники помыкают как хотят!

Я предлагал тебе великое прекрасное свершение, ты выбрал копеечные выгоды… Уверен, что если ты честно заглянешь в свое сердце, ты так и подумаешь… Я больше не держу на тебя зла, все прошло, прошли многие годы, и теперь ничего не исправить. Если останусь жив после тюрьмы, хотел бы выпить с тобой, помянув умершее великое дело.

Несмотря на все эти бессмысленные интриги, дело военно-исторической реконструкции не стояло на месте. И на полях бывших великих сражений гремели вновь грандиозные битвы. На реконструкции 1992 г. на Бородинском поле было уже более тысячи бойцов, и смотрели это зрелище не менее 150 тыс. зрителей.

В 1995 г. на поле битвы при Ватерлоо собрались уже около 3 тысяч реконструкторов, причем так называемых «маршировальщиков» уже практически не было, а я на лихом коне вел в атаку французские дивизии на плато Мон-сен-Жан. Русских участников этого грандиозного мероприятия, думаю, было уже более 200, причем конных и пеших. Дело, начатое в 1976 г., теперь охватило огромные массы людей.

При этом я никогда не оставлял научные исследования. В 1991 г. я защитил в Университете кандидатскую диссертацию, посвященную офицерам армии Великой французской революции, а в 1993 г. начал писать, можно сказать, главный труд своей жизни «Армию Наполеона». Я работал над этой книгой с тысячами печатных и рукописных документов. Стипендию, которую я получил в 1992 г. от «Фонда Наполеона», позволила мне регулярно ездить во Францию и работать в архиве французской армии в Венсенском замке, в Национальном архиве Франции и в Национальной библиотеке. Конечно же, я сотнями часов работал в русских библиотеках и архивах и прежде всего в Российской национальной библиотеке в Санкт- Петербурге, в отделе Полиграфии (редких иностранных книг), отделе «Россика» (книги о России, но не только, а также книг, например, об армиях, сражавшихся в

России) и конечно в рукописном отделе РНБ. Эта огромная работа длилась более 6 лет и закончилась в 1999 г., когда вышла наконец замечательная, великолепно иллюстрированная книга.

Я привлек к иллюстрированию книги впервые в России материалы из RMN (Reunion des Musees Nationaux) огромной фототеки, где хранятся миллионы фото с картин, гравюр и предметов прикладного искусства. А талантливейший художник Сергей Летин исполнил для этой книги серию прекраснейших униформологических планшетов — настоящих картин Наполеоновской эпохи… только написанных в наши дни.

Это был действительно монументальный труд, не потерявший значение и поныне. Я мог бы в то время, по тем правилам защитить эту монографию как докторскую диссертацию, ведь я был доцентом Санкт-Петербургского государственного университета. Но я не знал об этой возможности, просто не знал… и ни один человек с нашей кафедры, прежде всего ее заведующий, не сказал мне волшебное слово. Я же увлеченный полностью делами военноисторической реконструкции просто «проморгал» эту возможность. Пришлось потом готовить докторскую уже по новым правилам 2019 г…, но когда все уже было почти готово к защите ее в 2020 г., все обрушилось, все оборвалось абсурдным немыслимым трагическим событием.

Вручение премии фонда Наполеона, которая так помогла мне в научной работе, произошло, как было отмечено, в 1992. Торжественная церемония по этому поводу состоялась в Париже в большом парадном зале Дома офицеров (Cercle des Officiers) на площади Сент-Огюстен в присутствии двух сотен специалистов и любителей Наполеоновской эпохи, а также многочисленных журналистов. Документ на стипендию вручил мне президент фонда барон Гурго, потомок знаменитого офицера, преданного до конца Наполеону, о котором я упоминал в самом начале книги.

Были официальные поздравления, шампанское и дежурные любезные фразы. Но когда все обычные, положенные в таких случаях речи были произнесены, ко мне подошёл плотно сбитый человек лет 65 с волевым лицом и твердым военным голосом сказал:

— Разрешите представиться, генерал Грийо.

Рукопожатие старого воина было крепким. Я улыбнулся, сказал, что рад знакомству, на что генерал также решительно, как и начал, ответил:

— Я хочу встретиться с Вами в спокойной обстановке. Нам нужно поговорить. Разрешите пригласить Вас на ужин в ресторан Дома офицеров в 19:30.

— Хорошо, мой генерал, буду рад.

На том мы и распрощались… Зная пунктуальность французских офицеров, я пришёл чуть раньше срока. Ровно в 19:30 появился генерал. Он поздоровался со мной доброжелательно, но в его тоне я уловил какую-то нотку сомнения, словно у него появилась мысль — а того ли я пригласил? Насколько этот молодой русский историк заслуживает приглашения, как я позже выяснил, знаменитого героя французской армии.

Ну вот мы уселись за столик в ресторане, где как мне показалось, несмотря на то, что генерал был без формы, его многие узнавали, а официанты общались с особой почтительностью, произнося как-то подчёркнуто-торжественно «мой генерал».

Буквально после нескольких минут разговора всё напряжение рассеялось. Я рассказал генералу Жоржу Грийо, таково было его полное имя, о своей жизни, о том, как прочитав «Трёх мушкетеров, я влюбился во Францию, о том, как создал целую армию реконструкции в России, о своём уважении к доблести, чести и отваге. Скоро разговор стал таким, словно мы знали друг друга с Жоржем уже долгие годы.

Генерал вкратце рассказал мне о своей нелегкой, но прекрасной судьбе верного солдата Франции, ещё юношей, ушедшего в «маки» (так называли во Франции партизан в годы Второй мировой войны) драться с нацистами, о том, как он сражался в Индокитае, уже будучи солдатом и унтер-офицером, потом учился в знаменитой Сен-Сирской военной школе, а потом был одним из самых ярких французских героев войны в Алжире.

Его взгляды на жизнь, на политику, на нравственные ориентиры были не только близки мне, это просто были мои извечные «Три мушкетёра», а передо мной сидел один из них, только попавший в XX век. Основной мыслью генерала Грийо, ради чего он собственно и хотел познакомиться со мной, была необходимость русско-французского союза, и как я понял, он увидел во мне в будущем возможно известного политика, который со своей стороны полностью разделяет эту концепцию. В порыве нахлынувших на него чувств, генерал даже воскликнул:

— Они вручали тебе награду. Но я увидел, что они не знают тебя и не поняли, кому они её вручают!

Грийо, смотрящий на мир через призму классической геополитики, особенно опасался Германии, считая, что для России и Франции эта страна всегда будет представлять опасность. Не знаю, насколько такое представление актуально в современном мире, но Жорж Грийо был воспитан в той Франции, в котором при слове «бош» (Бош — немец на классическом французском жаргоне.) у солдат рука тянулась к оружию. Жорж рассказал, как будучи уже генералом, он ехал по Баварии с одним из высокопоставленных офицеров Бундесвера, и когда они подъехали к пограничной с Австрией реке Инн, за которой лежит город Браунау, немецкий офицер, указывая на город на другом берегу, произнёс с пиететом: — Он родился там!..

«Он» имелось в виду Гитлер… При этом Жорж, как он мне сказал, почувствовал, что у него по спине прошёл холодок, и он подумал, что никогда французы и немцы не смогут быть друзьями, а со стороны Германии для Франции всегда будет исходить опасность. И потому для Франции есть одна страна, с которой нужно держаться дружбы — это Россия.

Когда мы познакомились, генерал Грийо был уже в отставке, но он покинул службу совсем незадолго до нашей встречи, постоянно думал о политике, о будущем Европы, Франции и России.

Так завязалась дружба, которая стала для меня важнейшей частью моей жизни. Приезжая во Францию, я всегда встречался с Грийо, был у него в гостях в Версале, где он поселился после выхода в отставку, познакомился с его семьёй. Со своей стороны, генерал не раз говорил мне, что хотел бы побывать в России и понять, что происходило тогда в 90-е годы в нашей стране. Особенно ему хотелось узнать, что думают наши офицеры. И я как-то сказал генералу, что, если он пожелает, таких встреч я могу организовать сколько угодно. Друзей российских офицеров у меня было десятки, ведь некоторые наши полки реконструкции были сплошь «офицерские». Так, например, «Ахтырский гусарский полк» с личным составом которого я был очень дружен, почти полностью состоял из офицеров Военно-космических сил России. Так что я предложил генералу встретиться не просто с одним российским офицером, а организовать сразу по приезду Грийо в Петербург, вечер с десятком, а то и больше замечательных командиров нашей армии.

Но у меня есть условие, генерал должен приехать на эту встречу в парадном мундире при орденах. Жорж задумался. Вообще-то говоря, по закону, это запрещено. За границу в мундире могут ехать только сотрудники военной миссии или, офицеры, находящиеся в официальной командировке. Но Грийо, как он часто подчеркивал, был не «чиновником, одетым в хаки», а настоящим воином, для которого слова дружба и честь были важнее всех официальных предписаний формального характера. Подумав полминуты, он твердо отметил:

— Хорошо, приеду в форме.

К прибытию генерала, который должен был прилететь примерно через месяц после нашей последней парижской беседы, я предупредил моих близких друзей, офицеров российской армии, что я хочу организовать у себя дома такую историческую встречу. Все с энтузиазмом согласились, многие собирались специально приехать из других городов. Все они получили от меня также наказ, быть обязательно в мундирах и при орденах.

В назначенный день ко мне на квартиру приехали двенадцать офицеров, многие из которых прошли «горячие точки», кто-то из них воевал в Афганистане. Так как мне было тогда 35 лет, мои друзья, будучи примерно такого же возраста, от тридцати до сорока лет, были в основном в звании кто капитана, кто майора. Среди приглашённых не был офицером Российской армии только Лассаль. Он в своё время отслужил только срочную службу, но он был моим близким другом, настоящим воином в душе, так что я посчитал его присутствие необходимым.

И вот все собрались. Я дал указание старшему из офицеров и моей жене Насте возглавить приготовление соответствующего случаю стола, всем быть в готовности, а сам поехал на такси в аэропорт встречать генерала.

Я был несколько озадачен, когда увидел его, проходящего таможню, в скромном свитере и куртке.

— Мой генерал, а мундир?

— Ну не здесь же..- ответил он, — подожди немного.

С этими словами он последовал за мной к такси. Жорж сказал, что ему надо на четверть часа заехать в отель. Это была гостиница «Пулковская», которая находилась как раз у нас на пути. Мы заехали туда, Грийо вышел, а я остался ждать в фойе. Каково же было моё удивление и восторг, когда генерал Грийо вышел в своём парадном мундире с наградами и большой орденской лентой через плечо!

Минут через двадцать мы были у моего дома, где все, разумеется, были предупреждены и с нетерпением ждали нас. При появлении генерала раздалась команда:

— Товарищи офицеры!

Все тотчас втянулись по стойке «смирно» с восторгом глядя на героя Франции, приехавшего специально, чтобы с нами встретиться.

Я представил генералу всех моих друзей, и усадил его во главе стола… а дальше началось не застолье, хотя, конечно, мы немного пили и ели, а фактически монолог Грийо.

Он рассказывал о своей жизни, о том, как он стал офицером, как он себе представляет офицерскую честь и долг.

Рассказ был такой потрясающий (я его естественно переводил, ибо мои друзья французским, прямо скажем, не владели), что он длился часа четыре, и не рассказать хотя бы пару эпизодов этой удивительной судьбы, я просто не имею права.

Жорж стал унтер-офицером во время отчаянных боёв в Индокитае, где французам пришлось сражаться с вьетнамскими повстанцами и пришедшими к ним на помощь «китайскими добровольцами» (так назывались тогда в нашей прессе регулярные части китайской армии, вошедшие во Вьетнам).

Особо кровавым было сражение при Лан-Соне, где пришлось драться Жоржу, и где французы понесли тяжелейшие потери. В ходе боя 6-ой полк Иностранного легиона был опрокинут и бежал, бросив позиции.

Грийо рассказал, что когда полковник докладывал об этом маршалу Делатру де Тассиньи, тот почти не смотрел на командира разбитой части, но когда тот закончил рапорт, маршал повернулся к нему и гневно взглянув в глаза, грозно воскликнул, уперев свой стек в грудь офицера:

— Полковник, Ваш полк потерял свою честь! У Вас есть только один способ вернуть её. Идите и вымойте Лан-Сон в крови!!

Тогда с командиром части произошла перемена. Зарядившись от своего полководца отчаянной энергией, он бросился к солдатам, собрал их и произнеся примерно такие же слова, как и маршал, он приказал надеть парадные пояса и парадные белые кепи, символ Иностранного легиона, выбросить патроны из патронников винтовок и атаковать только в штыки! Атака 6-го полка Иностранного легиона была бешеной и несмотря на страшные потери части, противник был разбит, а полк шёл вперёд, сминая всё на своём пути.

Кровавая битва при Лан-Соне длилась три дня и три ночи. Но, когда французы одержали в конечном итоге победу, Делатр приказал вечером после боя всем полкам пройти парадом перед ним. Сам он с маршальским жезлом в руке стоял на бронетранспортере в свете двух мощных прожекторов. Оборванные, забрызганные грязью и кровью, полки проходили перед маршалом, приветствуя своего победоносного полководца в таком восторге, что Жорж сказал:

— Только тут я понял, что значит воинская слава!

Молодой унтер-офицер не только понял, что значит воинская слава, но и сумел добыть её для себя дорогой ценой.

Жорж получил под команду небольшой сторожевой пост на границе Вьетнама с Китаем. Этот пост представлял собой наблюдательную и одновременно оборонительную башню, а вокруг неё небольшую огороженную укреплениями площадку, где могли стоять в укрытии десяток грузовиков и где в бараке жили полтора десятка солдат.

Очень скоро после того, как Жорж Грийо возглавил этот сторожевой пост, началось массированное китайское вторжение. Более двухсот тысяч китайских солдат вступили во Вьетнам.

Китайцы перешли границу на широком фронте, сминая без труда малочисленные французские отряды. Естественно, что и пост Грийо был атакован несоразмерно превосходящими его силами. Маленький отряд Жоржа принял неравный бой и несмотря на отчаянное сопротивление, был вскоре почти полностью уничтожен. Остался только сам Жорж с одним из своих солдат, здоровым негром Мамаду, служившим ему в некотором роде телохранителем. Грийо и Мамаду отстреливаясь от неприятеля, забрались на верхний этаж башни. Внизу было всё заполнено массами китайцев, собиравшихся штурмовать башню, рядом с которой стояло несколько грузовиков, полных боеприпасами. Отчаянное решение пришло Жоржу мгновенно:

— Мамаду, ты знаешь какую-нибудь молитву? — спросил он негра.

— Да так, не особо…

— Ну, молись как умеешь!

С этими словами Грийо бросил гранату в один из грузовиков, стоявших прямо рядом с башней. Раздался страшный взрыв.

Очнулся Жорж далеко от башни, лёжа в рисовом поле, он был контужен, весь изранен, но жив. Неподалёку лежал Мамаду с вывернутыми кишками. Он был мёртв.

А по полю уже шли в атаку французские батальоны, которых вёл в бой сам Делатр де Тассиньи. Маршал склонился над тяжело раненным молодым воином и сказал:

— Ты должен стать офицером!

Делатр слова на ветер не бросил. Вскоре Жорж был в госпитале во Франции. Его крепкий организм оправился от страшных ран и молодой, но уже опытный воин поступил в Сен-Сирскую военную школу, основанную

Наполеоном, и с блеском её закончив, выполнил завет Делатра. Жорж Грийо стал офицером.

Едва пройдя одну «горячую точку», он оказался в другой. Как известно, в 50-е годы началась так называемая «национально-освободительная война алжирского народа против французских колониалистов», как писали тогда в нашей прессе.

На самом деле Алжир был довольно своеобразной «колонией», которая в отношении с метрополией была похожа чем-то на кавказские республики бывшего СССР. Французы, завоевавшие Алжир в начале XIX века, теперь всеми силами старались способствовать его развитию. Усилием французских специалистов здесь строились больницы, школы, жилые дома, фабрики, заводы, прокладывались дороги, а местное население постепенно приобретало все права французских граждан. Французские переселенцы за долгие годы абсолютно ассимилировались на алжирской земле, мирно уживаясь с алжирцами, просвещённая часть которых полностью приняла французский язык и культуру, дети учились по программе французских школ и маленькие алжирцы, как и их сверстники в Париже читали здесь первую фразу в учебнике истории для младших классов: «Наши предки, древние Галлы…»

Короче говоря, всё шло к полной интеграции Алжира во французскую республику и превращению его просто в часть этой страны. Вероятно, подобный сценарий был бы выгоден прежде всего алжирцам, и видимо несколько менее для коренного населения Франции. Однако подобный вариант не устраивал мусульманских интегристов и некоторую часть левых сил, боровшихся против «империалистической колониальной системы». В результате в 1954 г. началась война, которая длилась более семи лет. В этой войне противники французов действовали прежде всего методами партизанской войны и террористическими актами.

Жорж вспоминал, что он с патрулём своих солдат оказался в зале кинотеатра после того, как там произошел теракт. То, что он увидел там — изуродованные, разорванные в клочья тела детей, произвело на него неизгладимое впечатление. Он, воин, привыкший видеть кровь, убивавший врагов в рукопашной схватке, был так потрясён, что решил биться с террористами до конца.

Его отряд был всегда в бою на острие атаки, а его молодой командир был образцом для солдат. О том, насколько его подчинённые были преданы отважному офицеру, говорил тот факт, что в одном из яростных боёв, он внезапно ударившей с фланга пулемётной очереди, Жоржа закрыл своим телом один из солдат. Солдат погиб, спасая командира ценой своей жизни… Что может быть выше подобной жертвенности!

Когда мне говорят, что в жизни есть только деньги и материальные интересы, я вспоминаю об этом эпизоде. Моего друга спас ценой своей жизни его солдат, доказав, что есть те, для кого преданность, честь и отвага не пустые слова, есть ещё рыцари и герои!

Вдохновлённый этой жертвенностью, Грийо сражался, служа всегда примером для своих подчинённых, и в одном из боёв был страшно, тяжело ранен. Его эвакуировали во французский военный госпиталь, где врачи спасли его от смерти. но сообщили молодому офицеру, что его судьба — это инвалидная коляска, и он едва ли когда-либо сможет встать на ноги.

Для Жоржа это был страшный приговор, ведь он был весь воплощением энергии и отваги молодого воина. И тут, через каких-то знакомых ему на помощь пришла пожилая русская женщина из первой волны эмиграции. Какими-то снадобьями, каким-то своим особым уходом, она сумела совершить чудо. и раненый офицер полностью оправился и снова был готов вернуться туда, куда звал его долг!

С тех пор в голове Жоржа Грийо до конца жизни сохранилась признательность к человеку, излечившему его от, казалось бы, неизлечимой раны и симпатия к России, которая и сблизила нас и предопределила в частности и будущее геополитической концепции уже генерала Грийо.

Ну а тогда Жорж сразу вернулся туда, где шла война. И здесь у него на основании того. Что было сказано о французском Алжире, возникла идея. Ведь наверняка многие партизаны стали таковыми обманутые пропагандой экстремистов. Быт может многие сожалеют об этом, и может даже готовы будут вступить в бой за процветающий французский Алжир?

С этой идеей уже капитан Грийо обратился к генералу Бижару, ставшему легендой во французских воздушно-десантных войсках. Отважный генерал, внимательно выслушав Жоржа, согласился дать ему возможность попробовать реализовать эту идею.

Капитана Грийо допустили в лагерь военнопленных алжирцев, и он побеседовал с теми, кто потенциально мог стать его будущими бойцами. Три человека согласились. Жорж забрал их из лагеря и разместил в казармах французских войск. Но одного, который показался Жоржу самым сильным и самым положительно настроенным, капитан взял с собой в квартиру в городе Алжир, где он располагался. Ложась спать, Грийо сказал Ахмеду (так кажется звали его «новобранца»):

— У меня нет сегодня моего солдата охраны. Ты заменишь его. Вот возьми мой пистолет на всякий случай, а мне надо выспаться.

Закрываясь одеялом, Жорж, как он рассказал, подумал:

— Если завтра я проснусь, значит я был прав.

Как можно догадаться, Жорж проснулся. И не только проснулся, но вскоре набрал отряд в сотню человек, а потом численность отряды выросла до более двух сотен бойцов. Был создан фактически небольшой ударный батальон, который звали «Commando Georges» (боевая группа Жоржа). Девизом этого отряда стала, казалось бы, странная фраза «Chasser la misere» (прогнать нищету).

Этим девизом молодой капитан декларировал, что его солдаты сражаются не против алжирцев как таковых, а против тех, кто мешает сделать Алжир процветающим и богатым, страной из которой будет изгнана бедность.

Отряд Грийо был убийственно эффективен. Его бойцы, бывшие партизаны, прекрасно знали тактику и привычки своих теперешних противников, говорили на их языке. В результате «Commando Georges» разгромил десятки групп боевиков. Грийо утверждал, что его боевая группа уничтожила в ходе многочисленных операций более 2,5 тысяч боевиков, а потеряла лишь 36 человек, настолько великолепно продуманными и блистательно осуществленными были удары отважного «командо».

Но вот наступил 1962 г. Пришедший незадолго до этого к власти генерал де Голль, принял политическое решение, до сих пор вызывающие острые дебаты. Несмотря на то, что к этому времени война была практически выиграна, де Голль решил уйти из Алжира. Этот выдающийся государственный деятель не без основания полагал, что в настоящей ситуации, только полная интеграция и приравнивание в правах французов и алжирцев принесёт окончательное успокоение. Но это означало, что в не очень дальней перспективе Франция станет алжирской.

Французское правительство подписало в марте 1962 года с представителями отрядов сопротивления так называемые Эвианские соглашения, согласно которым французские войска выводились из Алжира, а власть в стране переходила к руководству отрядов боевиков.

Для генералов французской армии в Алжире, для многих офицеров и солдат, героически сражавшихся за французский Алжир, это было пощёчиной, предательством… Ведь ценой огромных жертв они победили. Сопротивление превратилось лишь в отдельные вылазки и теракты, с которыми тоже вскоре всё должно было быть покончено.

Под руководством генерала Шалля, Зеллера, Салана и Жуо в апреле 1962 г вспыхнул мятеж французской армии, и мятежные генералы собирались уже выслать на самолетах несколько батальонов десантников, чтобы захватить Париж и установить во Франции военную диктатуру. Но де Голлю удалось, поставив на карту весь свой политический авторитет, внести разлад в ряды мятежников и арестовать наиболее опасных. Мятеж был подавлен, а парашютисты не стали десантироваться на Елисейский дворец.

Но для миллионов французов, проживавших в Алжире, это была страшная катастрофа. Им нельзя было более оставаться в стране, где захватили власть экстремисты и французам грозили теперь не просто проблемы с работой, учёбой или бизнесом, но и жизни их были в опасности. Это был страшный исход, более чем двух миллионов человек, живших здесь не просто с рождения. У многих семьи приехали ещё в XIX веке, и алжирская земля была не только их родной, но и землёй их отцов, дедов, а у кого-то даже и прадедов! И вот теперь, бросая всё нажитое несколькими поколениями, бросая на произвол судьбы могилы отцов, надо было бежать с одним чемоданом в руках на забитых до отказа кораблях!

А для капитана Грийо этот исход стал не просто трагедией, а чудовищной катастрофой. Он должен был поставить перед своими бойцами вопрос — либо они становятся солдатами французской армии, и вместе с ней, оставив дома и семьи, уходят во Францию, либо остаются в Алжире, но на свой страх и риск. Только 24 бойца решили вступить во французскую армию, а 180 остались…

За капитаном Грийо прилетел вертолёт, и он получил приказ улететь на нём, оставив отряд, носивший его имя! Грийо, как офицер для которого слово приказ было священным, не мог ослушаться. Он улетел, покидая против воли своих бойцов, зная, что им грозит. Жорж сказал, что это был единственный раз в его военной карьере, когда он зарыдал. Слёзы текли из глаз сурового воина, прошедшего огонь страшных битв, ведь он понимал какая участь ждёт его бойцов, оставшихся в Алжире, но ничего не мог сделать. Действительно, почти весь личный состав его отряда, оставшийся на родине был в последствии уничтожен, а многие его воины приняли мученическую смерть, растерзанные боевиками. Это был самый трагический момент в жизни Жоржа Грийо.

Ну а дальше его военная карьера пойдёт без потрясений. Он стал как и положено майором (chef de bataillon), подполковником и наконец в 1979 году получил звёзды бригадного генерала. Его последняя должность — командующий корпусом французских войск в Германии. Будучи в этой должности Грийо был вхож в Елисейский дворец, часто общался с президентом, премьер-министром и главкомом сухопутных войск Франции…

Когда генерал Грийо закончил свой рассказ, лишь малую часть которого я привёл в книге, все были ошеломлены. Ощущение было такое, что мы перенеслись в эпоху «Трёх мушкетёров» или в Наполеоновское время. Мои друзья в ответ также немного рассказали о себе, о своих боевых эпизодах, также порой опасных и героических. В общем дух, который витал вокруг нас в этот вечер — это был дух отваги, рыцарства, героизма и беззаветного служения своей стране.

Эта встреча, как позже сказал Жорж, была для него очень важна, ибо он понял, что Россия живёт, что в нашей стране есть доблестные люди, что несмотря на развал 90-х годов она должна была подняться, чтобы, как мечтал генерал, Россия и Франция стали союзниками.

А в заключении нашего вечера Грийо, поблагодарив меня за всё, что я сделал для Франции и России, вдруг снял с себя орден Почётного Легиона, добытый в огне боёв, и надел мне его на грудь.

— Ты его достоин, — сказал генерал уверенным, командным голосом.

Для меня это была огромная честь, ведь Жорж отдал мне крест, заслуженный кровью, пролитой на поле чести. Этот знак, полученный из рук героя, означал для меня не меньше, чем официальная награда за подписью президента Французской республики, которую мне вручили в 2003 году.

Из особенностей этого вечера, я хотел бы отметить ещё одну. Грийо, прошедший суровую школу командования на войне, умел видеть человека, и читать в его глазах. Среди всех собравшихся за столом, он отметил как ни странно Лассаля, который никогда не был офицером ни Советской ни Российской армии, просто в нём увидел воина сродни себе. Позже, когда мы не раз встречались с Жоржем во Франции, одной из первых фраз его было:

— Как там Лассаль? Как у него дела?

Грийо, так же, как и я никогда не называл его Сергеем, хотя и знал русское имя моего товарища. Видимо «боевое имя» Лассаль так подошло его обладателю, словно было его собственным именем, которое он носил быть может в другой, более счастливой жизни.

Благодаря моему удивительному другу генералу Грийо в моей жизни произошло много интересных событий, и об одном из них я хотел бы рассказать в нескольких словах. В 1994 году на юге Франции должны были торжественно отметить 500-летие(!) создания 3-го пехотного полка, бывшего Королевского Пьемонтского. На этом праздновании мне выпало сыграть важную роль.

Вы спросите, наверное, почему именно 3-го полка, а не 1-го или не 2-го? Дело в том, что в 1494 году королём Карлом VIII было создано пять пехотных полков, от которых ведёт свою историю вся современная пехота, да и вся регулярная армия вообще. Эти полки до 1789 года официально называли «старыми полками», и они носили знаменитые имена:

1- й Пикардийский

2- й Шампанский

3- й Пьемонтский

4- й Овернский

5- й Наваррский

Все эти части просуществовали до середины XX века, но в 60е-80е годы, произошло резкое сокращение численности французских войск, и, увы, славные 1-й,2-й, 4-й и 5-й полки были расформированы из «старых» полков осталось только 3-й (бывший Королевский Пьемонтский), и поэтому 500-летие создания этой части отмечалось, как полутысячелетний юбилей всей французской регулярной армии, а проводить празднование было решено в городе Ним, где находился тогда 3-й пехотный.

Благодаря генералу Грийо командование Французской армией знало о моей военно-исторической деятельности, и мне предложили возглавить историческую часть огромного воинского спектакля на древнеримской арене, в настоящем «Колизее» хорошо сохранившемся в Ниме.

Для спектакля я должен был привезти из России 110 «бойцов», человек 20 из которых занимались реконструкцией Средневековья, а остальные Наполеоновской эпохой. К ним должны были присоединиться только несколько французских реконструкторов.

Вы спросите, а почему именно русских реконструкторов? Что во Франции не было своих? Были… только арена «Колизея» это ограниченное пространство. Здесь все движения должны были быть четко отработаны и нужно было «пахать» целую неделю, точно отрепетировать все движения, перестроения, имитацию боя, согласовать это с музыкой, светом и т. д. Реконструкторы, готовые приехать только на выходные, были здесь не только бесполезны, а вредны, ведь они сорвали бы весь спектакль!

Наш «поход» на юг Франции начался с курьёзного эпизода. Дело в том, что французская армия брала нас на полное довольствие с момента нашего прилёта: транспорт, размещение, питание, медицинское обслуживание. а русский меценат, мой хороший товарищ, капитан 1-го ранга в отставке, а в этот момент преуспевающий бизнесмен Николай Петрович Абатуров, оплатил нам билеты на самолёт. Но когда день отправления был уже не за горами, я вдруг понял, что нам потребуются ещё большие средства за перевес багажа, ведь нам нужно было везти с собой тяжёлые доспехи, униформу, снаряжение, муляжи оружия и… небольшую пушку в разобранном состоянии!

Не помню уже по какой причине, из-за сроков, или просто из-за отсутствия средств у моего мецената, оплатить это не было возможности. Это значило, что деньги за багаж пришлось бы выкладывать самим участникам, ведь нам не платили никакого гонорара. Но вылезала тогда такая сумма, особенно для «рыцарей», что просто никто бы не поехал. Ведь мы летели не загорать на берегу моря, каждый как хочет, а работать! Все были согласны с этим, но при условии, что поездка не потребует расходов со стороны участников.

Что делать? Решение было только одно. Я приказал всем прибыть в аэропорт в полной форме, рыцарям и дружинникам в доспехах, а в багаж сдать только оружие и личные вещи, последних взять минимальное количество. Ведь нигде в правилах пассажирской авиации не было записано (по крайней мере тогда), что нельзя садиться в самолёт в кольчуге или гусарском мундире. С мечом или саблей, понятное дело нельзя, но доспех или кивер, это одежда, немного «своеобразная», ну и что?

И вот в один из последних дней февраля 1994 года в аэропорт «Пулково» прибыли 110 «туристов» в доспехах Европейских рыцарей и русских дружинников, в мундирах пехотинцев и кавалеристов наполеоновских войн. Сотрудники аэропорта были в лёгком шоке, но мы спокойно пошли на посадку. Первым из средневекового войска проходил паспортный контроль командир дружины «боярин» Пётр Васин. Облачённый в сверкающий доспех знатного русского воина XIV века, в шлеме с «личиной» (с забралом в виде стальной маски, полностью скрывающее лицо) он подошёл к стойке пограничного контроля и, не снимая шлема величественным жестом подал рукой в латной перчатке свой паспорт. Это происходило в нескольких шагах от меня, и я мог наблюдать происходящее в деталях. Нужно отдать должное выдержке пограничника. Он спокойно взял в руки паспорт и уставил свой взгляд в стальное лицо знатного дружинника. Пётр стоял неподвижно, пограничник смотрел на личину, не произнося ни слова замечания, но и не пропуская средневекового пассажира. Наконец «боярин» Пётр снизошёл до человека XX века и подняв забрало, открыл лицо. Пограничник всё так же бесстрастно поставил штамп в паспорте и отдал его владельцу..

Пока разыгрывалась эта сцена неподалёку на контроле безопасности рыцарь в тяжёлых доспехах пошёл в воротики-металлодетектор, реагирующие на несколько граммов металла, а тут вошёл человек с 30 кг железа на плечах. Воротики чуть не взорвались. Сотрудники аэропорта в отчаянии замахали руками:

— Не надо!! Только не это! Проходите так!

И колонна рыцарей, громыхая доспехами гордо прошла без всяких обысков. К счастью тогда не было маниакального безумия с безопасностью, как сейчас, и все мы благополучно прошли на посадку в самолёт, в котором кроме нас не было больше никого.

Очаровательные французские стюардессы компании «Air France» широко раскрыли глаза с длинными ресницами, но профессионализм этой компании был на высоте. Никакого возмущения, никакого недовольства необычными пассажирами, только весёлые улыбки, доброжелательность и много вина для рыцарей, дружинников, гренадер, гусар и казаков, ведь мы летели во французском самолёте!

В общем в Париж весь отряд прибыл в самом весёлом настроении и «на веселе». Правда не весь багаж получили сразу. Я пошёл решать проблему. Сотрудник аэропорта, выясняя, что пропало, дежурным голосом спросил:

— Сумка? Чемодан?

— Нет, пушка…

— Пушка?!

— Ну да, небольшая трёхфунтовая русская пушка образца 1805 г.

Пушке было трудно затеряться среди сумок и её быстро нашли. В зале аэропорта нас уже ждали.

— Капитан Тэбо, — представился мне подтянутый молодой офицер, отдав честь по-военному, — Я в Вашем распоряжении с автоколонной для транспортировки Вашего отряда в Ним.

Вечером мы уже были на юге Франции в казармах 3-го пехотного полка, где проживал теперь с солдатами этой части личный состав моего «войска».

Началась нормальная армейская жизнь. Рано утром мы с полковником Кесслером, командиром 3-го пехотного синхронно подъезжали на служебных машинах с военными водителями в расположение части. Полковник принимал рапорт своего начальника штаба на большом полковом плацу, где был выстроен личный состав полка, я принимал рапорт своего помощника и принимал смотр своего «войска» на малом плацу.

Потом у 3-го пехотного начиналась своя боевая подготовка, а у нас своя. Мы репетировали наш будущий воинский спектакль, сначала в расположении части, а потом и на древнеримских аренах. Получалось неплохо…но как-то «вяло», чего-то не хватало, и полковник, хоть и не был разочарован, но прямо скажем был не в восторге.

Но когда наступил главный день праздника, когда на древних аренах собралось почти 10 тысяч зрителей, погас свет, зажглись прожектора и заиграла торжественная музыка, всё вышло не просто здорово, а потрясающе здорово.

Тем не менее произошёл непредвиденный случай. В конце первой части нашего выступления, посвященной истории, мы должны были под грозную музыку и пальбу покинуть арену. Пехота под треск барабанов ушла без всяких проблем, а с конницей вышло сложнее. С отрядом «6-го гусарского полка», той группой реконструкции, которую в 1992 г создал Лассаль, я должен был красиво ускакать с арены. Но когда после грохота пиротехники мы поскакали в свете прожекторов к выходу, кони почти обезумели. Видимо арена, где когда-то умирали гладиаторы и каменный коридор, через который вытаскивали их тела и трупы убитых животных, излучала какую-то отрицательную энергетику, которую чувствовали лошади. В результате мы помчались бешеным галопом по длинному каменному коридору. И вдруг я увидел, что коридор резко поворачивает вправо. Николай (боевое имя Ней), брат Лассаля, возглавивший отряд конницы, скакал впереди. Он не успел повернуть, и я с ужасом увидел, как он на полном галопе врезался на коне прямо в каменную стену! Я же каким-то чудом успел повернуть и с огромной скоростью пронёсся мимо моего друга, который вместе с конём лежал у стены. В голове только успело промелькнуть:

— Неужели погиб?! Дай Бог, чтобы он был только ранен!

Ещё мгновение и я уже был на улице, куда вылетели вслед за мной остальные кавалеристы. Только здесь мы сумели остановить наших коней, и чуть успокоив их, мы спешились. Справившись с лошадью, моей первой заботой было помочь, если ещё не поздно, моему другу. Я бросился было немедленно вызвать скорую помощь, как к моему несказанному удивлению в проёме коридора показался Николай (Ней), неторопливо ковыляющий со своей лошадью, также немного хромающей, но вполне живой!

— Сир, простите, — произнёс виновато гусар, — не вписался в поворот… Ногу вот сильно зашиб.

Я был вне себя от радости, видя, что всё обошлось просто сильным ушибом! Не понимаю и сейчас, по какому счастливому совпадению ни всадник, ни конь не разбились вдребезги!

Прошло три четверти часа, и мы все, те кто делал историческую часть, снова вернулись на древнеримскую арену. К этому времени здесь завершался «акт» зрелища, посвящённый современной армии. Под красивую, тревожную, и в то же время энергичную музыку на огромной арене «Колизея» с грохотом ездили танки, ревели моторы БТРов, выдвигались отряды пехотинцев, вооружённых до зубов современным оружием.

И вот всё замерло — солдаты, танки, БТРы, встав по периметру арены. Я вывел на центр исторические войска, а рядом со мной скакал рыцарь в доспехах конца XV века, держа в руках чёрный стяг с белым крестом, первым знаменем полка. Это был реконструктор, представлявший доблестного рыцаря «без страха и упрёка» Баярда, ставшего первым командиром Пьемонтского полка в 1494 г!

Всё получилось так эффектно, и в то же время по-воински величественно и торжественно, что публика приветствовала и личный состав полка и реконструкторов громовыми аплодисментами.

Ну а меня с моими «солдатами» не только от всей души благодарил командир части, генералы, но и главком сухопутных войск Франции, прибывший на праздник. Но особенно приятно было получить поздравления от роты одного из самых старых полков британской армии, участвовавшей в празднике. Английский капитан до этого делавший вид, что не замечает, как он очевидно полагал «ничтожных лицедеев» теперь выстроил сою роту напротив «воинов» реконструкции и приказал взять оружие «на караул», а сам отсалютовал нам саблей.

Чтобы вознаградить нас за работу, как я уже говорил, военное командование не имело права платить нам деньги. И я попросил, чтобы в качестве «гонорара» наших людей повозили по югу Франции, который никто из них ещё ни разу не видел.

Особенно трогательным было посещение нашими «рыцарями» и «дружинниками» города Эг-Морт, построенного Людовиком Святым, как базу для Шестого крестового похода. Город сохранился потрясающе, но особенно стены XIII в., которые дошли до нашего времени почти без изменений!

Наши доблестные средневековые воины приехали в Эг-Морт в полных доспехах и вместе со своими французскими соратниками превратили эту поездку в воинское паломничество по местам, связанным с именем удивительного короля Людовика IX Святого (правление 1226–1270 гг), героя, рыцаря, мудрого правителя, и прежде всего, человека редкой честности и благородства.

Но хочу завершить рассказ об исторических торжествах на весёлой ноте. Одним из условий, которое я поставил французскому командованию было то, чтобы нас вывезли на берег Средиземного моря, чтобы искупаться в нём.

— Но ведь сейчас март месяц! — ответили мне недоуменно.

— Ну и что. Мы никогда не видели Средиземного моря!

Сказано — сделано. Нас привезли на живописный берег 8 марта, дату я хорошо запомнил из-за связанных с ней многочисленных ассоциаций с Международным женским днём, который хорошо известен всем живущим в России, но мало что говорит людям в Западной Европе.

Температура на берегу моря была прямо скажем не летняя для местного населения, но по нашим северным понятиям очень даже приятная, где-то около 20 градусов. Помню, что по аллее вдоль берега прогуливалась богатая дама, кутавшаяся в дорогие меха…

Но мы были все в первый раз на берегу Средиземного моря, и конечно общим желанием было искупаться. Получилось что-то типа «Купания солдат в Лысогорском пруду» из романа Толстого «Война и мир». Все мои 110 воинов, срывая с себя одежду, некоторые полностью, так как о плавках многие не подумали, бросились в воду, и с криками то ли восторга, то ли ужаса стали бултыхаться в море.

Я разделся, но с некоторой опаской, ведь всё-таки было только начало марта, спросил у одного из моих отважных казаков, с наслаждением плескающегося у берега:

— Как вода? Не очень холодная?

Ответ был неожиданным:

— Сир, да всё классно! Мы её уже для Вас нагрели!

Конечно вода была чертовски холодная, но разве после такого бодрого ответа можно было не броситься в воду?

Но, конечно, главным результатом поездки стало не купание в Средиземном море, а наше знакомство с современной французской армией. Я уже говорил, как мы вместе с полковником Кесслером синхронно начинали наш служебный день, он занимался боевой подготовкой своего полка, а я обучением своих «войск» для будущего выступления. Наши реконструкторы питались вместе с солдатами 3-го полка, а я с несколькими командирами групп обедал в офицерском обеденном зале, похожим на шикарный французский ресторан.

Впрочем, что касается самой еды, то в солдатской столовой было если не вкуснее, то точно обильнее, да и получить можно было всё быстро и без долгих церемоний. Вино наливали и там, и там, хотя конечно разное.

Но что на меня произвело большое впечатление — это парадный вход в штаб полка. Здесь, как и полагается стоял часовой у знамени части, но рядом с современным знаменем стояло и старое знамя королевских времён (реконструкция, естественно. В XV–XVII вв. Знамёна были очень простыми, не представлявшими с точки зрения материальной, никакой ценности, и они не дошли до нашего времени) — чёрное с белым крестом. Но что особо произвело неизгладимое впечатление — это огромные мраморные доски с выбитыми золотыми буквами именами всех командиров полка с 1494 г.! Первым в списке стоял естественно отважный рыцарь Баярд, последним мой знакомый — полковник Кесслер. У примерно трети командиров части после имени и фамилии стоял золотой крест. Это значило, что этот полковник погиб в бою, командуя частью…

Ну а теперь вернёмся к Жоржу Грийо. Я ещё много раз встречался с ним во время наших поездок во Францию. Эти встречи стали редкими после 2010 г, так как генерал был очень болен и не хотел, чтобы его, привыкшего к активной, энергичной жизни, видели в таком состоянии. В 2017 г Жоржа не стало.

Воинская церемония прощания с героем состоялась в парадном дворе собора Инвалидов, где похоронен Наполеон, и где происходят все значимые военные церемонии французской армии.

Рассказав об этом удивительном рыцаре XX в., я хочу поведать ещё об одном человеке, который сыграл в моей жизни важную роль. Речь идёт о крупнейшем специалисте по истории Наполеоновской Франции, Жане Тюларе, я думаю, самом известном сейчас в мире историке этого периода.

Если генерал Жорж Грийо, это образец доблестного французского воина, то профессор Жан Тюлар — блистательный французский интеллектуал, великолепный знаток эпохи и удивительный оратор, пожалуй, лучший франкоязычный историк-оратор, которого я знал.

Я познакомился с его книгой «Наполеон или миф о спасителе», ещё в начале 80-х годов, мне подарил её кто-то из французских друзей. Эту книгу я зачитал до дыр, перечитав её, наверное, десятки раз. Она небольшая по объёму, но это восхитительный конденсат знаний о Наполеоновской эпохе с великолепным научным аппаратом и критической биографией в конце каждой главы, с короткой, но ёмкой характеристикой важных трудов.

Я встретил Тюлара в первый раз где-то в самом начале 90-х годов, когда он приехал в Россию первый раз, и мы сразу очень подружились. Я пригласил его к себе домой, и в продолжение замечательного вечера он подписал мне зачитанную, перечитанную книжку. А потом в течение многих лет, до самой трагедии, оборвавшей мою нормальную жизнь, мы встречались с ним, в основном уже во Франции.

Блистательный интеллектуал, интересный собеседник, Тюлар, как я уже сказал, был замечательным оратором, именно у него я старался научиться искусству доносить лекции до слушателей. Помню, как на одной из конференций, посвящённых Наполеоновской эпохе, Тюлар должен был делать доклад о парижской полиции в эпоху Консульства (1799–1804 гг.). Ведущий представил Тюлара безмолвно сидящего с каменным лицом. Судя по его отнюдь не эффектной внешности и бесстрастному лицу, казалось, что сейчас начнётся довольно занудный научный доклад.

После представления ведущего, Тюлар ещё секунд двадцать молчал неподвижно смотря в пространство, и вдруг, внезапно округлив глаза, и сделав резкий жест руками, он почти крикнул:

— Paris fait peur! (Париж пугает!)

Зал вздрогнул от неожиданности, и тогда Тюлар уже по-профессорски спокойно добавил:

— Так писал в своём рапорте от (такого-то числа) префект полиции Парижа…

Рассказ продолжался вполне размеренным голосом, но аудитория уже была словно загипнотизирована, и все слушали не отрываясь, а Тюлар, несмотря на спокойный тон иногда умело вставлял в свой рассказ то удачную шутку, то фразы, полные эмоционального напряжения. В завершении лекции зал разразился восторженными аплодисментами. Вот что значит для историка уметь говорить!

Благодаря высокой оценке моих трудов Тюларом, я три раза был приглашён в Сорбоннский университет читать лекции. Каждый раз по два-три месяца в качестве «professeur, chef d'etudes», профессора главы образовательного процесса (по своей теме, конечно).

Все три цикла лекций были посвящены той теме, в которой я неплохой специалист, способный дать неизвестную информацию для французов за счёт моего знакомства с русскими историками и для русских за счёт знания французских материалов. А всё вместе позволяло сделать мне ряд интересных выводов, которые, как мне кажется, не были сделаны ранее ни французскими ни русскими исследователями. Так что аудитория слушала меня с большим интересом, а так как по форме моих лекций я старался не ударить лицом в грязь перед моим старшим товарищем и учителем (в смысле подачи материала на французском языке), после каждой моей лекции я получал в награду аплодисменты.

Этот университетский опыт ораторского искусства позволил мне однажды выступить на большой политической акции в Париже. Дело было в 1999 г., когда начались НАТОвские бомбардировки Югославии. Все патриотически настроенные французы были этим возмущены, рассматривая происходящее, как наглое вмешательство американцев в дела Европы. По этому поводу собирался большой митинг в каком-то огромном закрытом спорткомплексе, вмещавшем много тысяч людей. Меня пригласили выступить на митинге. Я пришёл, заготовив небольшую речь, и узнал, что должен был выступать в самом конце, что не очень добавило мне энтузиазма, ведь люди к концу митинга устанут, все темы будут исчерпаны, и кто будет меня слушать?

Но ситуация получилась для меня ещё хуже, чем я предполагал. Стрелки часов уже неумолимо приближались к восьми вечера, а ораторы всё выступали… Вы спросите, а что страшного в восьми вечера?.. Ничего… просто во Франции это «святое» время ужина, который в большинстве французских семей является главной трапезой дня, и начинается ужин почти с военной точностью в 20.00–20.15, когда вся семья должна сидеть за столом. Правда, некоторые «продвинутые» молодые люди предпочитают садиться за стол позже, сдвигают немного время ужина и в ряде торжественных случаев, но в общем большинство французов садятся за стол в восемь вечера.

Но вернёмся к митингу. Ораторы были просто блистательными. На великолепном французском языке, естественно, они говорили о недопустимости американского вмешательства в дела Европы, о том, что разрушаются ценнейшие памятники христианской цивилизации, гибнут люди. а моя очередь выступать всё не приходила. К выходу начали потихоньку подтягиваться самые «правильные» французы, было уже восемь вечера, и только тут мне дали слово.

Памятуя Тюлара, я начал правда не с того, что «Париж пугает.», а извинился за то, что отвлекаю от ужина, пошутил насчёт французской пунктуальности в этом вопросе. Шутка была положительно воспринята, я почувствовал, что завладел на несколько мгновений благожелательным вниманием зала. и тут, как написал бы Ильф и Петров: «Остапа понесло.»

Я стал с жаром говорить о величии России и Франции, о том, что американские бомбардировки — это мерзость не только политическая, но и культурно-историческая, что Россия всегда будет с сербским народом, и что уверен, что русско-французский союз — это гарантия независимости и достоинства Европы и т. д. и т. п. Речь лилась так естественно, так легко потому что я говорил о, что думал, то, что чувствовал всем сердцем, как когда-то 1995 г на съезде реконструкторов, только здесь я говорил не о проблемах военноисторического движения перед узким кругом лиц, а о больших мировых проблемах перед тысячами людей. Зал всё более и более внимательно слушал мою речь, а это давало мне ещё больше энергии. Я видел, что люди не думают больше об ужине, что собравшихся всё более и более захватывают мои слова, что, как и полагал Грийо, патриотически настроенным французам по пути с русскими патриотами в борьбе против американского насилия и глобализации, разрушающими национальные традиции и культуру. И когда закончив, отнюдь не короткую речь, я воскликнул: «Да здравствует Франция! Да здравствует Россия!», зал, в котором было, много тысяч человек, разразился бурей аплодисментов.

Я честно говоря, даже не думал о подобном успехе. Едва я сошёл с трибуны, как ко мне бросились сотни людей, говоривших мне добрые слова, благодаривших за то, что я высказал то, что они думали, пожимавших мне руки… Но особенно мне были дороги слова молодого французского лейтенанта воздушно-десантных войск. Он с двумя друзьями, также молодыми офицерами подошёл ко мне, все трое по-военному отдали мне честь, и лейтенант сказал, что он понял за что он хотел бы сражаться и за что мог бы отдать свою жизнь!

Это было что-то потрясающее! Я никогда в жизни не чувствовал столько человеческого тепла сразу, дружеских чувств, искренней радости. Мои беседы с Жоржем Грийо не пропали даром. Его преемник, молодой офицер, быть может будущий генерал, полностью разделял его и мои идеи, и более того, был готов за них сражаться.

Это был один из самых прекрасных вечеров в моей жизни!

Ну а теперь вкратце рассказав о делах «военных» и научных, я должен вернуться к делам сердечным, которые должны подготовить читателя к главному, ради чего он видимо и взял в руки эту книгу.

Как я уже говорил, моя жена Настя была просто идеальной: красивой, верной, веселой, надежной помощницей во всех вопросах. Так обработка гигантского массива документов для «Армии Наполеона» (нами было рассмотрено одних солдатских дел около 10 тысяч!!) была бы невозможна без ее помощи. Но к середине 90х годов ее стал буквально мучить важный вопрос совсем другого порядка. Ей очень хотелось ребенка, а у нас его почему-то не было. Обратились к врачам, они прежде всего обследовали меня и заверили, что у меня все абсолютно в порядке. Дело в организме Насти. Она прошла какой-то курс лечения, принимала какие-то таблетки, я совершенно в это не вникал, но результат вскоре был. В конце 1996 г. Настя забеременела и в июне 1997 г., и у нас родился долгожданный ребенок. Это была дочь, которую мы назвали Анной.

Появление ребенка полностью изменило характер Насти. Нет, она вовсе не стала хуже, просто для нее вся система ценностей изменилась. Главным и единственным в жизни стал для нее этот маленький драгоценный комочек жизни, маленькая девочка, ставшая для нее центром мироздания. Она полностью ушла в материнство и не могла больше оказывать мне никакой помощи в моих делах, а они, как и раньше довлели на меня, не оставляя времени продышаться. А тут еще до этого мой верный помощник по всем административным и штабным делам ассоциации Владимир Шиканов (Лебрен) по ряду причин прекратил свою работу, и я остался фактически без всякой административно-технической помощи.

Но видимо природа не знает пустого места. И практически в тот же момент рядом со мной появилась молодая красивая девушка Анна. Она не была маленькой наивной девочкой, ей было 20 лет. Она была студенткой Института культуры. Но она настолько воспылала желанием быть со мной, что в первый же вечер, когда она пришла ко мне в гости, Анна тут же стал близка мне без малейших колебаний и сомнений.

Но она так же быстро стала настоящим преданным другом, и не просто другом, а ближайшим соратником, который взвалил на себя помощь во всех делах. Она стала и секретарем, и письмоводителем, она оформляла все официальные бумаги, которых было великой множество, ведь у меня были параллельно две функционирующие ассоциации: всероссийская «Военноисторическая ассоциация России» и на всякий случай сохраненная «Санкт-Петербургская военно-историческая ассоциация» соответственно с кучей необходимых отчетов. Скоро ей сверх всего этого пришлось стать и бухгалтером ассоциации со всеми вытекавшими из этого последствиями в виде кучи всяких административных бумаг, в которых я вообще ничего не понимал. Наконец Анна великолепно владела компьютером и при необходимости могла нарисовать компьютерной графикой любой план сражения или экономическую диаграмму.

При этом она была ласковой, нежной, веселой и просто идеальной в любви. Но кроме всего прочего нас объединяла общая система ценностей. Она также влюбилась во Францию через эпоху Людовика XIII, мира «Трех мушкетеров», прекрасно рисовала и будучи выпускницей французской специальной школы говорила по-французски почти как на родном языке. У нас с ней было столько общих тем и дел, что мы могли часами говорить, обсуждая будь то исторический вопрос, будь то какой-нибудь новый проект военно-исторической битвы, или бала. Когда же у нас появились деньги мецената, о котором я буду рассказывать позже, она стала к тому же блистательным редактором военно-исторического журнала. Ко всему прочему она умело владела кройкой и шитьем и могла прекрасно пошить любое изысканное платье наполеоновской эпохи, дух которой она просто безупречно чувствовала.

Ее духовные, моральные, эстетические взгляды были не просто близки мне, а совпадали на все 100 процентов. И если Настя была для меня «королевой», то Анна быстро стала блистательной придворной дамой, а если надо, настоящим офицером штаба, боевым другом и как-то чуть позже ей пришлось скакать за мной в галоп с саблей в руке в атаку в испанском городе Медина-де-Риосеко, где когда-то французская кавалерия Лассаля наголову разбила испанскую армию.

Настя легко прощавшая, или, точнее сказать, просто не замечавшая маленькие романы с красивыми девушками была в данном случае вероятно просто сокрушена.

Как-то раз, когда мы были дома, она почему-то позвала меня на кухню, так и не могу понять, почему именно туда, и сказала ровным спокойным голосом:

«Вы знаете (она обращалась ко мне на Вы), я прощала все Ваши увлечения, Вы знаете, как я была в этом вопросе великодушна, при этом оставаясь Вам беззаветно верной. Но мне кажется здесь (она даже не сказала о ком и о чем идет речь, было и так ясно) Вы перешли некую недопустимую черту… Словом, мы должны расстаться».

Я был, честно говоря, сражен. Никогда в своих мыслях я не думал о расставании с Настей. Она для меня была женой перед Богом и имея время от времени какие-то романы на стороне, я никогда не думал, что это может привести к разрыву. Я полагал, что в какой-то момент, быть может, она прервет молчание по этому поводу, возможно устроит какую-то сцену. Но мы никогда не разорвем наш брак.

Но здесь не было никаких сцен, даже малейших упреков — просто спокойное твердое решение расстаться!

Я не стал оправдываться, это было бы просто смешно. Она была права. Я лишь ответил:

— Поступай как ты считаешь нужным.

И Настя ушла. Ушла сначала к своим родителям, потом, встретив случайно своего старого еще школьного приятеля, который был когда- то влюблен в нее, согласилась уйти жить к нему. Лишь бы уйти.

Насколько этот уход для нее был далеким от чувства, говорит тот факт, что, когда через какое-то время она все-таки попыталась вернуться, буквально через несколько минут позвонил этот приятель. Она при мне, никуда не скрываясь с телефоном, жестко ему ответила: «Все кончено. Я больше не желаю с тобой видеться, и ты должен забыть этот номер телефона».

Это было сказано так твердо, спокойно, что трудно было бы сомневаться в принятом ей решении.

И потом, уйдя все же от меня окончательно, так как моя связь с Анной не оставляла нам возможности продолжать совместную жизнь, она стала просто жить с родителями, а потом, когда я сумел занять денег у одного моего бывшего французского друга и купил Насте небольшую квартиру, она стала жить там одна с ребенком.

Мы не развелись, мы были повенчаны и венчальные свечи так и остались нетронутыми, но мы больше не жили как муж и жена. Я приходил к ней в гости, заходил иногда за ребенком в садик, помогал, как мог, и видел, что Настя жила только одна с ребенком, никакого мужчины у нее не было.

Ну а Анна стала распоряжаться у меня дома. Она быстро навела идеальный порядок, продолжала вести все дела, была нежна и прекрасна в любви, хотя ее красивое лицо не соответствовало по стилю тому идеалу, который когда-то стал для меня навязчивой идеей, и который я невольно искал всю жизнь.

Тем не менее, я не собирался на ней жениться, пока один эпизод не произвел на меня мощное, я бы сказал определяющее впечатление.

В декабре 1999 г., если не ошибаюсь, мы должны были выступить на каком-то празднике в Гатчине, на плацу перед Гатчинским дворцом. Тут должны были быть русские и французские пехотинцы, а также русские казаки.

Я решил соединить «приятное» с «полезным». Наше официальное выступление должно было происходить в воскресенье, где-то в середине дня. Я предложил добавить к этому официальному мероприятию настоящий момент реконструкционного похода.

Отряд французских солдат (пехоты) под моим командованием должен был выступить в субботу утром из пункта «А» (деревни, лежащей где-то километрах в 20 от Гатчины) и двинуться по лесу, изображая отступление из России. Задача была пройти километров 25–30, выйти к деревне, назовем ее пункт «Б», откуда пролегал второй железнодорожный путь в Гатчину и оттуда на электричке можно было бы добраться до Гатчинского плаца за полчаса. При этом русская пехота и «партизаны» должны были выступить из пункта «В» и двигаться наперерез «отступающим» французам. Из пункта «Г» должны были выступить казаки с той же целью.

Предполагалось, что где-то к середине дня русские разъезды обнаружат французский отряд, а потом его атакуют. Произойдет игровой бой, где каждая сторона будет стараться действовать наиболее эффективно, ну а потом мы расположимся все вместе на огромном биваке в лесу, переночуем, отпраздновав это сражение, и утром легко доберемся до пункта «Б», где и сядем на электричку. Казаки доедут до Гатчины в конном строю. По времени все казалось выполнимым без особенного напряжения. Предполагалось, что будет много участников, если не сотня человек, то где-то близко к этому.

Сказано — сделано, «французы» с энтузиазмом готовились к «русскому походу», «русские» — к разгрому отступающих «французишек». Причем собиралось даже подъехать французское телевидение, чтобы заснять эту весьма приближенную к реалии реконструкцию.

Но как всегда на войне редко случается по задуманному. Дело в том, что суббота выдалась чертовски холодная, температура была примерно -15. Для короткой прогулки конечно ерунда, а вот для длительного марша, да еще с предполагаемой ночевкой под открытым небом, ясное дело не особо приятно.

В результате в пункте «А» в назначенное время собралось без особенного энтузиазма 20–25 «французов». Телевидение конечно не приехало, а единственной женщиной, которая отважилась отправиться в поход, была Анна.

Построив отряд, и произнеся энергичную задорную речь в стиле воззваний Наполеона, я двинул свой небольшой взвод в поход. Но с первых шагов мы столкнулись с непредвиденным. Дело в том, что я рассчитывал марш, исходя из скорости движения по дорожкам, обозначенным на подробной карте, предполагая дороги, пусть слегка и заметенными снегом, но легко проходимыми. Я считал, что скорость марша будет близка к скорости движения неторопливо идущего пешехода. Но оказалось, что все эти дороги и тропинки были просто завалены снегом так, что пришлось едва волочить доги где-то по колено, а где-то и по пояс в снегу! Шли, а точнее ползли, поэтому крайне медленно. До пункта, где предполагалась возможность «русского» нападения, было еще не близко, а стрелки часов уже неумолимо приближались к 16 часам.

В это время года, особенно в лесу, быстро темнеет, а в пять вечера уже должна была быть черная ночь. Я приказал разбить бивак, тащить валежник для костров, рубить еловые лапы для импровизированного лежбища. Предполагалось развести два костра, но в сыром лесу все плохо горело и пришлось удовольствоваться одним большим костром, вокруг которого в темной ночи сгрудились «отступающие французы», температура при этом опустилась до -20. Было уже совсем не до шуток, учитывая особенно, что мы были под открытом небом, одетые вовсе не как туристы, а в «правильную» одежду — мундиры, шинели, солдатские башмаки, офицерские ботфорты, кивера, офицерские шляпы.

Ко всему этому, как в фильмах про отступающих французов или пленных из-под Сталинграда тотчас добавились всяческие шарфы, платки и обмотки на ногах, чтобы их не отморозить.

А где же были русские партизаны и казаки? Не желая рисковать дорогими лошадками, казаки, ясное дело, не полезли в такой мороз в глубь леса, а чуть прогулявшись, преспокойно уехали ночевать на конюшню, находившуюся недалеко от Гатчины. Почти все пешие «партизаны» также не решились идти в глубь леса и вернулись домой.

Только где-то в 7–8 часов вечера из тьмы появились две фигуры, напоминавшие ожидаемых партизан. Они вышли сразу с поднятыми руками, понимая, что особо выпендриваться резона не было. Без нашего костра, посреди глухого леса, они просто могли бы умереть от стужи.

Конечно их приняли как родных, и тотчас зачислив во французскую армию, поставили на положенный паек — накормили и напоили.

Заснуть никому не удалось. Сразу припомнились мемуары о прелестных зимних биваках. Сидеть далеко от костра будет холодно, сядете близко, костер будет нагревать сторону, обращенную к огню, так что мундир начинает дымиться, но при этом сторона, обращенная «в поле», леденеет.

Так что, если Вы не хотите отдать концы, единственное решение, это вертеться как шашлык над углями, да подбрасывать в костер почаще валежник, иначе просто крышка. Выпить водки — согреет только на несколько мгновений, а потом наоборот станет холоднее от того, что организм ослабеет от алкоголя. Греться надо кипятком, что мы по возможности и делали. Впрочем, один из партизан, известный реконструктор Алексей Аранович, так нагрузился трофейным «шнапсом», что отрубился и рухнул где-то неподалеку от костра. Напрасно все пытались его растолкать, восклицая попеременно: «Разбудите его! Он замерзнет! Он умрет!..»

Бал. Анна слева от меня в темном платье

Но самое интересное, что храбрый «русский партизан» поспал несколько часов и ко всеобщей радости и удивлению встал на ноги вполне здоровым и даже, кажется, отдохнувшим!

За исключением этого феномена, не получившего научного объяснения, не спал больше никто. Я с Анной как возможно кутался под широким, но тонким генеральским плащом, однако спать было, как я уже говорил, невозможно.

После полуночи костер начал затухать, так как люди подкладывали дрова как сонные мухи, да путь до пункта «Б», как я понял, займет явно не полтора часа легкой прогулки, ведь нам оставалось даже больше, чем мы прошли днем! Кроме того, вышла яркая луна. В этой ситуации марш был очевидно самым правильным решением.

Примерно в час ночи взвод в колонну по два стоял готовым к выступлению в поход. Раздалась команда «Peloton, garde-a-vous! Marche! (Взвод, смирно. Марш), и колонна медленно начала свой путь по глубокому снегу, освещенному лишь светом луны.

То ли чтобы точно соответствовать регламентам марша, то ли по каким-то инстинктивным соображениям, я приказал выделить арьергард из двух самых здоровых солдат, чтобы они шли в паре десятков шагов позади строя, чтобы в случае чего помочь отставшим. Согласно регламенту Наполеоновской армии, марш длился отрезками времени по 55 минут, после которых объявлялась остановка — передышка на 5 минут. Она называлась «Halte des pipes» («остановка трубок»), т. е. проще небольшой перекур.

Вот с трудом мы прошли около часа в темном лесу. «Halte des pipes!» раздалась команда. Отряд остановился. Все очень устали, кто- то действительно закурил трубку. Присоединился арьергард. В отряде все было в порядке.

«Peloton, marche!» и снова часовой марш и остановка «для трубок». На этот раз многие присели на землю, все жутко устали.

Еще час марша. Теперь по команде «Halte des pipes» все просто рухнули и растянулись прямо на снегу, задыхаясь от усталости. Я прогуливался между лежащих солдат и, как полагается командиру, шутил, что у нас прекрасная прогулка при замечательном на редкость живописном свете луны. Солдаты не роптали, но улыбались натужно. Только тут я понял, что арьергарда нет, и в строю тоже кого-то не хватает. Едва я подумал это, как показался один из солдат арьергарда физически закаленный, отслуживший в армии в Алабинском кавалерийском полку гусар де Брак (Андрей Лужбин). Он доложил, что вообще все неплохо, но с Жаном Ланном (Ильей Соколовым) небольшая проблема. Но это ничего, вдвоем (жаль, что я забыл имя напарника де Брака) они справятся и нас догонят.

Мы двинулись в путь. На следующей остановке арьергард не нагнал нас, но все остальные были в строю, и я, полагаясь на обещание верного гусара, приказал продолжать марш.

Наконец примерно через час или два пути мы прибыли в пункт «Б», небольшой полустанок, где было деревянное станционное здание, небольшая халупа, но к нашему счастью открытая.

Все тут же рухнули на пол и на скамейки, отдыхая после более чем пятичасового тяжелого марша… но арьергарда не было. Я уже хотел послать людей на их поиски, как вбежал де Брак и сказал: «Сир, с Ланном небольшая проблема, он больше не может идти, нужно еще двух солдат!»

Естественно тотчас двое солдат бросились на выручку боевым товарищам и примерно через полчаса в здание станционной хибары вошла невеселая процессия. Четверо солдат несли на руках лежащего «французского» офицера. Лицо его были примерно цвета этой бумаги, он едва дышал.

Все бросились к нему на помощь, растирая руками тело, вливая в рот каплю спиртного… К счастью через некоторое время забота товарищей привела его в чувство, и он хриплым голосом изложил историю, вызвавшую в памяти слишком реальные эпизоды отступления из России.

Оказывается, он устал, стал отставать, потом почувствовал, что не может идти, зато ему очень хочется спать. Он опустился на землю, почувствовал, что ему становится хорошо, его окутывает приятный розовый туман, веки сладко закрываются… и вот тут появились невежи, которые стали его будить и расталкивать!

Жан сказал точно то, что около 200 лет назад говорили десятки тысяч солдат в 1812 г.: «Товарищи, не трогайте меня. Оставьте, мне сейчас стало хорошо, я отдохну немного и вас догоню…»

Точно так умерли тысячи французских солдат и офицеров на пути отступления. Смерть обычно наступала примерно через 20 минут после погружения в розовое марево…

Вот уже действительно полная реконструкция!

Когда уже после нескольких часов отдыха и переезда на электричке мы бодро выстраивались на плацу Гатчинского дворца, приехало-таки французское телевидение. Я сказал им, что самое важное они пропустили и поведал историю о чуть не замерзнувшем офицере. У телевизионщиков глаза вылезли на лоб, и они воскликнули: «Не кажется ли Вам, что это немного перебор с реконструкцией?»

Это был, конечно, явный «перебор», но он получился, естественно, не специально и был предотвращен в строгом соответствии с походным регламентом, а как известно, армейские уставы пишутся кровью.

Все это интересно… а при чем здесь Анна? Я же кажется хотел рассказать о ней. Должен сказать, что все время марша она единственная не издала ни малейшего звука недовольства, единственная, кто вместе со мной подбадривала солдат, как истинная французская маркитанка. Но при этом у нее оторвалась подошва на башмаке, и она, кое-как перемотав башмак тряпкой, шла почти босая, рискуя сто раз отморозить себе ноги!

Когда я узнал об этом, для меня было решено, эту героическую девушку я не могу оставить. Мы стали жить вместе, но сразу появилась куча практических сложностей, пока я не мог купить квартиру Насте, пришлось оставить свое жилище и переселиться в комнату в квартире у Анны. Тогда у нее была жива старенькая бабушка, которая занимала одну комнату, другую занимала ее мама, одна была гостиной, а я с Анной умещался в оставшейся комнатке.

Но когда удалось купить квартиру Насте, я вернулся к себе, и мы жили с Анной уже со всем возможным материальным комфортом.

Но положение было все-таки очень сложное. Я не знал, что правильно сделать в этой ситуации, ведь я отказался между двух достойных, красивых, сильных, благородных женщин, которые совершенно очевидно любили меня. Но в данном случае рассудил Бог. В 2002 г. у Насти была обнаружена «астроцетома» головного мозга. У нее был тяжелый приступ, но после месяца — другого ее выписали из больницы и кажется подлечили, но болезнь не была побеждена. В 2003 г. у нее снова начался тяжелый приступ. Ее снова положили в больницу, сделали так называемую «химиотерапию», а потом через несколько дней она впала в кому. Она жила, дышала, ей вводили воду и питание как делают в этих случаях, но она вообще не двигалась. Через какое-то время ее перевезли из больницы к родителям домой… видимо врачи уже не надеялись на выздоровление… Она лежала бледная, но живая, только ничего не говорила, не шевелилась и не открывала глаза. Я навещал ее раз в день, через день, но лишь чтобы констатировать, что ничего не изменяется.

И вот однажды у меня в квартире зазвонил телефон, и я услышал дрожащий, взволнованный голос ее матери:

— Приезжай! Приезжай немедленно, ты можешь ее спасти! Приезжай!

Не понимая, что это значит, я бросился в такси и через полчаса был у

Настиных родителей. Ее мать, взволнованная до крайности, сказала, что Настя произнесла несколько невнятных слов, что-то шептала в ответ на вопросы матери, а потом, когда та вдруг спросила:

— Настя, кого ты любишь?

Она вдруг четко сказала:

— Олега…, и замолчала.

Это было единственное слово, которое она явственно сказала. Мать в слезах воскликнула «Ты можешь ее спасти! Помнишь, спящую красавицу! Поцелуй ее пожалуйста, поцелуй и она придет в себя, она выздоровеет! Я уверена!»

Да, действительно Настя с молодым лицом, ставшим от бледности не некрасивым, а наоборот каким-то ангельским, лежала точно, как спящая красавица из сказки. Я припал губами к ее губам, я целовал ее, говорил ласковые слова, целовал снова…

Но увы, сказка Шарля Перро не повторилась. Спящая красавица осталась абсолютно неподвижной… Но вдруг я увидел то, что не забуду никогда до конца жизни: из глаз лежащей в коме Насти потекли слезы!! Это были две или три слезинки, но это значило, что, будучи неподвижной, она оставалась в сознании, все слышала, все понимала и знала, что умирает…

Больше Настя не приходила в себя, ничего больше не говорила. Через несколько дней она умерла, был август 2003 г.

Так ушла женщина редкого благородства и достоинств, о которой осталась у меня только светлая память и благодарность.

Но жизнь продолжалась и та, которая осталась со мной, старалась ни в чем не уступать в достоинствах умершей. Она осталась такой же преданной, готовой помочь во всем. Без нее я, наверное, не смог бы написать книгу «Аустерлиц Наполеон, Россия и Европа 1799–1805», потому что она не только рисовала все схемы, но и работала со мной в архивах и, что очень важно, работала над копиями документов. Дело в том, что редко архивные бумаги, и в особенности частные письма написаны хорошим разборчивым почерком. Разобрать конечно можно, но для этого — требуется куча времени, причем, начиная читать документ, ты порой не знаешь, а стоит ли он затраченного на него времени? Часто, когда прочитаешь половину, понимаешь, что это безынтересная бумажка, и время, потраченное на ее разбор, просто потеряно. Анна взяла на себя работу разбирать многочисленные ксерокопии французских документов и печатать их, так что я получал их уже в легко читаемом виде.

Работа по переводу текстов из рукописных в печатные, это разумеется не исследовательская деятельность, но это огромная помощь исследователю. Я мог бы сам разобрать эти документы и напечатать их, но потерял бы уйму времени, и работа над книгой заняла бы намного больше.

Помогая в научной работе, Анна не бросила, не испугалась в час действительно смертельной опасности. Не помню точно уже, когда это произошло: 1999 или в 2000? Но то что было, помню в деталях.

Около 11 часов утра я собирался на урок в школе (тогда я еще читал лекции во французской школе, работая прежде всего в университете). Зашел в туалет, и в этот момент раздался звонок в дверь. Не имея возможности быстро покинуть соответствующее заведение, я крикнул Анне:

— Открой пожалуйста дверь!

Я услышал звук открывающейся двери, а потом дикий, чудовищный вопль Анны, крик такого ужаса и испуга, что я не думал вообще, что такой крик бывает. Конечно, зная наши 90-е, я примерно сообразил, что очевидно произошло. Несколько секунд, которые были у меня, чтобы поправить брюки, дали мне возможность приготовиться морально и сообразить, что нужно будет делать физически.

Я выскочил в коридор и увидел то, что примерно и предполагал увидеть. В дверном проеме стояли два типа уголовного вида, тот, который был впереди, держал в руках автомат, второго я видел хуже, не буду врать, чем он был вооружен.

Грубый возглас этих людей был вполне ожидаемый:

— На пол, суки, лицом вниз, иначе смерть!

Но дело в том, что несколько секунд уже хорошо подготовили меня к подобной встрече.

Я знал, что у меня в прихожей висит хороший добрый меч.

Единственной моей мыслью было — успею ли я добраться до меча. Бандиты видимо не обратили на него внимание, для них он был неким декоративным аксессуаром. Пользуясь их относительной неподвижностью, я стремительно схватил меч и ощутил в тот же миг какой-то прилив боевого духа, как воин-викинг из известного фильма. Враги хотят бросить его в яму со зверями, он просит только о том, чтобы ему дали возможность умереть с оружием. И когда ему вручают меч, он с восторженным криком: «Один!» (Один- Бог викингов), — бросается в яму, будучи уверенным, что он погибнет с оружием и попадет в Вальхаллу.

Так и я, как только у меня в руках оказалось оружие, я уже больше не боялся, что меня будут оскорблять и измываться надо мной. Меня могут только убить.

Относительно спокойным, но конечно громким голосом я крикнул Анне — Быстро звони в милицию! — на кухне у нас был второй телефон, и в тот же миг, увидев, что она проскользнула за мою спину, я издал отчаянный боевой рев, размахивая мечом и извергая проклятья бандитам. И это был не просто крик, а дикий угрожающий вопль.

Заглянув в дуло автомата, я решил в этот миг — я не боюсь смерти, я боюсь только бесчестья, издевательства со стороны бандитов, а не смерти.

С мечом в руках я был готов погибнуть как воин. У меня в руках было оружие, и как поется в прекрасной военной немецкой песне 1813 г. (увы, антинаполеоновской, но очень красивой) «Бог, который создал сталь, не хотел, чтобы на земле были рабы!»

У меня в руках была грозная сталь. Меня могли убить, но унизить меня не могли!

В настоящем бою противники понимают все уже на уровне взглядов, каких-то флюидов духа. Эти бандиты поняли, что я не блефую, я готов к смерти. Это значило для них, что для ограбления квартиры в которой, может, ничего ценного и нет (и действительно не было) придется «замочить» двух человек… и тут же сматывать. Ведь в 11 часов дня автоматная очередь, а возможно и две автоматные очереди явно вызовут нездоровое внимание соседей и как следствие, появление милиции.

Так что сделать мокрое дело можно сказать за бесплатно, для бандитов явно было не интересно — и они стремительно исчезли в дверном проеме, захлопнув за собой дверь.

Милиция прибыла довольно быстро, но разве для того, чтобы составить протокол. Бандиты конечно были уже далеко.

Для меня этот эпизод был очень важен. Я понял, что, выбирая бесчестье или смерть, я как мои герои наполеоновской эпохи выберу смерть. Ну а что касается Анны, я понял, что со мной надежный, верный друг. Она позже рассказала мне, что перепугалась ужасно при виде бандитов, но едва увидела меня с мечом, как тут же обрела уверенность и уже ничего не боялась.

Анна сопровождала меня на все военно-исторические реконструкции и как я уже говорил, однажды ей пришлось прикрыть меня в бою, как настоящей боевой подруге.

Не случайно поэтому она стояла рядом со мной 11 ноября 2003, когда из рук посла Франции я получил высокую награду этой страны — Орден Почетного Легиона.

Об этой награде нужно конечно рассказать отдельно. Помню как- то еще юношей, только увлекшимся армией Наполеона, сказал, что за то, чтобы получить этот орден, учрежденный Наполеоном, я готов был бы отдать полжизни.

Николя улыбнулся по этому поводу, сказав, что полжизни, это, наверное, очень дорого, а во-вторых заслужить эту награду просто невозможно.

Но это оказалось возможно, правда цена была, я думаю, не полжизни, а вся моя жизнь. Но все же, что было поводом?

Еще в 1993 г. я ввел традицию на Бородинском поле для «французских» войск военно-исторической реконструкции, приходить перед «боем» отдать почести монументу на Шевардинском редуте, на командном пункте

Наполеона. Этот памятник — изысканная стелла, увенчанная бронзовым французским орлом. На ней лаконичная надпись «Aux morts de la Grande Armee» (погибшим воинам Великой Армии). Интересно, что этот памятник французское правительство попросило разрешить поставить на Бородинском поле в 1912 г., в столетний юбилей сражения, когда на этом поле появились десятки монументов русским полкам. Время была, прямо скажем, более чем благоприятное для этого. Русско-французский союз был в самом апогее, все опасались войны с общим врагом — Кайзеровской Германией. И поэтому без всяких сомнений такую возможность французам предоставили. Памятник был изготовлен, погружен на судно, которое должно было транспортировать его через Балтику. И это судно затонуло вместе с памятником! И вот тогда по приказу Императора Николая II на русские деньги была сооружена точная копия памятника, и монумент был водружен на том же месте, на котором ему положено было стоять. Так что это не просто памятник французским солдатам, павшим в бою — это памятник взаимного уважения некогда отчаянно сражавшихся армий, затем примирившихся и ставшими братьями по оружию. Мне всегда он казался очень символичным. Именно этому монументу на Шевардинским редуте, мы создали традицию отдавать честь.

В 1993 г. нас пришло к памятнику человек 20–25. На следующий год значительно больше. К 1995 г. (или 1996 г., не помню) это было объявлено уже официально церемонией, и от посольства Франции был послан офицер французской военной миссии. Потом к нам приехал уже заместитель военного атташе, а в строю стояло уже не менее 200 солдат в униформе Наполеоновской армии. Тогда через год или два к нам стал приезжать не просто офицер от посольства, а сам генерал военный атташе и со все военной серьезностью он обходит строй наших войск. Били барабаны, играли флейты, знамена склонялись в воинском приветствии, а в строю по стойке смирно стояло уже около полутысячи солдат.

Смотр войск военно-исторической реконструкции (французская армия)

И вот в 2002 г. мы узнали, что на нашу церемонию должен был приехать уже сам посол Франции в сопровождении военного атташе и большой свиты.

Было много зрителей, узнавших о том, что будет производиться подобная церемония. Они стояли вокруг заасфальтированной большой площадки. Пространство перед строем было разумеется свободно на всю ширину этой просторной площадки, отряды войск стояли, прислонившись тылом к ее краю. Было много милиции, которая обеспечивала порядок, а нас в боевом строю было уже человек 700, не меньше. На правом фланге стояли гвардейские гренадеры, затем гренадеры линейных войск, затем линейная, легкая пехота, иностранные части на французской службе, артиллерия. Колыхались трехцветные знамена и сияли бронзовые орлы. Все ожидали появления посла в самом строгом молчании. Я предупредил небольшое оцепление из наших солдат и органов правопорядка, что, когда приедут машины, они должны будут остановится, не доезжая до фланга строя. Только посол и военный атташе должны будут выйти к строю, где я отдам им воинские почести, а потом проведу вдоль всех полков. В этот момент к ним смогут присоединиться несколько сопровождающих лиц. После этого смотра официальные лица должны были пройти к памятнику, где были установлены микрофоны, а войска, перестроившись, должны были продефилировать так, чтобы занять новую позицию ближе к памятнику, лицом к начальству. Все было ясно и четко оговорено и не вызывало никаких нареканий.

Но вот вдали появился огромный кортеж с мигалками. Я видел, как вдали мои драгуны оцепления напрасно махали руками, показывая, что машинам дальше нельзя ехать, что они должны остановиться.

Но в головном автомобиле сидел какой-то очень важный милицейский чин, который, наплевав на все наши обычаи и правила, не только не остановил кортеж, а еще и поддал «газку» и, раскидывая в стороны всех солдат оцепления, зрителей и милиционеров выехал прямо всем кортежем на площадку перед строем, которая мгновенно оказалась забитой двумя десятками машин. Всякая атмосфера церемонии, серьезность, уважение, достоинство были сразу грубо растоптаны этим жестом. Позже я узнал от своих солдат, что у всех возникло ощущение, что на них просто наплевали.

Я в бешенстве бросился на коне на начальника этого кортежа и в не слишком любезных выражениях потребовал, чтобы машины убрались отсюда. Полковник милиции, если не ошибаюсь, ответил грубо, наплевательски, да еще сопровождая свои выкрики угрозами.

Но тут вмешался посол. Он все понял и буквально подбежал к начальнику милиции и в самой настоятельной форме потребовал, что все, о чем я прошу, было немедленно выполнено! «Немьедленно!» — требовал он. Начальник заколебался, но посол начал уже серьезно сердиться и милиционеру ничего другого не оставалось как подчиниться, а посол еще долго восклицал с французским акцентом «Немьедленно!», «Немьедленно!», жестами показывая, что все машины должны уехать. Машины заметались, милиционеры тоже. Теперь на место огорчения войск пришел веселый солдатский хохот.

Минут через десять площадка перед строем была свободна.

Посол еще в некотором беспокойстве воскликнул по-французски, обращаясь ко мне от волнения не по фамилии, а по имени:

— Олег! Теперь все хорошо!

— Да, господин посол! Теперь Вы должны встать с генералом туда (я показал куда) и выйти к середине строя, когда услышите команду.

Теперь наступила гробовая тишина, в которой я громко скомандовал:

— Garde a vous! Presentez vos armes! (Смирно, на караул!)

Безмолвный строй резко звякнул сотнями ружейных замков, оружие

торжественно блеснуло перед фронтом. Под грохот барабанов и свист флейт я встретил посла и военного атташе ровно перед серединой строя, отсалютовал, отдал рапорт и тут же, спрыгнув с коня и отдав его ординарцу, повел посла и генерала к строю. Обход, как и полагается, начался с правого фланга.

— Господин посол. Полк гренадеров Императорский гвардии в Вашем распоряжении — все москвичи.

— Господин посол, гренадеры 18-го линейного полка и сам 18-й линейный полк — город Череповец.

Ну а дальше последовали номера полков и названия городов Санкт-Петербург, Смоленск, Новгород, Казань, Самара, Саратов, Новосибирск, Красноярск!..

И все эти части, гордо отдавая честь оружием, восклицали «Vive L'Empereur! Vive la France!» Посол и атташе были явно в шоке, они не ожидали увидеть столько русских людей, приехавших со всех концов нашей великой страны и с таким чувством по отношению к Франции, с такой серьезностью и такой гордостью за свои мундиры.

Но особо поразил их, казалось бы, незначительный кусочек материи, а точнее то, что он означал.

— Господин посол, 46-й линейный полк, Санкт-Петербург.

У этого взвода не было знамени, лишь то, что во французской армии называлось фаньон, небольшой, размером с лист АЗ кусок материи, который на маленьком древке вставлялся в дуло ружья. Такой фаньон служил тактическим знаком для роты или отдельного взвода. В строю его носили, как я уже сказал, в стволе ружья, в бою, конечно оттуда вынимали, если унтер-офицеру, носителю фаньона, приходилось стрелять.

Но удивило посла, что на фаньоне 46-го линейного полка не было никаких наполеоновских символов, а весь он был расписан бретонскими «горностаями», т. е. изображениям черных горностаевых хвостиков на белом поле — старинный средневековый герб этой французской провинции, никакого отношению к Наполеону не имеющий.

Посол с интересом посмотрел на фаньон, а потом перенеся взгляд на меня, сказал с улыбкой, полагая, что речь идет о каком-то недоразумении:

— Hermines de Bretagne? (Бретонские горностаи?)

— Ну да, конечно, господин посол, ведь 46-й линейный формировался почти полностью из бретонцев и неудивительно, что солдаты решили отметить это на своем ротном фаньоне…

Я естественно говорил все это по-французски, а наши солдаты 46-го линейного им владели, прямо скажем, не самым лучшим образом, но суть разговора они уловили и вдруг весь их строй гаркнул громовым голосом:

— Vive la Bretagne! (Да здравствует Бретань!)

Тут уже посол и генерал были просто потрясены.

Церемония прошла великолепно, а когда после того, как батальоны продефилировали к памятнику, а моя «французская» армия построилась вокруг него, закончились официальные речи, оркестр грянул «Марсельезу». Состояние у всех было такое, как если бы мы перенеслись в Наполеоновскую эпоху и действительно готовились к великой битве.

Через три часа после этого мы разыграли на так называемом «плац-театре» реконструкцию сражения, и она прошла безупречно.

С этого момента и до лета 2003 г. я почти не общался с посольством, как вдруг мне позвонил генерал военный атташе и в разговоре произнес: «Я поздравляю Вас». Я не очень понял, к чему относятся поздравления, но он повторил: «Я поздравляю Вас — эго высочайшая награда». Я опять ничего не понял и только с третьего раза узнал, что президент Франции Жак Ширак подписал декрет о моем награждении Высшей наградой Французской республики орденом Почетного Легиона.

Я уже писал, как первому я об этом рассказал своему старому другу Лассалю. Тут же я должен сообщить, что мне дали на выбор решить, где мне хотелось бы получить награду. Это мог быть либо Париж, либо Москва, либо Санкт-Петербург. Я выбрал Москву, сюда я мог пригласить больше всего своих друзей, достойных увидеть этот торжественный момент.

Кроме того, еще недавно в Москве существовало удивительное место, резиденция французского военного атташе. Особняк на берегу Москвы-реки был в свое время штабом эскадрилья «Нормандия- Неман». По окончанию Второй Мировой войны — это здание было оставлено за французской армией и стало резиденцией французского военного атташе (главы военной миссии) будучи тем самым единственным в российской столице зданием, принадлежавшим иностранной армии. Совсем недавно это здание было изъято у французов. Уж больно лакомый кусочек — особняк рубежа Х1Х-ХХ вв. на берегу Москвы-реки в нескольких сотнях метров от Кремля! Но тогда в 2003 г. он продолжал оставаться символом русско-французской воинской дружбы.

Награждение было назначено на 11 ноября. Этот день мало, что говорящий большинству русских, во Франции очень важная дата, 11 ноября 1918 г в вагончике маршала Фоша представители германского военного командования подписали акт о «перемирии», как это дипломатично называется, но фактически о капитуляции Кайзеровской Германии. Тем самым победоносно была закончена самая кровопролитная война в истории Франции.

Церемония была обставлена очень торжественно. Я пригласил моих друзей «офицеров» реконструкции «русских» и «французских», почетный караул из солдат 18-го линейного полка под командованием батальонного командира Жерара (в повседневной жизни подполковника Сергея Беляева), прибыли естественно все офицеры французской военной миссии вместе с генералом командующим миссией, но что особенно трогательно, пришли последние оставшиеся в живых ветераны эскадрильи «Нормандия-Неман», русские механики, обслуживавшие самолеты французских летчиков. Было необычайно волнительно получать поздравления от этих людей, которые рука об руку с французскими боевыми товарищами прошли самую страшную войну в истории, некоторые из них удостоились французских Военных крестов, но по статусу они уступают Ордену Почетного Легиона, основанного в мае 1802 г Наполеоном Бонапартом как главная награда Франции, которая равным образом призвана вознаграждать военные и гражданские заслуги людей, совершивших из ряда вон выходящие поступки во имя Франции.

Орден вручил мне посол г-н Жан Каде, и произнес речь о том, что я внес большой вклад в развитие русско-французских отношений и русско-французской дружбы, как за счет важнейших научных исследований, так и счет организации грандиозных мероприятий военно-исторической реконструкции, которые способствовали развитию добрых взаимоотношений между русским и французским народами. Для меня это был один из самых важных моментов в жизни и не раз после, когда я думал об этом, я вспоминал слова моего друга Лассаля: «Сир, значит наша жизнь не прошла зря!»

Если первые устные поздравления с награждением меня орденом Почётного легиона я получил от своего старого друга Лассаля, то первое письменное поздравление, написанное в самой изысканной форме, мне пришла от лорда и леди Бригхаус. Да, да, от самого настоящего лорда из древней аристократической семьи, предки которого вели происхождение от рыцарей Ричарда Львиное Сердце и оказались в числе тех немногих представителей древних родов английского королевства, которые сохранились несмотря на страшные потери британской знати в войнах «Алой и белой розы» в конце XV в.

Естественный вопрос, откуда эти люди знали меня и что нас связывало? А сблизила нас история Испанского похода Наполеона, где как известно французам пришлось сражаться не только с остатками испанской регулярной армии, ополченцами, партизанами, частями португальских войск, но и великолепными полками британской армии. Война в Испании 1808–1813 гг. с самого начала моих занятий наполеоновской истории привлекла меня своей мрачной романтикой. Это самая продолжительная, самая кровопролитная и самая неизвестная война наполеоновской империи. По жестокой иронии судьбы истории этой войны суждено будет сыграть огромную роль и в моей последней трагической любви… но об этом позже, а сейчас поговорим о самой Испанской кампании.

Когда человек чего-то очень сильно желает, к чему-то очень сильно стремится, он обычно так или иначе столкнётся с объектом своей страсти. Так вышло и у меня. В самом начале 1999 года я получил письмо из Испании из города Ла-Корунья от некого Мануэля Аренаса, известного книготорговца и председателя исторического общества, поставившего перед собой цель провести первое крупное мероприятие исторической реконструкции на территории Испании.

Нужно сказать, что до этого о военно-исторической реконструкции в этой стране не было слышно вообще. Первая группа реконструкторов в Испании возникла лишь в конце девяностых годов под руководством упомянутого Мануэля Аренаса. Их было человек 15–20 в мундирах королевской испанской артиллерии. Удалось Мануэлю изготовить и две пушки наполеоновской эпохи, и он со своей группой устраивал небольшие показательные выступления в своем родном городе Корунья и в соседнем Ферроле, где хорошо сохранилась старинная крепость. Но Мануэль мечтал дать толчок для рождения многочисленных реконструкций наполеоновской эпохи в Испании Как известный богатый предприниматель он был вхож в кабинеты многих чиновников и был знаком с сенатором-мэром Коруньи. И Мануэль добился выделения крупных финансовых средств на проведение 190летнего юбилея битвы, которая произошла 16-го января 1809 года рядом с этим городом.

Денег было много, а вот «солдат» было не просто раздобыть. Тогда никто из реконструкторов ничего не слышал о таких мероприятиях в Испании, и это в понятно, так как их и не было. Пришлось заманивать людей полностью оплаченными дорожными расходами и обещанием шикарного приема. Так удалось добиться согласия на приезд около двухсот великолепно экипированных английских реконструкторов, благо они могли очень удобно и приятно совершить путешествие из Англии на круизном судне. А вот французскую «армию» собирали с миру по нитке. Согласилось приехать несколько десятков реконструкторов из Франции, несколько немцев, итальянцев и англичан во французских мундирах. Наконец сами артиллеристы Мануэля также должны были «сражаться» за Французов, благо и униформа была почти точной копией французской, а испанские пушки были просто-напросто сделаны по системе Грибоваля. Так удалось набрать человек 150–200.

Оставалось подобрать командира.

И тут у Мануэля не было вопросов. Ещё в начале девяностых годов он прочитал обо мне несколько статей во французских журналах и видел репортажи по TF1, и как позже он сказал мне, именно мой пример вдохновил его на создание реконструкции в Испании. Поэтому он не представлял себе первую большую «битву» на территории его страны без моего участия.

Я согласился прибыть в Ла-Корунью с тремя моими офицерами, Анной и наемным водителем, который с тысячью приключений довез нас на микроавтобусе из Петербурга в Ла-Корунью, с одного конца европейского континента на другой.

Так летом 1999 года я возглавил в реконструкции сражения при Корунье разноплемённое войско из французов, русских, немцев, англичан, итальянцев и испанцев!

Передо мной была отлично обмундированная и дисциплинированная английская «армия» под командованием сына лорда Бригхауз Рональда Бригхауза (напомню, что сын лорда принимает титул лорда только после смерти отца). Рональд исполнял роль генерала Мура, командовавшего британскими войсками в битве под Коруньей, а я соответственно роль маршала Сульта, который вёл французов. Контраст между «армиями» реконструкции был разительный — со стороны англичан стройный ряды, со стороны «французов» отдельные кучки «солдат» в разномастных мундирах. Но с учётом того, что битва при Корунье в январе 1809 г закончилась боевой ничьей (правда со стороны англичан погиб сэр Джон Мур, а его армия после сражения поспешно покинула Испанию на кораблях), сценарий нашего исторического спектакля был соответствующий. Та и другая «армии» должны были изобразить атаки и отходы, и «бой» должен был завершиться возвращением всех на исходные позиции, но после «гибели» по сценарию английского главнокомандующего, руководство британскими отрядами принял некто Алан Ларсен, известный в исторических кругах как яркий английский шовинист и хулиган на поле «боя». С учётом того, что реконструкторы из Великобритании встречались до этого с французами только на поле Ватерлоо, где все кончалось конечно же разгромом французов, видя также очевидный контраст между «армиями», он решил похулиганить, и в конце «битвы» наплевав на все сценарии, повёл красные линии английской пехоты в яростную атаку. Конечно никто никого не убивал, но вид плотно сомкнутых взводов, в которых стояли здоровые агрессивные мужчины, отбрасывавшие тех, кто пытался их остановить ударами корпусом и прикладами, произвели свой эффект. Моё «войско» позорно побежало и побежало не символически «по-театральному», а по-настоящему.

Но увидев это, я закричал на всех европейских языках, которые знаю: «Стоять! Стоять со мной!» и так собрал горсть солдат разных наций. Они, видя мою решимость, собрались вокруг меня и склонили штыки в сторону «врага». Тотчас беглецы, устыдившиеся своей ретирады, стали присоединяться к группе храбрецов, и английские отряды лихо гнавшие до этого моё войско, остановились. Им стало понятно: либо драться по-настоящему и возможно даже с пролитием крови, либо встать на месте. В результате вся английская «армия» остановилась, а все «французы» собрались вокруг меня.

И тогда Алан Ларсен, подскакав к нам с перекошенным от злобы лицом, закричал (конечно по-английски) чтобы мы убирались с поля. Увидев подобную наглость, я не стал даже пытаться что-либо объяснить ему на своем далёком от идеала английском языке, а просто отправил Алана с его войском куда подальше крепкими русскими выражениями. Конечно мой оппонент не понял значения слов, зато уловил интонацию безошибочно. Более того сам факт того, что человек отвечает ему не на английском, единственным, по его мнению, языком «не дикарей» привёл Алана в ярость. Будучи прекрасным наездником, он поскакал прямо на меня и попытался рубануть саблей, конечно не с целью убить или ранить, но стукнуть чувствительно. Но я в юности серьезно занимался фехтованием и без труда отразил удар. Тогда Алан, выкрикивая ругательства, стал ставить своего коня на дыбы, чтобы сдвинуть меня с места и испугать. Я сделал тоже самое, отвечая принципиально только по-русски. В результате поняв, что запугать меня и моих «солдат» не удалось, Алан, покраснев от гнева, приказал своим отойти чуть назад. «Битва» окончилась…

Так состоялась моё первое знакомство с англичанами. Как ни странно, английские реконструкторы не только не стали меня осуждать за этот эпизод, но наоборот прониклись уважением, а Алан Ларсен если и не стал другом, то по крайней мере вёл себя по отношению ко мне на наших мероприятиях, как хороший товарищ. По иронии судьбы Алан станет одним из первых, кто после произошедшей в ноябре страшный трагедии, передал мне слова поддержки.

Что же касается Рональда Бригхауза, то в течение нескольких лет мы работали с ним в Испании в идеальных партнёрских взаимоотношениях, а на одном из мероприятий я имел честь познакомиться с его родителями лордом и леди Бригхауз.

Битва при Корунье стала для Испании примерно тем же, чем для российской реконструкции поход 1988 г. Власти Короньи под руководством мэра Васкеса Васкеса (я не ошибся, имя и фамилия этого человека звучат одинаково!) постарались «придать баталии» максимальный резонанс в СМИ, а приём участников был проведён на высочайшем уровне. Для «командующих» войсками был дан торжественный ужин в роскошном дворце, который представляет собой мэрия этого богатого города. На ужине присутствовали 12 человек: сенатор-мэр Васкес Васкес, английский принц член королевской семьи (не помню какой именно), посол Великобритании, какой-то представитель испанской королевской семьи, министр культуры Испании, автор этой книги, Рональд Бригхауз, Мануэль Аренас и ещё четверо человек — генералы современной испанской армии и высокопоставленные чиновники. По списку приглашенных понятно, как отнеслись к этой первой масштабной реконструкции в Испании власти Коруньи… а у меня в памяти от ужина осталось то, что никогда в жизни, даже в Бургундии (!), я не пил такого восхитительного вина.

Но если серьезно, после «битвы» в Корунье повсюду в Испании стали возникать одна за другой группы военной реконструкции, и соответственно скоро «баталии» на испанской земле посыпались как из рога изобилия, благо испанская кампания длилась шесть лет, прокатилась война по всей стране и повсюду на территории Испании есть места, связанные с событиями 1808–1813 годов. Так я стал чуть ли не профессиональным маршалом Сультом, ибо меня в первые годы испанской реконструкции приглашали на все битвы на роль главнокомандующего. Корунья, Альбуэра, Медина де Риосеко, Касталья, Какабеллос, Виттория, Бургос. Во многих этих сражениях командовал маршал Сульт. Дело дошло до того, что в Корунье вышла книга о боевых действиях французов в Галисии (северо-запад Испании), где на обложке вместо портрета Сульта, командовавшего здесь корпусом, было помещено моё фото, конечно в мундире французского генерала (отличить мундир дивизионного генерала, который я всегда носил, от мундира маршала может только хороший специалист). Так с подачи моего знакомого Мануэля Аренаса я стал «крёстным отцом» испанской реконструкции. Особенностью мероприятий в Испании, которые устраивал Мануэль с моей помощью было то, что часто они проходили в местах, где великолепно сохранились исторические пейзажи поля сражений такими, какими они были два века назад. А лучше всего смотреть поля битв с седла боевого коня. Он пройдёт и поднимется на холм, проскачет по топкому полю, взберётся на откос, где не пройдёт ни одна машина, а с лошадьми, как мог понять читатель из главы 9 на «битвах» в Испании дела обстояло очень неплохо.

Свой первый объезд поля битвы и его окрестностей я совершил в 2001году в горах под Какабеллосом. Было интереснейшее приключение, о котором я не могу не рассказать, настолько оно походило на путешествие во времени.

Для начала отмечу, что Какабеллос — это прекрасно сохранившийся старинный городок на дороге паломничества в Сантьяго де Компостелла. Уже в Средневековье он процветал за счёт бесчисленных странников, идущих поклониться мощам святого Якова. В центре города сохранилось масса домов XVI–XVIII веков, здесь нет никакой промышленности, город живёт только туризмом и виноделием, так что пейзажи вокруг Какабеллоса словно сошли с картин старых мастеров.

Так как наши основные мероприятия происходит обычно в субботу и воскресенье, лошадей привезли в пятницу утром. Их выгрузили и привязали к коновязи. Со своим старым другом, в реконструкции лейтенантом драгунского полка Жаном Ланном, (в современной жизни архитектором Ильей Соколовым), тем самым, который чуть не замёрз в «отступлении из России» (смотри главу 13), я подошел к коневладельцу, поздоровался с ним, обменялся парой слов, а потом спросил:

— Нельзя ли было бы нам испробовать сейчас наших коней, ведь нам выступать на них сегодня вечером?

Владелец лошадей любезно ответил:

— Сеньоры, кони привезены для вас. Берите, когда вам нужно.

Такое в России нечасто можно было бы услышать от поставщиков лошадей для наших мероприятий.

— А если мы с моим адьютантом немного покатаемся за городом?

— Ну конечно, я же сказал, что лошади привезены для вас.

Тогда, недолго думая, мы с Жаном вскочили на коней и поехали по старой грунтовой дороге. Скоро мы оказались в невысоких, но необычайно живописных горах. И вот, проехав примерно полтора часа, мы увидели где-то в паре километров впереди в глубине долины деревушку, которая с такого расстояния показалось словно сошедшей с картины XVIII века, настолько она не имела ничего общего с современными населёнными пунктами.

Я предложил моему другу доехать до неё, и он с готовностью согласился. Спустившись по горным тропинкам, мы въехали в деревню. Ощущение было такое, что мы через какой-то невидимый портал переместились на 200 лет назад…

Старинные дома, булыжная мостовая, ничего современного и полная тишина. Ничего, ни людей, ни тем более машин. Был слышен только стук подков наших коней. Мы с недоуменным восторгом смотрели по сторонам, не так часто совершаешь путешествие во времени!

Но вот нам попался на глаза единственной житель. Это был почтенного вида сеньор, который задумчиво курил сигару, и увидев нас невозмутимо поздоровался. Мы ответили тем же. Тогда испанец спросил, а не мог бы он пригласить нас к себе в гости на бокал вина?

Мы ясное дело не стали отказываться от приглашения, тем более хотелось немного передохнуть после скачки по горам. Мы спрыгнули на землю, привязали наших коней и каким-то старинным железным кольцам и вошли в дом.

И здесь мы снова все также были в начале XIX века. Интерьер, обстановка, посуда — все было из «нашей» эпохи. Мы поговорили с нашим новым знакомым и узнали от него «тайну» деревни. Дело в том, что Сан-Клементе, как она называлась, была деревней виноделов, а так как дело было где-то в середине сентября, во всю шёл сбор винограда. Это для виноделов время священное. Все от мала до велика уходили собирать виноград с рассветом, а возвращались лишь с закатом, ведь виноград должен был быть собран вовремя.

Мы поблагодарили нашего любезного хозяина за прием, сели на коней и вернулись в Какабеллос, где, как и принято в Испании, все торжества начались вечером. После парада, во время ужина, который, как и положено, был очень поздно, я рассказал всем кавалеристом, французским и английским об удивительном путешествии в прошлое, которое мы совершили с Жаном и предложил назавтра утром всем отправиться в это удивительное место. Все кавалеристы с энтузиазмом согласились. И вот в субботу рано утром отряд из двух десятков всадников во французских и английских мундирах направился в Сан-Клименте. Зная дорогу, мы добрались до цели нашего путешествия сравнительно быстро и снова оказались в деревне, где никого не было. Удивление французов и англичан было искренним, никто не предполагал увидеть такое!

Но оказавшись в деревне «нашего времени», мы решили использовать это по «полной программе». Устроили игровой бой для себя, скакали по старинным улочкам, сходились в сабельных сшибах, палили из карабинов и пистолетов. Думаю, что если бы мы устроили такое где-нибудь в Германии или во Франции, то оказались бы в полиции. Но здесь не было ни души, только ставня одного из окон приоткрылась и снова закрылась, но никто не сказал нам ни слова.

«Бой» завершился, мы вдоволь насладились путешествием по прекрасному Сан-Клементе. Я построила отряд в колонну по два, и мы собирались уже выехать в Какабеллос, как вдруг появился вчерашний испанец со своей неизменной сигарой в зубах и поздоровавшись со мной сказал:

— Сеньор, у Вас сегодня много друзей, столько много, что я не смогу вас всех принять у себя дома, но не угостить вас я не могу…

Из с этими словами он выкатил бочонок вина! Ведь деревня была деревней виноделов. Отряд спешился, мы привязали лошадей к каким-то деревянным балкам и с огромным удовольствием выпили великолепного терпкого темно-темно красного густого вина за здоровье хозяина и за гостеприимную и Испанию.

Но вот мы вернулись в город. Вечером мы должны были реконструировать уличный бой в Какабеллосе, который происходил в январе 1809 г. На средневековых улочках это смотрелось просто грандиозно! Грохот ружейных выстрелов, дым, скачущие кони и схватки на саблях. А вот и показалась наша артиллерия, два 12-ти фунтовых орудия системы Грибоваля. Я приказал развернуть батарею прямо на улице и дать зал по отступающим англичанам. Раздался ужасающий грохот двух тяжелых пушек, а вслед за звуком выстрела звенели разбитые окна и посыпалось стекло от витрины небольшого магазинчика. Я остановился в нерешительности, но тут ко мне подбежал какой-то испанец в мундире ополченца и сказал, что нет ничего страшного, это даже очень эффектно, и мэр за все платит: «Бейте, так, чтобы все гремело!»

Уговаривать нас было не надо. Продвигаясь по узкой улице вслед отступающему неприятелю, наша батарея грохотала без перерыва, и с каждым залпом сыпались со звоном разбитые стекла окон и витрин!.. Оказалось, что мэр города, он же самый крупный бизнесмен Какабеллоса, главный устроитель и спонсор этой «баталии» был фанатиком наполеоновской эпохи и платил за все расходы.

Но вот пройдя по длинной улице почти километр, мы вышли на центральную площадь, поистине шедевр архитектуры. Здесь стоял старинный собор и дома XVI–XVII веков. И здесь закипел отчаянный «бой» с испанским ополчением. Мы пошли в конную атаку, как вдруг какой-то испанец бросился на меня, и схватив стальной хваткой за мою правую руку, державшую саблю, замахнулся навахой, чтобы всадить мне её в бок, полагаю символически, и сбросить с коня уже вполне реально.

Этот человек был явно вдохновлён картиной Гойи «2 мая 1808 г», где изображено как испанцы нападают на конных мамелюков на службе Наполеона, стаскивают их с коней и режут навахами.

Я опешил, так как моя правая рука с саблей была парализована могучей дланью испанца, а левой я держал поводья горячего коня, и бросить их было крайне опасно. Я уже начал валится из седла, как вдруг сверкнул клинок палаша я обрушился на голову испанского «партизана», упавшего тотчас под копыта наших коней. Это Жан, скакавший следом за мной, рубанул своим палашом испанца по голове, не острием конечно, но так убедительно, что «партизан» был опрокинут наземь.

«Бой» продолжался ещё полчаса, уже на пространстве за площадью. Все закончилось прекрасно, публика была в восторге… Мы спешились и направились отдохнуть после горячей реконструкции, если так можно назвать опасный спектакль, участниками которого мы стали, как вдруг ко мне подошел Лани и сказал обречённо:

— Сир, дела плохо. Нам теперь наверняка не оплатят наши дорожные расходы и билеты на самолёт. Человек, которого я зарубил — это мэр города.

— Жаль, — ответил я, положив руку на плечо друга, — Но ты сделал всё верно. Не мог же ты дать сбросить с коня твоего командира!

Разговаривая так, мы шли к месту, где намечался пир после битвы, как вдруг мы увидели плотно сбитого мужчину лет 45–50 с перевязанной головой, одетого в мундир ополченца.

Этот человек, увидев нас, неожиданно издал радостный возглас и бросился к нам на встречу. Заходясь от восторга, он принялся нас обнимать и пожимать нам руки. Он говорил, что он просто на вершине счастья, ибо ему показалось, что он побывал в настоящем бою Испанской кампании! Оказалось, что это был «зарубленный» мэр. Так мы с Жаном стали самыми почётными гостями. Естественно, что в все расходы нам с избытком возместили, поблагодарили за великолепно проведённую реконструкцию и подарили кучу подарков! Вот какие мэры бывают в испанских городах!

Но основным нашим «неприятелем» в Испанской кампании были конечно не «ополченцы», а английские реконструкторы. Должен признать, что несмотря на всю спесь представителей этой нации, по отношению к тем, кого они уважают, они в большинстве случаев ведут себя как джентльмены.

Так с «лёгкими драгунами» 15-го полка, с которыми я сражался на улицах Какабеллоса и позднее в других «баталиях», мы не были друзьями, и даже вне игрового поля боя держали дистанцию. Но тем не менее со стороны этих людей я чувствовал уважение и со своей стороны уважал и как честного от важного врага.

Так, например, в конных сшибах на улицах города, о которых я писал, английские всадники рубились со всей силы, наотмашь… Но это было «театральное» фехтование, били не с целью поразить человека, а стремились нанести сильный удар по оружию, по уже поставленной в защиту сабле. Со стороны казалось, что мы убиваем друг друга, звенели сабли, летели искры от клинков, бешено ржали кони, но это было только внешним эффектом. Ни разу я не получил от английских драгун никакого подлого удара, ни тем более толчка, чтобы вышибить из седла. Конечно это было суровая мужская «игра», ведь кто-то мог, получив сильный удар даже «по защите», не удержаться в седле и рухнуть наземь, а тем более на булыжники, и получите тяжелое ранение, а то и просто разбиться. Так известный польский генерал на службе Наполеона, Винценты Красинский прошел десятки сражений эпохи Империи, сотни раз был под пулями и под ядрами, но погиб вовсе не в бою. Будучи уже генералом на русской службе по дороге на парад в Варшаве, его сбросил конь на булыжную мостовую, и Красинский разбился насмерть!

Так что наши игры были не лишены опасностей, и мы с моими английскими противниками прониклись друг к другу большим уважением. Что уже говорить о шотландцах! Среди них был старый волынщик, настоящий шотландский горец и соответственно человек не слишком симпатизирующий англичанам. Как-то после очередного «боя» в Испании он подошёл ко мне и с чувством крепко пожимая мою руку, он на английском языке с сильным шотландским акцентом, сказал:

— Ты огненный человек! Мы уважаем тебя! Очень уважаем. Зачем вот только ты носишь этот синий мундир! — он тыкнул пальцем в мой мундир французского генерала, — Сними его и надень шотландский плед! Мы примем тебя, как своего командира!

Конечно это было сказано под наплывом тёплых чувств, возникающих, когда воин видит нечто заслуживающее уважения, но всё-таки слова эти были сказаны не просто так.

В 2002 году мне позвонил на домашний телефон из заграницы. Человек говорил по-французски, но с явным английским акцентом. Он сказал, что английские реконструкторы приглашают меня на огромный военноисторический фестиваль, который должен состояться если не ошибаюсь в мае, километрах в ста к северу от Лондона. Фестиваль по всем эпохам от Древнего Рима до Второй мировой войны. Будет до трёх тысяч человек, из них около 600–700 занимающихся наполеоновской эпохой. Причём, как позже выяснилось, я был единственным приглашенным не англичанином (не по униформе, а по паспорту)!

Я поблагодарил, но ответил, что это конечно замечательно, но я ношу мундир генерала, зачем им нужен генерал без войск? Человек на другом конце провода ответил что-то невнятное. Я только понял, что со мной свяжутся позже.

Действительно, через три дня мне позвонили, и я услышал в трубке тот же голос:

— Мы поговорили с командирами всех английских групп, реконструирующих наполеоновскую армию, и они согласились встать под Ваше начало. Так Вас устроит?

Я ответил, что это большая честь и, конечно, на таких условиях я обязательно приеду. Я получил английскую визу в Санкт-Петербурге, но ехать до Лондона мне было совсем недалеко, так как весной я был приглашен читать курс лекций в Сорбоннском университете в Париже. Так что, взяв билет на скоростной поезд Париж-Лондон, я приехал в английскую столицу на вокзал с не слишком приятным для французского генерала названием Ватерлоо. Здесь меня встретили англичане, по инициативе которых, я был приглашен в Великобританию. Пару дней я жил в английской семье и немного освежил свои знания языка, погулял по Лондону, посмотрел на королевскую гвардию у Букингемского дворца, а в пятницу утром мы поехали на фестиваль. Огромный военно-исторический лагерь расположился у стен старинного замка.

В первый момент после приезда, взглянув на то, что у меня окружало, я сказал себе:

— Ну такой же бардак, как у нас…

По лагерю ходили люди, кто в исторической форме, кто без формы. Кругом ездили и разгружались десятки машин, везде было суета и толчея. Но к вечеру, к моему гигантскому удивлению, в лагере всё изменилось. Не осталось ни одной машины, все они были отогнаны на отдалённую стоянку, а все обитатели лагеря, разделённого по секторам по эпохам, оделись в одежду своего времени: рыцари в средневековые костюмы, пикинёры армии Кромвеля в свои плащи и пурпуэны, солдаты начала XIX века в униформу армий Веллингтона и Наполеона. Кругом были только исторические палатки и шатры, а люди, приехавшие на фестиваль, находились каждый в лагере на свою эпоху. Для тех, кто любил выпить и пошуметь в полукилометре от лагеря в огромном ангаре был устроен бар, где можно было пить и кричать, не мешая другим.

В лагере же запылали костры, вокруг которых сидели «солдаты» и «офицеры», негромко напевая песни своих эпох и пили, много пили… чая с молоком!

О, Боже, никогда бы не подумал, что можно так заваривать чай! Сначала наливают треть чашки холодного(!) молока, бросают туда чай, и только потом наливают кипяток. Может так делали только на нашем биваке? Не знаю, но думаю, что так делали все.

Я никогда так хорошо не спал в историческом лагере, как в эту ночь под приглушенный разговор солдат, негромкие красивые старинные песни и тихий звон котелков, кружек и ружейных замков.

Рано утром я был, как и положено в палатке английского главнокомандующего, чтобы договориться о наших планах. Сэр, имя которого я не помню, любезно принял меня в огромный палатке, обставленной антиквариатом начала XIX века. Можно было подумать, что как в Сан-Клементе, я на машине времени перенёсся на 200 лет назад. Генерал предложил мне сесть. Я несколько растерялся. Кроме его личного кресла, стояло ещё пара красивых кресел, но на одном лежал мундир и шпага, на другом офицерский пояс-шарф, шляпа и ещё Бог знает, что. И я из скромности решил присесть на, как мне показалось, небольшую «изящную табуреточку». На ней лежала только старинная карта. Я приподнял карту, но едва уселся на «табуреточку», как она с треском разлетелась на кусочки.

— Жаль, — невозмутимо спокойно сказал английский генерал, — Это был столик XVIII века для карт… Но ничего страшного.

Только тут я понял, что значит настоящий джентльмен. На его лице не дрогнул ни один мускул, и он остался таким же спокойно-любезным, как и в начале нашей встречи. Чтобы окончательно развеять все сомнения насчёт того, что это маленькое недоразумение никак не повлияло на наши отношения, он, выглянув из палатки и увидев ненастную погоду, сказал с серьезно видом:

— Вы знаете, это неправда, что в Англии всегда пасмурно и идёт дождь. Мой отец рассказывал мне, что он однажды видел солнце!

На этой шутливой ноте мы перешли к делам. Мой собеседник изложил мне план мероприятия и сценарий «боя» на субботу и воскресенье. Реконструкторы всех эпох давали по одному спектаклю в эти дни, каждая «эпоха» в строго отведённое ей время. Изложив мне план наших выступлений, он добавил:

— Как видите, согласно сценарию, битву в субботу выигрывают французы, а в воскресенье — англичане… Но дело в том, что солдат в британских мундирах в два раза больше, чем «французов». Зрителей же ожидается очень много, где-то 15–20 тысяч человек и все они, как легко предположить, ожидают увидеть победу английской армии. Поэтому мне пришла в голову мысль, почему бы не разыграть воскресный сценарий оба раза, и таким образом в субботу и воскресенье победит британская армия. Вы согласны? Поразмыслив секунд десять, я спокойно, но твёрдо ответил:

— Нет.

Английский генерал, в свою очередь чуть задумавшись, произнёс:

— Хорошо, пусть будет так, как Вы желаете.

Я ещё никогда не видел такого великолепного военно-исторического спектакля. Всё было сделано очень красиво, здорово обыграна местность — высокий холм из-за которого выдвигались красные линии английской пехоты, маленькая речка, старинный мостик. Но самое главное, что все просто потрясающе играли свои роли, как заправские актёры, импровизируя на ходу. При этом мои «войска» беспрекословно выполняли все приказы, а англичане, чтобы мотивировать свое поражение, стали нести огромные «потери» в «атаке» на мостик. Их ряды буквально сыпались под огнём французских пушек, а те, что всё-таки прорвались за мост, полегли от залпов французской пехоты.

Через 40 минут все поле «боя» было завалено «трупами» английских солдат, а адъютант британского генерала замахал белым флагом, предлагая что-то мне. Я выехал вперёд, навстречу мне на коне подскакал английский генерал и с поклоном отдал мне свою шпагу в знак поражения британских войск.

Я поднял свой трофей над головой, и мои солдаты воскликнули по-французски с английским акцентом: «Да здравствует император!» Что же касается зрителей, которых было видимо не видимо, с их стороны раздались лишь жидкие аплодисменты.

Только на следующий день, в воскресенье, когда мы в свою очередь честно «проиграли» сражение, я понял насколько благородным было поведение моего оппонента в субботней реконструкции. Когда английский генерал,

которому я отдал своё оружие, после «поражения» моей армии, проскакав вдоль зрителей, поднял над головой мою саблю, 20 000 человек издали громовой возглас восторга, над толпой взвились британские флаги, а зрители так бешено аплодировали, скандируя патриотические лозунги, что можно было подумать, что перед ними был не просто исторический спектакль, а была одержана великая победа над французами в настоящем бою!

Так я познакомился с английской реконструкцией прямо на её родине. Помню, как репортёры английского телевидения, зная очевидно о моих национальных предпочтениях, с некоторой опаской подошли ко мне, чтобы взять интервью. Но я нисколько не желая польстить хозяевам фестиваля, сказал то, что искренне подумал:

— Я считаю, что Англия — это столица военно-исторической реконструкции.

После этой фразы интервью у меня брали с нескрываемой симпатией, восхищаясь моим прекрасным знанием английского языка! Вот уж тут мне явно польстили…

Но вернёмся всё-таки с берегов туманного Альбиона на поле солнечной Испании. Одним из интереснейших событий для меня стала реконструкция в городе Медина де Риосеко. Этот город, подобно Какабеллосу, также прекрасно сохранился, но особо нужно отметить обширное поле сражения перед городом. Это большое поле площадью более 30 км² осталось таким, каким оно было 14-го июля 1808 г., когда маршал Бессьер разбил здесь вдребезги испанскую армию. В сражении особо отличилась французская кавалерия под командованием знаменитого Лассаля, сыгравшая решительную роль в разгроме неприятеля.

Но на реконструкцию приехала как назло очень мало французских кавалеристов. У «неприятеля» же было не только много испанских всадников, но и вдобавок приехали ещё и английские «лёгкий драгуны» 15-го полка, о которых я уже рассказывал. Солдаты и офицеры этой части носили синие гусарские (как я уже упоминал) доломаны и ментики, имели гусарскую экипировку и вооружение, и, конечно никакому русскому или французу не пришло бы в голову назвать их драгунами. Более того, по цвету своей униформы они почти точно совпадали с одним из французских гусарских полков. И поэтому мне пришла в голову мысль:

— А почему бы этим отличным кавалеристам не предложить сыграть роль французов? Тем более, что при Медина де Риосеко не было англичан и сражались лишь французы испанцы.

Я конечно знал о неприязни англичан к французам, но посчитал, что всё в этом случае говорит в мою пользу, ведь большим нарушением исторической правды будет участие на стороне испанцев английских войск, которых и отдалённо не было в этом сражении, чем «исполнение роли» французских гусар, на которых «лёгкие драгуны» на удивление походили. Наконец тот факт, что вместо преимущества в кавалерии французы явно уступают неприятелю в этом роде войск, причём очень сильно, также говорил в пользу моей идеи.

Я решил побеседовать по этому поводу с англичанами вечером накануне «битвы». В просторном дворе военных казарм, где мы расположились «на постой» вечером было оживлённо.

Английские «гусары» держались особняком. Их было человек 12, все отлично сложенные молодые мужчины лет 25–30, все подтянутые, великолепно обмундированные. Они сидели на скамейках и неторопливо попивали то ли ром, то ли виски. Их командир, чуть старше своих подчинённых, также хорошо сложенный, сухощавый, по-воински красивый, стоял чуть в стороне и молча курил сигару.

Я подошел к нему и поздоровался. Он ответил уважительно, но также бесстрастно, как и курил сигару. Набравшись храбрости, я на том английском, на котором могу говорить, сказал, что завтра у нас будет «сражение» и мой собеседник очевидно знает, что это было победа французской кавалерии.

— Yes, — холодно ответил офицер, выпуская клуб дыма. Тогда я добавил, что вот какая проблема. У нас очень мало всадников во французских мундирах, зато много испанских кавалеристов, да тут ещё прибыли англичане к ним на помощь.

— Yes, — снова произнёс мой собеседник с непроницаемым выражением

лица.

Продолжив, я сказал, что мундиры 15-го лёгкого драгунского очень похоже на французские, так почему бы доблестным кавалеристом этого полка не принять в бою участие на стороне наполеоновской армии?

На этот раз англичанин ничего не ответил, а просто посмотрел на меня как на сумасшедшего. Тогда я, чтобы мотивировать как-то своё предложение, добавил несколько утрируя:

— Тем более, что в этом бою все испанцы погибли…

Гусарский офицер вынул сигару изо рта и отрезал:

— Лучше быть мёртвым испанцем, чем живым французом.

Понятно, что на этом наши беседа завершилась, а я ещё лучше узнал о теплых чувствах, которые испытывают друг к другу две великие нации.

Так что пришлось ставить в строй всех, кого можно. В частности, несмотря на то, что я всегда был против участия женщин в реконструкциях баталий, я попросил Анну, которая сопровождала меня во всех походах, единственный раз помочь мне на поле боя. Настолько форс-мажорной была ситуация. У Анны был французский гусарский ментик, гусарские «чакчиры» (узкий штаны) и сапоги. Она неплохо сидела в седле и, разумеется оказалась в гуще очень нешуточного конного «боя». Я уже отмечал, рассказывая о Какабеллосе, что это было «театральное» фехтование с целью создания внешнего эффекта. Но стремительное движение коней, их внезапные прыжки и взбрыкивания из-за выстрелов, которые раздавались ото всюду, булыжная мостовая, пороховой дым, отчаянные крики, тяжелое оружие, пусть и с затупленной режущей стороной клинка, все это создавало совсем нешуточную опасность.

Так в этой схватке я нечаянно проткнул острием своей сабли запястье одного из англичан. Часа через два после «боя» я встретил его замотанного бинтами. Я конечно извинился за неудачный удар… Должен отметить, что этот английский реконструктор, также как «генерал», с которым я сражался на берегах туманного Альбиона, оказался настоящим джентльменом.

Понимая, что всё случившееся было неудачным происшествием, и никоим образом не сделано намеренно, он в ответ улыбнулся и на корявом французском языке сказал, что для него было честью получить ранение от знаменитого генерала реконструкции. Мы с ним искренне по-дружески обнялись.

На улицах Медина де Риосеко со мной рядом скакал ещё один человек, сыгравший большую роль в моей жизни. Его имя по белорусскому паспорту Михаил Милованов, но я никогда не называл его иначе, как Эврар де Монтегю, или просто Монтегю. Так звали его и все друзья. Он пришёл ко мне из мира средневековый реконструкции, и поэтому прежде, чем говорить о наших удивительных похождениях с ним, я должен сказать о том, какое имело значение рыцарство для меня.

Как я уже писал в самом начале, первый интерес к истории пробудил во мне бессмертный роман Вальтера Скотта «Айвенго», ибо, прочитав его, я безумно влюбился в мир рыцарства. Потом пришел интерес к XVII в., к наполеоновской эпохе, и они оттеснили Средневековье на второй план, но не заставили забыть его. Едва хорошо выучив французский язык, я занялся старофранцузским и вскоре стал свободно читать французские тексты XIV–XV веков в подлиннике. Более того, как ни странно, будучи студентом политехнического института, я нашел в библиотеке нашего ВУЗа книги, о существовании которых библиотекари и не подозревали!

Ведь до революции 1917 года — это был привилегированный Политехнический институт и для общего развития его интеллигентных студентов библиотеку обильно снабдили самыми разными трудами на исторические и философский темы, и в частности здесь хранилось целая куча старинных французских книг. Причём те, кто хранил их, в то время, когда я учился в Политехе, ничего не понимали в их ценности, и мне давали их на дом.

Так я прочитал в частности потрясающие по своей красочности и описанию деталей средневекового быта «Мемуары Оливье де ла Марша» знаменитого церемониймейстера Бургундского двора XV в. Великолепная книга для тех, кто любит рыцарский турниры, пышные церемонии, роскошные доспехи и геральдический знаки.

В публичной библиотеке (теперь РНБ) в отделе полиграфии я читал настоящие средневековые рыцарские романы и в частности знаменитого «Амадиса Гальского», любимый роман Дон Кихота, в том издании, которое мог бы держать в руках сам «рыцарь печального образа». Это было одна из первых французских печатных книг, вышедшая в свет в самом начале XVI века Ну и много, много других источников и исследований современных историков на эту тему. Так что я написал в свое время немало статей по истории рыцарства. Мне лично нравится статья в журнале «Империя истории» — «Рыцарство, как элита средневекового общества». По-моему, она есть в интернете. Посмотрите, если вы любите историю средневековья, кажется получилось очень неплохо.

Я сделал также много открытых лекций и в Университете, и вне его на тему различных событий средневековой истории. Одна из лучших — «Битва при Креси, или чёрная легенда о рыцарстве», выложенная в частности на YouTube, она набрала рекордное для исторической лекции количество просмотров.

Не удивительно, что среди тех, с кем я общался были прекрасные специалисты по средневековой истории. Я очень многое подчерпнул для себя из чтения трудов и личного общения с профессором Ю.П. Малининым, блистательным знатоком Франции позднего средневековья. Среди моих друзей был Андрей Куркин, один из самых замечательных знатоков истории герцогства Бургундия в XV в. И, конечно, вокруг меня было много тех, кто занимался практической реконструкцией Средневековья.

Как я уже писал, одним из ударных отрядов Санкт-Петербургской военно-исторической ассоциации, была так называемая «Княжеская дружина» — клуб, положивший начало серьезной реконструкции Средневековья в России. Вместе с «Княжеской дружиной» я участвовал в турнирах, битвах и пирах рыцарей и дружинников и старался сделать всё от меня зависящее, чтобы помочь развитию этого клуба. Два раза я возил воинов «Княжеской дружины» на интересные исторические мероприятия во Францию, один раз на огромное торжество в честь 500-летия создания регулярных пехотных полков во французской армии, празднество, которое состоялось на древнеримских римских аренах города. Ним, где великолепно выступила наша дружина, а второй раз в город Лаваль, на средневековый турнир, организованный моим другом, «рыцарем» Жилем Раабом. Этот человек, страстно увлечённый историей рыцарства и желавший представить эту историю людям во «плоти и крови» превратил, выкупленную им заброшенную старинную ферму в настоящей «живой» замок XII века, воссоздав в частности, в точности с исторической правдой донжон (главную башню замка) и вспомогательные сооружения. С моими доблестными дружинниками мы остановились на «постой» в этом замке. Здесь же мы почти сразу по приезду, сели на коней я в доспехах и облачении знатного французского рыцаря начала XIII века, мои дружинники в доспехах того же времени.

Мы поехали на прогулку в огромный дубовый лес, и здесь, как и в Какабеллосе, мне показалось, что мы совершили путешествие во времени. На этот раз в Средневековье. Когда мы в сверкающих доспехах и ярких гербовых одеяниях скакали по великолепной дубраве, мы наткнулись на десяток оленей, которые спокойно подпустили нас совсем близко, ведь когда олень видит всадника, он не воспринимает поначалу человека, и видит только коня, и чувствует только его запах. Так что мы могли скакать совсем рядом с прекрасными оленями, бежавшими по лесу, залитому светом солнечных лучей, пробивавшихся сквозь густые кроны дубов. Казалось, что это знатный рыцарь XIII века выехал на охоту со своим отрядом, и сейчас затрубит звучный рог и появятся наши пажи и оруженосцы с охотничьими трофеями.

Основатели «Княжеской дружины» Пётр Васин и Александр Иванов были моими близкими друзьями. Настолько близкими, что Александр создал даже конный отряд, обмундированный на наполеоновскую эпоху, чтобы сопровождать своего «сюзерена» не только в Средневековье, но и служить эскортом в Наполеоновском времени.

Другим замечательным воином реконструкции периода Средних веков, который стал в 90-е годы моим другом, был Клим Жуков (рыцарь Роже). Клим так серьезно занимался историей и реконструкцией Средневековья, что стал теперь одним из лучших специалистов в России по доспехам русских и западноевропейских воинов, а также по военной истории Средневековья вообще. Роже загорелся этой темой, если я правильно помню, выслушав доклад о рыцарских турнирах, который я сделал в далёкие 90-е годы. Теперь Клим (Роже) не только замечательный реконструктор и историк, но и великолепный лектор на YouTube. С ним я сделал целую серию интересных роликов о Наполеоне. Жаль, что они оборвались на самом интересном месте…

Конечно же, чтобы достойно находиться в мире моих друзей дружинников и рыцарей, я заказал себе доспех и вооружение (в частности тот рыцарский меч, который защитил нас с Анной от вторжения бандитов). Сначала мне изготовили достаточно примитивный кольчужный доспех XIII века с жутко неудобным «топхельмом» или «горшкообразным шлемом», название которого говорит само за себя. Экипировка наполеоновского генерала показалось теперь лёгким пляжным костюмом по сравнению с этим облачением. А что касается «топхельма», то в нём просто задыхаешься, так как у него нет забрала, а когда ты сидишь на коне, снять его на время, чтобы отдышаться просто не реально.

Интересно, что, когда я в первый раз оказался в конном бою на реконструкции (очень символической) Ледового побоища у стен Петропавловской крепости, я действовал по привычке, как в схватках наполеоновской эпохи, то есть своим мечом я бил по оружию и щитам своих противников. И тут ко мне, «магистру крестоносцев», подъехал какой-то «русский герой» и рубанул со всего маху топором мне по руке. Боль была адская, но к счастью у меня были надёжные кольчужные рукавицы, иначе я лишился бы кисти руки. После реконструкции мы с моими друзьями объяснили горячему «русскому витязю» в не слишком вежливой форме, что он был «в корне неправ».

Позже, когда у меня появились средства, я заказал себе великолепный «пластинчатый доспех» на конец XV века, такой роскошный, что его мог бы носить сам герцог Бургундский. Доспех делали полтора года два лучших оружейника Беларусии, и он вышел просто восхитительно. внешне. Носить его было же мягко говоря не просто, ибо он получился гораздо тяжелее настоящего, хотя казалось был идеально точно скопирован с лучших образцов того времени. Дело в том, что в Средневековье мастера ковали доспех из куска металла, которого постепенно превращали в пластины необходимой формы, причём сохраняя значительную толщину в опасных местах и наоборот делая доспех тонким там, где удар получить было маловероятно. За счёт этого доспех при всей его надёжности весил не так много. Так полный пластинчатый боевой (не путать с турнирным!) доспех весил всего около 25 кг, что для сильного, привычного к нагрузкам мужчины не очень много.

В рыцарских доспехах 1477 года

Напомню, что современный десантник российский или французский таскает на себе более 30 кг и с этим бегает, сражается, прыгает с парашютом, так что 25 кг для закалённого воина на плечах не страшно. Но мой доспех ковали из довольно толстого листа, чтобы он был прочным. В результате, будучи по форме таким как надо, он весил просто жутко — почти 38 кг! С учётом оружия, которое надо надеть — все 40 кг! Все это надевается поверх поддоспешника, плотной суконной куртки подбитой конским волосом. В общем ощущение такое, как если на ватник надеть железную плиту. Особенно приятно летом в жару!

Но всё-таки мой доспех был не только эффектным внешним, но как показала практика, весьма функциональным. Однажды мои друзья, и в частности де Брак, организовали рыцарский Турнир в городе Гдов. В мою задачу входило выехать в красивом доспехе перед зрителями в начале турнира, произнести яркую вступительную речь и далее занять место короля и с достоинством взирать на сражающихся рыцарей. Задача, прямо скажем, нехитрая.

Но коней все не везли и не везли… «Точность» российских коневладельцев, сдающих своих лошадей в аренду, могла бы войти в поговорку вроде: «Пунктуален, как сдающий лошадей реконструкторам», то есть человек, для которого сроки и обещания вообще ничего не значат. Наконец, когда нервы у всех были на пределе, с огромным опозданием появились коневозы.

Так как все сроки уже давно прошли, зрители истомились ожиданиям, коней разгружали впопыхах, обстановка была нервозная, я видел, как дрожит и волнуется предназначенный для меня конь.

Но делать нечего, турнир надо было начинать. Я вскочил в седло (конечно с подставки! В таких доспехах как были у меня, с земли на лошадь может сесть в седло разве что супермен), при этом у меня на ногах были гигантские шпоры XV века, длинные с огромной острой звёздочкой. Возможно, что эти шпоры случайно укололи коня в бок, и в тот же момент он почувствовал, что на него вскочил кто-то в куче железа. В результате, и без того дрожащий от страха конь, сошел с ума от ужаса и «понёс».

Иногда люди мало знакомые с верховой ездой говорят «меня понёс» конь, когда им просто сложно справиться со своей лошадью. Опытный всадник легко остановил бы эту неконтролируемую скачку. Никогда не забуду, как я посадил на своего личного, вполне доброго коня, одного моего друга, крепкого спортивного мужчину, но совершенно не знакомого с верховой ездой. И когда лошадь, несмотря на все мои наставления другу, поехала легкой-легкой рысью не туда, куда хотелось всаднику, он в ужасе закричал: «Он «понёс» меня!

«Понёс»!! Останови его, ради Бога!!»

«Понёс» — это, когда лошадь взбесилась и никакими обычными способами управления не остановить сумасшедшего «карьера» вашего скакуна.

И вот впервые в моей практике мой конь действительно «понёс», помчавшись с бешеной скоростью, не разбирая дороги, не замечая людей, перепрыгивая через какие-то торговые ряды, приводя в ужас гуляющих в парке людей, издававших крики испуга, видя рыцаря, несущегося как стрела в никуда…

Я не мог ничего сделать, никакие самые жёсткие методы, которые применяют кавалеристы в подобной момент не помогали. А моё изначально открытое забрало шлема упало так, что стало к тому же почти ничего не видно.

Помню мысль, которая промелькнула в эти секунды:

— Что это будет: смерть или увечье?

В этот миг мой обезумевший конь понёсся по узкой дорожке вдоль который росли большие деревья. Я ничего не успел разобрать, кроме того, что в последние доли секунды увидел толстый сук, шедший горизонтально примерно на уровне моей шеи. Ещё через полсекунды я уже лежал на земле при этом, о чудо, я не почувствовал даже боль от падения! А ведь я получил сильнейший удар бревном по шее и рухнул с коня, скакавшего на огромной скорости.

Если бы такой же удар, в то же место я получил бы без доспеха, мне просто оторвало бы голову, никакая шея не смогла бы выдержать столкновения с толстенным суком на скорости примерно 50 км/час! И более того, если бы я надел неполный доспех, результат был тем же.

Но я к счастью, по какому-то наитию надел все элементы защитного вооружения, и в частности так называемый «бавьер» — фигурную металлическую пластинку, спереди соединяющую шлем с кирасой. Она была предназначена, чтобы защищать прежде всего шею и низ головы.

Так будущий герцог Бургундский, Карл Смелый (тогда его официальное имя было граф Шаролэ) в битве при Монлери в 1465 г. забыл впопыхах надеть бавьер и получил жестокую рану копьем в шею.

После моего падения ко мне со всех сторон бросились люди, очевидно предполагая, что как написано в школьных учебниках по истории, рыцарь, упав с коня, не мог подняться. Я уже точно не помню, оказал мне кто-то помощь или нет, в любом случае я мог бы встать и без всякой помощи. И что меня просто поразило, я вообще не чувствовал никакой боли от страшного удара суком и от падения. Вот что значит хороший доспех!

Из этого рассказа думаю читатель может понять, что автор этих строк имел, мягко говоря, некоторые отношение к истории Средневековья и его реконструкции.

На одном из мероприятий по этой эпохе в конце 90-х годов я познакомился с Монтегю. Это было в Выборгском замке, где я в средневековых доспехах конечно исполнял роль командира «шведского» рыцарского отряда. «Шведского» весьма символически, под моей командой были собраны все, кто имел западноевропейское вооружение, а мой будущий друг был в доспехах и «котте» рыцаря Тамплиера.

Монтегю (слева), Веслав (справа)

Позже Монтегю сказал, что, встретив меня, почувствовал во мне своего истинного командира, законного «короля» реконструкции. Без каких-либо намёков с моей стороны, он преклонил колени предо мной и поклялся быть моим верным вассалом до гроба… И действительно в течение многих лет Монтегю был вернейшим и отважнейшим другом, который сопровождал меня порой в самых трудных и опасных ситуациях. Бывший молодой офицер советской армии, живший в Минске после распада СССР, он не стал присягать Белорусскому государству, ушел из армии и работал на телевидении. Я кстати сделал с ним в 2000 году серию передач (24 передачи по 40 минут!) о Наполеоне. Этот «сериал» пользовался огромной популярностью в Белоруссии.

Красивый, сильный, весёлый, отважный и конечно ловелас Монтегю был просто настоящим французским офицером наполеоновской эпохи, возродившимся в XX в. Ради того, чтобы не покидать меня и на полях битв наполеоновской эпохи, он, не оставляя своих занятий орденом Тамплиеров, экипировался с моего разрешения на адъютанта дивизионного генерала. Он был со мной в десятках «боёв» и в частности при Медина де Рионеско, и всегда был в самых трудных ситуациях на поле в реконструкции и в жизни верным другом — сильным, отважным и всегда неунывающим.

В своем романе «Испанская война и тайна Тамплиеров» я вывел его в роли. Монтегю, и описал его просто точно таким, каким он был. Кстати и тема романа была выбрана неслучайно. Думаю, что после того, что я рассказал о моих походах в Испанию, понятно почему «Испанская война», а вот тайна Тамплиеров — это дань уважения тому, кто полтора десятка лет шел со мной рука об руку. Но прошло время и Эврар де Монтегю стал депутатом Парламента Беларуси Михаилом Миловановым. В последний раз он приехал, чтобы быть моим адъютантом на поле сражения при Ватерлоо в июне 2015 года. Мы радостно встретились, но на следующий день, так и не сев на коня, Монтегю исчез. В течение долгих месяцев он не отвечал на мои телефонные звонки, пока наконец через третьих лиц я не узнал, что он ушел из того мира, в котором мы с ним жили. Как выяснилось, он символически похоронил «капитана Монтегю», закопав свой великолепный, расшитый золотом адъютантский мундир у замка Угомон на поле боя при Ватерлоо. Полагаю, потому что одно дело, будучи пусть и преуспевающим и не бедным человеком быть «вассалом» и адъютантом другого преуспевающего человека, которого ты считаешь в чем-то превосходящим тебя. Другое дело, метить в члены правительства независимого государства и оставаться чьим-то адъютантом — это уже видимо сложнее. Наверное, это так, только уход Монтегю, нарушение им его же клятвы, я переживал очень тяжело, да и до сих пор вспоминаю об этом с горечью…

Но чтобы закончить рассказ о моём «ушедшем» друге «похороненном» на поле боя в Ватерлоо на весёлый ноте, я хочу раз уж мы говорили о конных ошибках, рассказать о забавном эпизоде из нашей Испанской кампании.

Это было в Корунье, куда Монтегю приехал первый раз на битву в Испанию. Приученный к общению с нашими «конюшенными девочками», которые при виде самых маленьких безобидных шпор кричат, что не дадут калечить бедную лошадку, Монтегю показал испанскому коневладельцу на свои шпоры на сапогах и задал вопрос:

— А ничего, что у меня шпоры? Можно их оставить?

Так как Монтегю задал этот вопрос по-английски, которым он владел конечно не как лорд Бригхауз, а задан вопрос был испанцу, который по-английски и того не знал, возникло непонимание. Наконец, после слов на разных языках и жестов, коневладелец, поставлявший в частности лошадей для корриды, понял вопрос и с удивлением вытаращив глаза на моего адъютанта произнёс:

— А как можно без шпор садится на коня?

На полях сражений Испанской кампании я был не только в сопровождении Монтегю, но и удивительно человека, настоящего польского рыцаря нашего времени Веслава Граховского. В 2000 году, когда мы с ним познакомились в Италии в 200-летний юбилей битвы при Маренго, ему было уже за пятьдесят. Гордый профиль, седые усы, и несмотря на годы, стальные мускулы и великолепное владение конем. Биография Веслава была неординарной. Сын польского улана, который в 1939 г. ещё атаковал немцев в конном строю с пикой наперевес, он был выходцем из старинной шляхетской семьи, пронизанной до мозга костей духом рыцарства. Оба его деда были уланами, трое предков были офицерами польской конницы Наполеона, прапрапрадед был знаменитый генерал Ян Гроховский, герой восстания Костюшко, павший на поле боя в сражении при Щекочине в 1794 году. Сам Веслав служил в армии социалистической Польши в спецназе. Потом стал каскадёром. Снимался во всех знаменитых польских исторических киноэпопеях и, конечно, в знаменитом фильме Ежи Гофмана «Огнём и мечом», где Веслав был на коне во всех батальных сценах.

Буквально с первых минут нашего знакомства Веслав проникся удивительной симпатией ко мне, подобно тому, как это было с Монтегю. Точас вызвался быть моим уланом эскорта в «сражении» при Маренго, где тут же показал свое искусство владения конем и пикой, силу и преданность. С тех пор в течение долгого времени, он сопровождал меня во многих походах, бессменно исполняя роль телохранителя в «бою» и в жизни. С такими людьми, как Веслав и Монтегю, можно было спокойно идти хоть к черту на рога, и смерть была бы не страшна, настолько мы заряжали друг друга весёлой отвагой! Это был оживший в XXI веке дух «Трёх мушкетеров», и я был поистине счастлив. Счастлив жить, дыша полной грудью, и скакать в галоп на лихом коне с такими восхитительными друзьями.

В своем романе «Испанская война и тайна Тамплиеров» я вывел Веслава Гроховского в роли… Веслава Гроховского. Не надо было менять ни имя, ни фамилию, ни внешний облик, ни даже звания и униформу! Я знал настоящего старшего вахмистра Вислинских улан такого, который словно был выходцем из Наполеоновской эпохи.

Вместе с Веславом небольшим эскортом Вислинских улан я очутился на поле боя под Альбуэрой на юго-западе Испании в провинции Эстремадур. Битва при Альбуэре 16 мая 1811 года была самый кровавой битвой Наполеоновской эпохи по проценту потерь от числа сражающихся. Даже при Бородине, где конечно в абсолютных цифрах русские и французы потеряли несравнимо больше, пропорция убитых и раненых к числу участников сражения было не такой страшной, как при Альбуэре.

«Oh, Albuera! Glorious field of grief.» — писал Байрон об этом поле сражения, и эта строка из стихов знаменитого поэта украшает панно на въезде в этот небольшой испанский городок рядом с которым, маршал Сульт, пытаясь прорваться к осаждённому Бадахосу, сошелся в отчаянной схватке с англо-португальской армией Бересфорда.

Эта битва была отмечена удивительным эпизодом. Пользуюсь густым туманом, три эскадрона польских Вислинских улан стремительно обогнули правый фланг линии английской пехоты и внезапной бешеной атакой просто уничтожили три батальона англичан бригады Колборна, а четвёртый, разбитый вдребезги бежал с поля боя.

Потери английской пехоты были чудовищными, пять английских знамён были захвачены храбрыми поляками, а один из улан в отчаянном порыве доскакал почти до самого главнокомандующего союзной армией Бересфорда, и был убит всего в нескольких шагах от него! После этого эпизода англичане не брали в плен поляков и добивали раненых на месте.

Мы с Веславом и двумя уланами поехали на рекогносцировку поля сражения, подобно тому, как это мы делали в Какабеллосе или Медина де Риосеко. Мы нашли то место, где произошла легендарная атака Вислинцев и здесь Веслав показал мне приемы с пикой на коне, в частности знаменитые «мулинэ».

Как известно пика — это оружие очень опасное…для самого его владельца, если он не обучен владеть ей в совершенстве. Она длинная, и любой опытный гусар или драгун мог без особого труда отклонить пику движением сабли, и дальше без труда расправиться с уланом.

Но совсем другое дело, когда пика в руках мастера. Гусар видит, как скачет на него улан, держа пику наперевес и готовиться отбить её в сторону саблей, как вдруг конец пики уходит вниз. Кавалерист с саблей не понимает, что происходит, как вдруг пика, совершив стремительное вращательное движение в вертикальной плоскости, возвращается сверху, и её острие вонзается в грудь гусара или в его голову.

Веслав показал мне этот и другие приемы на шаге, на рыси и потом на галопе. Мы скакали с таким порывом, что я, взяв пику у одного из улан, стал на галопе вращать её как учил Веслав. Мне показалось, что кровь одного из моих предков словно вскипела у меня в жилах.

Дело в том, что мой дед по отцовской линии был русским инженером Матвеем Соколовым, но женился он на девушке из старинного польского рода Зайончковских, единственной наследницей земель и поместья Витебской губернии. Это семья вполне вписалась в элиту Российской империи. Один из дальних родственников бабки был знаменитым генералом российской императорской армии Зайончковским, героем Брусиловского прорыва. Но один из моих предков был молодым офицером польских улан на службе Наполеона. Видимо он был восторженно предан Императору, как и многие представители польских дворянских родов, сражавшихся за Наполеона на всех полях Европы и особенно в ходе Испанской кампании, где покрыли себя славой польские Гвардейский шеволежеры под Сомо-Сьеррой, Вислинские уланы под Альбуэрой, а польская пехота под Фуэнгиролой, где был разбит и взят в плен английский генерал Блэйни…

Так что на поле боя под Альбуэрой меня словно охватили какие-то невидимые силы, какие-то флюиды, исходившие от этого поля славы польских солдат Наполеона.

Неудивительно, что благодаря Веславу во всех испанских походох меня сопровождал эскорт из крепких парней Вислинских улан, и польским уланам предстоит под Аустерлицем в 2005 году спасти меня уже от настоящей смертельный опасности, но об этом чуть позже.

В Испании со мной почти всегда были, и польские пехотинцы под командованием известного военного историка Анжея Жолковского, и они отчаянно рвались в бой с англичанами, хоть по-игровому, хоть по-настоящему.

Наконец моими адъютантами стали известны польские мастера исторического фехтования Томаш Абрамский и Януш Сенявский. Если Томаш служил под моим командованием всего лишь несколько лет, то Януш был моим адъютантом вплоть до рокового года.

О нём я должен сказать особо. Он происходит из стариннейшего дворянского рода, и его прабабка владела знаменитым дворцом Лазенки рядом с Варшавой.

Януш вплоть до недавнего времени был каскадёром-фехтовальщиком в театрах и на съемках исторических фильмов (последние заметная роль унтер-офицера, задиры и дуэлянта в фильме Ежи Гофмана «Варшавское битва, 1920 г.») пока не основал свою школу и фехтования. С помощью своих сыновей, отчаянных бойцов на холодном оружии, он воссоздал, опираясь на старинные тексты и гравюры, древнюю польскую традицию сабельного боя, так называемую «Крестовую школу» боя, принципиально отличавшуюся от ставшего классическим в XVII–XIX веках французского фехтования на саблях. Польская школа более жёсткая и агрессивная, больше предназначенная не для сражений в строю регулярной кавалерии, а для кровавых схваток с татарами в «Диком поле».

Недавно Януш снял свой первый фильм об этой фехтовальной традиции, я помог сделать субтитры для этого кино на русском языке. Увы, я не успел увидеть этот фильм с переводом, но думаю его легко найти на YouTube. Посматрите, фильм просто замечательный, а заодно познакомитесь с моим бывшим адъютантом.

Имея за плечами таких друзей, настоящих рыцарей, можно было смело идти не только в символическое сражение военно-исторической реконструкции, но и в настоящий смертельный бой!

Эти годы были для меня поистине временем счастья, когда в окружении преданных друзей Монтегю, Веслава, Януша, я прошел по полям Испанской войны с людьми сильными, отважными, преданными, по-воински красивыми, сидящих на конях как влитые, друзей с твёрдыми руками, горячими сердцами, поистине рыцарями, о которых я мечтал в детстве.

Пришел 2004 г, в который отмечалось 200-летие коронации Императора Наполеона. Я готовил проект огромного торжества в Париже по этому поводу, но, увы, требовались очень большие деньги, а достаточно щедрых спонсоров для этого найти не удалось, точнее удалось, когда было уже поздно.

В начале 2005 г. ко мне в Петербург приехал один из секретарей известного тогда бизнесмена «олигарха» Виктора Николаевича Батурина, брата жены мэра Москвы Лужкова. Тогда Батурин был на подъеме, его личное состояние измерялось сотнями миллионов долларов, а влияние за счет его сестры в Москве было огромным. Через своего представителя он предлагал мне встречу в Москве для обсуждения возможных совместных проектов. Я приехал в столицу и был принят Батуриным в шикарном офисе кампании «Интеко», вице- президентом которой он являлся, а президентом была его сестра.

Прежде всего Батурин высказал мне свою высокую оценку моей книги «Армия Наполеона», заявив, что считает меня в этом вопросе крупнейшим специалистом в России. На этом в основном деловой разговор и закончился, мы поговорили на ряд отвлеченных тем, и наша встреча завершилась. Однако я прекрасно понимал, что он пригласил меня не ради общей беседы, и очевидно встреча будет иметь продолжение.

Действительно, через некоторое время Батурин снова пригласил меня в Москву и на этот раз речь пошла на более конкретные темы. Он предложил мне возглавить крупный фонд, который Батурин обязался обеспечивать средствами, и эта организация по его замыслу должна была заниматься крупными культурно-историческими проектами.

— Какими? — естественно поинтересовался я

— Ну, какими Вы сами пожелаете, — был неожиданный ответ, — Мы будем решать с Вами вместе.

Он также заявил, что в моем распоряжении будет большой особняк в центре Москвы, где он желал бы на основе своей коллекции, которую он тогда усиленно собирал, создать музей наполеоновский эпохи.

И добавил:

— Ну а в остальном делайте, что посчитаете нужным, Вы ведь специалист в этом вопросе…

Было бы абсурдно отказываться от такого предложения. Я согласился, хотя конкретных дат и этапов реализации не было намечено. Я пригласил Виктора Николаевича с супругой посетить наше мероприятие на Бородинском поле в начале сентября 2005 г. Он прибыл, но с огромным опозданием, и битвы не видел. Мы просто поехали с ним после окончания мероприятия в шикарный ресторан где-то в Подмосковье и провели еще раз беседу о наших планах и перспективах.

На этот раз со мной была жена Анна (мы официально расписались вскоре после этой встречи) и в присутствии тогдашней супруги Батурина ныне весьма известной госпожи Яны Рудковской. Опять разговор был довольно общим, но все же очевидное желание работать вместе было намечено.

Осенью 2005 г., кажется, в октябре, я снова встретился с Батуриным в Москве. Опять был очень общий разговор, и я, чтобы привести его к большей конкретности, дабы мой собеседник мог лучше понять размах и значение, которое может иметь реконстукция, пригласил его посетить огромную «баталию», которая намечалась в Чехии в честь 200-летия битвы при Аустерлице, которая имела место 2 декабря 1805 г. (теперь Аустерлиц называется по-чешски — Славков, а бывший Брюнн, большой город рядом, это современный Брно).

В этой «битве» я был, во-первых, сценаристом, а во-вторых на поле боя я должен был командовать главными силами французской армии.

Батурин как ни странно легко согласился, не стал строить из себя недоступного олигарха, но как заядлый коллекционер решил внести в наше «сражение» весьма неожиданный вклад. Узнав, что на поле боя я буду исполнять роль маршала Сульта (разумеется, не как актер, а как командир «корпуса»), он предложил дать мне на мероприятие подлинную саблю, принадлежавшую Сульту, и показал ее фотографию. Возможно это и была подлинная сабля маршала, но видимо он носил ее на походе, а не в генеральном сражении. Она выглядела так скромно, что моя сабля-муляж была более нарядной, и кроме того сабля Сульта была саблей восточного типа, а мне такие не нравятся, и кроме того, казалась ветхой. Я вежливо отказался, но Батурину явно хотелось сделать что-нибудь, чтобы отметить свое участие в юбилее, и он сказал:

— А эту хотите?

И показал мне роскошную подлинную саблю Жерома Бонапарта, младшего брата Наполеона. Видя, что Виктор Николаевич предлагает ее искренне, с удовольствием, я, придя в восторг от шикарной ампирной сабли, с благодарностью согласился.

Я был уверен, что Батурин прилетит по крайней мере за день до «баталии», и я смогу надеть эту саблю для официальных церемоний накануне реконструкции. Но каково было мое удивление, когда я, прибыв за несколько дней до начала всех мероприятий в Брно, узнал, что Батурин прилетит на личном (точнее арендованном) самолете прямо утром в день битвы.

В этот день, целиком занятый подготовкой реконструкции, я послал на машине своего самого надежного «офицера штаба», мою жену Анну, чтобы она встретила самолет Батурина и его помощников и привезла их на VIP трибуны, где им приготовили места. О сабле я позабыл, да и теперь она была ни к чему, зачем таскать драгоценный антиквариат на поле, где возможно придется этой саблей сражаться?

Батурин приехал часа за три до начала сражения, может чуть раньше, я как раз стоял у края поля боя и заводил туда батальоны для подготовительных маневров. Увидев Батурина со свитой, я спрыгнул с коня, поприветствовал его и собирался снова сесть в седло, чтобы отправиться вслед за войсками. Как вдруг к моему огромному удивлению по знаку Батурина один из его помощников поднес мне скромную саблю Сульта и драгоценную саблю Жерома, на выбор!

Я был в легком шоке. Отказаться от такого щедрого подарка — значило бы обидеть человека, который явно хотел сделать мне приятное. Принять — очень рисковать. Что касается сабли Сульта, было совершенно очевидно, что она, как я и полагал, находится в совсем ветхом состоянии. Чего доброго, развалится.

Сабля принца Жерома была не только роскошной, но и показалась мне более прочной. Я поблагодарил Виктора Николаевича, отстегнул свою надежную саблю, предназначенную для фехтования (она специально была сделана польским мастером оружейником для этой цели, была очень прочной, и также имела тупое лезвие, что и требуется для постановочного «боя») и нацепил драгоценную саблю брата Наполеона, стоившую целое состояние.

Самое забавное, что тут как из-под земли появился принц Шарль Наполеон, прямой потомок Жерома (!), официальный глава современного, «императорского дома» Франции. Мы поздоровались, и я, вытащив из ножен саблю с золочением на клинке, произнес:

— Вот, иду в бой с саблей Вашего прадеда!

Принц не поверил было, но посмотрев на саблю, пришел в недоумение — ничего себе, с каким оружием, стоимостью в несколько «Мерседесов» идут на поле реконструкторы!

Но долго вести светский разговор было некогда, надо было заниматься войсками, готовить их к сражениям. Я вскочил на коня и помчался к своим батальонам в окружении адъютантов и эскорта из семи польских улан.

Дела было много: я скакал от батальона к батальону, строил отряды в колонны, развертывал в линии, приказывал строиться в каре и т. д. и т. п.

Конечно было не до сабли… Но вот примерно через час-полтора скачки по довольно глубокому снегу (этот декабрь выдался в Чехии холодным и снежным) я потянулся к эфесу сабли, чтобы вынуть ее из ножен и показать очередному батальону направление движения… и я похолодел — рукояти практически не было! Остался только железный «хвост» клинка, а весь пышный ампирный декор вместе с дужкой гарды отвалился, не выдержав долгой скачки в галоп, когда все что есть на всаднике, сотрясается ежесекундно и то что непрочно держится — отваливается.

Я приказал своему эскорту поскакать вокруг и посмотреть отвалившийся эфес. Но это были поиски иголки в стоге сена. Поле боя площадью примерно 40–50 га, было все покрыто толстым слоем снега, истоптанного тысячами солдатских башмаков и сотнями копыт.

Минут через десять, прервав бесполезные поиски, я вылетел с поля будущей битвы и нашел Анну, которая как самый верный и сообразительный помощник, уже спешила ко мне, понимая, что, если я покинул поле — значит, что-то случилось, и может, требуется помощь. Она держала в руках надежную польскую саблю. Я соскочил с коня, быстро перецепил ее на портупею, и отдал Анне саблю Жерома с огрызком эфеса, сказав: «Извинись пожалуйста от моего имени, а мне надо на поле».

Позже, когда мы встретились после «сражения», Анна сказала, что искалеченная сабля, которую она вручила помощнику Батурина, вызвала у того шок, и он побелел от ужаса. Но Батурин был рядом, он взял саблю, посмотрел на нее с некоторым сожалением и спокойно сказал:

— Ну ничего, бывает.

К чести Виктора Николаевича нужно сказать, что ни малейшего замечания по поводу сломанной антикварной сабли, стоившей бешеные деньги, он мне не сделал, и этот эпизод никоим образом не повлиял на наши отношения.

Но раз уж речь зашла о сабле, необходимо отметить, что в битве я был очень рад, что оказался с боевым клинком, а не с хрупким предметом антиквариата.

Дело в том, что на поле Аустерлица мне пришлось защищаться не от игровых ударов. В момент, когда я вел главные силы французской пехоты на центр и в тыл союзникам, внезапно откуда-то справа выехал отряд австрийских кирасир и вдруг устремился бешеным галопом прямо на меня. Так как я был автором сценария, я прекрасно знал, что никаких вражеских кирасир здесь не должно было быть, кроме того, по тому, как скакали эти люди (7–8 чел.) было видно, что они направляются ко мне вовсе не для того, чтобы изобразить игровой бой, а с какой-то нехорошей целью. И действительно я увидел, что первые, которые скачут, протягивают вперед руки, чтобы выкинуть меня из седла. Я успел выхватить саблю и направил ее так, что им пришлось уклониться от нее, и они пролетели мимо. Но те, которые скакали за ними, налетели на меня и стали рубить палашами на поражение. Рядом со мной был в этот момент только один адъютант, мы как могли отражали удары.

Мой эскорт из польских улан стоял в полусотне шагов, чтобы не мешать мне командовать пехотой, но едва на меня налетели кирасиры, как раздалось могущее «Ура», это уланы галопом влетели в схватку и закипел настоящий отчаянный бой! Это было единственный раз за все долгие годы реконструкции, когда в конном бою мне пришлось сражаться с людьми, которые действительно рубили с целью ранить или искалечить!

Как позже выяснилось, кирасиры были сильно нетрезвыми чешскими каскадерами, которые сидели на хороших конях и решили похулиганить на поле реконструкции.

С уланами эскорта и адъютантом (Янушем Сенявским) на поле Аустерлица

Это был вовсе не красивый, пусть и несколько рискованный, театральный бой с английскими джентльменами в Какабеллосе или Медина де Риосеко. Но мой эскорт состоял не просто из отважных, сильных польских улан, но почти все они сами были каскадерами и отлично владели саблей и конем. Так, что неприятелю отплатили той же монетой и рубили кирасир от души.

Схватка была поистине бешеной! Кони вставали на дыбы, звенели клинки. Если бы мы были в пешем строю и дрались бы с таким же ожесточением, уверен, что мало кто вышел бы из этой схватки целым и невредимым. Но конный бой — другое дело. Современные лошади, даже побывавшие в «баталиях», нехотя идут навстречу и уклоняются от столкновения. У меня же был прекрасный польский белый конь, участвовавший в съемках батальных эпизодов, благодаря ему я и остался в седле. Он вставал на дыбы, разгоняя вражеских лошадей. Кирасиры поняли, что не на тех напали, и также внезапно исчезли, как и появились.

Со стороны видимо наша схватка смотрелась как настоящий смертельный бой. И она почти что таковым и была. Едва она закончилась, как ко мне подошел один пехотный офицер, стоявший в рядах ближайшего батальона и недоуменно спросил:

— Сир, что это было?

— Я сам не знаю, — ответил я, — но нам пришлось сражаться по-настоящему. Слава Богу, кажется никто не ранен.

В остальном Аустерлицкая реконструкция прошла великолепно… по крайней мере для участников. Анна, сидевшая на VIP-трибуне, рассказала мне, что едва начали бить пушки (а их было штук 30, кажется), все заволокло дымом, и были видны только какие-то массы войск, был виден огонь, слышен грохот, но понять, что и как происходит, было невозможно.

Но Батурин, кажется, пришел в восторг от этого зрелища и улетев в тот же день на самолете, обещал скоро встретиться с конкретными предложениями.

И вот в середине декабря 2005 г мы снова встретились с Батуриным в ходе его деловой поездки в Калининградскую область, где у него были поистине грандиозные планы, и в общем идея примерно оформилась. Во-первых, предполагалось создание музея, о чем мы уже говорили. Кроме того, я должен был возглавить фонд, который призван поддерживать интересные исторические проекты и оказывать мощную поддержку военно-исторической реконструкции, которую предполагалось вывести на совершенно другой уровень. Для этого я должен был оставить свою работу в Петербургском университете и переехать в Москву, чтобы полностью посвятить себя этой деятельности. Очень не хотелось покидать университет, но соблазн был слишком велик. Тогда я сказал, что в принципе согласен, но мне нужна большая зарплата, машина с шофером и достойная квартира в Москве, арендовать которую должен был Батурин. Он на все это согласился без малейших замечаний. Пути отступления не было.

Должен сделать здесь небольшую ремарку. В первом семестре 2006 я еще продолжал работать в университете, у меня было не очень много занятий, и я летал на них из Москвы на самолете и обратно. Однажды Батурин послал меня по делу во Францию в небольшой городок неподалеку от Гренобля. Я был там днем, а на следующий день у меня была лекция. Чтобы на нее попасть, нужно было из этого маленького городка мчаться, заплатив кучу денег на такси в Гренобль, так как только оттуда шел скорый поезд на Париж. В последний момент я успел на поезд из Гренобля, потом на поезде понесся в Париж. В Париже добрался до аэропорта и сел на ночной самолет в Москву, там забрал конспекты, необходимые мне для лекции, а потом на другом самолете прилетел в Петербург и на такси примчался вовремя на лекцию! Дорога на лекцию обошлась в безумные деньги, устал, конечно смертельно, а вечером надо было возвращаться в Москву! Конечно, так я смог продержаться только один семестр, пришлось подавать заявление об уходе по собственному желанию, это было очень тяжело расставаться с «alma mater», но иного решения не было.

Батурин хотел, чтобы я переехал в особняк на Рублевку, располагавшийся поблизости от его дома. Арендовал он этот особняк специально для меня, или так, на всякий случай для гостей, не знаю. Ему очень хотелось, чтобы новый 2006 год мы встретили вместе, и чтобы я приехал в этот шикарный дом 31 декабря. Я согласился, но просил, чтобы для переезда он направил за мной какую-нибудь солидную машину, ведь хоть и не для окончательного, настоящего переезда, но вещей надо было взять немало, хотя бы одежду, какие-то особо важные для меня книги, бумаги…

Батурин сказал: «Все будет». На этом собственно разговор и окончился. Время шло, а его секретари так и не могли сказать, ни какая машина за мной приедет, ни когда точно. Было уже 30 декабря, вечер. Я окончательно решил, что переезд откладывается, ведь не может за один день 31 декабря машина выехать из Москвы и вернуться до Нового Года.

Но вдруг раздался звонок, и секретарь лаконично заявил: «Ваш самолет будет подан завтра в 10.00». Сначала я вообще ничего не понял, я никак не собирался с грудой вещей лететь на самолете, но только через мгновение, переспросив секретаря, понял, что речь идет о персональном самолете, который Батурин высылает за мной, и что если я хочу, я могу взять с собой и жену, и хоть кучу багажа, а если надо, то и родителей в придачу.

Конечно родителей мне с собой брать было не надо, и в назначенное время самолет для меня был подан, вещи в него загружены, и мы с Анной оказались в роскошном салоне, где очаровательная стюардесса в течение более двух часов (У небольшого частного самолета скорость меньше, чем у больших лайнеров.) не знала, как нам угодить, подавая самые вкусные деликатесы и наливая самые дорогие вина и коньяки. Конечно, когда арендуют самолет, это уже рассматривается как копеечные расходы по сравнению со стоимостью самой аренды самолета для полета из Москвы в Петербург и обратно. Думаю, хороший автомобиль стоит дешевле. Подобный жест был вполне в стиле Батурина, который любил удивлять свих деловых партнеров.

Новый год, как и предполагал Батурин, мы провели вместе. Он был необычайно любезен и весел. В гостях у него было, по меркам праздников миллионеров, немного людей, но все чем-либо известные.

В частности, я познакомился со знаменитым доктором Рошалем и другими интересными людьми. Почти все это были умные, достойные люди, которым Батурин щедро помогал, давая деньги на многие добрые, гуманные проекты.

После пира я разместился в шикарном особняке с огромной гостиной, библиотекой, бильярдным залом, наверно шестью спальнями на выбор, спортзалом, сауной, бассейном. Шофера с машиной я себе нашел… Но эта роскошь длилась очень недолго. Если я не ошибаюсь, в феврале 2006 г. Батурин насмерть рассорился со своей сестрой, благодаря которой в основном, как я полагаю, и шло финансирование его роскошной жизни.

Визуально факт ссоры я увидел уже буквально на следующий день. До этого Батурин ездил на огромном бронированном лимузине в сопровождении машины с вооруженной милицейской охраной. Сразу после разрыва с сестрой бронированный лимузин превратился просто в обычную дорогую машину, а милицейская охрана исчезла.

Наше сотрудничество началось, к сожалению, не в самый удачный момент. Конфликт Батурина с его сестрой, а, следовательно, и с мэром Москвы Лужковым сразу внес не просто коррективы, а можно сказать, перечеркнул все его грандиозные планы.

Теперь на Виктора Николаевича обрушились многочисленные судебные дела, инспирированные его врагами. Было теперь не до проектов «для души», а надо было выживать в жестокой борьбе за сохранение хоть какой-то части его бизнеса.

Из роскошного особняка на Рублевке я переехал в квартиру, которую пришлось снимать уже не на специально выделенные для этого деньги, а на свою, пусть и очень большую зарплату, шоферу также нужно было платить самому.

Вместо предполагаемого роскошного особняка штаб-квартира Батурина переехала в скромный офис рядом со станцией метро Киевская, правда, располагался этот офис в дорогом отеле.

Но, тем не менее, Батурин был человеком упорным, и я бы даже сказал упрямым. Сказал что-то, значит, должен это сделать, и, хотя видно было, что с огромными трудностями, он спонсировал ряд наших интересных проектов, продолжал закупать предметы для своей коллекции, для будущего предполагаемого музея. Ездил во Францию на самые престижные аукционы и скупал оружие, картины, книги, рукописи, представляющие огромную историческую ценность. Потом он стал посылать меня для этой цели, зная, что я хорошо разбираюсь в предметах эпохи Империи, и я старательно пополнял его прекрасную коллекцию. На нее он денег не жалел даже в трудное время.

Но как я уже сказал, все шло рывками. То у него появлялась наличность, и мы срочно начинали что-то делать, то не было денег для оплаты даже его личного персонала, который находился в этом смысле в привилегированном положении. В результате атмосфера в его окружении была сложная, нервозная, трудная.

Один из его главных проектов, мечту о котором он долго лелеял, была реконструкция города Правдинска (бывший Фридланд) в Калининградской области, где произошла решительная битва 14 июня 1807 г. Исторический центр города сохранился неплохо, при мощном финансовом вливании его можно было бы отреставрировать и превратить в интереснейший музейный комплекс. Но едва мы только приступили к разработке этого поистине «фараонического» проекта, быстро стало ясно, что денег на такое огромное предприятие не будет.

Другим его проектом, с моей подачи, было создание исторического парка, где были бы созданы сектора по разным историческим эпохам: Древняя Русь, Европейское средневековье, Наполеоновская эпоха…где постоянно происходили бы исторические реконструкции, функционировал бы как живые замки и дворцы, были бы открыты таверны в старинном стиле и т. п. Но едва мы только начали подходить к проекту подобного центра, очень быстро выяснилось, что подобное дело нам явно не по зубам.

Однако какие-то деньги у Виктора Николаевича все-таки были кое-какие интересные идеи мы реализовали. Так летом 2006 г. в Польше собирались отмечать 200-летия сражения при Пултуске. Эта была битва с относительно ничейным результатом, где русская армия под командованием генерала Беннигсена отразила отчаянные атаки корпуса знаменитого маршала Ланна. Правда после битвы русская армия вынуждена была отступить и, как часто бывает в подобных случаях, обе стороны заявили о своей победе — русские потому, что остановили наступление французов, французы — потому что русские в конечном счете ушли с поля боя.

Для Польши, где едва ли бы стали отмечать победу русского оружия, результат идеальный — боевая ничья, все дрались как герои, и для развития туризма событие весьма интересное — ведь Пултуск всего в 60 км от Варшавы, сюда можно было бы по поводу 200-летия привезти кучу народа, только вот денег у польских властей на серьезное мероприятие не было, хотя все группы военно-исторической реконструкции центральной Европы мечтали бы приехать на такой праздник.

Батурин согласился по моей просьбе стать меценатом этого мероприятия, при условии конечно, что «его» человек будет главнокомандующим на поле сражения, главным, кто будет решать вопросы сценария организации этого огромного исторического действия. Переговоры при этом, как ни странно, шли трудно и нервно. Несмотря на то, что деньги давали мы, поляки гнули свою линию, часто отличную от наших идей. Очень неприятным сюрпризом для нас было то, что фактически нам запретили продавать билеты на трибуны, что могло бы вполне окупить мероприятие, как это делается на Ватерлоо в Бельгии. Ссылались на очень сложное польское законодательство в этом вопросе, которое фактически не дает возможности на подобных мероприятиях продавать билеты. Это можно сделать только при условии внесения какой-то космической страховки и.т.д. и т. п.

В общем, мы этого никак понять не могли, и Батурин хотел было уже послать польских чиновников ко всем чертям и плюнуть на это мероприятие, но тут польская сторона проявила смекалку: Батурину позволили за довольно умеренную плату развернуть выставку своей коллекции, и не где бы там, а в самом престижном театре Оперы и балета в Варшаве, где было грандиозное помпезное фойе, а летом театр не работал. В результате фактически только ради этой выставки, по правде говоря, великолепной, но также обошедшейся Виктору Николаевичу в копеечку, он согласился платить и за все остальное. Оформителем декора выставки я уговорил быть известного московского художника-декоратора Левенталя, который создал поистине грандиозную имперскую выставку, получившую название «Наполеон в Варшаве».

В результате Батурин дал деньги на все, что я просил: Во-первых, каждому участнику по окончании мероприятия мы выплатили по 100 евро, как компенсацию транспортных и иных расходов по прибытии на мероприятие. Редко, а почти никогда организаторы этого не делают.

Мы арендовали более сотни прекрасных, можно сказать «боевых коней», т. е. тех, которые уже участвовали во многих реконструкциях съемках фильмов. Кроме того, для их содержания на наши деньги были сооружены специальные боксы для каждой лошади. Мы обеспечили питание участников и мощнейшую пиротехнику.

Но особенно грандиозным было оформление, а точнее сказать, создание поля сражения. Дело в том, что поблизости от города Пултуск не было подходящих полей для реконструкции, где было место, чтобы «разгуляться» сражающимся и какого-либо склона холма или насыпи, чтобы разместить зрителей. Но вот совсем недалеко от замка я нашел такое место. Достаточно просторное и для зрителей словно специально высокая длинная насыпь-плотина против наводнений. На ней можно было устроить VIP-трибуны и удобно разместиться всем остальным многим тысячам зрителей. Но была только одна «маленькая» проблема — это пространство размером, как мне и требовалось, 500 м в длину, 250 м в глубину было не полем, а… лесом. Правда не лесом столетних дубов, а так, редкий лес, мало ценные корявые деревья, кустарник…

Никак не сомневаясь, я объявил мои польским помощникам, что хочу, чтобы битва была здесь!

— А лес? — последовал резонный вопрос.

— Лес убрать!

— Как убрать??!

— А так, как хотите, но мне требуется площадка как я и говорил 500 на

250 м.

— Но это же будет стоить… денег!

— Понимаю, сколько?

Назвали цифру… очень большую.

— Хорошо, платим. Приступайте немедленно!

Через пару недель от леса не осталось и воспоминаний. Была большая хорошо расчищенная площадка, где оставили лишь небольшое количество деревьев для декора.

Но мне нужно было не просто поле, а красивое поле. Причем с «Пултускским замком», разумеется. Для решения этой задачи я обратился к одному из лучших художников-декораторов польских съемок. Это был известный Анжей Халинский, который делал художественное оформление фильма «Огнем и мечом» и других польских блокбастеров. Халинский взялся за дело, и через некоторое время на поле выросла прекрасная копия Пултускского замка, разумеется, уменьшенная, а поблизости аккуратная польская деревенька начала XIX века, которую можно было отлично штурмовать и палить. Наконец, выросли и русские полевые укрепления.

Да, но на поле боя мне нужна река! Что же, Анжей прокопал реку и навел через нее красивый мост!

Не думаю, чтобы для какой-то еще реконструкции делались подобные масштабные приготовления. За подобное оформление подобными мастерами, ясное дело, пришлось выложить более чем круглую сумму.

Когда все войска, участвующие в битве, собрались, они были несказанно удивлены переменам в знакомых многим из них местах. Здесь на поле битвы мы провели репетицию.

На поле боя при Пултуске с искусственным замком.

А 8 июля 2006 г. в субботу накануне битвы мы прошли по Варшаве грандиозным историческим парадом — более 1500 реконструкторов и более 100 коней! Могу держать пари, что такого количества солдат в мундирах российской императорской армии не проходило через этот город после того, как Польша стала независимой.

Я хотел договориться с организаторами, чтобы за наши деньги конечно, на центральной площади Варшавы, знаменитой старинной рыночной площади, для солдат был приготовлен пир. Но опять-таки непонятные бюрократические препоны! А говорят, что бюрократия только у нас! Но я давно, еще до мероприятия обещал, что после вступления в Варшаву, солдаты попируют!

Тогда я остановил колонну войск и прежде чем ее распустить, собрав всю оставшуюся наличность, прошел вдоль строя, и каждому полку выдал такую сумму, чтобы солдаты могли бы от души погулять. Благо вся рыночная площадь покрыта ресторанчиками и прочими забегаловками. Так что обещанное угощение было, хотя и несколько по-иному, чем я предполагал.

В тот же день состоялось и открытие выставки в Оперном театре Варшавы. Декорированная талантливым Левенталем, эта выставка имперского размаха была наполнена мной для церемонии открытия военноисторическими войсками, которые спускались мощными отрядами по широкой центральной лестнице театра под песню каждой нации, участвовавшей в сражении.

Вот 50 французов в великолепных мундирах гвардии прошли со знаменитой песней эпохи революции и Империи «Chant de depart» (Песня отправления добровольцев), вот 50 русских гордо промаршировали под «Солдатушки браво ребятушки», поляки под «Hei, Sololy!» старинную польскую песню, а прусские войска под немецкую солдатскую песню XVIII в. «Drei Lilien» (Три лилии)!

В общем, открытие удалось на славу, а выставка была действительно просто изумительной.

9 июля, так получилось, что этот день выпал на мое 50-летие, состоялось сражение. Оно получилось просто грандиозным, как по размаху, так и по энергетике. Пушки палили с русских укреплений, так что мощной пороховой струей один из выстрелов оторвал камень, лежавший на бруствере, и он словно ядро, ударил в строй французских кирасир. К счастью «ядро» попало не в гусара или улана, а именно в кирасира, и угодило ему прямо в стальную кирасу. Этим кирасиром был мой хороший товарищ Алексей Рощин (боевое имя Дорсенн, командир 5-го кирасирского полка). «Ядро» сбило его с коня, ремни кирасы лопнули, но отважный офицер отделался, по счастью, лишь ушибами.

Грохот, пыль, поднятая сотнями копыт, военная музыка, непрекращающаяся ружейная пальба создавали бешеную энергетику, и заведенные порывом боя зрители восторженно аплодировали.

Ну а вечером после «битвы» мы отметили наш успех, а заодно и мое 50-летие в Королевском замке в Варшаве, в котором впервые после его восстановления (дворец был полностью разрушен в годы Второй мировой войны) разрешили устроить пиршество и бал. Я пригласил всех «офицеров» русских, французских, польских и прусских, участвовавших в реконструкции сражения с их дамами (Я пригласил конечно же нашего щедрого мецената Батурина с его супругой. Для Виктора Николаевича и для его жены были официально заказаны у двух итальянских портных, лучших в Европе специалистов в области исторической одежды, костюм для него и роскошное платье, расшитое золотом, для нее. Но Яне Рудковской платье не понравилось, и она отказалась идти на бал. Из-за этого не пошел и Батурин.). Само-собой разумеется, все были в своих парадных бальных мундирах, а дамы в ампирных платьях. Все было просто восхитительно, и роскошные залы дворца, восстановленные такими, какими они были, как раз в интересующее нас время (конец XVIII — первые годы XIX в.) идеально подходили к нашему облачению. Именно в этих интерьерах генералы и офицеры Наполеоновской армии после вступления в ноябре 1806 г. в Варшаву танцевали на балах с польскими красавицами.

Правда с последним пунктом программы у нас могла бы получиться накладка, ведь многие командиры реконструкции, приехавшие из России, Франции и Чехии, были без сопровождения, как и полагается офицерам на походе. Предвидя эту ситуацию, я заранее обратился в Варшавский театр Оперы и Балета, с которым у нас установились дружеские отношения, за помощью. Мне пошли навстречу… и целый сонм прекрасных молодых польских балерин в изысканных платьях Наполеоновской эпохи принял участие в празднике. Нечего и говорить, что танцевать с ними было для всех настоящим удовольствием. Так что получилось все, как в 1806 г., и польские красавицы также были на месте.

Можно представить себе восторг моих друзей, попавших через несколько часов после жаркого «боя» в эту феерию, словно сошедшую со страниц волшебной сказки!

Окрыленные успехом Пултуска, в феврале 2007 г. мы бросили все силы на организацию 200-летия битвы при Эйлау, что и было с успехом сделано в Багратионовске, но главной нашей целью была грандиозная реконструкция битвы под Фридландом, которая произошла, как уже упоминалось, 14 июня 1807 г.

Готовились полгода, и на примере Эйлау уже знали, какие трудности нас ждут. Чего только стоило перебросить «войска» с «оружием» через границу Литвы и Латвии. Вопрос об автобусном транспорте сразу отпал без рассуждений. Ясно было, что сотни русских парней с оружием (пусть даже с муляжами ружей и макетами пушек), которые вздумают поехать через эти страны, будут в лучшем случае завернуты назад, а в худшем задержаны как опасные террористы. Пришлось ВСЕ вести по воздуху на транспортных (пассажирских) самолетах ВВС, куда всеми правдами и неправдами запихали в грузовые отсеки разобранные пушки. Иностранцев также доставили самолетами уже из Парижа… можно представить, что только на транспорт ушли бешеные деньги. Нам также нужно было 150 коней, которых мы собрали по всей Калининградской области.

Требовалась конечно достойная площадка для поля сражения, причем наличие настоящей реки Алле (по-русски Лава), имело здесь принципиальное значение, ведь сражение началось с форсирования этой реки русскими войсками, которые приняли здесь битву, прижатые спиной к реке Алле, затем отступали через нее частично по горящим мостам.

Подходящую площадку я нашел, но тут нужен был мост через реку. Это была не искусственная символическая речка под Пултуском, а глубокая река с быстрым течением. Построить настоящий деревянный мост тут было слишком сложной и дорогостоящей задачей, даже при наших возможностях. Пришлось ограничиться современным понтонным мостом, который мы замаскировали досками и присыпали землей. Но это было не все! Через поле проходила линия электропередач, которая, конечно, полностью портила весь вид. Я сказал, что ее нужно убрать, и ее убрали временно, но, разумеется, за огромные деньги.

И за все это платил Батурин. Кроме того, он выделил средства на реставрацию ряда зданий города, на собор, на дороги. Наконец он выкупил дом, в котором располагался Наполеон после сражения, и собирался его отремонтировать и сделать там музей. В общем же все это мероприятие, сама реконструкция и деньги, выделенные для города, приближалось по стоимости к 1 млн долларов!

На поле боя при Эйлау

Одной из главных «фишек» этого праздника должно было стать прибытие крупной делегации полков современной французской армии и ее встреча с соответствующей представительной делегацией частей российской армии, чтобы вместе почтить память героев сражения и одновременно показать доброжелательные отношения между нашими странами на современном этапе. Французскую делегацию должен был возглавлять главком сухопутных сил Франции генерал армии Ракмаду (редкая довольно фамилия для француза, его предком был выходец из Пьемонта). Я вышел на контакт с ними, так как его прапрадед был офицером кирасирского полка, геройски павшим в этой битве. Во многом, чтобы почтить память своего предка, он готов был оказать значительную помощь для нашего мероприятия. На юбилей битвы должны были прилететь три военно-транспортных самолета французских ВВС с делегациями полков, участвовавших в этой битве со знаменами, оркестрами и представителями генералитета. Целая огромная колонна техники 8-го артиллерийского полка должна была привезти пушки французских реконструкторов (дело в том, что роты 8-го полка артиллерии французской армии составляли на поле боя часть знаменитой батареи генерала Сенармона, во многом решившей судьбу сражения). Наконец небольшой отряд французских ВМС должен был прибыть в Балтийск и высадить делегацию французских военных моряков. Словом, готовилась огромная российско-французская акция с большим политическим подтекстом. Все эти отряды должен был встречать посол Франции и генерал-военный атташе. Разумеется, российская армия также готовилась выставить равные по значимости военные отряды, чтобы придать торжествам особую значимость. Я уже предвкушал насколько важную, насколько благородную военную церемонию мы подготовим! Но все сорвал какой-то российский военный чиновник, который решил перестраховаться, решив, что будет неосторожно давать разрешение на ввод такого значительного французского воинского контингента.

В результате вся современная воинская церемония полностью сорвалась. Французские войска не прибыли, пушки и артиллеристов-реконструкторов не привезли, а посол и военный атташе, соответственно, не приехали на мероприятие, направив па него лишь какого-то второго заместителя. С российской же стороны выделили лишь взвод почетного караула морской пехоты.

Так запланированная мощная политическая и медийная акция, направленная на установление дружбы и взаимопонимания между Францией и Россией, свелась всего лишь к исключительно военно-исторической реконструкции. Она удалась, вне всякого сомнения. Было более тысячи участников, 150 коней, полтора десятка орудии и просто могучая пиротехника. Забыл раньше сказать, что на «поле сражения» был выстроен целый макет города Фридланд с колокольней, уменьшенной копией той самой, которая и по сей день стоит в центре города.

Так как черного (дымного) пороха мы накупили с избытком, пиротехники могли вдоволь развернуться в своей фантазии, и взрывы постоянно грохотали по всему полю, создавая эффект настоящего сражения. Отличились и артиллеристы.

Дело в том, что исход битвы под Фридландом 14 июня 1807 г. был решен во многом действиями батареи генерала Сенармона. Он, после неудачного наступления французской пехоты, совершил то, что вошло в историю, как «артиллерийская атака». Сосредоточив в одну батарею 36 пушек, Сенармон отважно выдвинул их на короткую дистанцию от русских войск и открыл ураганный огонь, а затем, видя успех своей батареи, выкатил свои орудия на совсем короткую дистанцию. Брешь в обороне была пробита, и маршал Ней повел французских солдат в решающую атаку. Сражение, несмотря на всю отвагу русских воинов, было выиграно Наполеоном, и всего лишь через 11 дней после него, русский и французский императоры встретились в Тильзите на плоту, сооруженном на реке Неман. Был подписан мир и союз между Францией и Россией.

Нам нужно было для исторической правды изобразить «артиллерийскую атаку» Сенармона. В наши ряды относительно недавно, пару лет до этого, пришел уже зрелый, много добившийся в жизни человек (Рощупкин Степан Юрьевич), который поступил во французскую артиллерию, и получил боевое имя Сенармон. Посовещавшись с командиром артиллерии, мы решили в виде эксперимента, раз уж у него такое боевое имя, дать ему командовать главной, ударной батареей.

Сенармон (современный) великолепно справился со своей задачей, и его 6-ти орудийная батарея выкатилась вперед в самый напряженный момент реконструкции сражения, и била так, что можно было оглохнуть от грохота артиллерийских залпов.

Фридланд

Сражение удалось на славу. 50 тыс. зрителей (что для Калининградской области очень много) восторженно аплодировали.

Но кроме великолепной реконструкции баталии в Правдинске было сделано немало других важных дел.

«Дом Наполеона», еще не законченный как музей, был, однако, временно открыт, и там была представлена картина художника Аверьянова, одного из наших лучших баталистов «Маршал Ней в битве под Фридландом». Аверьянов сделал эту картину в соответствии с тем эскизом, который я ему представил. Картина изображает момент, когда маршал Ней ведет французскую пехоту в решающую атаку в направлении на колокольню Фридланда. К счастью, несмотря на все случившееся после разорения Батурина, картина не пропала и сейчас украшает зал главной гостиницы города Правдинска, только ради нее можно прогуляться в этот интересный городок, хранящий память о великой битве.

Должен отметить, что главком сухопутных сил Франции Ракмаду на реконструкцию сражения все же приехал, но сугубо как частное лицо, без мундира, а в скромном костюмчике, тем не менее, мы с ним тепло встретились после «битвы».

Но занимаясь Фридландом, мы в 2007 г. вступили в куда более жестокий административный бой — битву за «Бородино».

Дело в том, что издавна праздник организовывал Бородинский музей заповедник, что было вполне разумно в советские годы, когда он сводился к выступлению пары народных хоровых коллективов и спектаклю довольно небольшого формата с участием, как я уже упоминал, пары сотен военнослужащих срочной службы. Но когда Бородино превратилось прежде всего в грандиозное мероприятие реконструкции, такой формат стал далеко не очевиден. Ведь теперь, скажем, в 2006 г на поле боя было уже до полутора тысяч участников, сотни коней, почти сотня тысяч зрителей, приезжающих слушать не народный хор и тем более не речи чиновников, а смотреть, прежде всего, нашу битву. Но музей, как организация, создавался для хранения и демонстрации экспонатов, а не для воссоздания битв с организацией батальонов, эскадронов и батарей, решения многочисленных логистических вопросов и главное, скажем так, «военно-художественных» вопросов, т. е. сценария передвижения масс войск в ходе игрового боя, управления людьми и пиротехникой на поле сражения.

В министерстве культуры об этом, видимо, подумали в 2007 г., и решили объявить открытый конкурс на проведение этого мероприятия. Т. е. объявили торги, сумма, кажется, что-то около 1 млн — 1.5 млн., точно не помню, и любая организация, способная провести это мероприятие, могла подать заявку. Батурин ликовал и сказал, что «Бородинская битва» у нас в кармане. Он готов выделить 14 миллионов рублей, мы предложим совершенно «несокрушимый» проект, поддержанный очень большими деньгами, и конечно выиграем конкурс. Действительно весь персонал моего маленького офиса в течение двух месяцев составлял план проект проведения Бородинского праздника во всех деталях с подробнейшим финансированием, и как я указываю, с привлечением огромных негосударственных средств. (Я пишу сейчас в отрыве от всех документов, точную сумму не могу назвать, но речь шла о 13–14 млн., то есть примерно в десять раз больше, чем давало государство).

Мы расписали все, вплоть до того, кто и в каких количествах будет поставлять готовые обеды, как будет оплачиваться нами аренда всех коней, какова будет оплата проезда всех участников… Все вплоть до трибун, биотуалетов, ограждений и т. п. Причем от государства Батурин распорядился попросить только… 100 рублей! А все остальные деньги спонсорские!

Напрасно мы убеждали его, что сумма 100 рублей может дать повод к отклонению заявки по формальному признаку. Батурин был непреклонен. 100 рублей — и никто не сможет на конкурсе просить меньше!

Когда мы подали документы на конкурс, единственным нашим «конкурентом» был музей, который представил тонюсенькую тетрадочку сметы из нескольких листиков, где было прописано коротко, как предполагалось истратить деньги, выделенные государством. А мы принесли целый огромный том проработкой всех деталей и плюс с таким потрясающим финансированием.

Но каково же было наше удивление, когда мы узнали, что что наш проект не был даже принят к рассмотрению по формальному признаку, согласно которому на 100 рублей провести мероприятие невозможно. Не даром мы не раз говорили Батурину, что с 100 рублями он явно погорячился, и нельзя уж так «обижать» чиновников. Но он настаивал, и вот теперь по формальному, вообще-то абсурдному признаку, мы были просто отметены. Ведь мы не собирались проводить мероприятие на 100 рублей, а на 14 млн.!

Мы были в шоке. Батурин рвал и метал. Он хотел, чтобы мы сорвали праздник, чтобы не вышли на поле боя вообще, или вышли и демонстративно ушли.

Созвав совет командиров накануне битвы, я поставил вопрос: что делать? И объяснил, что требует от нас Батурин. Многие высказались, как он, требуя, чтобы мы либо не выходили на поле, либо вышли и демонстративно ушли. Представителей нашей организации Общероссийского военноисторического общественного движения было подавляющее большинство. Думаю, около 1200 против человек 300, которые подчинялись Вальковичу.

Другие предлагали, что нужно выйти перед людьми и сделать так, чтобы я произнес речь о тех несправедливостях, которые творятся. Чтобы эту речь услышали люди и пресса, а Батурин потом сумел дать всему этому ход за счет своих связей и средств.

Я отклонил предложение радикальных мер — ухода с поля и срыва мероприятия. Это было бы уже уголовным преступлением — срывом государственного мероприятия. Кроме того, оставшиеся человек 300 изобразили бы хоть убогую, но «битву». Чиновники поставили бы галочки, что мероприятие произошло, а нас подвергнут обструкции, меня лично уголовному преследованию, а ни в чем неповинные зрители, проделавшие, многие с детьми, сотню километров, чтобы увидеть битву, лишились бы этого удовольствия.

А вот второй вариант был принят. Выйти перед зрителями, построиться, показать, что нас подавляющее большинство, а мне взять в руки микрофон и изложить проблему через средства массовой информации, донести до масс.

Чуров, бывший тогда председателем Изберкома России, должен был выйти перед нами и дать обещание, что это действие Минкульта не обойдется без внимания властей.

Так мы и сделали, мы вышли на поле боя, я развернул фронт, где стояло около тысячи человек, лицом к зрителям. Мой друг Борис Кипнис, который был комментатором «Бородинского сражения» (кстати самый лучший комментатор из всех, которые когда-либо были), дал мне микрофон, я произнес короткую речь, суть которой состояла в том, чтоб была допущена явная несправедливость. Несмотря на то, что существует Общероссийская организация (официально зарегистрированная) реконструкторов, у которой самый большой опыт и умение проводить грандиозные «битвы», несмотря на то, что эта организация, сверх того, готова была выделить на мероприятие огромные по его масштабам средства, позволившие бы сэкономить государственные деньги, эту организацию не допустили даже до конкурса за право проводить «баталию» и опять никому неизвестные чиновники, ничего не понимающие в реконструкции, берущие лишь деньги у государства, запрещают нам работать непонятно по каким соображениям. Я сказал, что мы возмущены и сказал, что мы начнем сражение, только если представитель властей, а именно Чуров, выйдет сейчас перед строем и пообещает, что эта ситуация не останется без внимания государства.

Чуров вышел перед строем, взял микрофон, сказал что-то невнятное, типа того, что сейчас не время решать организационные проблемы, а нужно развлекать публику. Короче — начинайте битву.

Делать было нечего, мы восприняли эти слова как какое-то хотя бы туманное обещание, что справедливость будет восстановлена, и мы развернулись для «боя».

Бородино, 2006

Битву мы выдали, как говорили в СССР, на самом «высоком идейнохудожественном уровне». Это была действительно одна из самых лучших реконструкций на Бородинском поле, зрители с энтузиазмом рукоплескали…

Только после этого моя нормальная жизнь в реконструкции, и просто моя нормальная жизнь, прекратилась. Батурин, который обещал с помощью средств массовой информации максимально обнародовать происшедшее, просто отошел в сторону. Его дела в общем были из ряда вон плохи, и ему приходилось отбиваться от десятков судов и кредиторов. Заниматься каким-то там Бородино ему было явно не ко времени. Суд против Минкультуры за нечестно проведенные торги в этой ситуации было выиграть нереально и мы, оставшись без всякой поддержки, конечно, проиграли. Однако наше дело было настолько очевидно справедливым, что, когда адвокат противной стороны узнал о победе его подзащитных, он устало утер пот со лба. У нас адвоката даже не было! Нам в голову (должен сказать глупую) даже не пришла мысль, что нам нужен адвокат, ведь истина, правда явно была на нашей стороне! Какие же мы были наивные!

Ну а на меня лично обрушились самые серьезные проблемы. Я сумел еще на оставшиеся деньги Батурина провести в октябре 2007 г. отличную битву при Малоярославце, но с 2008 по 2011 гг. включительно меня силами милиции просто не допускали присутствовать на Бородино, не то что командовать войсками.

В результате «французская» армия, фактически оставшись без команды, начала просто рассыпаться. Кому в голову приходило — тот стал вешать па себя эполеты, дисциплина разваливалась, но самое главное — исчезло ощущение принадлежности к чему-то единому, к общему организму, который вдохновлял людей.

А к концу 2008 г. Батурин окончательно оказался на грани разорения. Ему стало не до нас. Зарплату мне и моим сотрудникам не выплачивали в течение уже нескольких месяцев. Деньги, обещанные на мероприятие в Малоярославце в 2008 г., не были выданы, и только уже после «битвы» с огромным трудом его удалось заставить заплатить часть долгов.

Скоро не было уже денег и на еду, мои сотрудники стали разбегаться. Сам я уехал из Москвы в самые первые дни 2009 г., без копейки денег. Ворочая огромными суммами, я все честно тратил на мероприятия, а небольшой резерв, который был отложен, был целиком израсходован в течение второй половины 2008 г., когда нам просто прекратили всякое финансирование. Офис Батурина практически закрылся, и надеяться было больше не на что.

Под влиянием всех этих катастрофических событий, последовавших одно за другим, у меня случился инфаркт, и меня спасли от смерти, или, по крайней мере, от неполноценной жизни только благодаря моему французскому другу, известному писателю и издателю Жану-Луи Гуро. Он оплатил мне операцию в одной из лучших парижских клиник, и буквально на следующий день я чувствовал себя здоровым! Просто волшебство какое-то, которое совершил доктор с прекрасной фамилией Chevalier (Рыцарь).

Но выздоровев от болезни, я никак не спасся от полной финансовой катастрофы. Ведь в Университете я не работал с 2006 г, а от Батурина ожидать чего-либо было уже просто наивно. Но я хорошо знал генерала Бресса, начальника Парижского музея Армии. Он с удивлением узнал, что я оказался безработным, и предложил работу научным сотрудником в Музее Армии. Я с радостью согласился… Но бедный генерал! Ему пришлось оформить, наверное, тонну бумаг, ведь я не гражданин Евросоюза. Во Франции без всяких проблем берут на работу любых иммигрантов, если они оформили французские паспорта… но я же не иммигрант. Я русский человек, гражданин России… Пришлось массой официальных документов доказывать, что только я способен выполнить необходимую работу, и во Франции специалистов такого уровня нет. Это непременное условие для приема на работу на подобные вакансии не гражданина Евросоюза.

Итак, я стал работать в Музее Армии научным сотрудником, целью, которого было написание части коллективной монографии «Napoleon et les Invalides» (Наполеон и учреждение Дома Инвалидов). В этой книге я должен был написать все, что касается организации, тактики, вооружения и повседневной жизни войск Наполеоновской Империи.

Зарплата научного сотрудника этого военного учреждения, прямо скажем, невелика, и снять на нее маленькую квартиру в Париже теоретически можно… но на жизнь тогда не останется ничего, а ведь мне нужно было не только кормиться самому, но и кормить жену и ребенка, оставшихся в России. Но к счастью генерал великодушно предоставил мне бесплатное жилье прямо в… Это даже сложно описать где, и в это трудно поверить. В самом Соборе Инвалидов, где похоронен Император Наполеон. Разумеется, в этом здании есть много всяких вспомогательных помещений. Моя комната выходила на Парадный двор (Cour d'Honneur) всего этого комплекса. Гробница Императора была от меня с другой стороны, за парой стен. Так что на работу было ходить недалеко, а в воскресное утро можно было слушать Торжественную мессу в церкви Saint-Louis (Святого Людовика), не вставая с постели. Собор и церковь соединены в одно здание из двух частей, моя комната была со стороны церкви.

Мне выписали пропуск, позволяющий в любое время дня и ночи проходить к себе «домой». Это было довольно впечатляющее зрелище, когда отряд жандармерии, охранявший главные ворота в комплекс, видел обычного человека, который часов так в 11 вечера спокойно направлялся прямо на них.

Естественно, тут же передо мной появлялось несколько вооруженных до зубов жандармов. Но увидев пропуск, они любезно улыбались, открывали огромные ворога, желали спокойной ночи, а я дальше проходил в «парадный двор»… Прелюбопытнейшее зрелище ночью. Полная тишина огромного пространства, созданного в XVII века архитектором Мансаром, сотня пушек королевской и наполеоновской артиллерии и над всем этим, полускрытая тьмой, огромная скульптура Наполеона на фоне также ярко освещенного, неторопливо развивающегося на ветру громадного трехцветного полотнища.

Я мог хоть всю ночь ходить по этому безмолвному царству военной истории, подниматься на балкон, ведущий вокруг Парадного двора, рассматривать многочисленные экспонаты, стоящие за пределами закрытых дверей залов.

Я жил в этом замке французской славы в одиночестве. Моя жена Анна, как я уже сказал, осталась с ребенком в Петербурге.

Но вот, если я не ошибаюсь, в самом конце 2009 г., мой контракт с Музеем Армии подошел к концу. Еще раз повторю, что я не гражданин Евросоюза, а с такими очень строго — контракт закончился, книга написана — все. Но получилось так, что именно в этот момент, когда подходил к концу мой контракт, я встретил своего старого русского друга, капитана 1-го ранга в отставке, а теперь довольно преуспевающего бизнесмена. Он весьма успешно добывал кредиты для различных компаний на разнообразные проекты, и вот решил найти кредит на собственный огромный проект. Проект, прямо скажем, просто великолепный, и я даже бы сказал, благородный.

В Пермской области есть городок, который в советское время жил за счет крупного комбината, делавшего бумагу. После Перестройки его, ясное дело, приватизировали, а затем просто разграбили, и завод встал. Целый город оказался фактически без работы, без средств существования. Мой товарищ сумел получить концессию на огромные лесные массивы при условии, что он найдет деньги, но не на завод, производящий бумагу, а на предприятие, которое будет не тупо пилить лес и отправлять его за границу, а выстроит комбинат, огромный комбинат, который будет обрабатывать древесину и строить разборные деревянные дома самого разного уровня цен, от самых простых домиков до роскошнейших коттеджей, и отправлять эту продукцию как по всей России, так и в Европейские страны.

Тем самым такой завод должен был бы давать огромную прибыль его владельцам, спас бы город от нищеты и плюс к тому, экспортировал бы не сырую древесину, и даже не просто обработанную древесину, а целые дома, тем самым решая проблему дешевого жилья в России и конкурируя на европейском рынке с подобными же финскими предприятиями, живущими на нашей сырой древесине. Со всех сторон сплошная выгода для страны, для людей, ну и конечно для автора проекта. Однако напрасно Николай Петрович, так звали моего друга, обивал пороги московских чиновников. Никакого результата… и тогда он решил поискать денег за границей. Первые его контакты с некоторыми немецкими партнерами обнадежили его. Кроме того, ему посоветовали обратиться во Францию, и тут мы с ним и встретились.

Мой друг предложил мне, используя мои связи во Франции, найти кредит для этого проекта в 70–80 млн евро. Разумеется, в случае успеха, я становился бы партнером по бизнесу.

А знакомые у меня действительно были самого разного уровня. Так, я хорошо знал экс-президента Франции Жискара д'Эстена, я был знаком с генералами, бизнесменами, деятелями культуры… так что было к кому обратиться за помощью, тем более мы гарантировали, что помощь будет щедро вознаграждена.

Чтобы заниматься этим непростым делом, надо было жить во Франции, и не просто жить, а иметь вполне приличное жилье по всем соображениям. И мне удалось, конечно, за счет средств моего друга, снять просто фантастическую квартиру. Она находилась на острове Святого Людовика в самом центре Парижа, в двух шагах от Собора Парижской Богоматери. Окна выходили на набережную Сены и знаменитый мост Турнель, ставший известным также благодаря Дюма. Портос, разыскивая слугу для д'Артаньяна, увидел молодого парня, который стоял на мосту Турнель и плевал в Сену, внимательно следя, как расходятся по воде круги. Портос решил, что это без сомнения человек, склонный к аналитическому уму, и тотчас нанял его в услужение своему другу д'Артаньяну.

Ну а если серьезно, это был дом как раз постройки эпохи «мушкетеров», он датировался 1641–1643 гг., и в нем вполне могли жить герои бессмертного романа Дюма. Более того, часть мебели в квартире была эпохи Людовика XIII, т. е. датировалась как раз временем постройки дома! С такой штаб-квартирой можно было смело начинать поиски, и я принялся за всех своих французских знакомых, начиная от экс-президента, кончая принцем де Линем (потомком друга Екатерины II), ну а больше обращаясь, естественно, к бизнесменам, друзьям моих друзей.

И что бы Вы думали? Поиски увенчались успехом. Мне удалось через своих друзей выйти на молодого банкира, который был в самых тесных связях с главным руководителем Гонконгского отделения знаменитого на весь мир банка HSBC. Через этого сверхвлиятельного человека мы вышли на

Парижское отделение HSBC, и его директор подписал кредит на… 100 млн. евро!!

Но оставалась небольшая «формальная» деталь. Это выделение денег должно было быть одобрено в центральном отделении банка. Если я правильно понял ситуацию, либо в Гонконге, либо в Лондоне. Нашему молодому банкиру надо было, конечно, тут же лететь в Гонконг, и все дело было бы сделано, и моя жизнь пошла бы совершенно по другому пути. Но он, видимо, считал, что в Лондоне будет лишь формальное утверждение уже подписанных бумаг, этого не сделал, считая, что деньги у нас и так уже в кармане.

Мы уже выбирали место для парижского офиса. Я предложил Вандомскую площадь, одно из самых знаковых мест Парижа. Выстроенная в XVII в. все тем же знаменитым Мансаром, она, представляя собой как бы гигантский двор дворца, в центре которого высилась известная на весь мир Вандомская колонна со статуей Императора Наполеона. На этой площади размещаются офисы самых престижных компаний, и конечно соседство с ними какой-нибудь вывески типа «Русские деревянные дома» или «Пермский лес» смотрелась бы, наверное, просто замечательно.

Увы, денег у нас в кармане еще не было. Как всегда, вмешался коварный Альбион. В Лондонском совете выделение кредита не утвердили. Причины неизвестны, но ясно, что не от большой любви к России.

Подобная удача, как подписание кредита на 100 млн., могла быть только один раз. После этого все наши многочисленные поиски упирались в закрытую дверь. Основной причиной было недоверие к инвестициям в Россию. Мы еще несколько раз приближались к успеху (уже не такому, как 100 млн. HSBC но все-таки), но все всегда срывалось. Эта борьба длилась до 2011 г., но найти деньги так и не удалось. Средства моего друга-бизнесмена исчерпались, и надо было возвращаться домой в Петербург после пятилетних скитаний между Москвой и Парижем.

Единственным положительным моментом было то, что за время моего пребывания во Франции я обратился в управление Ордена Почетного Легиона с просьбой зачислить мою дочь от второго брака в одно из самых престижных учебных заведений Франции. Дело в том, что в декабре 1805 г Императором Наполеоном была учреждена «Ecole des filles de la Legion d'Honneur», что можно перевести как «Пансион благородных девиц Почетного Легиона». Так как под Аустерлицем погибло немало кавалеров этого Ордена, Наполеон хотел создать такое учебное заведение, чтобы те из дочерей кавалеров Ордена, которые лишились своих отцов, могли получить хорошее образование. Чуть позднее статут этого заведения предполагал лишь одно условие для зачисления девочек — отец должен быть кавалером Почетного Легиона (сейчас, конечно, это может быть и мать).

Я обратился в канцелярию Почетного Легиона с просьбой, чтобы мою дочь от брака с умершей женой, зачислили в это заведение. Ей как раз исполнилось столько лет, чтобы можно было просить о ее зачислении. Этот вопрос направили на рассмотрение Генерального Канцлера Почетного Легиона, он ответил положительно, но как осторожный чиновник, направил бумагу в вышестоящую инстанцию, т. е. президенту Французской республики. Действительно, еще никогда до этого российская (по гражданству) девочка не была допущена в это заведение. Но никаких исключений для русских статут Ордена не предполагал, и президент Саркози подписал распоряжение о зачислении моей дочери Анны в это заведение. Так моя дочь закончила Сен-Жерменский коллеж (это первая ступень этой школы для девочек 11–15 лет) с отличием, и дальше продолжила обучение в так называемом Международном лицее, также в Сен-Жермене (западное предместью Парижа).

Должен сделать здесь очень важную ремарку, несмотря на всю престижность Пансионат Почетного Легиона — это не школа для «богатеньких». Пропуском в нее являются не деньги, а заслуги отца или матери перед Францией.

Итак, в 2011 г., как я уже отмечал, я вернулся в Россию. Работы на первых порах не было никакой, в области военно-исторической реконструкции сплошные проблемы, ведь меня так и не допускали до Бородинского поля, а значит, до реального взаимодействия с созданными мной когда-то полками. И вот на 200-летней юбилей в 2012 г., благодаря вмешательству одного моего старого знакомого, получившего важный пост в министерстве культуры, меня снова официально пригласили на Бородинский праздник, но не в качестве командующего французской армией, а в качестве командира одним из ее отрядов. Кроме того, меня назначили ответственным за проведение церемонии у памятника «Погибшим воинам Великой Армии», то есть вернули командование моей «армией»… на один час. Но это был первый шаг, а потом началось медленное и трудное собирание осколков того, что когда-то было единым войском. В музее, слава Богу, изменилось начальство, пришел хороший директор, с которым удалось наладить прекрасные отношения, и в 2019 г. наконец я вернулся на поле сражения как официально утвержденный командующий «французской армией». Казалось, что все постепенно налаживается, и наконец все войдет в нормальное русло, и нам удастся достичь самого высокого уровня реконструкции.

Естественно, по возвращении в Россию, я думал не только об исторических битвах, но и о работе. Я очень хотел вернуться в Университет, но это было непросто. Тем не менее, так как 2012 г. был отмечен серией юбилейных конференций, я не раз выступал с докладами, и меня записывали на всех этих конференциях, как представителя СПбГУ.

Но событием, которое произвело впечатление на руководство Университета, был визит экс-президента Франции Валери Жискара д'Эстена. Как я уже писал, я был хорошо знаком с ним. Я снова встретил его на Бородинском поле, на 200-летнем юбилее. Это было на церемонии у памятника «Погибшим воинам Великой Армии». Мы тепло побеседовали. Нужно сказать, что мы познакомились во Франции уже давно, через одного из моих друзей. Жискар д'Эстен хотел встретить меня, как специалиста по истории наполеоновских войн, так как он планировал написать роман о войне 1812 г. Ко мне у него была куча вопросов, и мы провели целый вечер вместе. Мы задержались дольше, чем я предполагал, а поздним вечером я с женой должен был лететь на самолете в Милан. Тогда Жискар д'Эстен сказал, что доставит нас в аэропорт. И действительно, на его президентской машине, вместе с самим экс-президентом, мы с ветерком добрались до аэропорта. С тех пор мы не раз встречались, несколько раз я был у него дома в гостях, где мы беседовали с ним о политике и об истории.

И вот Жискар д'Эстен приехал в Санкт-Петербург. Не помню, с кем из руководства Университета я общался, но с кем-то из высокопоставленных лиц. Я сказал, что, если есть желание, я могу сделать так, что экс-президент придет в Университет и выступит с лекцией. Мне не очень-то поверили, но, когда на следующий день я сказал, что Жискар д'Эстен согласен, всех подняли на ноги, и быстро все организовали. В зале, переполненном студентами и преподавателями, состоялась лекция и пресс-конференция Жискар д'Эстена, которого я представил собравшимся и переводил его лекцию и ответы на вопросы.

В результате, в недрах аппарата Университета возникла идея не просто вернуть меня на работу в Университет, а назначить Директором Французского института при СПбГУ. Для этого в качестве первого шага необходимо было взять меня на работу хоть на полставки, что и было сделано в начале 2013 г. Я снова стал доцентом кафедры истории Нового и Новейшего времени Санкт-

Петербургского государственного Университета. Впрочем, идея сделать меня директором Французского института по неизвестной причине исчезла также, как и возникла, и я отныне стал доцентом на мизерной половине ставки (забегая вперед, скажу, что эта несправедливость была исправлена в начале 2017 г.).

Если ситуация с моей работой понемногу наладилась, семейная жизнь, наоборот постепенно становилась все более символической. Моя жена Анна все более отдалялась от меня. И как ни странно, появление у нас в 2012 г. второй дочери нас не только не сблизило, а скорее отдалило. Из-за чего это произошло? Из-за моих старых грехов? Но они уже давно остались в прошлом. Или из-за того, что как утверждала Анна, ей было неудобно жить в моей квартире с двумя детьми, зато очень удобно в большой квартире ее матери в двух шагах от школы, где она преподавала, и где училась старшая дочь, а потом будет учиться и младшая? Я не хочу вдаваться в этот вопрос, могу лишь констатировать тот факт, что в 2014 г. мы жили скорее, как хорошие друзья. Анна приезжала ко мне с детьми на субботу и воскресенье, а остальное время я жил один, иногда принимая у себя гостях друзей. Никаких посторонних связей с женщинами у меня не было.

Поначалу в Университете у меня было мало часов, да и то, многие занятия вечером, так что я бывал на факультете не часто и видел далеко не всех студентов.

Но вот весной 2014 г. я впервые увидел Ее… Да, это было лицо, которое в течение моей жизни было для меня навязчивой идеей. Благородный профиль с носом с легкой горбинкой, напоминающий испанскую принцессу или бюст графини де Шастеллюкс в Эрмитаже. Я сразу почувствовал, что эта прекрасная девушка не обычный человек. Она держалась всегда с редким достоинством, одета была в скромное, но изящное платье, а не в драные джинсы, волосы ее были не распущены, а всегда убраны в простую, но красивую прическу. Обычно я видел, что она стоит одна, держась прямо и с гордостью, а взгляд ее был при этом глубокий и задумчивый.

Было бы смешно сказать, что я влюбился в нее с первого взгляда. Прошли те времена, когда, увидев свой идеал, я говорил себе — она будет моей женой. При той разнице в возрасте, которая у нас была, нас могла бы сблизить только какая-то особая общность интересов, только что-то из ряда вон выходящее. Я не просто не решался подойти к ней, я даже считал это абсурдом. Наверняка у этой красавицы есть жених, или просто молодой человек, которому она, без сомнения, верна, ведь вся ее манера держаться говорила о ее твердой воле, характере и благородстве.

Поэтому, очень редко встречая ее, я лишь любовался ее прекрасным лицом несколько секунд, не считая приличным дольше задерживать на ней свой взгляд.

Не знаю почему, то есть знаю конечно — из-за ее гордого благородного облика, изящества движений, красивых, но скромных платьев, показывавших безупречный эстетический вкус, я решил, что если ее фамилия не Волконская или Голицына, то, наверное, она происходит из старинной петербургской семьи, а отец ее известный профессор.

И вот в апреле 2014 г. при поддержке руководства Университета и Российского военно-исторического общества (Петербургского отделения) было решено провести реконструкцию битвы в честь штурма русскими войсками Парижа в 1814 г. Петербургским отделением РВИО руководил тогда друг моего друга, некто Кондаков, и он выделил деньги на эту реконструкцию.

Университет поддержал организацию мероприятия. Мало кто знает, что в центре Васильевского острова существует большое открытое пространство, бывший плац Кадетского корпуса. Не так давно вместе с самим зданием корпуса эта территория отошла Университету. По моей идее и по идее директора Института истории (теперь так называется наш исторический факультет), мы решили разыграть здесь реконструкцию сражения в честь 200-летия этого славного для русских войск эпизода и героического для французов, которые, имея в три раза меньше войск, чем союзники, отчаянно обороняли подступы к столице.

Мне удалось собрать до 300 реконструкторов в форме русских и французских солдат, пять пушек, почти 20 коней. Для относительно небольшой площадки более чем здорово. Были выстроены макеты нескольких домиков, изображавших предместье Пантен, которое оборонял маршал Мармон против наступавших русских отрядов. Перед началом сражения я, не слезая с коня, с микрофоном в руке проскакал вдоль зрителей и сделал что-то вроде краткой лекции об этой битве, пошутив при этом, что профессору удобней давать лекции по истории с седла боевого коня. Так все лучше слышно, а у самого выступающего энергии больше.

Сражение получилось очень эффектным: гремели пушки, разлетались в щепки домики «Пантена», скакала кавалерия, наступала русская пехота… Было более тысячи зрителей, в основном студентов нашего Университета. Честно говоря, я надеялся, что таинственная красавица, если хоть чуть-чуть разделяет мои взгляды и убеждения, обязательно придет посмотреть на это зрелище, ведь рекламой его был оклеен весь факультет… Но напрасно я всматривался через клубы порохового дыма в толпу зрителей. Моей таинственной незнакомки там не было… а это означало видимо, что ее мысли у убеждения далеки от моих, и, наверное, даже сюжета для разговора нам будет не найти. Только много позже я узнал, что она очень хотела прийти посмотреть нашу битву, но не решилась…

И вот настала осень 2014 г. В этом семестре наконец у меня было больше часов, и я должен был читать лекции для потока студентов (несколько групп, в общей сложности около ста человек) по Новой истории.

На первой же лекции я увидел ее. Я не скажу, что мое сердце бешено заколотилось, или что я почувствовал внезапную любовь. Нет, но мне было очень приятно увидеть эту красавицу, которая, как я понял из-за ее отсутствия на нашей битве весной 2014 г., очевидно, не такая, как я вначале подумал, и что касается моих увлечений, далека, видимо, от меня. И как пел Высоцкий, вспоминая, как он рассказывал своей возлюбленной о красоте цветов «на нейтральной полосе»: «Ей глубоко плевать, какие там цветы».

Но уже на следующей лекции она сидела в первом ряду, прямо передо мной, и не спускала с меня глаз. Вообще я всегда готовил свои лекции на совесть, считая, что хороший историк должен не только отлично знать свой материал, но и уметь его подавать так, чтобы донести рассказ до людей, увлечь их. Я был единственным лектором, которому студенты аплодировали после обычной программной лекции. Речь идет именно о нормальных лекциях по программе. Конечно после открытых лекций для широкой публики, или на конференциях принято аплодировать, но после обычного «урока» я что-то не слышал о подобном от своих коллег.

Так что я не очень удивился, что кто-то и в частности эта таинственная красавица, старается меня внимательно слушать. Но на следующей лекции, через неделю, она снова сидела в первом ряду и снова не отрывала от меня свои взгляд. Так повторялось на каждой лекций. Не помню, всегда ли она сидела именно на первом ряду, иногда, кажется, на втором, но всегда очень близко. При этом я видел, что она не столько тщательно конспектирует, как смотрит так, что не понять значение взгляда ее прекрасных глаз мог бы только человек-бревно. Теперь я читал лекции почти только для нее, мое сердце билось все сильнее, когда наши взгляды скрещивались, я видел, что она, казалось, чувствует это.

Я не знал, что делать, как, о чем заговорить с ней, усиленно придумывая повод один неудачнее другого. И вот однажды, когда я зашел на факультет, пройдя проходную, я увидел ее стоящей перед зеркалом и поправляющей прическу. Рядом с ней никого не было, мы пришли раньше других и были совершено одни.

С замиранием сердца я приблизился к ней и открыл рот, не зная, что сказать, выдавив из себя нечто:

— Простите, а Вы с какой кафедры?

Улыбнулась ли она, или нет, я даже не понял, но помню, что она спокойным голосом ответила:

— С кафедры Истории России (Естественно речь шла о истории дореволюционной России).

Я пробормотал в ответ что-то в стиле: «Жаль, что Вы не на нашей кафедре истории Нового и Новейшего времени, и что не занимаетесь историей Франции…».

Что она сказала в ответ, ей Богу, не помню, но тоже что-то не очень значительное.

Так закончился наш первый разговор. Если я не ошибаюсь, где-то через два-три дня мы пересеклись в коридоре и просто поздоровались, быть может, я добавил какую-нибудь банальность о том, что надеюсь, что Вы будете также, как и раньше посещать лекции…

Но вот наступил ноябрь. Если не ошибаюсь, это была первая лекция в ноябре, девятая в моем курсе. Как всегда, моя таинственная «испанская принцесса» сидела в первом ряду и просто в упор смотрела на меня, так что не чувствовать этого взгляда буквально всем телом было невозможно.

Лекция закончилась, кто-то задал небольшой вопрос, и студенты плотной гурьбой двинулись к выходу. С ними вышла и она, тем более, что, сидев впереди, она была ближе других к выходу. Я на несколько минут задержался в аудитории, вынимая флешку из компьютера, отключая проектор и складывая свои конспекты в портфель. Аудитория при этом была совсем пустой, и я прикрыл дверь, чтобы никто не мешал мне спокойно собираться. Но вдруг дверь резко распахнулась, и в аудиторию решительным шагом вошла Она. Но меня поразило не то, что она внезапно вошла, а то, что также решительно, как вошла, захлопнула за собой дверь.

Эта захлопнутая за собой дверь была столь явным знаком, что не понять его было невозможно. Речь явно шла уже не о теме лекции, а о чем-то очень личном, что не надо слышать другим. Я не помню, задала ли она для проформы какой-то вопрос по теме занятия…, по-моему, нет. Она просто подошла ко мне в упор, глядя мне в глаза. Причем на ее лице не было никакой игривой улыбки. Это не было кокетливым заигрыванием, а было жестом, который можно было прочитать лишь однозначно: «Я Ваша, и хочу знать, нужна ли я Вам?»

Тогда также без всяких изворотов и предисловий я сказал, что был бы очень рад встретиться с ней вечером.

— Да, конечно! Когда? — был также простой и недвусмысленный ответ.

Я предложил завтрашний день (если правильно помню) 7 часов вечера у памятника Николаю I на Исаакиевской площади.

Она согласилась без всяких дополнительных вопросов или замечаний и ушла.

На следующий день я максимально прилично прибрался в квартире и особенно в гостиной, ведь жил я почти по-холостяцки. Накупил пирожных, фруктов, сладостей, бутылку шампанского… и хорошего мяса, так как я собирался готовить блюда французской кухни!

Постарался одеться не слишком официально, но красиво. Сделав все приготовления, минут за 5 до назначенного времени я был у памятника Николаю I, который находится от моего дома примерно в 500 м.

Она появилась легким быстрым шагом со стороны сквера, находящегося посередине площади примерно за минуту до назначенного времени, так что мы встретились ровно в 19.00, ни секундой позже! Впоследствии я узнал, что безупречная пунктуальность была ее характерной чертой, «point d'honneur» (point d'honneur (франц.) — дословно «точка чести», нечто, на чем человек фокусирует свое особое внимание и рассматривает выполнения этого, как дело его чести.), как говорят во Франции. Она считала, что для честных и достойных людей пунктуальность обязательна, и я думаю, была в этом несомненно права.

Мы встретились, улыбнулись друг другу, заговорили о чем-то самом общем и пошли вдоль берега Мойки в сторону моего дома (о расположении которого она, конечно, не знала). Когда до моей парадной оставалась всего пара шагов, я пригласил ее в гости на чашку кофе. Еще до этого я сообщил ей, что я женат, что у меня двое маленьких детей, так что она не общается с каким-то неуравновешенным в определенных вопросах человеком. Сведения о моей жене и детях не произвели на нее, по крайней мере внешне, ни малейшего впечатления, а вот приглашение зайти в дом вызвало явное смятение. Она была в нерешительности, но я постарался быть как можно менее навязчивым и как можно более доброжелательным. В результате мы поднялись по лестнице, и она с опаской вошла в мою квартиру.

Но едва она оказалась в большой гостиной, переполненной старинными томами, украшенной копиями картин наполеоновской живописи, увидела рыцарские доспехи и знамена с бронзовыми орлами, как все ее напряжение прошло. Она оказалась в таком мире, который был близок ей по духу. Я зажег свечи и поставил музыку, которой всегда «угощал» моих лучших друзей. Это была 3-я симфония «Re pastore» короля Фридриха II. Мало кто знает, что великий полководец и государственный деятель был еще и великим музыкантом и композитором. Он сочинил 4 симфонии и более 100 концертов для флейты с оркестром. 3-я симфония с ироничным названием «Король-пастушок» — просто шедевр красоты, тонкости и изящества. Те, кто даже хорошо знают музыку XVIII века, обычно на вопрос, кто композитор, отвечают — Моцарт. Да, похоже на Моцарта, но мне кажется, еще тоньше, еще изысканнее. Лучшей трудно было придумать.

Тут же конечно я откупорил шампанское, которое она лишь символически пригубила, сказав, что практически не пьет вина. Было бы абсурдно предлагать ей закурить, было также очевидно, что это не ее стиль.

Передо мной сидела та «прекрасная дама», о которой я мечтал вся жизнь. Эго гордое лицо «испанской принцессы», эта «прямая спина», как говорят на уроках сценического движения, этот мягкий и в то же время серьезный голос человека, который знает, что он хочет. Словом, передо мной сидела благородная девушка из «моего времени», года так 1810…

Никаких даже малейших намеков на какую-то интимность ни современной, ни в псевдостаринной форме, типа «Сударыня, позвольте поцеловать Вашу ручку…», ничего этого не было даже отдаленно!

Мы просто начали говорить о том, что нас волновало, и наши интересы почти полностью совпадали. Правда она занималась у себя на кафедре историей России конца XIX — начала XX в., и эту историю она знала просто великолепно!

Она читала много научных исследований на эту тему, но главное читала источники и блестяще знала периодику этого времени, часами просиживала в газетном зале РНБ. Но при этом она с огромным интересом слушала меня про Наполеоновскую Францию. Мы спорили и на современные политические темы, а точнее не спорили, а говорили, так как наши мнения почти во всем совпадали, мы поистине говорили в унисон.

Я был искрение поражен. Конечно я привык общаться только с умными девушками, потому что для дур я не представлял никакого интереса — у меня не было внешних данных молодого голливудского актера, а денег такого актера тем более. У меня, зато правда была энергия и молодая душа, но это многим не видно и не интересно. Но здесь я был действительно изумлен, потому что я говорил не просто с умной девушкой, а с самым настоящим талантливым историком. Ее познания, ее кругозор в той эпохе, которой она профессионально занималась, были на уровне кандидата наук, но то, что называется интеллект, то есть умение обрабатывать информацию и делать из этого выводы, был выше, чем у многих профессоров!

Она схватывала налету все мои рассуждения о Наполеоне и Империи и тут же добавляла свои, часто верные догадки и соображения, почти всегда попадая в цель, а идеи отливала в такие чеканные формы, что можно было рот открыть от удивления!

Словом, это был не вечер обольщения, а был вечер восторженного общения двух людей, нашедших родственные души. Наша разница в возрасте нисколько не чувствовалась, я говорил с равным по уму человеком, интереснейшим собеседником, а главное девушкой, у которой была, как мне показалось, благородная душа и сильный характер.

Сказать, что я влюбился в этот момент…, наверное, так и было. Но я еще не успел дать себе отчет в этом, настолько великолепна с точки зрения интеллектуальной была наша беседа.

Интересно, что меня удивила ее жестикуляция. Только тут я понял, что она не петербурженка, как я раньше полагал. Она делала жесты руками подобно испанке или итальянке, хотя конечно не точно также, но очень в стиле. Это было явно что-то южное. И только тогда, когда мы заговорили о ее происхождении, мне стало все понятно. Она была из одной из станиц поблизости от Краснодара, ее предки были кубанские казаки, а они, как известно, были бывшими Запорожскими казаками, в жилах которых смешалась кровь русских, украинцев и южных славян. Дальние предки многих были итальянцы, французы, испанцы, освобожденные казаками из турецкой неволи и, естественно, турчанки, взятые в неволю.

Словом, ее лицо, которое я назвал про себя лицом «испанской принцессы», действительно было не русским, а явно далось ей в наследство от ее предков, в жилах которых кипела южная кровь. Вскоре после я узнал, что эта южная кровь отразилась не только на профиле ее лица и жестикуляции…

Мы снова встретились через несколько дней, и на этот раз Настя пришла ко мне без всяких опасений. Ее имя я узнал сразу, еще в Университете, а вот фамилии она долго не хотела говорить, считая, что эта фамилия некрасивая.

Действительно, ее предки были не Волконские и не Трубецкие, а фамилия была вполне характерна для кубанских казаков — Ещенко. Но это меня никак не смутило, ведь уже тогда я подумал, что быть может она сменит ее на другую, куда более для меня благозвучную — Соколова.

На этот раз вечер был уже немного другим. Мы опять много говорили об истории, но чувствовалось, что эта тема постепенно уходит на второй план, а ее глаза буквально впивались в мои. Наконец наступило красноречивое молчание. Я взял ее за руку, приподнял с кресла, нежно обнял и также, как можно более нежно поцеловал. Она не отпрянула, не стала возмущаться, а сделала это так легко и естественно, как будто все это уже давно было записано в книге судеб. Настя только тихо сказала, что это был первый в ее жизни поцелуй. Я поверил в это без всякого сомнения, потому что более чистого, благородного поцелуя сложно было бы придумать…

Кроме того, выяснилось одно обстоятельство, которое надолго задержало ее чувственное развитие. Я узнал, что, когда Настя училась в школе, у нее на носу была страшная опухоль, и весь класс смеялся и издевался над ней, называя ее уродиной. Ее много раз оперировали, и в конечном итоге удалили эту безобразную опухоль, остался лишь небольшой шрамик на носу, который для меня ничуть не портил ее лицо, и который я просто не замечал. Но я понял, что в школе даже после успешной операции у нее остался комплекс «гадкого утенка», и поэтому она не участвовала в вечеринках своих ровесников, не ходила в клубы, словом, осталась чистой и благородной, словно девушка XIX века из хорошей семьи.

Потом был еще один вечер, где мы уже без стеснения обнимались, осыпая страстными поцелуями друг друга. Наконец настал четвертый, самый важный вечер. Много позже Настя рассказала мне, что накануне его она весь день думала только о том, как поступить? Должна ли она сделать то, что окончательно сближает мужчину и женщину, расстаться со своей девственностью ради человека, которого полюбила, и решила для себя да, она хочет, чтобы я стал ее первым и единственным мужчиной в жизни.

Мы выпили по глотку шампанского, мы опять целовались, а потом точно также, как перед первым поцелуем, на некоторое мгновение наступила тишина. Я нежно взял ее за руку, и она, словно все было уже давно определено, чуть опустив глаза сама пошла со мной в спальню…

Все прошло с максимальной деликатностью, я стремился ни в коем случае не быть грубым, а сделать все как можно более нежно и осторожно… Быть может даже слишком, немного позднее я узнал, что в ее хрупком стройном теле кипела южная страсть… а сейчас мы стали близки в первый раз, и я видел на щеке моей возлюбленной лишь одну слезинку и счастье в глазах. Я же просто не знал, как мне выразить ей всю мою признательность, всю мою любовь, всю благодарность за этот бесценный дар, который она отдала мне в этот вечер.

Мы объяснились друг другу в любви. Настя поклялась, что до меня у нее не было никакого мужчины не только физически, но даже настоящей влюбленности никогда не было. И что она хочет отдать мне всю свою любовь и всю жизнь без остатка, что если мне в голову придет мысль оставить ее, то она просто выкинется из окна десятого этажа общежития.

Действительно, скоро наши отношения превратились в большую сильную любовь, которая полностью охватила нас. Счастье встречаться у меня дома перекрывало все остальное. Мы практически не ходили в театр, в кино, кафе. Тем более, Настю не интересовали рестораны. Единственное, куда нам хотелось идти, был Эрмитаж, но Эрмитаж вечером почти всегда закрыт. Иногда мы просто гуляли по прекрасному центру Санкт-Петербурга, но зимние прогулки по городу не могли быть долгими. Ей хотелось ко мне домой. Здесь мы могли вволю разговаривать так, чтобы нам никто не мешал, здесь мы слушали музыку, которая нравилась нам, и конечно давали волю страсти, которой у Насти оказалось очень много.

Теперь, когда Настя приходила ко мне, она звонила в домофон снизу, я открывал дверь нажатием кнопки в квартире, а дальше я видел, как она буквально бежит вверх по лестнице, сияя счастливой улыбкой, и едва переступив порог, бросается в объятья…

Это было наверно самое счастливое, безумно счастливое время, потому кроме радости быть вместе, упоения восторга разделенной любви, удовольствия интереснейшим разговором на те темы, которые нас обоих волновали, не было никаких, никаких ссор никаких упреков, ничего плохого — только радость видеть ее счастливые глаза, упоение нежностью и восторгом перед ее красотой.

Наверное, за несколько месяцев подобного счастья можно отдать всю жизнь…

В нашем радостном общении, полном любви, нежности, доброжелательности, Настя заявила между прочим, что ее имя ей не слишком нравится, и она хотела бы, чтобы я ее переименовал. Вообще так как у всех моих друзей были «боевые имена», подобная идея не вызвала у меня ни малейшего удивления. Своих друзей, у который были боевые имена: Ланн, Лассаль, Сенармон, Арле, Дорсенн, Жерар, Фриан, Дюронель, Орденер, Латур, Домениль, Гюден… я по-другому никогда не называл. Но было еще одно забавное историческое обстоятельство, Наполеон переименовывал своих возлюбленных! Первую его невесту, брак с которой расстроился, но тем не менее вполне серьезно намечался, звали Дезире, что по-французски «Желанная», «Предмет желания». Молодому Бонапарту показалось, что такое имя не слишком прилично для его невесты, и он дал своей возлюбленной имя Эжени, которое казалось ему скромным и благородным. Наконец его будущую жену в девичестве звали Мари Роз Жозефа Таше де ла Пажери, выйдя замуж за генерала Богарне, она стала Мари-Роз Богарне, также она звалась и после гибели своего мужа на гильотине. Но Наполеону имя Роза не нравилось, и он переименовал свою новую возлюбленную, а позже супругу, в Жозефину. Под этим именем она и была коронована в 1804 г. и под этим именем она вошла в историю. Отныне никто иначе ее не называл.

Я с готовностью предложил Насте свое любимое женское имя Изабель. Интересно, что это старинное, но не библейское имя, а некая средневековая конструкция из двух слов. Французским рыцарям и дамам XIII в. библейское имя Элизабет (Елизавета) показалось хоть и весьма почтенным, но слишком простым. И его решили сделать более утонченным и аристократичным, добавив к нему слово «belle», что является одновременно и прилагательным, и существительным — красивая, красавица.

Получилось: EHsabeth+belleHsabelle. Это имя в средневековой Франции стало очень популярным среди знати. Так сестру знаменитого короля Людовика Святого, правившего в 1226–1270 гг., назвали Изабель. Позже она, подобно своему брату, была за исключительно праведную жизнь канонизирована, и так появилась первая святая Изабель. В несколько измененной форме в связи с особенностями языка, это имя попало в Италию, став Изабелла, и в Испанию — Исабель.

Героиню моей первой повести об Испанской кампании, которую я написал в 26 лет, звали Изабель. Я хотел также назвать и героиню моего романа «Испанская война и тайна Тамплиеров», но, решив все-таки не повторять имя, уже фигурировавшее в повести, назвал ее в романе Инес, однако для иностранных изданий и переизданий романа героиня его обретет изначально задуманное имя Изабель.

Наконец, так как моя навязчивая мысль о прекрасном лице, о котором я мечтал, была реализована в облике моей возлюбленной, я решил добавить к ее имени еще фамилию той, чей бюст украшает Эрмитаж, и в котором я видел отражение красоты дамы моего сердца. Так появилась еще и фамилия де Шастеллюкс. Теперь Настя для меня и моих друзей стала Изабель де Шастеллюкс.

Что же касается меня, она с того момента, как мы стали близки, обращалась ко мне только «Сир» и на Вы. Так что дома мы разговаривали точно находились при королевском дворе.

Но вскоре, кроме этой небольшой рокировкой именами, возникла проблема куда более серьезная, очень серьезная. Настя (теперь Изабель) поставила передо мной вопрос. Она любит меня беззаветно, она готова посвятить мне свою жизнь и более того, мечтает родить от меня сына, а потом еще и дочь, но она считает, что все это возможно только в законном браке.

Я отвечал, что для меня было бы огромным счастьем жениться на ней, но отдает ли она себе отчет, что у нас большая разница в возрасте, что, если я сейчас во всех смыслах этого слова, полон сил, неизвестно, как я буду выглядеть лет через двадцать. Она отвечала, что это ничего не значит, что она будет любить меня вечно, никогда не предаст и не бросит.

Но все же, кроме возраста, важнейшим вопросом был вопрос о моих маленьких детях. Ведь несмотря на мои отношения с Настей, я очень любил и люблю сейчас моих меленьких детей. Настя отвечала, что это тоже не проблема. Она говорила, что она вообще любит детей и что она подарит обязательно мне наших общих детей, а детей от брака с Анной будет встречать как своих собственных.

Хотя я не верил до конца в возможность подобного счастья, я постепенно проникался необходимостью жениться на любимом человеке и верил, что все, что она говорит, было правдой.

Скоро Настя стала для меня не только интимной связью, но и моим другом и верным помощником. На моих открытых лекциях она демонстрировала вовремя слайды, часто добавляла к ним музыку и необходимое оформление.

Скоро последовала она за мной и на поля «сражений». Весной 2015 г. я был приглашен устроителями исторического мероприятия в Сарагосе (Испания) командовать реконструкцией штурма города французскими войсками в 1809 г. Я взял с собой несколько хороших кавалеристов в качестве эскорта, а также предложил пехотинцам, «33-го линейного полка» (группа из Москвы) помочь мне «штурмовать» город, и они с энтузиазмом согласились.

Я также спросил у Насти, не желает ли она сопровождать меня в эту поездку. Она с радостью приняла это приглашение. Униформу, которая ей была нужна, я раздобыл. Как я уже упоминал, я всегда был против женщин, участвующих в сражениях в мужской униформе, допуская это лишь в редких, исключительных случаях. Но униформа Насти была не мундиром «комбатанта» (бойца), а одежда, которую могла носить женщина так или иначе сопровождавшая армию. Это был гусарский доломан, длинная юбка и легкая фуражная шапка, которую в армии носили вне строя.

Но сказав Насте, что она никоим образом не должна будет участвовать непосредственно в баталии, я дал ей задание быть кино-фоторепортером поездки. Кроме того, я поставил перед ней задачу научиться сидеть на коне, потому что в Испании я планировал не только участие в реконструкции сражения, но и путешествие с моим конным отрядом в испанских горах, а тут обязательно хотел видеть Изабель де Шастеллюкс рядом со мной.

Во время своей короткой поездки на Кубань зимой 2015 г. Настя взяла у своего деда, как она утверждала, несколько уроков верховой езды. Я конечно понимал, что это очень мало, но я видел, какая она стройная и ловкая, и рассчитывал на ее решительность и храбрость, что самое важное в обращении с конем.

Был март 2015 г., мы прилетели в Барселону с Настей и моим кавалерийским авангардом. Сели в большой минивэн, нас было шестеро или семеро, и поехали в место, которое я выбрал по Интернету в качестве нашей изначальной «военной базы». Это был небольшой старинный домик у подножья год Сьерра-де-Гуара. Еще из России я позвонил туда и понял, что попал в точку. Мне ответила молодая женщина, оказавшаяся француженкой, обосновавшейся в Испании, и потому наш разговор быстро наладился. Я сказал, что с группой друзей хотел бы переночевать в ее доме, а на утро на лошадях, которых можно было арендовать тут же (как позже выяснилось, лошади стояли в соседнем доме у ее подруги испанки), мы хотели бы отправиться в большое путешествие в горы. Мы быстро договорились о цене, условиях размещения и времени нашего приезда.

Все произошло так, как мы предполагали. К вечеру наш минивэн был в пустынных предгорьях Сьерра-де-Гуара, и вскоре мы нашли одиноко стоящий старинный дом. Едва мы вошли в него, как очутились в другой эпохе. Чувствуя настроение хозяйки и общую атмосферу этого места, напоминавшего мне постоялый дворы из повести «Инес де лас Сьеррас», я тотчас приказал всем моим кавалеристам немедленно надеть мундиры и сабли, а Насте, разумеется, ее юбку с доломаном. Меньше чем через полчаса испанская «корчма» была занята отрядом наполеоновских войск, которые расположились здесь так, как если бы были тут завсегдатаями. Молодая хозяйка была в восторге! Никаких других посетителей в ее старинном доме не было, и он быстро превратился в кусочек мира эпохи Наполеона.

Хозяйка сама надела старинное платье, которое смогла разыскать, а своему повару испанцу дала указание приготовить нам ужин, достойный французского генерала с его штабом! Тотчас стол украсился ароматными испанскими блюдами, аппетитным хамоном и конечно вином из Кариньены, словно ожил мир, описанный в моем романе «Испанская война и тайна Тамплиеров».

Здесь я должен сделать небольшое отступление. Буквально накануне этой поездки вышел мой исторический роман «Испанская война и тайна Тамплиеров». События романа разворачиваются как раз в тех местах, куда мы попали — между Сарагосой и предгорьями Сьерра-де-Гуара. А речь в книге, как следует из названия, идет конечно о войне и поисках сокровищ, но более о любви французского офицера и испанской девушки, которая по описанию вышла точно такой, как Настя. Такая же по возрасту, такая же стройная, гордая и с таким же благородным прекрасным лицом. Действие романа разворачивается с 1810 г., и мне показалось, что мы оказались в этом романе! Даже вино, которое мы пили, это была «Кариньена», вино, которое пили герои моего произведения!

Вечер был просто восхитительный! Один из «гусар» моего эскорта Бюрт взял в руки испанскую гитару (на самом деле это была молодая женщина по имени Анна. Но это исключение из правил о недопущении женщин в строй, так как Анна была просто замечательным кавалеристом, отличным боевым товарищем и носила боевое имя Бюрт в честь одного из наполеоновских генералов легкой кавалерии). Так вот, «гусар» Бюрт был замечательным певцом (певицей), и испанская гитара в его руках заиграла прекрасные мелодии, а дальше были песни, романтические песни о гусарах, о битвах и, конечно, о любви…

Сидя со своей возлюбленной и боевыми товарищами в старинной испанской корчме, я чувствовал, как словно переношусь в 1810 г., в мой роман.

В моей книге герой скачет в галоп со своей возлюбленной примерно в тех местах, где располагались мы, и едва рассвело, мы все были уже на ногах. Опытная наездница, наша проводница помогла нам поседлать своих прекрасных коней, и вот уже, гремя саблями и шпорами, мы поскакали в горы. Я предупредил Изабель, что будет, видимо, непростое путешествие. Она лаконично ответила, что постарается выдержать и оказаться достойной своего возлюбленного.

Сопровождающая нас проводница испанка была явно «горячей» женщиной, я бы даже сказал просто чокнутой, потому что она нас повела сразу по таким тропам, что дух захватывало: с одной стороны, отвесная скала, идущая ввысь, с другой отвесная скала, идущая в пропасть, а дорожка, часто покрытая скользкими камнями, шириной такой, что только-только пройти одному коню (к счастью, со стороны пропасти кое-где было некое подобие ограждения из тонкого бревна, положенного горизонтально).

В любом случае оступаться не рекомендовалось. Уверен, что, если бы это были не местные, приученные к этим горам лошади, а просто обычные хорошие кони, мы все до одного разбились бы вдребезги. Не знаю, что в этот момент испытывала Изабель, она ехала сразу за нашим гидом, и я не видел ее лица, а спрашивать решил не стоит. Зато сильный молодой мужчина отважный кавалерист, ехавший вслед за мной, тихо произнес: «Сир, я думал, что ничего в жизни не боюсь… Но сейчас я понял, что ошибался!»

Впрочем, через какое-то время мы выехали, слава Богу, на некое подобие дороги, по который можно было скакать без опасения загреметь в пропасть. Наша проводница перешла на галоп, а вслед за ней и мы все… и вот получилось, что я скачу в галоп на коне рядом со своей возлюбленной по испанским горам, там, где лишь всего немного времени тому назад я придумал и описал, как скачет мой герой рядом со своей возлюбленной! Такой же стройной, прекрасной и бесстрашной, причем лицо именно такое, как было описано в романе!

Наконец после долгой скачки мы приехала к полуразрушенной старинной испанской деревне в горах. Здесь и был запланирован привал, и через несколько минут кони были привязаны к коновязям, а мы сидели вокруг раскинутой на древних камнях скатерти, где было расставлено нехитрое, но прекрасное угощение — свежий хлеб, хамон, местный сыр и терпкое вино! Что еще можно бы придумать лучшее, чем этот обед на привале!

Потом мы снова скакали по горам, по дорожкам и тропинкам. Но мы не только просто наслаждались скачкой, но и сняли небольшой рекламный ролик для моего романа. Естественно, оператором была Настя. Не скажу, что получился шедевр, но все равно было здорово!

Когда мы вернулись вечером в нашу «корчму», там уже были наши друзья, пехотинцы «33-го линейного полка», прибывшие из Москвы. Встреча была радостной, а вечер еще более прекрасный, чем предыдущий!

А для нас с Настей потом настала восхитительная ночь любви, ведь ничто так не будоражит кровь, как бешеная скачка галопом по испанским горам! О такой ночи можно только мечтать, как о высшем почти неземном наслаждении!

На следующий день, кавалерией и пехотой, мы направились к удивительному замку Лоарре. Этот величественный замок в предгорьях Пиренеев использовался для съемок американского блокбастера о крестовых походах «Царство небесное». Там он выполнял «роль» рыцарского замка в Святой земле, замка, принадлежавшего знаменитому рыцарю, герою и увы, разбойнику Гоше де Шатильону.

Насмотревшись на все эти чудеса, которые мы посещали, естественно, не снимая наших мундиров, мы прибыли для «штурма» Сарагосы. Нас разместили в гостинице, которая стояла почти на том месте, где в своем романе я поместил дом главного героя. Мы гуляли с Настей (Изабель) там, где гулял мой герой — храбрый и благородный офицер Анри де Крессэ со своей возлюбленной Инес (Изабель).

И вот, пройдя по старинной улочке, мы уперлись во входную дверь, поя которой было начертано крупными староиспанским шрифтом: «El buen gusto» (Хороший вкус)…

Ну и что, скажет читатель, название как название… Это так, только именно в кафе «El buen gusto» де Крессэ объяснился в любви к прекрасной Инес! Мы снова попали в мой роман, и он обступал нас со всех сторон. Какое счастье было обняться с любимой на том месте, где это делали герои моего романа в 1810 г.!

Но Сарагоса была не только романтической прогулкой. Здесь собрались приличные реконструкторские силы, всего нас было человек 600 и десяток пушек, и мне фактически доверили не только командование над французской армией, но и общее руководство сценарием битвы.

В первый вечер мы разыграли огромный уличный «бой», от которого жители Сарагосы с их кипящей испанской кровью были в восторге и бурными аплодисментами приветствовали нас после почти двухчасового отчаянного «боя», из которого мы все выходили черные от пороха.

На следующий день мы разыграли штурм городской твердыни бывшего мрачного замка инквизиции Альхаферия. Все было сделано как задумано, и после упорного «боя» замок капитулировал. Мы действовали по сценарию, но испанцы, влюбленные в эффектные моменты, закончили воинский спектакль прекрасной импровизацией.

Замок выкинул белый флаг. Французские войска построились в две линии по краям дороги, по которой должны были выходить сдающиеся испанцы. Забили барабаны, открылись ворота, и из крепости пошла колонна испанских войск, во главе которых четыре человека в офицерских мундирах несли актера, изображавшего раненого героя обороны Сарагосы, знаменитого генерала Палафокса. Нечего и говорить, что «французская» армия дружно отсалютовала оружием и знаменами этому символу героической Испании.

Уличный бой в Сарагоссе

Так прекрасно, просто удивительно прошла наша первая поездка на военно-историческую реконструкцию, и так вышло, что ее местом стала Сарагоса, где мы прошли по местам моего романа. А заодно, участвуя в «битве», сделали очень хорошую презентацию этого произведения в Университете, где Настя показывала смонтированные слайды и кинокадры испанской кампании, помогая мне во всех начинаниях.

Почти тотчас после возвращения из Испании мы приняли участие в интереснейшем мероприятии, историческом бале в честь 200-летия начала знаменитой эпопеи, вошедшей в историю под названием «Ста дней». Этот бал организовал один мой старый знакомый по реконструкции, а художественную часть вечера готовила моя хорошая приятельница из Москвы, отличный специалист по светской культуре XIX в. Вероника Рыбинская (Николь).

Я на этом бале был по фабуле мероприятия хозяином особняка генералом Наполеоновской армии (а для бала был снят очень красивый старинный особняк), который принимает у себя друзей и знакомых, чтобы отметить возвращение к власти Наполеона весной 1815 г.

Символом этого бала стала фиалка. Ведь, если символом Бурбонов была королевская лилия, то символом бонапартистов — фиалка. Николь раздала замечательные фиалки, которыми все собравшиеся украсили свои костюмы, мундиры и платья.

Мой друг лейтенант Арле (Павел Алехин) со своей подругой сумели великолепно нарядить Настю. Это было прекрасное платье, очень простое с точки зрения украшений, но пошитое необычайно элегантно, точно по выкройкам наполеоновской эпохи. Изабель не только со вкусом одели, но и сделали ей великолепную «ампирную» прическу, изысканный легкий макияж, раздобыли длинные красивые перчатки… Словом, казалось, что это прекрасная девушка наполеоновской эпохи, сошедшая с портрета Энгра или Жерара. Я поистине любовался моей возлюбленной, которая словно попала в свою эпоху, в которой уже прожила какую-то радостную светлую жизнь.

Помню, как один из моих офицеров, смотря на Изабель, вымолвил: «Неужели можно быть такой красивой!» Действительно, Настя была несравненна. Мы танцевали с ней, как могли, танцы эпохи Империи и конечно вальс.

Для Насти это был еще один шаг, который ввел ее в мой мир, в котором она чувствовала себя как дома.

Тут я должен сделать небольшое отступление от истории нашей любви, чтобы сказать два слова об очень важном для меня и всего военно-реконструкторского сообщества события 2015 года.

В июне 2015 года отмечалось с невиданным размахом 200-летие битвы при Ватерлоо. На него мечтали приехать все люди, занимающиеся реконструкцией наполеоновской эпохи. Было, если я не ошибаюсь, около 10 тыс. человек, подавших заявки на участие в «сражении», но организаторы отобрали только 5 тыс., половина из которых была реконструкторами во французских мундирах, а половина в английских и прусских.

Был и человек, изображавший Наполеона, но он ничем не руководил на поле «боя». Он был лишь актером любителем, весьма внешне похожим на императора. Во главе красивого конного штаба, он показывался публике, неизменно срывая бурю аплодисментов, которые конечно были адресованы не тому, кто изображал Наполеона, а самому императору. Реально управлял организацией баталии бельгийский реконструктор, что вполне понятно. Он местный житель, все организаторы были его близкими знакомыми, и связаны они были далеко не только историческими интересами — «Ватерлоо 2015» было еще и огромным бизнес-проектом, принесшим чистой прибыли много миллионов евро.

А вот командовать войсками на поле боя было поручено людям за их заслуги перед реконструкцией и за их умение работать. Я честно признаюсь, был очень горд этим назначением. Под мое командование была отдала вся линейная (не гвардейская) пехота французской армии, около 1.5 тыс. человек, то есть большая часть армии. Сведены эти войска были в 8 батальонов, каждый почти по 200 человек. Это конечно значительно меньше, чем полагается по штату, но на походе батальоны подобной численности встречались сколько угодно. При таком количестве людей в строю, необходимо командовать в соответствии с регламентом той эпохи и сталкиваешься с теми же самыми проблемами, что и генерал наполеоновского времени. Так, что это было еще и очень интересно с исторической точки зрения.

Вся кавалерия нашей «армии», более 250 коней, находилась под командованием моего товарища, человека, которого я когда-то привел в наше движение, Алексея Рощина (Дорсенна), вся французская артиллерия (около 40 орудий и 250 артиллеристов) была под командованием другого моего старого товарища Алексея Павлова (д'Абовиля). И только пехотой Императорской гвардии (500 чел.) командовал французский реконструктор.

Подобное распределение ролей я рассматриваю, как самую высокую оценку тому, что сделал в своей жизни. Все главное командование международной наполеоновской армией, состоящей из французов, немцев, бельгийцев, итальянцев, русских, испанцев, чехов, поляков, англичан, американцев… было русским! И все эти командиры были выходцами из когда-то созданного мной клуба «Империя».

Ватерлоо 2015, как я уже ранее отмечал, было крупнейшей реконструкцией XXI века в Европе, и посетили ее около 300 тыс. зрителей.

Об этом грандиозном историческом событии стоит возможно рассказать как-нибудь отдельно, но здесь мне не хотелось бы прерывать надолго главную линию моего повествования.

Наша любовь становилась лишь крепче и серьезнее, и мы уже не знали, как прожить друг без друга несколько дней. Но на «битву» при Ватерлоо я ездил один. Там Насте не было места. Слишком огромное мероприятие, слишком много трудных проблем. А вот в сентябре 2015 на Бородинское поле мы поехали уже вместе. Там кругом были друзья, и я всем представил Изабель, как самого близкого мне человека. Все понимали, все знали, что мы любим друг друга, однако, я никогда не ходил с ней под ручку на биваке, считая, что мне не положено это по статусу, ведь я командир, на которого смотрят, прежде всего, как на руководителя, как генерала.

Изабель же помогала по кухне девушкам из Гренадерского полка Старой Гвардии, которым командовал один из моих лучших друзей — лейтенант Арле. После боя и маневров я всегда приходил к ним на бивак, где всегда встречал сердечный прием, вкусный суп, бокал доброго вина, дружеские лица моих друзей и улыбку моей прекрасной возлюбленной.

Что еще лучше придумать! В 2016 г. Настя закончила первую ступень исторического образования, став бакалавром. На церемонии вручения дипломов в Актовом зале Университета она была просто ослепительно красива в изысканном платье в стиле конца 50-х годов XX в., так что мне казалось, что весь огромный зал не спускал с нее глаз. Но она не пошла после церемонии отмечать этот праздник с друзьями, а осталась со мной, и мы отметили ее диплом только вдвоем.

Более того, после защита бакалаврского диплома, который, как и положено был посвящен истории России конца Х1Х-начала XX в., а именно жизни и деятельности известного тогда члена Государственного совета А.Н. Куломзина, она, чтобы быть ближе ко мне и к моим занятиям, стала поступать в магистратуру на нашу кафедру.

Наша кафедра истории Нового и Новейшего времени была, и я думаю остается самой популярной на историческом факультете (ныне Институт истории), хотя бы потому, что она, во-первых, дает широчайший выбор тем исследователям — от французской монархии Людовика XIV до политики США во Вьетнаме, от английской колониальной экспансии XIX в. до истории Нацистской Германии. Она же обеспечивает наибольшее количество интересных международных связей и поездок.

Так что конкурс сюда всегда была очень большой. Но Настя сдала все экзамены на 100 баллов! Она безумно старалась и могла выбрать любую кафедру для поступления.

Теперь мы стали не только влюбленными, но и людьми, состоящими в официальных отношениях, как научный руководитель и его магистрант, ведь Настя выбрала для себя тему наполеоновской истории и понятно, что лучше меня никто не мог бы ей помочь.

Тем более что мы нашли совершенно почти неизученную тему. Вообще мы собирались для магистерской диссертации Насти избрать исследование миссии генерала П. Волконского в Париже. Известно, что через некоторое время после подписания Тильзитского мира, Александр I послал в Париж одного из своих лучших свитских генералов Петра Волконского, чтобы тот изучил, скажем так, «Науку побеждать» Наполеоновской армии. Волконский должен был приехать в Париж, познакомиться со всеми выдающимися штабными генералами Франции, с маршалом Бертье в частности. Он должен был поработать во французских штабах, изучить принципы их функционирования… Короче говоря провести подробнейше исследование

Наполеоновской армии… и все это действительно имело место, причем с благословения самого Наполеона! Есть о чем задуматься тем историкам, которые воображают, что Император французов только и задумывался над тем, как напасть на Россию. Такая миссия в этом случае была просто невозможна!

Именно поэтому я и решил «подарить» Насте этот прекрасный лакомый кусочек неизвестной истории. Восстановить по архивным данным эту без сомнения интереснейшую миссию, о которой пока только известно, что она действительно имела место в 1808–1810 гг. и что по возвращению в Россию генерал Волконский тотчас создал Генеральный штаб Российской Императорской армии, образец которого он конечно взял явно не в Америке и не в Китае.

Ясно, что от миссии Волконского должны были остаться десятки, а скорее сотни официальных рапортов и частных писем. Я уже предвкушал, какое неизвестное сокровище исторической науки мы введем в научный оборот, которое по значению будет похоже на то, какую роль в египтологии играла находка гробницы Тутанхамона.

Но какое же было наше удивление, когда выяснилось, что не только в Российском Государственном Историческом архиве в Санкт-Петербурге, но что удивительно, и в АВПРИ (Архив внешней политики Российской Империи) ничего об этой миссии нет. Мы нашли только несколько незначительных, отрывочных финансовых расписок, на основе которых ничего даже примерно реконструировать было невозможно, а также несколько коротких, сугубо частных писем, где также был практически ноль информации.

Единственное, что мы могли подтвердить, что такая миссия в эти годы была, что Волконский действительно находился в Париже… и все. Что стало с его рапортами? Ведь их должно было быть великое множество! Может быть они хранятся где-нибудь в завалявшейся папке без описи вложения, озаглавленной так, что ни за что не догадаешься о том, что там лежит? Может эти рапорты просто пропали из России, увезенные после 1917 г. одним из наследников Волконского? А потом были проданы на каком-то аукционе и лежат сейчас где-нибудь в полузаброшенном доме в Кентукки у выжившего из ума американского коллекционера, который купил, когда соображал чего-то, а сейчас о них и не помнит? Не исключено также, что эти документы могли быть намеренно уничтожены в 1811 г. или после, когда Александр взял курс на конфронтацию с Наполеоном. Тогда документы, доказывавшие доверие, которое в годы, непосредственно последовавшие за Тильзитом, Наполеон испытывал по отношению к Александру I, стали неудобными, а сейчас просто в корне противоречат официально принятой версии в российской исторической науке? Неизвестно…

В бесплодных поисках документов Волконского мы наткнулись случайно на две толстенные папки рапортов русского поверенного в делах при дворе Жозефа, короля Испании и брата Наполеона. Эти рапорты, датируемые 18101812 гг., принадлежали перу русского дипломата с австрийской фамилией (его отец был австриец, принявший русское подданство) барона Моренгейма (Morenheim). Эти рапорты на французском языке, как тогда велась практически вся русская дипломатическая переписка, были написаны из Наполеоновской Испании, то есть Испании короля Жозефа. Не из Испании партизан или так называемых «Кортесов» (советов), собравшихся на юге страны в Кадисе, а именно из Мадрида, официальной столицы королевства.

Ранее считалось, что у России практически не было никаких связей с этой Испанией короля Жозефа. Но оказалось, что эта связь была, и подробнейшие рапорты Моренгейма открыли нам эту интереснейшую страницу истории! Ведь, в эпохе Наполеона кажется все было уже изучено, переизучено — а тут целый пласт интереснейшего материала!

В результате Настя выбрала для своей магистерской работы тему: «Российская дипломатия и Наполеоновская Испания», если я точно запомнил формулировку темы.

Зато суть этого исследования я помню великолепно, так как мы очень много работали над этой темой и написали, если не ошибаюсь, пять совместных статей в Российских научных журналах и одну во французском — Исторические анналы французской революции (Annales historiques de la Revolution frangaise)(Статья уже была сверстана и готова к печати в начале ноября 2019 г, но как я позднее узнал, не появилась, как должна была появиться в декабре 2019 г. Полагаю, редакция журнала, узнав о произошедшей трагедии, решила не публиковать статью.)

Очень часто к соавторству относятся в научной среде с вполне понятным скепсисом, особенно сейчас, когда университеты строго требуют любой ценой большое количество публикаций. И вот кто-то пишет, а кто-то, используя связи, «проталкивает» статью куда надо, а еще два-три человека примазываются либо просто по знакомству, либо за деньги. Какое тут уж уважение к соавторам!

Когда я учился в Политехническом институте, еще задолго до современного помешательства на числе публикаций, один из наших умнейших профессоров сказал:

— Знаете, чем «авторство» отличается от «соавторства»? Тем же чем пение от «сопения»!

И он в основном был прав!.. Но во всех случаях есть исключения. И я могу душой перед Богом и присягой перед людьми поклясться, что более честных совместных работ трудно было бы представить. Я задавал общую концепцию, Настя разбирала отдельные вопросы, работая по моему заданию в архивах, и не в архивах, с документами, расшифровывала трудно читаемые тексты, вносила свои собственные идеи. Потом я обобщал эту работу, а она брала на себя всю миссию по правильному оформлению с точки зрения требований журналов. Без нее я просто не мог бы написать эти статьи, также полагаю, как она без меня!

Еще раньше, прежде чем мы занялись этой работой, Настя серьезно села за изучение французского языка. Она понимала, что жить со мной, не зная культуры Франции, практически невозможно. Я порекомендовал ей сделать, как когда-то я, немного изучив основы языка по учебнику, дальше взять интересные мемуары и читать их, заучивая слова и лексические обороты.

Не удивительно, что в качестве мемуаров я дал Насте те, с которых когда-то начинал сам — «Мемуары барона Марбо», на французском языке, конечно. Дело шло не быстро, но уже в 2016 г. в магистратуре Настя стала бегло читать по-французски и вскоре научилась языку так, что могла разбирать сложные, написанные плохо разборчивым почерком тексты. Так в 2018–2019 гг. ей удалось расшифровать и атрибутировать один из интереснейших документов на французском языке, хранившийся в Российском Государственном историческом архиве, как «документ неустановленного лица» и «неустановленного содержания». Но опубликовать результаты своего исследования она не успела…

Мы стали часто выезжать во Францию, и не только для того, чтобы прогуляться по улицам французской столицы. Приглашение для нее подписал по моей просьбе один из депутатов Национального Собрания Франции, большой друг нашей страны, так что Настя получила визу сразу на 5 лет, и эта виза осталась действующей вплоть до трагической гибели ее обладательницы.

Конечно, когда мы в первый раз приехали в Париж, мы прежде всего бросились в Лувр, отправились в Версаль, посетили Собор Инвалидов с гробницей Наполеона и Музей Армии. Но буквально в первый же приезд мы отправились работать в архивы и начали с Исторического архива министерства обороны (Service Historique de la Defense). Я работал здесь c кучей документов, а Настя помогала мне в моих исследованиях, фотографируя выбранные мной бумаги. При этом она скоро стала заказывать документы и себе, прежде всего надеясь найти в них хоть какие-то дополнительные сведения о Моренгейме и его миссии.

Мы направились также в Национальный архив Франции (Archives Nationales), где она также искала и находила(!) интереснейшие бумаги о русско-французских отношениях в эпоху Наполеона, и нашла в частности ряд совершенно неизвестных писем из Испании самого Моренгейма.

Наконец еще одним местом нашего притяжения стал Архив министерства иностранных дел Франции в местечке Курнёв (Archives Diplomatiques). Там Настя нашла столько интересных бумаг по ее теме, что можно было не сомневаться, что их хватит на докторскую диссертацию.

Вообще, занимаясь с новой научной литературой и архивными источниками, она скоро стала настоящим специалистом в истории этой во многом неизвестной страны — Наполеоновской Испании. Дело в том, что как в русской, так и во французской, да и в испанской классической историографии, поход Наполеона в Испанию трактуется обычно очень упрощенно — иностранное вторжение, которое встретило всеобщее, единодушное сопротивление народа оккупантам и естественно привело последних к сокрушительному поражению.

Такая трактовка была очень выгодна властям короля Фердинанда VII, вернувшего себе трон прежде всего в результате поражения Наполеона в России, а затем разгрома остатков французской армии Союзными войсками уже практически всей Европы, вступившими в Париж в 1814 г. Так к власти в Испании пришел убежденный реакционер и клерикал, пытавшийся всеми силами повернуть историю вспять.

Но ведь, как выяснилось, огромная часть испанцев поддерживала правление брата Наполеона, короля Жозефа, который принес в страну массу реформ, которых Испания давно ждала. Ведь в наполеоновской Испании была отменена ненавистная инквизиция, остатки крепостного права, внутренние таможни между провинциями и давно отжившие свой век пережитки феодализма. Сторонников этой новой Испании было очень много. Трудно сказать, каков был их процент, но речь шла явно о миллионах человек!

Возвратившимся реакционным властям было крайне невыгодно серьезно разбираться с этим вопросом. Нельзя же было повесить и посадить в тюрьмы треть страны! А бывшим сторонникам Жозефа также было по меньшей мере невыгодно афишировать свои недавние убеждения. В результате правительство Фердинанда VII сделало вид, что ничего в общем-то и не произошло. Было «назначено» только несколько тысяч «изменников» (или как их называли «афрансезадос» — офранцуженных), тех, кто уже явно активно работал в администрации короля Жозефа или был офицером его армии. Вот этих-то «козлов отпущения» и наказали, кого-то казнили, кого-то посадили в тюрьму, а кто-то бежал из страны, зная, что неминуемо попадет в черный список. А об остальных сторонниках новых властей просто забыли, а они, как уже понятно, вовсе не старались «высовываться» со своими подчас пронаполеоновскими взглядами.

Так целая страна «наполеоновская Испания» была просто-напросто надолго забыта! Только сейчас стали появляться работы на эту тему, и, как ни странно, прежде всего испанских историков. Так совсем недавно вышла замечательная монография моего хорошего друга историка из Сарагосы Луиса Соррандо «Армия короля Жозефа». Это первое серьезное исследование не о партизанах, а о испанских солдатах и офицерах, сражавшихся на стороне Наполеона против сторонников Фердинанда и против англичан.

Настя, впервые столкнувшись с этой Испанией через рапорты Моренгейма, стала открывать для себя эту неизвестную страну, которой она так увлеклась, что, когда окончила магистратуру в 2018 г. и поступила в аспирантуру, решила писать кандидатскую диссертацию на тему «Россия и Наполеоновская Испания».

Вполне намеренно я не стал ее научным руководителем, ведь мы должны были уже скоро пожениться. Чтобы не вызывать далее проблем с родственными связями научного руководителя и аспирантки, мы совместно с Настей решили, что стоит обратиться к какому-нибудь профессору, хорошему профессионалу в области истории, который не будет слишком вмешиваться в фактическую сторону диссертации, но зато будет следить за правильностью научной методологии.

Этим научным руководителем «по методологии» стал известный, чрезвычайно уважаемый в научной среде профессор А.В. Смолин. И нужно сказать, что этот прекрасный историк, очень достойный человек подсказал Насте (и мне тем самым) очень много полезных идей, важных для диссертации.

Но естественно, научным руководителем неформальным, зато тем, который определил направление исследований Насти, продолжал оставаться я.

Настя в совершенстве овладела французским языком, правда конечно пассивным. Говорила она по-французски уже очень неплохо, но только в наших последних поездках в Париж перестала стесняться и говорила уже совершенно уверенно, а ее произношение было отличным. Чувствовалось, что еще полгода, год, и она будет говорить на языке как француженка.

Теперь уже она взялась за испанский. И вскоре на ее рабочем столе оказалась куча испанских научных текстов, с которыми она уже довольно уверенно работала.

Я вообще еще не видел молодого человека или девушку с таким интересом, с таким упорством занимавшейся бы научным трудом, как Настя.

Естественно, когда Настя стала учиться в магистратуре, у нас появилось еще больше точек соприкосновения, чем простое совпадение вкусов. Мы работали вместе в русских и французских архивах. А французская культура стала для Насти такой же второй родной, как и для меня.

Как-то она сказала, что ее день рождения 26 апреля всегда проходил неудачно. Тогда я решил изменить эту традицию и сделал ей особый подарок и особое празднование дня рождения. В апреле 2016 г. мы поехали в Париж, и я решил устроить ей день рождения в самом необычном с исторической точки зрения ресторане «Прокоп». История его действительно удивительна. Он был основан во второй половине XVII в. в самом центре города. Тогда в моду входили кофейни, и оборотистый итальянец Прокопио открыл такое заведение на бойком месте. Скоро небольшое кафе разрослось, а потом превратилось в прекрасный ресторан, где подавали не только кофе и булочки, но и самые изысканные блюда французской кухни. Название заведения офранцузили из «Прокопио», сделали «Прокоп». Сейчас это один из самых знаменитых ресторанов мира, здесь ни раз обедал Наполеон Бонапарт, когда он был молодым генералом в отставке, находившимся в Париже в 1795 г. Легенда рассказывает, что как-то у нищего генерала не нашлось денег, чтобы заплатить за ужин, и он оставил в качестве залога свою шляпу… Не знаю, верна ли легенда, но один из символов «Прокопа» — изображение шляпы Наполеона. В этот ресторан заходили де Голль, Черчилль, здесь обедала нынешняя королева Великобритании Елизавета II.

«Прокоп», полный исторических реминисценций, с великолепной кухней, конечно недешев, но, как ни странно, цены здесь куда более щадящие, чем в некоторых московских ресторанах для богатых.

Я попросил Настю одеться вечером красиво, но скромно, как она умела это делать. На бульваре Сен-Жермен напротив метро «Одеон» я попросил ее подождать меня несколько минут, и вскоре явился с огромным букетом прекрасных цветов, сказал, что поздравляю ее с днем рождения и хочу преподнести ей небольшой сюрприз. Мы прошли пару минут и оказались у входа в «Прокоп», где я заранее заказал лучший столик в красивом зале второго этажа, подле окна. Я видел, как счастлива была Настя от всей той атмосферы, которая нас окружала, ведь «Прокоп» — это не просто дорогой ресторан, но это триста лет традиции изысканной вежливости, умения принимать гостей и сделать вечер максимально приятным. Мы заказали устрицы, которых не особенно-то отведаешь в России, и к ним конечно «Гевюрцтраминер», эльзасское вино, считающееся, наверное, самым лучшим сопровождением для блюд «плодов моря», кроме устриц что-то еще очень вкусное, и конечно шикарный десерт.

Я видел, что моя любимая была счастлива от всей этой атмосферы, где история переплеталась с изысканной эстетикой, прекрасной кухней и вежливой тактичностью персонала, которые не купишь ни в Москве, ни в Петербурге, ни за какие деньги.

Весной 2017 меня пригласили в Италию командовать битвой при Тальяменто в 220-ю годовщину этого сражения, решающей победы Бонапарта в его Первой Итальянской кампании. Я согласился, но поставил условие что, во-первых, я приеду со своей девушкой, а во-вторых прошу, чтобы после битвы нас отвезли в Венецию, которая находится неподалеку от того места, где мы должны были сражаться.

Битва прошла неплохо. Было, наверное, человек 500 реконструкторов из Италии, Франции, Польши, Чехии, а также несколько человек из России.

Все солдаты были пехотинцами, но перед битвой для командного состава привезли пять или шесть лошадей. Кони были внешне красивые, но стало сразу ясно, что они буйные и к сражениям явно не приучены. Все мои коллеги «генералы» и «офицеры штаба» отказались садиться на подобных лошадей. Но я, как главнокомандующий посчитал для себя долгом сесть все-таки на коня, даже опасного.

Пока я скакал среди шагающих мерным шагом «батальонов» и разворачивал войска для «боя», конь вел себя явно беспокойно, но в меру. Но едва загремели первые выстрелы, мой конь начал бесится, а когда неподалеку грохнула пушка, он совершил такой немыслимый кульбит, что седло сорвалось с подпруги, и я грохнулся со всего маха на землю, и некоторое время не мог даже вздохнуть от боли. Тотчас солдаты бросились, чтобы мне помочь, но едва они приблизились ко мне, прямо на поле боя вылетела машина скорой помощи, откуда выбежали как сумасшедшие итальянские врачи и буквально приковали меня к носилкам, непрерывно восклицая «Fermo!

Fermo!», то есть «Не двигаться», «Лежать!» Потом мгновенно погрузили на машину скорой помощи и повезли в больницу. Где-то через четверть часа мы приехали в огромную клинику, меня положили в большую палату, где никого больше не было… и ушли, бросив «Fermo! Fermo!», типа «Лежать!», «Лежать и не двигаться!»

Я послушно лежал, не двигаясь минут десять, потом пошевелил осторожно руками. Очень болел бок, но вроде как руки были целы. Никто не приходил за мной. Минут через двадцать, отвязав руки, я стал двигать осторожно ногами. Тоже вроде целы, хотя и больно кое-где. Опять никто не приходит. Примерно через три четверти часа я уже полностью отвязался от носилок, попробовал немного приподняться. Больно, но вроде как терпимо. Решать, что делать дальше, мне не пришлось, все решилось само.

Двери палаты вдруг с шумом широко раскрылись, и на пороге в полной форме с саблей на боку стоял мой друг, командир артиллерии Сенармон (Степан Рощупкин) и Изабель (Настя).

Сенармон решительным шагом вошел в палату и сказал уверенно:

— Сир, Вы здоровы… Поехали с нами!

Услышав такие уверенные слова моего офицера, я поднялся и с его помощью и помощью Изабель двинулся к выходу. Нас никто не остановил, кто-то из медперсонала протараторил что-то на итальянском, кажется, что положено лежать и никуда удаляться нельзя… Но все это было сказано без всякой настойчивости, и через три минуты мы уже ехали на машине.

— А что случилось, Сенармон? — спросил я.

— Сир, у Вас просто нет их страховки, так что заниматься Вашей раной они особенно не собираются. Вроде как у вас трещина в ребре или двух ребрах… а как Вы себя чувствуете?

— Теперь, когда я с Вами и с Изабель, все прекрасно!

На самом деле было конечно не все прекрасно, так как трещина в одном или паре ребер конечно болела. Но какое это имело значение, когда мы прибыли на бивак, где за огромными столами был накрыт гигантский пир для солдат, а со мной были мои друзья и моя возлюбленная.

Появление раненого, но полного бодрости генерала, вызвало ликование солдат, а когда я с чаркой доброго вина встал то ли на скамью, то ли просто на стол и произнес тост за победу, это было встречено громовыми криками всех бойцов и особенно могучим радостным криком польских солдат, которых я не раз вел в атаку на полях сражения Испании. Так что все закончилось пиром, песнями и в особенности «Неу Sokoly…» (Эй, соколы). Эту старинную песню мои польские товарищи по оружию пели как гимн в честь своего генерала. В общем, вечер был прекрасным, но правда чертовски болел бок…

На следующий день меня с Настей отвезли в Венецию, где мы провели два прекрасных венецианских дня, наслаждаясь красотой этого волшебного города и счастьем гулять с любимым человеком среди всей этой восхитительной сказки.

Но, пожалуй, самым удивительным завершением этой Итальянской «кампании» была наше поездка в Феррару. Этот древний прекрасный город, принадлежавший герцогам Эсте, был в эпоху Возрождения центром, я бы сказал, «консервативного Ренессанса». То есть художники, скульпторы и поэты съезжались сюда со всей Италии, но идеология властителей Феррары была не буржуазно-городская, как во Флоренции или Вероне, а вся пронизанная куртуазно-рыцарской идеологией, причем заимствованной прежде всего у французского рыцарства. Замок герцогов Феррарских был центром притяжения не только для деятелей искусств, в частности знаменитого поэта Ариосто, но и для рыцарей. И роскошные турниры двора Эсте славились во всей Европе. Я задолго до этого в 90-е годы мельком проезжал через этот город, и мне хотелось посмотреть его по-настоящему.

Собрав все, что оставалось денег, я решил устроить сказочное путешествие в Феррару, и мы, приехав на поезде из Венеции, расположились не просто в отеле, а фактически во дворце, переделанном в гостиницу. Это была какая-то потрясающая красота! В нашем распоряжении был роскошный ренессансный зал с окнами, выходящими в прекрасный сад, наполненный благоухающими розами. А огромное королевское ложе под балдахином возвышавшееся посреди этих королевских покоев, словно звало к самым изысканным наслаждениям!

Так как мы устали от «битв» и довольно активного венецианского туризма, мы оставили знакомство с городом на следующий день, а приказали подать ужин с шампанским в наш королевский зал, зажгли свечи… а потом было самое прекрасное, что может быть у влюбленных, вокруг которых была только нега и красота, и ложе под балдахином, придававшее всему оттенок эротики королевского двора… Правда пара треснутых ребер немного мешали абсолютному удовольствию, но разве могла небольшая рана, полученная на поле сражения, помешать восторгу любви! Быть может, это был один из лучших вечеров в моей жизни!

Вообще 2017 г. был для нас идеальным, или еще точнее, последним идеальным для нас годом. Правда мы тогда еще не жили вместе окончательно, хотя, как я уже говорил, виделись чуть ли каждый день.

Характер, однако, у Насти был очень непростой, и она могла иногда устроить ссору из-за какой-нибудь мелочи, но все эти ссоры были кратковременными и улетучивались также быстро, как и возникали.

Я уже говорил о высокой духовности и редком интеллекте Насти, по постепенно со временем нашего общения стала раскрываться еще одна черта ее характера, которую я, честно говоря, поначалу не предполагал, или, точнее говоря, не предполагал в такой пропорции. Слава Богу, до встречи с Настей я знал достаточно много женщин, но такой страсти, такого буквально яростного желания чувственной любви я еще ни разу не встречал.

В качестве примера расскажу только пару эпизодов, иначе это произведение превратится в эротический роман.

Как-то раз, зимой 2016 г. мои московские друзья по военноисторической реконструкции устроили мероприятие недалеко от города в лесу и на поле перед лесом. Здесь игровой элемент сочетали с битвой «для публики». Было наверно, пара сотен пехотинцев и не менее 80 конных. «Бой» начался с партизанских действий в лесу, где «французы» должны были перевести какой-то символический груз, а «русские» его отбить. Получилось довольно сумбурно, но весело. Мы скакали чуть ли не весь день, русские и французские кавалеристы постоянно сшибались в отчаянных конных «схватках». Я был всегда в гуще «боя» с моей великолепной польской саблей, специально выкованной для таких потех, не боящейся никаких ударов, и поэтому я скакал и рубился весь день. Это был конечно игровой «бой», но чтобы в нем достойно участвовать, требовалось большое физическое напряжение.

Настя же шагала по лесу с девушками «французской армии» под защитой отряда гренадеров Старой Гвардии. Вечером часть нашего кавалерийского отряда расположилась в небольшой подмосковной гостинице, которую мы оккупировали полностью. Мы пришли сюда, разгоряченные днем, проведенным в седле или в хорошей прогулке по зимнему лесу. И конечно устроили веселый пир, где много пили и пели, как и полагается русским и французским гусарам, кирасирам и уланам. Этот пир еще более подогрел нашу кровь.

Мои товарищи из уважения к моему званию выделили мне единственный двухместный номер, где я и разместился со своей возлюбленной.

Как я уже говорил, ничто так не способствует эротическому подъему, как интенсивная скачка на коне, а тут еще за ней необычайно веселый пир, так что все чувственные желания обострились до предела.

Вообще ночь любви вышла просто сумасшедшая, длившаяся много часов, и все это время Настя просто кричала как безумная, один оргазм у нее следовал за другим, и я опасался, что эти крики слышит вся гостиница… Наутро, когда мы с ней очнулись от короткого сна, я был поначалу в шоке. Вся постель была в крови, кровь была на простынях, все подушки были залиты кровью…

Я сначала ничего не понял, но потом, взглянув на себя в зеркало, увидел, что моя возлюбленная в порыве страсти буквально разорвала мне нижнюю губу, и кровь текла так обильно, что залила все вокруг!

Летом 2017 г. я вывез в очередной раз своих детей во Францию на берег моря, в Нормандию, Настя уехала к родителям на Кубань.

Когда мы встретились после возвращения, у нас была не просто ночь любви, а поистине какое-то исступление страсти, безумие сладостного восторга. К счастью в свои годы, как ясно из рассказа о нашем «зимнем походе», я сохранил достаточно энергии, чтобы удовлетворить желания моей возлюбленной. Настя в эту ночь была просто на вершине восторга и не один раз исторгала громкий крик верха наслаждения.

Вообще эротические вопросы играли в нашей жизни большое значение. Настя говорила, что хочет испробовать все виды услад. Занимаясь любовью, мы часто устраивали ролевые игры. Во всех этих играх Настя стремилась быть хорошей актрисой, старалась выглядеть максимально красиво, надевая изысканные платья, красивые перчатки, изящные туфли на шпильках, делая легкий элегантный макияж и великолепные прически. Конечно неизменным сопровождением всего этого были тонкие французские духи. И в этом вопросе наши отношения были просто идеальными.

Конечно моя жена не могла не знать хотя бы в общих чертах о нашей связи, но, заботясь о детях, надеялась, что все это пройдет, как предыдущие увлечения, долго не решалась на разрыв. Я же всячески оттягивал это неизбежное событие также из любви к детям. Эта любовь пришла ко мне позже, чем обычно она приходит к людям. И только после пятидесяти лет я стал трепетно относиться к своим маленьким доченькам, и конечно с ужасом представлял, что разрыв удалит их от меня.

И вот в октябре 2017 г. моя жена решила видимо, что все это зашло слишком далеко, и приняла решение уйти из дома. Это вовсе не означало, что я не смогу видеться с детьми, но это означало, что она больше не будет приходить с ними ко мне домой.

На следующий день Настя переехала ко мне на квартиру, и фактически с этого момента мы стали жить как муж с женой. Она кажется наконец была счастлива, и ожидала, что вот-вот мы скоро поженимся.

Но тут я видимо совершил роковую ошибку, первую страшную ошибку, которая, быть может, была, если не определяющей для дальнейшей катастрофы, то, по крайней мере, стала одной из ее причин.

Хотя мы уже жили с Настей, я решил все-таки отметить Новый год с детьми, полагая, что Настя, которая обычно на этот праздник уезжала к своим родителям на Кубань, воспримет это спокойно, тем более, она не раз повторяла, что ей надо будет так или иначе навестить родителей.

Но все оказалось просто ужасным. Внешне она восприняла это предложение довольно спокойно, что меня и сбило с толку. Я подумал, что это будет лишь небольшая темная черточка в наших отношениях, не более. Но оказалось, что Настя испытала ужасающий шок и восприняла это как оскорбление. Она готовилась встречать Новый год со мной, как жена, принимать у нас дома моих друзей… и вдруг такая ссылка. После этого глубокая страшная обида запала в ее сердце.

О, если бы я знал, если бы мог предположить, что этот новогодний праздник с детьми обойдется мне так дорого, и как позже окажется чудовищно дорого, я конечно бы ни за что не отменил бы нашего совместного Нового года!

Еще до возвращения Насти от родителей моя жена ушла с детьми уже окончательно, и мы стали жить с Настей постоянно. Но я почувствовал, как что-то надломилось! Если до Нового года, когда она звонила родителям, она, не скрываясь, говорила, что мы живем вместе, но теперь, чтобы разговаривать с мамой, она уходила на кухню, и говорила ей, что звонит из общежития!

Но любовь Насти не угасла и выдержала этот удар. В том, что с её стороны любовь была, любовь искренняя и честная, сомнений быть не может. Уже во время следствия, изучая вместе с моими адвокатами «вещественные доказательства», ноутбуки Насти, я обнаружил удивительные трогательные фрагменты её дневника (по неизвестной причине в ноутбуке били только записи за непродолжительный период времени).

Вот что она записала в конце февраля 2018 г, записала не для меня, не для подруг, а только для себя самой:

«Я люблю и любима. Мы с мужем (она называла меня «муж», так как мы жили уже как гражданские муж и жена) выстроили идеальные для нас обоих отношения. Со временем наша любовь не угасает, т. к. только мы решаем, какой будет наш брак…

В нашем доме всегда есть место друзьям. Мы с мужем счастливы принимать гостей и при этом любим друг друга.»

Но, увы, скоро произошло событие, не имеющее, казалось бы, никакого отношения к нашей любви, но которое сыграло роковую роль в нашей судьбе.

Это обстоятельство, а точнее человек (впрочем, человек ли?), зовется Евгений Понасенков.

Самоуверенный, самовлюблённый тип, считающий себя историком, а на самом деле жалкий фрик, болтун, дешёвый шоумен. Действительно, достаточно посмотреть ролики с этим гражданином, чтобы сразу понять, что он страдает обострённой формой нарциссизма. Я в жизни не видел более самовлюблённого ничтожества. Сейчас ему 38 лет, если не ошибаюсь. Он когда-то учился на историческом факультете Московского университета, но не смог защитить диплом и был отчислен. Но это не помешало ему в 24 года написать книгу с громким названием «Правда о войне 1812 г.»!

Это единственная книга, которую я видел, где портрет автора изображен во всю лицевую сторону обложки и во всю обратную сторону!

Книга эта крайне поверхностная. Да и как она могла быть другой, если её написал человек едва сошедший (не доучившись) со студенческой скамьи… Но всё это было не так страшно для науки, ибо после написания этого опуса Понасенков решил, что он великий певец и посвятил свое время упражнениям в этом искусстве. Результат этих упражнений можно легко увидеть в интернете. Кроме слов «жалкое зрелище» и «убожество» ничего на ум не приходит. Понасенков также стал автором статей для журнала гомосексуалистов «Квир», но он не только, так сказать, как автор «теоретик», но и практик. Судя по всему, у него есть влиятельный сексуальный партнер. Именно он проталкивает скорее всего это ничтожество повсюду.

Но мало ли в мире убогих… Я бы никогда не обратил внимание на Понасенкова, если бы в 2017 году не вышла его книга под идиотским названием «Первая научная история войны 1812 г.». Я не собирался обращать на неё внимания, лишь удивляясь беспримерной наглости человека, считающего, что за 200 лет никто в России и Европе не написал ничего достойного на эту тему. Но многие мои товарищи просили меня ответить — неужели это удивительная супер научная книга? Я сделал ролик на эту тему вместе с Климом Жуковым, где достаточно подробно разобрал этот опус.

Сразу хочу сказать, что в науке и в жизни я всегда старался быть честным человеком и признавал заслуги даже неприятных мне людей. Должен сказать, что в книге Понасенкова есть несколько дельных идей. Но на этом все её достоинства заканчиваются. Книга состоит почти наполовину из самолюбования автора и самовосхваления. А другая половина книги — в основном болтовня на самые разные темы — от «генома неандертальца» (!) до воспоминаний какой-то русской монахини XX века, о том, что в её монастыре не было туалетной бумаги! Бесконечные рассуждения о Сталине, Гитлере, репрессиях в СССР и о немытой тупой России.

В самой эпохе войны 1812 г. автор плохо разбирается, и в основном бросается в глаза поверхностность его суждений. Библиография, приведённая в конце, большей частью списана с большого исследования Андрея Попова, так как все орфографические ошибки, которых при издании книги Попова было сделано великое множество в иностранных названиях книг, повторяются точно один в один в книге Понасенкова. Вещь совершенно немыслимая, если бы автор писал библиографию сам (подробно со всеми деталями книжонку Понасенкова разобрал историк Лев Агронов, в интернете этот разбор нетрудно найти).

Отмечу, что, когда у меня началась тяжба с Понасенковым, о которой я буду говорить, мне позвонил один из компетентных сотрудников Военноисторического архива в Москве и заявил, что архив готов дать бумагу, в которой будет подтверждено, что Понасенков, который изображает себя знатоком архива, там в действительности никогда не работал. Для интереса во время моей работы в Военно-историческом архиве Франции (Service Historique de la Defense) я поинтересовался в управлении архива — работал ли там господин Евгений Понасенков. Оказалось, что никогда такой человек не получал карточку архива и никогда там не работал.

И так во всем остальном… Его книга просто болтовня, иногда забавная, иногда идиотская, рассказывающая, о чем угодно, только не о заявленной эпохе. Ярые сторонники Понасенкова стали визжать, что ни я, ни другие историки просто не могут понять со своих «ватных», псевдопатриотичных позиций передового смелого автора.

Это просто абсурд. Я критиковал его не за взгляды, а за чудовищную некомпетентность. Историк, это в определённой мере следователь. Его роль — не просто вынести какому-то из исторических личностей вердикт.

Историк должен обосновать свои выводы, а для этого глубоко проникнуть в эпоху, понять её дух, стиль, прочитать тысячи подлинных документов. Без этого даже если где-то он вынес правильные суждения, ценность их будет равна нулю…

Но, впрочем, хватит о книжонке гражданина Понасенкова.

Моя критика его опуса была ироничной, но я всегда оставался в рамках приличий, это была научная критика. Я не боялся ответа, потому что знал, что в моих книгах нет такого безобразия как у него, и если он даже чего-нибудь найдёт, то лишь какие-то мелкие неточности, лишь то, что является мнением, которое не совпадает с его. Ну и что с того?

Но я получил в ответ ролик, где он в течение около 2 часов оскорблял меня, угрожал, что «вышлет слуг», которые побьют меня палками, поливал невообразимыми, абсолютно неприличными в научной среде грязными ругательствами. Через некоторое время вышел ещё ролик этого гражданина, где снова в течение 2 часов он осыпал меня оскорблениями.

Но это было только началом. «Научная дискуссия» превратилась в настоящую травлю, сопровождавшуюся хулиганством. Мне бесконечно звонили пранкеры, мне присылали угрозы физической расправы по телефону и по интернету, пытались взломать мою почту. Наемные хулиганы расписывали грязными оскорблениями мою парадную. На мою открытую лекцию в Университете пришли люди, подосланные Понасенковым, чтобы оскорблять меня прилюдно и этим самым вызывать мою ответную реакцию. Реакция была вполне предсказуемой, мои друзья и в частности студенты нашего университета вышвырнули провокаторов из зала. Всё это было снято на видео, умело смонтировано и представлено, как «избиение студентов», хотя те, кого выталкивали, никакими студентами не являлись, а студенты как раз их и выводили.

Так как я отреагировал на оскорбления ничтожеств, пришедших сорвать мою лекцию, сказав, что это люди от подлеца и негодяя Понасенкова, это было также заснято на видео, и этот тип подал на меня в суд за оскорбление!!! Да, как это ни дико, человек в течение многих часов чудовищно оскорблявший меня, имел наглость обидеться за то, что был назван именем, которого он вполне заслуживает.

К счастью Октябрьский суд Санкт-Петербурга отмел претензии Понасенкова. Было много выступлений свидетелей. В частности, из Москвы приехал человек, бывший ранее близким Понасенкову, который показал, что это была запланированная Понасенковым провокация. Так что иск Понасенкова был отклонен, но как ни странно, через несколько месяцев в апелляции в городском суде почему-то было решено, что я должен возместить моральный ущерб Понасенкову в размере 10 тыс. руб. Пустяк, конечно, ведь Понасенков просил 6 млн., но тем не менее странно.

Впрочем, это было не так важно, так как я выиграл главный суд в Москве, который установил, что никакого плагиата, как говорил Понасенков (он утверждал, что я списал у него ряд идей, что абсурдно, так как он начал свой «творческий» путь куда позднее меня, да и написал до 2017-го, лишь одну книжонку), не было, что Понасенков нанёс ущерб моей репутации, что он должен выступить с опровержением на свои же ролики и должен был выплатить мне компенсацию морального ущерба 175000 руб.

Увы, я не успел получить ни деньги, ни опровержение, роковые события, изменившие мою жизнь, испортили мою победу над подлым человеком.

Говоря о Понасенкове, я должен объяснить, почему на критику он реагировал так злобно. Дело в том, что то, что он делает, имеет малое отношение к истории. Его публика — это в основном одурманенные молодые люди. Они несут своему гуру деньги, много денег. Так на его лекции входные билеты продаются за 3–5 тысяч руб., а количество мест в зале доходит до 300, а то и больше. Можно представить, сколько этот человек зарабатывает за лекцию.

Кстати о его лекциях. Когда я вынужден был столкнуться с ним, я увидел рекламу одной из таких «лекций». Это была лекция в начале 2018 года. На ней, как гласил анонс, Понасенков должен был открыть семь «Величайших исторических тайн»!!! Первая из них касалась Древнего Египта, вторая, если не ошибаюсь, какого-то там вопроса из средневековой истории, следующая, по-моему, Ивана Грозного, потом еще кого-то, потом Наполеона, потом Гитлера, и потом Мэрилин Монро! Всех персонажей и темы точно не помню, но это и не важно.

Возьмем, к примеру, лишь Древний Египет (он был точно). Современная египтология так развита, что многие египтологи десятками лет работают в Египте, не вылезая из бесконечных раскопок, и читают иероглифы не хуже самих египетских жрецов. Десятками лет изучают источники и самые передовые научные труды в этой области. Вот как создаются открытия в области египтологии. Причём все эти открытия касаются в основном отдельных деталей истории, как говорят математики «открытия в десятом знаке после запятой». Всё, что было хотя бы относительно на поверхности, изучено и переизучено тысячи раз! А тут, какой-то молодой москвич, прочитав три популярные книжки по истории Египта, вдруг сделал великое открытие.

Поистине, подобному абсурду могут поверить лишь либо очень наивные люди, либо те, кто был умело зазомбирован. По сути дела, группа поддержки Понасенкова, за которой возможно стоит влиятельный человек или просто очень хитрый злодей, действует по принципу тоталитарной секты, которая вовлекает в свои ряды оболваненных ими людей, обкрадывает их, и зорко следит, чтобы никто из них не вырвался из-под их влияния.

В интернете на YouTube они неизвестно каким образом удаляют все отрицательные отзывы на выступление своего гуру. Не верите? Попробуйте написать, нет не оскорбление, а просто комментарии, показывающие ваше несогласие с этим гражданином. Комментарий будет тотчас же удалён. Что это? Соглашение (проплаченное) с YouTube? Работа хакеров? Трудно сказать, но факт налицо.

Именно поэтому моя разгромная рецензия на самоуверенную книжку вызвала такую бешеную реакцию. Гуру стал терять сторонников, и его сообщники пошли на крайние меры.

С начала 2018 г. моя жизнь и жизнь Насти стали превращаться в кошмар. Травля в интернете, угрозы, звонки хакеров…

Сообщники Понасенкова пытались неоднократно взломать мою почту, прислали мне на телефон и по интернету угрозы физической расправы. Хакерам удалось взломать почту Насти «ВКонтакте» и её также стали шантажировать люди Понасенкова. Наконец они же вытащили на свет старую отвратительную историю с одной из моих бывших любовниц, некой П., которая написала на меня в 2008 г. заявление в отделение милиции, что я якобы избивал ее, привязав к стулу, и прочую чушь…

На самом деле эта моя «приятельница» завела себе параллельно другого любовника, а когда была, можно сказать, абсолютно уличена в этом, произошел скандал, в результате которого у гражданки П. появился синяк под глазом. Это было в Москве, когда я работал с Батуриным. Вернувшись в Петербург, эта дамочка написала заявление в милицию… и оно забылось хотя бы потому, что она еще не раз встречалась со мной и вовсе не для обсуждения проблем мироздания.

Но заявление каким-то образом сохранилось. И люди Понасенкова стали муссировать его на все лады. Помню, как узнав эту историю, мой московский адвокат, видавший виды, был изумлён. Он не мог понять, как заявление, которому в свое время не дали хода, и которое по юридическим правилам должно было быть уничтожено спустя три года, вдруг оказалось в руках сообщников Понасенкова? Как, откуда они это вытащили? Подкуп? Коррупция? Дьявольская проницательность? Кто передал документ, который давно уже не должен был существовать?

После того, как эта псевдоистория была вытащена из забытья, с её помощью и с помощью так называемого «избиения студентов» люди Понасенкова стали требовать моего изгнания из Университета и постоянно обстреливать Настю гнусными посланиями и угрозами.

Если я воспринимал весь этот поток грязи относительно спокойно, на Настю он воздействовал просто убийственно. Она сильно переживала после очередной угрозы, часто была в подавленном состоянии, стала раздражительной. Именно с начала 2018 г., то есть начала нападок на неё сообщников Понасенкова, у неё начались истерики, которых до этого не было.

К травле со стороны Понасенкова и его людей присоединилось еще одно существо, Богом обиженная девушка из нашего Университета — Екатерина Платонова.

Так как она не просто некрасива, а жутко некрасива, у нее, судя по всему, не было по всей видимости, не только любви, а хотя бы даже просто парня, который бы согласился лечь с ней рядом. Быть может, если бы у этой девушки было доброе сердце, у нее появились бы друзья, и кто-нибудь из молодых людей согрел бы ее своей близостью. Но она, кроме престрашного внешнего вида, была буквально напичкана злобой ко всем. Понятно, что парни от нее шарахались, и тогда эта особа решила, что она лесбиянка. Объектом для своей «любви» она избрала Настю и стала досаждать ей идиотскими звонками, а потом не менее идиотскими СМС, так что Настя вынуждена была сменить номер телефона. Узнав о наших отношениях, она с яростью присоединилась к травле меня и Насти, создав специальную страницу в интернете, где все было посвящено оскорблениям меня и Насти. Но это была еще не вся подлость этого гнусного существа. Зная, что Настя очень чувствительна, как автор, они стали глумиться над ее научными статьями, найдя себе в качестве «достойного» помощника молодого самовлюбленного как Понасенков историка Дмитрия Горшкова. Эти жалкие, завистливые людишки начали буквально издеваться над всем, что писала Настя. Они утверждали, что все в ее статьях ерунда, а если в них что-то написано более-менее прилично, это написал за нее Соколов, а Ещенко просто дура, единственно умеющая ублажать в постели своего мэтра.

Я уже говорил, как ответственно Настя относилась к своим статьям, как много и честно работала и какой у нее был высокий интеллект.

Я абсолютно категорично заявляю, что ее статьи были написаны ей самой, а наши общие статьи были настоящим соавторством, о чем я уже говорил, каждый из нас вносил свою лепту, свою равную долю во все наши статьи.

Нападки злопыхателей доводили Настю до слез! И все это повторялось чуть-ли ни каждый день. Враги нашли «слабое звено», мою любимую, и били, били по ней, не переставая. Она стала раздражительной, конфликтной, а иногда просто плакала, закрывшись в спальне.

И все-таки 2018 г. несмотря на ряд грядущих неприятностей начался для нас очень интересно. На зимние каникулы, ведь они были у нас одновременно, мы поехали во Францию, поработать в архивах, но не только.

Тогда я готовил мою открытую лекцию про художника Лежена. Об этом художнике необходимо сказать пару слов. В 1792 г. он был студентом художественной школы, когда по призыву «Отечество в опасности!» он записался добровольцем в армию, защищать революцию. Служил хорошо, быстро стал офицером, но художественных занятий не только не бросил, но и наоборот, по указанию начальника штаба Бертье, написал картину «Битва при Маренго», 14 июня 1800 г.». В этой битве Лежен лично участвовал и хорошо знал события этого дня. А потом началась удивительная карьера штабного офицера, а потом и генерала, который в промежутке между походами писал картины о сражениях, в которых только участвовал, а после отправлялся в очередной поход. Потрясающая судьба воина и живописца одновременно.

Большая часть картин Лежена находится в Версале, но в залах, которые постоянно закрыты для публики. К счастью, среди моих хороших знакомых был заместитель начальника всего дворцово-паркового комплекса Версаля. Как музейный чиновник такого ранга, он имел квартиру, непосредственно в малых королевских апартаментах дворца! Поэтому для начала он пригласил нас с Настей к себе в гости, и мы отобедали прямо в королевских палатах, ну а дальше нам удалось прогуляться по залам дворца, и в частности по знаменитой Зеркальной Галерее Версаля без посетителей. В этот день дворец был закрыт для посещения, не помню точно, по какой причине.

Ну а потом, мой знакомый открыл для нас заветный 3-й этаж, где хранится живопись Наполеоновского времени (не вся, но большая часть Версальской коллекции), и где в частности висят картины Лежена. Конечно, мы все осмотрели в деталях, а Настя, как всегда исполняла еще и роль фотографа. По завершению визита наш великодушный «гид» представил нас с Настей сотруднице, которая совсем недавно делала выставку картин Лежена, первую в своем роде. Мы разговорились, и она сказала, что большую помощь в организации выставки оказал потомок Лежена, барон Лежен, у которого хранится ряд удивительных работ, не выставленных в музеях. Я конечно сказал, что был бы рад познакомиться с подобным человеком. Любезная дама записала на всякий случай мой номер телефона, и вручила на прощание увесистый каталог картин выставки. На этом мы с благодарностью распрощались с гостеприимными хозяевами Версальского дворца.

Каково же было мое удивление, когда на следующий день, гуляя по Парижу, мы услышали, как зазвонил мой телефон, и я, сняв трубку, услышал, разумеется, на французском языке:

— Здравствуйте, господин Соколов?

— Да.

— Добрый день, это Вас беспокоит барон Лежен.

Это прозвучало так примерно, как если бы специалисту по русской истории позвонил бы Багратион… или Брюллов.

Да, это был прямой потомок генерала Лежена, и он без долгих прелюдий пригласил нас прийти к нему в гости, посмотреть картины. Когда мы с Настей переступили порог огромных апартаментов, первое, что бросилось в глаза, хозяин как две капли воды похож на своего предка! Было какое-то невообразимое впечатление, что сам генерал Лежен принимает нас у себя и показывает свои картины.

Здесь дома у барона Лежена, среди прочих картин, висел поистине неведомый шедевр, единственный раз продемонстрированный публике на выставке, о которой я говорил. Картина изображает момент, когда ее автора, взятого в плен испанскими партизанами, привозят в лагерь английской армии, сражавшейся против французов. Лежен, раздетый до гола, ограбленный, едет на муле вслед за своими конвоирами. И тут же, почти что, отталкивая испанских герильясов, английские офицеры бросаются к пленнику на помощь. Один из офицеров протягивает Лежену комплект чистого белья, другой одежду, кто-то сапоги, кто-то кошелек с деньгами. Автор надолго запомнил этот момент, когда после издевательств со стороны партизан, он попал в лагерь дисциплинированной армии. Лежен подчеркивает в своей картине разницу войны «народной» и той, которую ведут регулярные армии того времени, уважая своих противников, стараясь быть великодушным к пленным, особенно офицерам.

Кроме этого полотна в доме потомка была еще целая серия блестящих рисунков Лежена, и в частности, интереснейший карандашный эскиз к картине «Битва при Пирамидах».

Но в эту поездку во Францию, кроме обычных и необычных парижских встреч, у нас был еще один интересный пункт притяжения — это Бургундия. Меня давно ждали с лекцией в городе Оксер, одном из известнейших городов этого прекрасного края, одного из самых моих любимых во Франции. Я согласился, но при условии, что у нас будет возможность поездить по окрестностям, которые поистине удивительно прекрасны. Так городок Семюр-ан-Оксуа, неподалеку от Оксера, выглядит так, что Вам кажется, что

Вы попали в XVII в. Там когда-то режиссер Бернар Бордери снимал фильм «Три мушкетера», тот, который я видел в детстве. С тех пор почти ничего не изменилось, во Франции очень серьезно следят за сохранением не только исторических зданий, но и исторических ландшафтов.

Но следующий визит был особенно трогательным и явился небольшим сюрпризом для Насти (Изабель). Мы проехали километров тридцать, и вдруг вдали, через хлопья идущего несильного снегопада (во Франции на севере и на востоке снег не редкость зимой) мы увидели силуэт громадного замка.

Настя с каким-то волнением спросила:

— Что это?

— Шастеллюкс, — ответил я, — замок твоих предков.

Она улыбнулась, но как-то очень серьезно. Мы подъехали к решетке замкового парка. Телефон владельца Филиппа де Шастеллюкс мне был известен, и я хотел еще раньше договориться о визите. Но, накануне, я узнал, что хозяин имения уехал на несколько недель, а в его отсутствие замок никто другой открыть для гостей не может.

Необходимо сказать, что этот замок один из редчайших во Франции. Он принадлежит одной и той же семье уже… тысячу лет!!.. Да, да, я не оговорился, не двести, ни триста, а всю тысячу лет!

Конечно, за это время замок неузнаваемо преобразился. Сначала, это была просто башня из бревен, окруженная частоколом, потом была построена квадратная каменная башня, потом к ней были пристроены стены, башни, башенки с кровлей, а потом, начиная с XVI в. стали понемногу это ломать, заменяя оборонительные сооружения дворцовыми помещениями, сначала в стиле Ренессанса, затем в тех стилях, которые были модными в XVII и в XVIII в. Но при этом, с тех пор как замок стал каменным, он никогда не разрушался полностью, а претерпевал только последовательные перестройки, сохранив ряд очень древних стен и башен.

Итак, как я сказал, замок был закрыт и парк тоже. Но тут мы решили немного рискнуть, и нашли место в стене, где можно было проникнуть в парк. И вот мы уже идем по тонкому снежку через прекрасный парк, ставший еще более от этого романтичным. Огромный замок, огромный парк, никого, только мы. Мы подошли к замку, и Изабель как-то естественно приложила свои ладони к главной башне. и мне показалось, что в ее глазах на миг словно промелькнули воспоминания о какой-то прежней жизни. По крайне мере, она была очень серьезна, гуляя по парку «родового» замка. Но что меня просто потрясло, когда мы вернулись в Оксер, и зашли в собор, она, разумеется, никогда там прежде не бывав, повела меня куда-то и подвела к надгробию знатного рыцаря в доспехах XV в. Надгробие подлинное, но не очень испорченное временем, и мы вместе прочитали надпись на старофранцузском: «Жорж де Шастеллюкс»! и далее шел перечень его подвигов и командных должностей, которые он занимал. Мы удивленно переглянулись… Конечно, это простая случайность… а может все-таки нет?

Так необычно прошло наше путешествие в Бургундию, заметенную снегом и потому казавшуюся еще более необычной, романтичной, затерянной во времени… Стоя в древнем соборе среди свечей, выхватывающих из тьмы надгробие доблестного рыцаря, я держал руку моей возлюбленной и теперь уже не сомневался, почему я вдруг решил окрестить ее Изабель де Шастеллюкс, или в переводе Элизабет Прекрасная из Замка Света(Chastellux состоит из двух слов на старофранцузском: Chastel — замок, Lux — свет Isabelle — Elisabeth Belle.).

Говоря о наших поездках: Париж, Венеция, Бургундия, Феррара, Коллиур и т. д. я хотел бы отметить одну важную благородную черту Насти. Все эти поездки не были никогда вояжами богатого «папика» с клянчащей деньги и подарки девицей.

Во-первых, денег у нас всегда было в обрез, и за исключением Феррарского «дворца» мы располагались всегда в скромных гостиницах или у друзей, которых у меня было много по всей Европе. Во-вторых, хотя у Насти не было средств, чтобы внести значительную лепту в оплату поездки, и я, естественно брал на себя основные расходы, но она отдавала в «общий котел» то немногое, что у нее было, при этом категорически отказываясь от всяких украшений, «шмоток» и т. д. Понятие «шоппинг» для нее, как и для меня отсутствовало. Если мы покупали, то только важные для нас книги и что-то необходимое, типа свитера или джинсов на замену поношенных. Единственным относительно дорогим подарком, который я регулярно ей дарил, были духи «Шанель-Аллюр». Но этот запах нравился мне, так что этот подарок был нам в известной степени на двоих. Насколько я помню, Настя никогда не пользовалась этими духами, когда шла в Университет или по делам.

Эта щедрость и честность в материальных вопросах меня очень впечатляла, и поэтому во все остальном я верил ей на слово.

Прекрасная поездка февраля 2018 г. закончилась, а после нее началась интересная научная работа. Кроме университетских статей и лекций я делал ролики для интернета по истории Наполеона и военной истории вообще. Эти лекции пользовались огромной популярностью, и число просмотров некоторых из них доходило до 500 тыс. Настя активно помогала мне во всех этих делах. Рисовала схемы, помогала обрабатывать отснятый материал.

Казалось бы, в наших отношениях, даже несмотря на развернутую против меня травлю в начале 2018 г. все было настоящей идиллией. Увы, не совсем. С тех пор, как мы окончательно стали жить вместе, во весь рост стал вопрос о встречах с моими детьми, а Настя, которая вначале очень хорошо отзывалась о детях, вдруг стала резко отрицательно относиться к моим маленьким детям от брака с Анной. Как кажется, переломным моментом был праздник Нового 2018 года, который я решил провести с детьми. Когда я звонил ей на Кубань, где она находилась в это время, я остро чувствовал, как она мучается по этому поводу и переживает.

Единственный раз я попытался привести детей домой в присутствии Насти. Она встретила девочек недобрым взглядом, которого до того я у нее никогда не замечал. Правда через час-другой удалось разрядить обстановку, и Настя даже некоторое время играла с детьми и со мной, шутила и смеялась. Но когда встреча закончилась, и я снова отвел детей к бывшей жене, Настя заявила, что пока не готова принять моих детей от брака с Анной, что она очень переживает из-за того, что у нее нет своих детей, но что она постарается позже как-то переварить эту ситуацию, а сейчас все это доставляет ей огромную душевную боль.

Я отвечал, что у нас обязательно будут наши дети, что они будут тогда, когда она захочет. На что она отвечала согласием и говорила: «Да, конечно, но сейчас мне нужно написать диссертацию. А потом у нас обязательно будут дети».

После первой попытки привести детей домой стало понятно, что встречи с ними в присутствии Насти — невозможны. Я старался гулять с ними, посещать их дома у моей бывшей жены, но когда Анна повторно вышла замуж, это стало невозможным.

Пришлось водить их куда угодно — в кино, в театр, в кафе — погода в Питере далеко не всегда располагает к прогулкам. Но невозможно же было встречаться только в кафе! Я хотел видеть их у себя дома, и это стало оборачиваться тяжелыми сценами — ведь Настя не желала их видеть, а, следовательно, нужно было договариваться с ней, чтобы она ушла погулять, пока дети будут дома. Это стало оборачиваться ссорами. Так в нашей жизни появилось яблоко раздора, пока еще небольшое.

Обычно у людей столь разных возрастов возникают конфликты на почве ревности пожилого мужа к молодой жене. Но здесь этого и отдаленно не было! Настя, как мне представлялось, была безупречна, и никогда конфликты на этой почве не возникали. Ее поведение на людях было всегда исключительно достойным. Как-то на одном из балов в стиле наполеоновской эпохи один из участников бала, сильный мужчина, во время танца схватил Настю за талию и приподнял ее от пола. Подобные движения практиковались в танцах XVI в. в Елизаветинской Англии, но никак не на балах эпохи Империи. Настя тотчас же прекратила танец, а по его окончанию подошла к дерзкому танцору и при всех залепила ему пощечину!

Со своей стороны, я никогда не прикасался к Настиному телефону, не пытался заглянуть в ее электронную почту, доверяя ее честности.

Не было, как я уже говорил, и конфликта поколений. Среди моих друзей по военно-исторической реконструкции, среди поклонников моего исторического творчества было много молодых мужчин и женщин, с которыми мы вместе общались.

Настя активно принимала участие в разговоре, шутила и смеялась с нами.

К нам часто приходили друзья самых разных возрастов. У нас не было «биоклассов», т. е. того, когда люди, лишенные каких-то сильных увлечений, объединяются лишь на почве возрастных интересов. Наша искренняя сильная любовь к истории, наши занятия исторической реконструкцией объединяла и молодых, и совсем юных, и людей среднего возраста, и тех, кто за него давно перешагнул. Настя хорошо встречала моих гостей, мы вместе обсуждали разные проблемы, и нам все было интересно.

Помню как-то раз ко мне пришел один из моих «офицеров» со своим семнадцатилетним сыном, «солдатом» его исторического полка, а тот в свою очередь взял с собой свою девушку, которой также было около семнадцати лет. Мы вместе весело провели вечер. Нам было интересно, несмотря на то, что возраст сидевших за столом был столь различен. Настя активно принимала участие в разговоре, была очень веселой. И это лишь один эпизод из сотни!

Наконец в интимных вопросах, как я уже говорил, у нас также было все в порядке, и мы получали огромное удовольствие от любви, которую дарили друг другу.

И ничто, как мне казалось, не должно было разрушить нашу прекрасную, сильную любовь.

Увы, в середине лета 2018 г. я совершил просчет, который, как я узнал только после смерти Насти, стал роковым для нашей любви и для нашей жизни.

Хотя я уже не жил с женой и детьми, я решил в последний раз свозить их во Францию на море, причем сопроводить только на несколько дней, а дальше, показав детям прекрасный Парижский зоопарк, отвезти их в домик на берегу моря в Нормандии, устроить их там с женой, и как можно быстрее вернуться к Насте. Этот домик предоставлял мне бесплатно один из моих французских друзей, но оборотной стороной бесплатности было то, что я должен был лично явиться к нему в Париж, взять ключи от дома, обещать, что все будет в порядке, выпить с ним по бокалу вина и поблагодарить. Если бы я просто арендовал этот дом, я мог бы вручить Анне документы на аренду и билеты на самолет, а сам остался бы в России.

После моего возвращения из недолгой поездки все изменилось. Что произошло? Новая большая обида? Я ничего не понимал.

Особенно это изменение стало сразу заметно в вопросе о моих детях. Настя теперь не только не допускала разговора о моих детях от предыдущего брака, от этой темы она просто приходила в бешеную ярость, но стала говорить, что ненавидит детей вообще! «Раньше любила, а теперь ненавижу! Они такие противные и сопливые!» — изрекала она с отвращением. Но ведь до этого она постоянно подчеркивала свою любовь к детям, говорила, что мечтает, чтобы у нас были свои дети!

Тем не менее, мы продолжали жить вместе, хотя я чувствовал, что все стало как-то не так… Но несмотря на все, мы отметили Новый 2019 год вместе, как мы и хотели сделать раньше с моими друзьями у меня дома. Кавалеры были в мундирах наполеоновского времени, дамы в платьях ампир, красивый стол, свечи, изысканная музыка… все было, но только того счастья, той любви, которая я раньше ощущал в Настей всем существом, я больше не чувствовал.

Но на нашей совместной научной работе это не сказалось. Мы продолжали в 2019 активно заниматься нашими исследованиями. Парадоксально, но факт, что в момент трагических событий 2019 года во Франции должна была выйти наша совместная статья в престижном научном журнале «Исторические анналы французской революции».

В это лето 2019 г. я уже и отдаленно не думал о поездке куда-либо с моими детьми. Я хотел прежде всего доставить удовольствие моей любимой, я надеялся, что сумею растопить ее непонятный холод, думая, что он объясняется какими-то временными обстоятельствами и в особенности травлей со стороны наших врагов.

Наконец, получив права на вождение машины (до этого я не водил), я поехал с Настей на Средиземное море. Мы долетели на самолете до Барселоны, а дальше, арендовав машину, отправились в путешествие. Наш путь лежал в Коллиур, один из прекраснейших французских городков не побережье Средиземного моря. Этот замечательный город до XVb был каталонским, потом на некоторое время был завоеван французами, потом передан Испанскому королевству, и император Карл V укрепил его постройкой новых фортов в горах над городом. Тем не менее, войска Людовика XIV взяли во второй половине XVII в. Коллиур, а знаменитый инженер-фортификатор Вобан укрепил его так, что он стал неприступной цитаделью, тем более, что над ним построили еще дополнительные форты в горах.

Этот прекрасный городок сохранил свой старинные облик. Здесь нет никаких современных коробок, хотя если проехать от Коллиура километров двадцать по французскому побережью, наткнешься на сплошные современные постройки — огромные отели, супермаркеты, ночные клубы, паркинги и т. п. Здесь же старинный королевский замок, мощные бастионы, созданные Вобаном, прекрасно сохранившийся исторический центр с живописными старинными домиками, бесчисленными кафе и сувенирными магазинчиками. Наконец, прекрасная бухта, предохраняющая акваторию Коллиура от всех бурь, ласковое Средиземное море.

Мы были с Настей здесь две недели, но не сидели только на пляже, а ездили смотреть красивые окрестности, старинные замки, горы… Я наконец научил Настю плавать и с радостью и нежностью смотрел, как моя возлюбленная старательно гребет руками, чтобы доплыть до меня несколько шагов, и я заключаю ее в объятия, когда наконец, она оказывается подле меня.

Я любил Настю, безумно любил, и мне казалось, что она меня любит. Но хотя внешне все было очень неплохо, за время поездки не было никаких острых конфликтов, я ощущал с ее стороны какой-то необъяснимый тогда для меня холод, который несмотря на все мои усилия, мне так и не удалось растопить. что-то странное, словно внутри ее глодал какой-то червь.

Тем не менее, по возвращению в Санкт-Петербург мы подали заявление во Дворец Бракосочетаний на Английской набережной. Регистрация брака была назначена на 3 октября.

Настя хотела, чтобы свадьба была торжественной, но тут у нас появилась большая проблема. Наша Средиземноморская поездка обошлась слишком дорого, а потом было 15 августа, 250-летний юбилей со дня рождения Наполеона. Я фактически начал заниматься всерьез историей Наполеона ровно в 200-летний юбилей. Именно тогда, еще маленьким мальчиком, меня представили моему первому «учителю» в этом вопросе Всеволоду Сергеевичу Поборчему, и я начал регулярно брать у него материалы по наполеоновской армии, перерисовывать их, читать переведенную Всеволодом Сергеевичем тексты, словом, начал хоть на детском уровне, но «научное» изучение наполеоновской эпохи.

Словом, для меня это был не только юбилей Наполеона, но во многом и юбилей того увлечения, которое привело в ряды нашего «Войска» тысячи молодых людей. Не отпраздновать его достойно я просто не имел права.

Чтобы отметить этот праздник с «офицерами» моей армии, я снял особняк на Большой Морской улице. Это особняк, оформленный внутри архитектором Монферраном, принадлежал в XIX в. богатейшей семье Демидовых, а потом (до 1917 г.) здесь было посольство Итальянского королевства. Не знаю, что здесь было в советское время, но теперь особняк принадлежит частному лицу, и его можно арендовать для торжеств.

Конечно на праздник дали деньги его участники, около 30 человек, но все же значительную часть этих расходов я взял на себя.

Вечер был замечательный! Несколько прекрасных залов было в нашем распоряжении, в лучшем из которых был накрыт роскошный стол, освещенный тремя десятками свечей (я настоял на том, чтобы освещение на вечере было только свечным), все кавалеры были в мундирах наполеоновской армии, все дамы в великолепных платьях ампир. Настя была поистине восхитительна в своем элегантном белом платье, точно пошитом по моде 1810 г. Ее волосы были красиво уложены, она сделала легкий, но необычайно красивый макияж — словом она была моей воплощенной мечтой! Вела себя она с достоинством, как настоящая королева этого бала, все было просто безупречно.

Здесь я хочу еще раз отметить, то, о чем уже упоминал — мои друзья были самых разных возрастов, мы были объединены не «биоклассами», а общими интересами так, что, например, на празднике 15 августа среди приглашенных было немало молодых мужчин и женщин, некоторые из которых были ровесниками Насти, были люди старше, но основной контингент составляли люди в возрасте от 30 до 50 лет, полные жизненных сил и энергии.

Так что в наших отношениях с Настей никакого конфликта поколений не было. Мы были окружены не брюзжащими стариками, а энергичными людьми, разделяющими наши увлечения и взгляды на мир, людьми, с которыми нам обоим было интересно.

Пользуясь торжественным моментом, я с гордостью объявил всем моим друзьям, что Настя моя невеста, и скоро мы поженимся. Правда, что меня весьма удивило, она восприняла это объявление как-то сдержанно, я бы даже сказал больше, то ли безразлично, то ли даже с каким-то скрытым недовольством. Но я списал все это на ее стеснение тем, что на празднике было много незнакомых ей людей.

Торжество 15 августа вместе с поездкой в Коллиур поглотило столько денег, что отметить свадьбу 3 октября так, как того желала Настя, было невозможно.

Необходимо добавить также, что кроме расходов «роскоши» — праздника и путешествия, у меня было много других трат. Я регулярно выплачивал моей бывшей жене значительные суммы на содержание детей и не прекратил этого финансирования даже когда Анна повторно вышла замуж.

Наконец, так как я мог нормально встречаться с моими детьми только вне дома, я должен был постоянно их водить в какие-то интересные места — на детские спектакли, в кино, в детские развлекательные комплексы, наконец, в промежутках между этими посещениями заходить с ними в дневные рестораны, в кондитерские, в интересные кафе… и конечно я дарил девочкам цветы. Мне так было приятно порадовать моих маленьких доченек каким-нибудь красивым цветочком также, как и каким-то особым десертом с мороженым.

Дарить все это мне доставляло удовольствие, но это тоже были расходы и немалые, единственная маленькая тайна, которая у меня была от Насти. Мы решили перенести наше бракосочетание на весну, на конец апреля 2020 года. Я был уверен, что за зиму сумею заработать достаточно денег, и мы сможем достойно отметить это событие.

Когда мы пришли во Дворец бракосочетаний, чтобы попросить о переносе даты нашей свадьбы, нам ответили, что дату перенести нельзя, но можно просто аннулировать заявление, а потом, начиная с 12 ноября, подать заявление на весну следующего (2020) года.

Так мы и решили сделать, решив, что пойдем во Дворец бракосочетаний утром 12 ноября, чтобы выбрать самый удобный день и время для нашей свадьбы.

Словом, несмотря, как я уже говорил, на какой-то внутренний надлом, который я ощущал в Насте, внешне наши отношения были, казалось бы, хорошими, и я надеялся, что все поправится, и что совсем скоро мы будем мужем и женой.

Увы, при этом вопрос с моими детьми, начиная с осени 2018 года, обострился до предела. И в 2019 году превратился просто в постоянный кошмар.

Однажды в октябре, когда в очередной раз я гулял с детьми и шел с ними в кино, Настя позвонила мне и стала оскорблять меня и детей. Я повесил трубку, она звонила мне еще раз 10–15, но так как я не отвечал, она стала присылать мне смс с чудовищными, ужасающими оскорблениями: «Ненавижу тебя и твоих тварей, ненавижу… ненавижу твоих уродок…» И так далее, таким образом, что отвратительно даже повторять эти ужасные, мерзкие слова.

Причем отличительной чертой этой и других ссор этого периода было то, что Настя стала в моменты острых конфликтов широко использовать «ненормативную лексику». Эта изысканная, образованная девушка вдруг с осени 2018 г. стала в порывах злобы материться как уголовник. Нет необходимости пояснять при этом, что она в такие моменты не обращалась более на «Вы», не только не говорила больше «Сир», но называла даже не по имени, а только по фамилии «Соколов». Все это казалось мне тогда необъяснимым, но в эпилоге этого трагического романа читатель найдет объяснение этому, на первый взгляд, странному факту.

Казалось бы, после всех этих диких фраз, которых было гораздо больше чем те, что я написал здесь, нужно было просто выставить ее прочь из дома. Но едва я решительно собирался это сделать, в очередной раз, как она снова обнимала меня, плакала. Я уже не в резкой, но в самой доброжелательной форме говорил примерно так: «Милая, я очень тебя люблю, но не могу выкинуть из моей жизни моих маленьких детей! Они ни в чем не виноваты! Если ты не можешь переносить сам факт их существования — уходи! Я не буду тебе препятствовать, никак не буду мешать, а только помогу. Я сниму тебе на первое время квартиру, помогу деньгами. ну а дальше живи, как знаешь, как хочешь, с кем хочешь… Но, если ты любишь меня, тебе нужно признать, что у меня есть дети, и ты должна примириться с этим, научиться как-то принимать их».

На подобные речи она обычно ничего конкретного не отвечала, чаще просила простить ее, говорила, что погорячилась, что когда наш брак будет законным, и у нас будут общие дети, она сможет легче переносить моих детей от предыдущего брака. И я снова все прощал, прощал чудовищные, страшные оскорбления… Почему? Ответ очень прост, я любил, любил всем сердцем, и как все влюбленные был слеп к тому, что происходило.

Я не знал, что вопрос о детях лишь повод, спусковой крючок для Настиного гнева, что разлом, произошедший в середине 2018 г., очень глубокий, и наша любовь была уже смертельно ранена, или, точнее сказать, убита. Но я этого не знал.

В октябре 2019 г. мы снова поехали с Настей во Францию. У моего старого хорошего друга Жака Вюйе был юбилей, и я решил, чего бы то ни стоило, навестить его. Поэтому мы поехали буквально на несколько дней в Париж, практически без отрыва от лекций.

Сам юбилей был довольно скучным, было много неизвестных мне людей, и тем более незнакомых Насте. Это был, как часто справляются по Франции подобные праздники, огромный фуршет на лужайке перед роскошным загородным особняком, и в нем самом. Здесь «тусовались» более полутора сотен человек. Было несколько интересных людей, но вообще на этот вечер мы приехали только, чтобы почтить юбилей человека, много сделавшего для меня в жизни.

Зато прием у моего друга полковника Кортеса, заместителя командира полка кавалерии Республиканской гвардии был поистине прекрасным. Этот человек, с которым меня связывала настоящая мужская дружба, был поистине образцом французского офицера классической эпохи. Всегда подтянутый, во всех отношениях достойный, прекрасный кавалерист, весельчак и при этом разносторонне образованный человек, он был таким, каким я хотел бы видеть настоящего офицера, настоящего друга. Он словно сошел со страниц «Трех мушкетеров» или «Мемуаров Марбо». При этом он был примерным семьянином, и у него было четверо детей, причем старший, прекрасный мальчик, увлеченный идеями чести и рыцарства, собирался поступать в «Сен-Сирскую военную школу», самое престижное военно-учебное заведение Европы.

Служебные апартаменты полковника Кортеса — это настоящие дворцовые залы, расположенные в казармах Республиканской гвардии, построенных в конце XIX в. Здесь были продуманы удобные помещения для рядовых, просторные квартиры для офицеров, а для командования полком прямо-таки залы как в Версале.

Но при этом жалование современного полковника не позволяет содержать слуг, и потому дети Кортеса разных возрастов (за исключением двух малюток, которых сразу отправили спать) играли роль обслуживающего персонала на званном вечере. Воспитанные в лучших обычаях классических традиционных семей, они, не выказывая ни малейшего неудовольствия или нетерпения, приносили закуски к аперитивам, а потом, когда гости уселись за стол, подавали блюда и напитки, словно безупречные официанты, при этом сами ничего не ели и не пили, а только любезно улыбались, обслуживая гостей.

Все было оформлено в столь традиционном французском стиле, что гостеприимный хозяин отпечатал даже меню, украшенное красивыми виньетками, где значилось: «Меню торжественного ужина в честь приезда в Париж генерала Соколова».

Было много интересных людей. Полковник Кортес специально пригласил офицеров, прошедших «горячие точки», историков и одного из моих знакомых журналистов. Всего нас было вместе с полковником и его супругой четырнадцать человек, то количество гостей, при котором возможен общий, единый разговор. За аперитивом, пока приглашенные сидели в разных углах просторной гостиной, параллельно шло несколько бесед. Но когда все гости сели за огромный стол, накрытый для ужина, как принято было в старой Франции, говорили много, но по очереди, не перебивая друг друга, а поддерживая общий интересный разговор, который я как почетный гость, «старший по званию», направлял в нужное русло. Отмечу, что во Франции в хорошем обществе парочки никогда не сидят рядом, всех рассаживают так, чтобы не было разговоров по углам, и велась общая беседа. Поэтом Изабель (она была записана, разумеется, под этим именем) сидела напротив меня на другом конце огромного стола. Полковник Кортес сидел слева посередине стола, его жена строго напротив, как и полагалось по правилам этикета.

Настя уже свободно говорила по-французски и с достоинство принимала участие в общей беседе. А одета она была в том стиле, как тогда, когда я увидел ее впервые, скромное, но на редкость элегантное платье, небольшое украшение, подобранное со вкусом, волосы, убранные в простую, но изысканную прическу. Словом, она являла собой образ той красоты, которая вызывала у меня искренний восторг, и я, не забывая о своей роли главы стола, смотрел на нее с любовью весь вечер. Словом, этот ужин был для меня достойным прощанием с моим прекрасным миром, в который скорее всего мне уже никогда не вернуться.

В Париже мы также пошли выбирать свадебное платье для Насти, и обошли, наверное, два десятка магазинов. По тому, что мы увидели, я понял, что времена изменились. Еще лет двадцать тому назад, проходя перед витринами свадебной одежды во Франции, я невольно замедлял шаг, столь много изящной красоты привлекало внимание. Но теперь, даже странно… Все, что мы видели, было либо просто безвкусно, а чаще безвкусно и довольно дорого.

Настя решила, что лучше на отложенные мной деньги для этой цели закажет платье в России, такое как она хочет, и такое, какое понравилось бы мне.

Мы вернулись в Россию после, как я говорил, очень короткой поездки. У нас было много научных планов и проектов моих научно-популярных выступлений. У нас была также очень важная совместная работа, которую я обещал сделать для ректора нашего Университета. Это была проверка перевода интересной исторической монографии, посвященной русскому дворянству, написанной во Франции одним из эмигрантов. При ее переводе, сделанном частично студентами, была допущена масса грубых ошибок, не выявить их всех я мог только с помощью Насти.

Если я был быть может лучшим специалистом в Петербурге во французском историческом языке, мне нужен был помощник, который очень хорошо разбирался бы в чинах, званиях и регалиях Российской империи. Настя, занимавшаяся четыре года, более, чем серьезно, историей русских государственных учреждений, была мне в этом незаменимым помощником. Без нее я просто не смог бы выполнить эту работу, также, как и она без меня. Мы были здесь, как две половинки, которые только соединившись, могли хорошо выполнить поставленную задачу.

12 ноября, как я и говорил, мы должны были вновь подать заявление во дворец бракосочетаний, чтобы получить самый удобный для нас день свадьбы, а буквально в этот же день, или на следующий, к нам должны были приехать ее родители, и я должен был впервые с ними встретиться.

Мы долго обсуждали, как будем их принимать, и решили, что сделаем вечер французской кухни: луковый суп по-парижски, говядина по-бургундски и конечно, как принято во Франции, блюдо сыров. Для этого мы накупили в Париже сыра, который мог долго храниться, дождавшись приезда родителей, и дополнить хотели это теми французскими сырами, которые можно купить у нас.

Все было чудесно, по крайней мере внешне. Однако, как я уже говорил, уже примерно год, как в Настей что-то кардинально изменилось. Если раньше ссоры были редкими, теперь они стали частыми, но что особенно важно, что теперь, как я уже говорил, в смс она нередко писала мне, что ненавидит меня, что больше не любит меня, это же она стала иногда кричать и в момент скандалов.

Хотя тотчас после ссор все это, как говорят в дипломатии, «дезавуировалось», списывалось на эмоции, на козни врагов, которые портят нам жизнь. И все же, это стало повторяться очень часто, что явно не могло быть просто случайным. Я думал, однако, что все это объясняется неустойчивостью положения, тем что до сих пор мы не поженились, но очень надеялся, что после встречи с родителями, после подачи заявления, это все как-то успокоится, и когда мы поженимся, наш брак будет верным и прочным, что я буду любить ее до конца жизни. Ведь Настя была для меня первой женщиной, которой я был беззаветно верен, и не собирался думать больше ни о ком.

Я ее очень, очень, очень любил!!

Но вот настал роковой день 7 ноября 2019 г., навсегда изменивший мою жизнь.

Накануне вечером 6 ноября я проводил Настю на поезде в Москву с Ладожского вокзала. Она собиралась в архив АВПРИ, чтобы поработать там 7 ноября с рядом документов и должна была вернуться в тот же день. Поезд, на котором она уезжала в Москву, задержался из-за снежных заносов, и мы целый час ждали его отправления.

Четверг 7 ноября начался у меня исключительно хорошо. Я отдал документы на визу в Чехию, так как в декабре 2019 г. должен был командовать пехотой Наполеоновской армии на реконструкции Аустерлицкого сражения, а моя трехлетняя шенгенская виза закончилась. Документы у меня не только приняли, но мне даже сообщили, что виза будет бесплатная, и на целый год, так как она идет по линии культурного сотрудничества.

Выйдя в самом лучшем настроении из отдела виз, я поехал домой, и в кулинарии накупил разных угощений, чтобы, когда моя любимая приедет из Москвы, не надо было ничего готовить, а можно было бы сразу приступить к ужину.

Потом, сообразив, что Настя приедет после девяти вечера, я понял, что вечер у меня свободен, и я могу без всякого спора и скандала с Настей, провести его с детьми. Я позвонил своей бывшей жене и спросил, могу ли я сегодня вечером увидеть моих детей. Она ответила:

— Да, пожалуйста. Заходи в 6 часов вечере к нам домой, заберешь Элен (старшую дочь) и пойдешь встречать Изабель (младшую) с урока танцев.

Я все так и сделал. Встретил свою дочь Элен, которой хотя и было только 12 лет, по уму она намного опережала своих ровесниц, а по знанию французского языка, истории и в особенности истории Франции, была просто несравненна.

Мы с ней с радостью встретились, и как всегда, беседуя на разные научные и исторические темы, пошли встречать Изабель (7 лет). Изабель не была столь же увлеченной науками девочкой, как Элен, но она также была очень умной, веселой и доброй.

Вначале, я собирался отвезти детей к себе домой, пользуясь тем, что там им ничего не грозит, и мы сможем вместе поиграть. Но посмотрев на часы и на пробки в центре города, я понял, что это сделать нереально до приезда Насти. Тогда мы просто пошли гулять по Невскому, потом зашли в ресторанчик «Две палочки» на углу Невского и Литейного. Я заказал им все вкусное, что они хотели, немного перекусил сам. Было так здорово с ними! Они были веселые, добрые, хорошие, это был просто какой-то момент чистого счастья!

Потом, видя, что время подходит, я пешком повел их обратно в дом моей бывшей жены. Мы весело болтали по дороге, и были рады этой прекрасной встрече. Помню мысль, которая у меня промелькнула: «Что бы не случилось, в моей жизни, у меня есть мои добрые, хорошие доченьки. Я их не за что не оставлю и не брошу».

С этим я распрощался с ними, сказав пару любезных слов моей бывшей жене, просто из хорошего настроения.

А настроение у меня было хорошее потому, что давно все так хорошо не складывалось в личной жизни, в работе, в военно-исторических проектах. Кроме того, в момент передвижения по городу на общественном транспорте, я, чтобы скоротать время, читал книгу одного из моих любимых французских историков, теперь, увы, покойного Жана-Поля Берто, того, с которым я познакомился во Франции еще в 1988 г. Книга называлась «Когда дети говорили о славе», и она, несмотря на такое, казалось бы, не слишком научное название, на самом деле была прекраснейшим исследованием по идеологии Наполеоновской империи. Причем мысли Берто прямо на 100 % совпадали с моими, да и книга была написана просто великолепно.

Берто рассказывал на ее страницах о том, какой энтузиазм вызывало тогда у молодежи все, связанное с воинской доблестью. Он писал о рыцарском духе, о высокой энергетике, о настоящем благородном порыве, который царил в менталитете Наполеоновской империи. То есть снова мои вечные «Три мушкетера», только написанные гениальным историком, на солиднейшем научной базе.

Когда читаешь такие вещи, просто душа поет!

Итак, я был просто счастлив: скоро я поеду на «битву» при Аустерлице, где у меня будет прекрасное командование, скоро с Настей мы сделаем для Университета очень важную и очень интересную работу. Кроме того, я получил просто восхитительное предложение по поводу работы над русско-французским проектом по созданию исторического парка, то, о чем я давно мечтал; я встретился детьми, которые меня любят и которых я также очень люблю; наконец, я бегу на Московский вокзал, чтобы встретить мою возлюбленную, чтобы говорить с ней на интересные темы, нас ждет красивый ужин, а потом, конечно, я надеялся получить радость разделенной любви! Что может быть лучше!

Так, что на Московский вокзал, ровно к прибытию поезда, я пришел абсолютно счастливым человеком, открытым только для добра и радости! И это абсолютная правда!

И вот в 21:35 приехал «Сапсан». Настя не знала, что я буду ее встречать, потому что мы думали, что я буду заниматься научной работой, а время было не позднее, и передвигаться по центру города в эти часы совершенно безопасно. Но я был так счастлив, что не хотел заниматься работой, а хотел быстрее увидеть свою возлюбленную.

Люди поспешно выходили из поезда, и через несколько минут я увидел ее. Бросился навстречу, очевидно, ожидая такого же радостного энтузиазма и со стороны Насти, но она только просто поздоровалась и довольно прохладно поблагодарила меня за то, что я пришел встречать ее на вокзале.

Не сказал бы, что я обиделся… но я все же предполагал, что встреча будет другой.

Обычно с Московского вокзала мы брали такси, но дело было в том, что у Насти вещей не было, только маленький ноутбук, у меня тоже, только легкая сумка. Автобусов и троллейбусов, которые шли в сторону нашего дома, было более, чем достаточно, а как раз такси у Московского вокзала часто надо было долго ждать.

Поэтому мы прошли до остановки, и тут же сели на троллейбус, так как еще раз подчеркиваю, по Невскому в это время идет очень много общественного транспорта.

Сели на сиденье. И опять меня что-то кольнуло. Настя разговаривала со мной прохладно, без всяких видимых знаков чувств ко мне. Но все же мы были практически официально жених и невеста, и через пять дней должны были подать заявление о вступлении в брак! Но моя возлюбленная сидела с «прямой спиной», никак не прильнув, не облокотившись о меня, как это обычно делает любящая женщина, а разговаривала так, что казалось ее мысли были где-то в другом месте. О своей работе в архиве она рассказала лишь в двух словах, кратко и сухо.

Сейчас, много времени спустя, узнав ряд фактов, о которых тогда я не имел понятия, я понимаю, что чувство в ней по отношению ко мне уже умерло. Но тогда, весь охваченный любовью к этой девушке, я не замечал, или скорее не хотел замечать этого…

Но вот мы приехали, дошли до дома. Настя была обрадована, что ничего готовить не надо, все угощения уже через минуту были на столе, а она явно проголодалась, да и готовить особенно не любила.

Теперь мне показалось, что она чуть оттаяла, и ее настроение стало заметно лучше.

Мы зажгли свечи и принялись за ужин, поднимая бокалы за пятилетие нашего знакомства, ведь мы в первый раз сидели за этим столом ровно пять лет тому назад. Все вроде стало прекрасно. И как тогда, в первый раз, мы стали говорить на научные темы. В частности, заговорили о книге Берто. Настя уже читала ее и даже активно работала с ней, и была также в энтузиазме от этой прекрасной исторической работы. Потом, мы заговорили об истории вообще.

Оценивая современных историков, Настя высказал мнение, что историку необходимо не только прекрасно знать изучаемую эпоху, прочитать тысячи архивных документов, понимать, чувствовать объект своего исследования, но и кроме этого, он должен уметь ясно излагать свои мысли и, что очень важно — уметь говорить, делать так, чтобы его лекции были интересны и понятны слушателям, а потом после короткого раздумья она произнесла:

— Только у Вас, у единственного из российских историков есть все эти качества, соединенные вместе, и поэтому я считаю, что Вы — лучший историк современной России.

После этой фразы, которая останется в моей памяти до конца жизни, Настя вдруг спросила меня, что я думаю по поводу того, что ее пригласил на день рождения ее однокурсник, то ли на 9-е, то ли на 10-е ноября. Я не высказал бурного восторга по поводу этой перспективы, хотя и не собирался категорически противиться тому, чтобы она пошла на этот праздник. Более того, мне вдруг пришла идея «разменять» этот день рождения на встречу с моими детьми. И, забыв об опасности, которую представляли некоторые вопросы, я спросил:

— Когда мне лучше встретиться с детьми, в субботу или воскресенье?

Слово «дети» вызвало вдруг совершенно немыслимую реакцию. Настя начала вдруг ругаться, кричать, а потом встала и, доведя себя до бешенства, стала выкрикивать дикие, немыслимые проклятия в мой адрес и в адрес моих детей. Все это было так неожиданно, внезапно «на ровном месте», что я совершенно опешил. Еще несколько минут назад умная, интеллигентная девушка, кричала, вопила, ругалась матом и кажется бросилась на меня с кулаками. Почему говорю «кажется», потому что меня все настолько ошарашило, что мои воспоминания с этого момента носят отрывочный, фрагментарный характер.

Если она бросилась в этот момент с кулаками, не исключено, что я оттолкнул ее ладонью, как это было уже несколько раз до этого. Именно оттолкнул. Настя неоднократно заявляла мне в ходе предыдущих более-менее адекватных ссор, что, если я хоть раз ее ударю, мы расстанемся навсегда. Поэтому ударить ее для меня было бы немыслимо, это было как Заповедь.

А Настя все больше и больше превращалась в дикую мегеру, которая оскорбляла меня и моих детей, восклицая: «Ненавижу! Ненавижу тебя (во время скандалов она сразу переходила на «ты») и твоих поганых ублюдков!» И тысячу прочих ругательств в том же духе.

Сколько продолжалась эта дикая истерика, которую было абсолютно невозможно остановить ни молчанием, ни лаской, я сказать не могу, но что помню, что Настя, полуодевшись, бросилась на улицу.

Попытки выскочить вечером на улицу во время нескольких предыдущих истерик уже были. Но я никогда не допускал этого, понимая, что молодая девушка, выскочившая в таком безумном состоянии ночью на улицу, может либо сделать с собой что-либо сама, а может и стать чьей-то жертвой. Поэтому все предыдущие разы я становился поперек двери, говоря, что, если она хочет уйти, пусть сделает это наутро. Я не буду препятствовать, и помогу ей, куда бы она не собиралась уйти или уехать. Но только утром, не сейчас!

Как я уже говорил, она обычно успокаивалась к утру, и чаще всего просила прощения, либо делала вид, что вчера ничего не произошло.

Но в этот раз истерика была такой дикой, что я не стал останавливать Настю, и она убежала из квартиры.

Я сел за компьютер, пытался отвлечься от ужасной сцены, которая произошла. Не помню, что я там смотрел, почту, лекцию по истории, YouTube… не помню.

Сколько продолжалось отсутствие Насти тоже точно не могу сказать, быть может около получаса, быть может больше. Но вот раздался резкий продолжительный звонок. Я открыл и, пропустив ее в квартиру, сразу отошел в сторону от нее, чтобы ничем не провоцировать. Я ушел в гостиную, она в спальню. Поэтому не могу судить о том, была ли она возбуждена, сильно или нет. Знаю только, что в спальне, куда она ушла, она с кем-то разговаривала по телефону, о чем — я не слышал, так как предпочитал держаться как можно дальше от нее, и не дай Бог, ничем не спровоцировать.

Но у Насти снова началась истерика без малейшего к тому участия с моей стороны. На этот раз истерика началась бешеная, с невиданной силой. Настя то вбегала ко мне в гостиную и дико кричала, то снова исчезала в спальне и снова вбегала ко мне. Она издавала страшные вопли с перекошенным от злобы лицом. Она материлась. Кричала среди прочего: «Чтоб сдохли твои выблядки, хочу, чтобы они сдохли! Чтобы сдохла твоя Кукушкина (имелась ввиду моя бывшая жена)! Чтоб они все сдохли!!»

Потом Настя снова убегала, потом снова врывалась ко мне в комнату. Мне показалось, что передо мной не девушка, которую я любил, а одержимая бесом ведьма. Вот снова она ворвалась ко мне с ножом, держа в руке шарф, который когда-то я ей подарил. С дикими ругательствами она попыталась его разрезать… но лишь только надрезала — шарф на весу сложно разрезать… Все это было дико, чудовищно. Я не суеверен, но мне показалось, что в нее вселился дьявол. Я потерял счет времени, я перестал отдавать отчет в том, что происходит.

Не знаю, как, мне пришла в голову абсурдная мысль схватить оружие. Выстрелом в воздух я хотел испугать ее и тем самым остановить истерику. У меня был обрез малокалиберной винтовки, которая лежала у меня в маленькой комнате в шкафу. Я нашел его в квартире в старом хламе, когда я переехал сюда в начале 90-х и не выкинул, на улице были лихие 90-е годы.

Я вошел в спальню. Настя снова разразилась дикими воплями, а потом вдруг бросилась на меня с ножом в руке. Я машинально поднял руку и выстрелил.

Что было дальше, не помню.

Я очнулся только на набережной Мойки, недалеко от Невского проспекта. Вернулся домой, не могу сказать, какой был час. Только тут я понял, что совершил непоправимое. Девушка, которую я любил, теперь была мертва.

Я не знал, что делать, до утра я метался по квартире в диком отчаянии. Хотелось умереть. И я решил, что умру, ибо таково должно быть наказание мне, за то, что я совершил, не ведая, что творю.

Но пожелав умереть, я принял решение уйти достойно. То есть оформить все имущественные отношения, завещать квартиру и все имущество детям. Отдать ценные и дорогие мне реликвии детям, бывшей жене, друзьям. Повидать родителей, близких мне людей, закончить то, что я хотел завершить… А потом, выйдя на стрелку Васильевского острова, записав прощальную речь на мобильный телефон, застрелиться из ружья (официально у меня хранилось ружье Моссберг).

Для того, чтобы сделать все это, мне было необходимо на какое-то время скрыть следы произошедшего. Именно на какое-то время. Я знал, что кругом моего дома стоят камеры наблюдения, но я и не собирался скрывать содеянное навсегда, а хотел получить лишь время, чтобы закончить жизнь достойно.

Поэтому я не отказался от встречи с двумя старинными друзьями, которые должны были прийти ко мне 8 ноября вечером. Они пришли в 19:30, как мы и договаривались. Мы посидели немного в гостиной, но разговор не вязался, и я дал знать друзьям, что видимо надо расходиться. Они ушли около 10 вечера.

Тут я понял, что тело, которое я так легко поднимал, когда Настя была жива, мне теперь не поднять, когда она была мертва.

Тогда я, будучи в состоянии сильного опьянения, совершил чудовищное действие, о котором не могу и не хочу говорить.

При попытке затопить один из пакетов с частью тела я сам оказался в реке Мойке, и меня выловила скорая помощь и полиция.

Моя жизнь фактически прервалась вместе с жизнью человека, которого я безумно любил. Уйти красиво уже не было больше возможности, и я должен искупить содеянное в муках заточения.

Сказать, что я раскаиваюсь, это значит, ничего не сказать. Я мучаюсь каждую секунду, не понимаю, как могло произойти это страшное событие.

Я раскаиваюсь всей душой, и если бы только можно было вернуть этот последний день моей нормальной жизни, этот роковой день 7 ноября! Я сделал бы все по-другому, я нашел в себе силы просто убежать на улицу, расстаться, но по-человечески. Но конечно ничего не вернуть обратно. Могу сказать совершенно определенно одно — я в ту роковую ночь с 7 на 8 ноября был в том состоянии, когда человек не ведает, что творит.

Никогда в здравом уме я не совершил бы этого поступка.

Могу сказать только на сто, на тысячу процентов, никаких корыстных, логичных резонов убивать женщину, которую я безумно любил, на которой я хотел жениться, причем собирался подавать документы через 5 дней, у меня не было! Для самых суровых прагматиков добавлю, что она мне была абсолютно необходимой помощницей в моих будущих делах, я не представлял, как буду делать без нее открытые лекции и ролики по интернету. Наконец, работу, которую я обещал представить ректору до начала декабря, и которая для меня имела принципиальное значение, я мог сделать ТОЛЬКО вместе с Настей!

Я мог совершить это только в случае полного, совершенного помешательства рассудка, вызванного ее бешеной, ничем не оправданной агрессией, и особенно ужасающим, зловещим словам, обращенным к моим маленьким, ни в чем неповинным детям, которые не сделали ей ничего, абсолютно ничего плохого!

Ну а теперь я должен ради правды перейти к самым страшным, самым жестоким для меня страницам этой истории, тем, которые стали для меня причиной чудовищной душевной боли, не покидающей меня ни на секунду.

Как я уже неоднократно подчеркивал, я нисколько не ревновал Настю, полностью доверяя моей возлюбленной, НИКОГДА я не заглядывал в ее мобильный телефон, не пытался зайти в ее электронную почту, а уж тем более никак не следил за ней. Я доверял ей уже хотя бы потому, что видел в первые годы нашей любви, насколько она честная, сильная пунктуальная и щедрая. Я проецировал эти качества и на ее верность, считая, то такая достойная во всех отношениях девушка, тем более, которая клялась, что будет мне верной до последнего вздоха, не может изменить.

Зная ее честность и прямоту, я полагал, что, если даже появится такой человек, который станет ей дорог, она скажет мне об этом и честно уйдет. Хотя я надеялся, что наша любовь прочна, и этого никогда не случится.

Так я думал до самых последних минут жизни Насти, так я думал и в течение двух месяцев, которые прошли после страшного события, унесшего ее жизнь, пока случай не свел меня с человеком, открывшим мне горькую чудовищную правду.

Ряд сообщенных им деталей было бы абсолютно невозможно знать неинформированному человеку. Его рассказ сразу все поставил на место и очень просто и ясно объяснил казавшиеся мне до этого необъяснимые и даже, казалось бы, нелепые факты.

Позже я получил ряд неопровержимых свидетельств не только этого рассказа, но и других поистине чудовищных обстоятельств.

Как я уже писал, после нового 2018 года в наших отношениях с Настей произошел первый разлом, и у нее в душе запала серьезная обида, которую во всю разбередила начавшаяся травля наших врагов, особенно то грязное белье, которое они усиленно муссировали. Все это сильно изменило Настю, сделав ее раздражительной, конфликтной, а наши до этого безупречные отношения сильно ухудшились.

Но поистине рубежом, тектоническим разломом стала середина лета 2018 г., когда я на короткий срок, как я уже писал, свозил моих детей во Францию.

После моего возвращения Настю как подменили, она не только теперь была раздражительной и конфликтной, постоянно подчеркивая свою ненависть к моим детям и детям вообще. Она теперь по поводу и без повода устраивала скандалы и истерики, а в ее лексике в момент конфликтов появился грубый мат, чего раньше не было. Но что характерно, в момент ссор она стала нередко кричать, что «она ненавидит меня!», что до этого не было и в помине.

Наконец нередко она буквально истерически выкрикивала:

— Ты ВСЕ ПОТЕРЯЛ из-за своей нерешительности, из-за своей медлительности с разводом! Ты все убил!

Я никак не мог логически объяснить подобную фразу. Ведь если бы во время, прошедшее до развода с моей женой, Настя была бы вынуждена жить изолированно от меня, если бы мы не могли встречаться, любить друг друга… тогда я бы мог понять логику этих слов. Но ведь 2015–2017 гг. мы фактически прожили вместе, встречаясь уже практически в открытую, наслаждаясь моральным и физическим общением в полной мере. Почему же мы ВСЕ ПОТЕРЯЛИ и ВСЕ УБИЛИ!?

И вот спустя два месяца после гибели Насти я узнал, что летом 2018 г., когда я возил детей во Францию, у Насти появился любовник, мужчина около сорока лет, брутального типа, «по профессии» представитель криминального мира, известный вооруженными разбоями, находящийся в федеральном розыске и в розыске Интерпола!

Так Настя решила отомстить за обиду Нового года, за грязные слухи, которые ее раздражали, а прежде всего за мою любовь к детям, которая разлучила нас на несколько дней. Отомстила чисто по-женски, отдалась грубому мужику назло мне, а заодно, чтобы утолить свою неумеренную похоть.

Известно, что кроме середины лета 2018, она встречалась с ним в Петербурге в октябре 2018 г., также, когда я был в коротком деловом отъезде, совершенно точно была с ним в Москве в первых числах сентября 2018 г., когда я «сражался» со своими друзьями на Бородинском поле. Быть может, да и почти наверняка, были и другие встречи, особенно в Москве, куда Настя, начиная с лета 2018 г. стала очень часто ездить в «архивы». Однако того, что известно точно, более чем достаточно.

Теперь все стало ясно. Наша любовь была убита. Получив, очевидно, жесткий и брутальный секс, который ей нравился, вероятно более брутальный, чем был со мной, она потеряла ко мне интерес как к мужчине. С осени 2018 г. я вдруг стал ощущать, что в момент нашей близости, которая раньше доставляла ей огромное удовольствие, она теперь словно отбывает повинность. Никаких красивых платьев, которые мне нравились, никаких игр… даже волосы, которые я просил, чтобы она аккуратно укладывала на голове, она намеренно всегда стала оставлять распущенными.

Но ведь секс в любви — это фундамент всех прочих отношений — духовных, интеллектуальных, наконец, даже материальных. Несмотря на все прочие факторы, которые, казалось бы, остались на месте, я больше не представлял для нее ценности. Она меня действительно разлюбила, о чем откровенно говорила в момент конфликтов. Но потом, как я уже отмечал, почему-то брала свои слова обратно, хоть и не очень искренне, но ласкалась и извинялась.

Почему!?

Очень просто. Секс это, как говорят в математике, «условие необходимое, но недостаточное». Это, как фундамент дома. Дом без фундамента конечно обрушится, но с другой стороны жить на голом фундаменте — тоже невозможно!

Да, я полагаю, что этот человек дал ей секс, которого ей хотелось, возможно, он был в этом вопросе мастер, а возможно Настю больше возбуждал просто сам факт измены, подобно тому, как ее возбуждал секс в запрещенных местах. Разумеется я этого не знаю. Но зато уверен, что этот человек не дал ей ничего больше, ничего духовного, ничего интеллектуального и даже материального, кроме подаренного ей айфона. Поимев несколько раз красивую девушку, он дальше плевать на нее хотел. Ведь он мог снять ей квартиру в Петербурге или в Москве, жить с ней, когда хочет. Быть может, на это у него не было денег, а скорее просто желания. Не исключено, что он был сам женат, или имел других любовниц и не собирался тратиться на глупую девчонку, которая с готовностью сама легла к нему в постель. Но айфон так и быть бросил с барского стола. и все!

Поэтому она и не ушла к нему, потому что уйти было не к кому!..Судьба оказалась безумно жестокой. Уверен, что, если бы любовником Насти стал бы обычный человек бизнесмен или инженер, врач или учитель, студент или простой рабочий, наконец даже человек с уголовным прошлым, но отсидевший свой срок и имевший возможность открыто жить на свободе, она не стала бы меня обманывать. Не сомневаюсь, что, учитывая её честность и прямоту, которые она проявляла в течение трёх с половиной лет до её измены, она ушла бы от меня, честно признавшись в том, что у неё есть другой мужчина. Но жить с человеком, находившимся в «бегах», пусть даже у него и были деньги, она не могла. И она осталась со мной в удобной квартире в двух шагах от Университета, в квартире, наполненной книгами, которые нужны были ей для ее работы. Осталась с глупо влюбленным в нее наивным человеком, готовым в любой момент бежать для нее за бутылкой шампанского или за угощениями, а в придачу возить ее купаться в Средиземном море или гулять по Парижу. Но это был для нее уже не возлюбленный, а просто обслуживающий персонал, вызывающий окрик за малейшее поведение, неудобное для нее.

Любовь была убита, она была утоплена в грязи. Как честный (ранее) человек, она чувствовала всю отвратительность подобной ситуации. И всю ненависть за то, что так произошло, она перенесла на детей!

Почему она была «оскорблена» в Новый год 2018 г., почему летом 2018 г. она осталась одна со всей своей жаркой похотью и желанием отомстить — все из-за моих детей. Поэтому всякий вопрос о детях теперь приводил ее в дикое раздражение, поэтому она стала даже заявлять, что вообще ненавидит детей. Ведь очевидно по ее мысли, мои дети разрушили ее любовь и ее мечту о счастье! А ведь они были действительно!

Да, я уверен, что в первые годы наших совместных встреч Настя была искренна, и если бы в 2017 г. я официально бы развелся со своей женой, возможно у нас с Настей была бы счастливая жизнь!

Увы, я очень любил и люблю моих детей, мне было тяжело расставаться, мне нужно было время! Неужели она не могла этого понять! И конечно я был слишком доверчив, если бы осенью 2018 г. я бы хоть один раз заглянул в ее телефон, я бы все понял. Для меня это был бы конечно тяжелый удар, трагедия и боль, но даже отдаленно не совместимая с тем, что я переживаю сейчас, а самое главное, Настя была бы жива. Недаром Сталин говорил: «Доверие — это хорошо, а контроль еще лучше!»

В лживой телепередаче Собчак-Гордона, где рассказывается о нас с Настей, актер, изображающий меня, украдкой, по-воровски, достает из ее сумки ноутбук, и очевидно, увидев там свидетельство измены, идет убивать…

Еще раз подчеркиваю, то, что я совершил, было сделано в состоянии полного помрачения. А оно возникло только потому, что я терпел, терпел и терпел оскорбления, и в результате, после пятнадцати месяцев (с конца июля 2018 г. по ноябрь 2019 г.) диких сцен, я взорвался в момент очередной, превосходившей все что было до этого моральной агрессии, бешеной, яростной, чудовищной.

Если бы я узнал так или иначе об измене, я не только не стал бы терпеть от предавшей меня женщины малейшие оскорбления, но и разговаривать бы с ней не стал. Точнее разговор был бы короткий: чемодан, вокзал, станица в Краснодарском крае (или общага, или съемная квартира, мне было бы все равно). Не знаю, как и с кем бы она жила, но зато она точно бы была жива!

Ее измена вызвала бы не столько мой гнев, сколько чувство омерзения, не желания ее покарать, а желание поскорее выставить за дверь, как шелудивую заразную кошку, обманом проникшую в дом.

Да, для меня это было страшной жизненной катастрофой, страшной карой. Но рано или поздно эта рана затянулась бы, я забылся бы в научной работе, в походах военно-исторической реконструкции, в лекциях для сотен тысяч людей, ну и конечно же, посвятив всю свою любовь, отдав всю теплоту сердца моим прекрасным маленьким детям.

Я еще раз хочу сказать, что моя жизнь не раз доказала, что я не Отелло. Когда любимая женщина честно уходила от меня, как бы мне ни было больно, я никогда не вел себя недостойно. Тот, кто не читал эту книгу сначала, пусть посмотрит тот эпизод, когда я в первый раз расстался со своей невестой, которую я очень любил, честь которой я берег, а она отдала все другому…

Но тут, я еще раз повторю, уйти к своему любовнику Настя не могла и не хотела. Не могла потому, что ничего серьезно материального (кроме швырнутого ей айфона) она от него не могла получить, не хотела, потому что в его сопровождении не могла бы появиться ни на научном конгрессе, ни просто в любом приличном обществе (тем более учитывая, что ее мать — подполковник полиции).

И видя, что на данный момент никаких удобных решений не представляется, она даже была согласна выйти за меня замуж, но явно уже без всякого энтузиазма и без поспешности. Утратив настоящую любовь, она стало очевидно искать более выгодные решения, чем брутальный бандит, с которым немыслимо было завести семью, или «муж», которого просто разлюбила.

Но как выяснилось, дело обстояло не просто мерзко с точки зрения моральной, но было буквально зловещим.

И тут мы возвращаемся к отталкивающей фигуре Понасенкова. Летом 2018 года он понял, что проигрывает суд, который касался его претензий на якобы украденную у него историческую концепцию, а также его оскорблений в мой адрес, распространяемых по интернету. Савеловский суд города Москвы, как уже упоминалось, постановил, что Понасенков должен был в публичном пространстве сделать опровержение своих оскорбительных роликов и выплатить моральный ущерб в 175 тысяч рублей. Процесс продолжался дальше, так как проигравшая сторона подала апелляцию в вышестоящую инстанцию, где кстати сказать Понасенков снова проиграл… Но это будет потом, а сейчас летом 2018 г для Понасенкова стало ясно, что суд, который вдребезги разбил его претензии некое «сверхзнание», он проиграет, и ему будет сложно выкручиваться перед облапошенными им молодыми людьми. Поэтому он искал любой ценой решение проблемы и сосредоточил все усилия на нанесение мне максимального ущерба, вовсе не научного, а любого, только бы нанести вред. Для этого все способы были хороши. Без сомнения, по его заданию частные детективы следили за мной, и он был в курсе всех событий моей личной жизни. Без сомнения, он имел информацию о нашей любви с Настей, о нашей совместной жизни и о трещине в наших до этого безупречных взаимоотношений из-за им же организованной травли. Эту информацию он получил в частности в 2018, когда сообщники Понасенкова взломали почту Насти, «В Контакте», где в частности имелась её переписка с одной из подруг, где затрагивались наши взаимоотношения. После Настю уже шантажировали тем, что выложат всё это уж не знаю куда, но так, что это будет известно тысячам людей. Впрочем, этого не сделали, так как чего-либо позорного там не было, зато ценная информация для тех, кто желал сломать нашу жизнь, была. Именно тогда один из адвокатов Понасенкова бросил моему защитнику после заседания суда в Москве 11 июля 2018 г о том, что они «займутся Изабель».

Разумеется, мой адвокат не мог понять этой фразы, так как ему моя личная жизнь была неизвестна, и имя Изабель ему ничего не говорило. И он не передал мне эту угрозу, о чём я чудовищно сожалею.

Когда конкретно сообщники Понасенкова решили заманить Настю в свои сети, я точно не знаю, но совершенно определенно этот контакт был установлен ещё до начала сентября 2019 г., первоначально по электронной почте или мессенджерам.

С 1 по 6 сентября 2019 г, Настя должна была участвовать в конференции молодых ученых в Москве, и действительно поехала на эту конференцию.

Мне Настя сказала, что будет жить «у тёти». Как выяснилось уже совсем недавно, никакой «тёти» не было, а был шикарный четырехзвездочный отель!

Третьего сентября все звонки, которые я беспрерывно ей совершал ей вечером, она сбрасывает, и не берет трубку. Это же повторяется 5 сентября вечером. В ночь с 5 на 6 сентября, если верить её смс, она была в поезде, но как выяснилось, провела ночь в отеле и приехала на Сапсане только вечером 6 сентября в Петербург.

Разумеется, тогда я ничего не понимал. Сброшенные беспрерывные звонки она объяснила своей важной беседой с «тётей», и я верил, как наивный влюбленный, и об отеле конечно же и понятия не имел.

Зато я увидел, что из Москвы Анастасия вернулась другим человеком. Её недоброжелательное отношение, начавшееся летом 2018 г., теперь

превратилось в какую-то почти перманентную агрессию, которая затихала только тогда, когда после очередной порции оскорблений с её стороны, я предлагал собрать вещи…

Во время моей короткой деловой поездки во Францию, куда меня пригласили во второй половине сентября дабы прочесть лекцию по теме моих исследований, Анастасия снова устремляется в Москву (17–19 сентября), о чем я ничего тогда не знал. Зато с удивлением констатировал тот факт, что она снова пропадает на связи по какими-то невразумительными предлогами.

Возможно, что поездки оплачивал через подставных лиц Понасенков. Цель — сделать Анастасию сначала своим шпионом, а затем орудием провокации.

Как могла ранее безупречно благодарная и честная девушка пойти на подобную подлую сделку?

Очень просто. Как ни банально это звучит, но измена полностью изменила её. Искренняя и верная любовь была для неё и мощным моральным стержнем, опорой и ориентиров в жизни. Как только она предала физически, эта любовь рухнула, а вместе с ней и все моральные устои. Остались лишь чувственные удовольствия, желание зарабатывать деньги и сделать карьеру. Последняя стала для неё в это время просто навязчивой идеей. За неё она теперь была готова сделать всё, что угодно, для кого угодно. Это поняли моих хитрые и коварные враги. Ей посулили, видимо, золотые горы и блестящие карьерные перспективы в Москве, обработав заодно потоком лжи и клеветы в мой адрес.

Именно после сентябрьской поездки Анастасия вдруг стала постоянно говорить, что наш Петербургский университет, это «отстой», что все деньги и перспективы карьеры только в Москве и.т.д.

Никогда до этого ничего подобного она не говорила. Ведь в своё время, имея возможность поступать в МГУ, она сознательно выбрала Петербург во имя его истории, красоты и научных традиций… И вдруг такие речи! Я тогда ничего не понимал!

Что же касается каких-либо остатков теплых чувств по отношению ко мне, они окончательно испарились. В ночь на 1 сентября 2019 года по пути в Москву Настя в последний раз, в ответ на моё послание со словами любви, присылает мне смс: «Я вас очень, очень люблю!» конечно, это была дежурная фраза, которую она писала по привычке, но после московского визита даже такие дежурные фразы исчезнут. Я отныне получал от неё либо деловые послания, либо оскорбления в мой адрес и адрес моих детей.

Мой враг сумел потоком клеветы спровоцировать измену Анастасии, а теперь и просто превратил мою невесту в своего платного агента.

Именно тогда в сентябре 2019 г., под предлогом того, что денег на роскошную свадьбу 3 октября не хватает, Анастасия предложила перенести регистрацию брака на весну 2020 г. На самом же деле она просто собиралась из-за материальных соображений оттянуть разрыв. Не зная, разумеется, ничего о тайных мотивах этого решения, я, ничего не подозревая, отложил на весну 2020 г. наше бракосочетание.

В самом конце октября Настя внезапно заявила, что ей срочно нужно посетить архив в Москве. Даже тогда, когда я наивно доверял моей невесте, эта «срочная» необходимость» меня несколько удивила. Тот, кто хоть немного знаком с работой историка, легко поймет, что «срочно» в архив может потребоваться только в исключительных случаях, например, когда исследователь завершает работу, а какая-то цитата из документов осталась без ссылки, или требуется эту цитату проверить.

Никаких подобных обстоятельств у Анастасии не было, зато адвокат и подручный Понасенкова, который вероятно лучше меня знал о цели этой поездки, выходя из зала суда в Санкт-Петербурге 29 октября, два раза произнёс, обращаясь к моему адвокату А.В. Торгашеву: «Пусть Олег Валерьевич готовится к большим сюрпризам!» При этом, как вспоминает Александр Валерьевич, «Рамиса просто распирало от торжества»!

Анастасия, действительно, утром 7 ноября была в архиве Внешней политики Российской Империи. Но днём ей позвонили по мессенджеру. Она тотчас выключила телефон и вышла из архива… Её уже ждали.

Судя по всему, её шпионскую миссию она завершила, и сейчас в её задачу входило уже по мне сокрушающего удара. Теперь она должна была бросить меня окончательно.

Но она не просто должна уйти, а уйти так, чтобы этот уход стал не только личной катастрофой для Соколова, но и профессиональной, что для Понасенкова было гораздо важнее. Нужно для этого просто-напросто устроить дикий скандал, спровоцировать вспыльчивого человека, и получить от него всего лишь один удар по лицу. Один синяк, заявление в милицию, скандал в Университете и изгнание оттуда Соколова, для которого кончится не только его личное счастье, но и научная работа, преподавание, и будет полностью подорвана репутация. Возможно, в этот день 7 ноября Анастасии дали не только посулы золотых гор, но и какие-то гарантии, ради чего она и ездила в Москву.

При подобном варианте развития событий понятно, почему Настя возвращается из Москвы, словно отстраненная от внешнего мира. Она не только не говорит мне никаких ласковых слов в ответ на внимание и заботу, а едет со мной в троллейбусе сосредоточенно уйдя в себя, словно разведчик накануне выполнения опасного задания.

Но первая часть операции заканчивается для неё безрезультатно. Несмотря на её дикие вопли и оскорбления, начавшиеся фактически совершенно на ровном месте, я не только её не ударил, но даже практически не отвечал на её оскорбления. Более того я успел заснять на смартфон эпизод, когда она истерично вопит, когда она собиралась выскочить на улицу, она закричала, что я её избиваю. Всё это осталось в виде записи.

Единственный результат, которого она добилась, это то, что я не стал останавливать её бегства из дома, как я делал до этого в момент наших скандалов.

Как видно из видеозаписи, она выбежала из квартиры в домашней одежде… и не возвращалась более 40 минут в то время как температура на улице была -7! Как показало расследование, звонок брату она сделала сразу после выхода из дома, а потом в течении 40 минут не отвечала ему, хотя он звонил ей 12 раз. Что она делала сорок минут на улице полураздетая? Не исключено, что на улице её ждала машина с человеком Понасенкова. Настя садится туда и докладывает, что конкретных результатов пока нет. Она звонит несколько раз, но звонки идут по мессенджерам. Полагаю, что основные звонки были в «штаб операции» в Москву. Конечно можно подать заявление в отделение милиции и без синяков, но всё-таки получается как-то несерьёзно, а вдруг вообще такое заявление не примут? Настя получает задание продолжить работу до результата.

Она возвращается домой внешне спокойная, обдумывая, вероятно, всё это. И вдруг через несколько минут она без малейшего действия с моей стороны, малейшей фразы, вдруг врывается ко мне с перекошенным от злобы лицом, начинает не только дико вопить и оскорблять, но она и в какой-то момент вбегает ко мне размахивая угрожающе ножом, что до этого никогда не было!.. Ей нужно любой ценой получить удар по лицу!..

Но вместо этого спустя час или более того её ужасающего безумия происходит то, что ни она, ни я не могли представить себе в самых чёрных фантазиях…

Мне совершенно очевидно, что 2019 г. Настя больше не собиралась строить долговременных отношений со мной, а была готова лишь выйти замуж на короткое время ради прописки в Петербурге и недвижимости.

Не собиралась она связывать свою жизнь с любовником, тем более, что в апреле 2019 г. он был арестован на Украине и находился уже за решеткой.

Без сомнения, она подыскивала себе нового партнера. Буквально накануне своей поездки в Москву, она пошла в фотоателье в Петербурге и сделала серию полуэротических фото, о чём я ничего не знал, находясь в этот день на поле Бородина. Одно из этих фото было обнаружено не так давно на сайте фотоателье. Поэтому она, в частности, так рвалась на день рождения к сокурснику, где в приглашении значилось, что ей обещают «море портвейна и кучу мужиков».

Поэтому и врала родителям, что живет не у меня, а в общежитии, чтобы чуть что, бросить меня с наименьшими потерями, даже не говоря, что ушла от меня! Ведь для родителей она жила сама по себе в общаге!

В роковую ночь с 7 на 8 ноября 2019 г. я думал, что погубил чистую прекрасную возлюбленную, которая какими-то злыми чарами была на несколько мгновений превращена с ведьму, которая довела меня до бешенства, вселив в меня самого на какой-то момент дьявола, и совершил ужасный поступок.

Именно поэтому я собирался сам наказать себя смертью за ужасное деяние, уйти вслед за той, которую я любил больше жизни.

Но дикая сцена в ночь с 7 на 8 ноября 2019 г была результатом не злых чар, а спланированной и подготовленной акцией поистине нелюдем в человеческом обличье — Понасенковым. О том, что всё произошедшее было им «режиссировано», он не раз открыто заявлял в интернете, а через день после трагедии, более того, выложил танец своего восторга. Поистине, пляска каннибала на костях, которым он выражает восторг по поводу произошедшего страшного происшествия. Конечно, через пару дней солист этого дикого чудовищного танца, убрал своё творение из интернета, но мой адвокат А.В. Торгашев записал всё это, и пляску людоеда можно увидеть на сайте Торгашева «Дело Олега Соколова».

Я встречал в жизни мерзавцев, но такого вопиющего зла, всего грязного и подлого я не видел ни в ком, как в этом пляшущем нелюде, выражающем восторг по поводу того, что моя бывшая возлюбленная погибла, я оказался в тюрьме на долгие годы, а то и до конца жизни, мои старенькие родители оказались на грани гибели, и мой отец недавно покинул этот мир, тяжело переживают горе утраты родители Анастасии, мои маленькие дочки лишились родного отца…

Причинив горе стольким людям, людоед сплясал свой дьявольский страшный танец!

Неужели после этого не ясно, кто готовил, кому было выгодно случившееся в эту роковую ночь. Никогда бы не подумал, что судьба пошлет такое страшное горе, такую утрату и такую чудовищную несправедливость.

Если во мне осталось желание жить, то прежде всего, чтобы донести эту правду до людей, хотя бы до тех, кто в течение многих лет, разделяя мои убеждения, шел в едином строю военно-исторической реконструкции, до тех, кто читал мои книги, слушал мои лекции.

Пусть хотя бы они знают, что человек, которому они верили, пережил страшную чудовищную катастрофу, коварно подстроенную подонками, но остался до конца верен свои друзьям, тем идеалам отваги, чести и благородства, которые старался донести в своих книгах.

В августе 2020 я, адвокат А.В. Торгашев принял на себя защиту Олега Валерьевича Соколова, обвиняемого в убийстве. С тех пор мной было проведено независимое адвокатское расследование психотравмирующей ситуации, в которой находился мой доверитель, начиная с января 2018 года. Подробные материалы данного расследования, которые объясняют причины трагедии, унесшей жизнь Анастасии Ещенко, в настоящий момент доступны на моем сайте www.atorgashev.ru, на канале на платформе Яндекс Дзен (https://zen.yandex.ru/id/5f43f36bcd0c7c438d8a6830). В настоящий момент создан и действует сайт https://www.deloolegasokolova.com/, где будет собираться вся информация по делам, связанным с О.В. Соколовым (аналитические материалы, видео, ссылки на статьи в прессе, новая и эксклюзивная информация).

Здесь я даю краткое аналитическое описание обстоятельств, которые могут служить объяснением произошедшего — почему произошла данная трагедия, кто еще к ней причастен помимо Олега Валерьевича.

Всем скептикам сразу хочу сказать — я не собираюсь никого оправдывать и ни на кого перекладывать ответственность. В данном материале имеется набор фактов и мои комментарии к ним, являющиеся моими оценочными вероятностными суждениями.

Прежде всего я бы хотел задать вопрос: кто такой Олег Валерьевич Соколов? Не буду утомлять перечислением всех его многочисленных регалий (в интернете их можно найти без труда). Отвечу, исходя из своего восприятия этого человека, с которым я познакомился в мае 2018 года, когда он обратился ко мне за помощью в судебном споре с Е. Понасенковым.

Чтобы составить его портрет, представьте себе свои студенческие годы и вспомните харизматичного и очень увлеченного своим предметом лектора, при этом немного неуклюжего и неумелого в быту. Добавьте к этому портрету такие черты как прямоту, бескомпромиссность, порой недипломатическое, «в лоб» отстаивание своей позиции (из-за чего он нажил себе врагов), некоторую наивность и идеалистичность при общении с окружающими, ввиду чего такого человека несложно обмануть и спровоцировать.

Представили?

Вот именно такой образ Олега Соколова у меня сложился за полтора года достаточно частого общения с ним. Не маньяк, не извращенец, не садист, не насильник, и он никогда не просил меня называть его «Сир». Тем более шокирующим стало для меня известие о том, что 9 ноября 2019 мой доверитель был задержан по подозрению в убийстве. А поскольку за неделю до трагедии я твердо знал, что в отношении Олега Соколова Евгений Понасенков приготовил грандиозную провокацию (это я понял со слов человека из близкого круга Е. Понасенкова), то поверить в то, что Олег Соколов мог хладнокровно убить Анастасию Ещенко, и что картина преступления исчерпывается официальной версией обвинения, я не мог тогда и не могу теперь.

Я долго думал над этим, и постоянно у меня что-то не складывалось, каких-то частей паззла не доставало. Вступив в дело, я проанализировал события до и после трагедии, и представляю на суд публики свое видение, наиболее вероятную, на мой взгляд, реконструкцию, свою версию произошедшего.

В 2017 году в свет выходит книга блогера Е. Понасенкова «Первая научная история войны 1812 года», где он пишет, что О. Соколов заимствовал (без соответствующих ссылок) его научные концепции. В январе 2018 О. Соколов выступает на youtube канале Дмитрия Пучкова, где подвергает данную книгу критике, а самого Понасенкова называет не ученым. Надо сказать, что разбор получился очень подробным, местами ироничным, но без перехода на личности.

Е. Понасенков реагирует на это тем, что также записывает видеоролик на своем youtube канале, где публично и многократно оскорбляет О. Соколова, обвиняет его в воровстве концепций. Думаю, что делает он это намеренно — чтобы вызвать к себе негативную реакцию со стороны О. Соколова, дабы впоследствии спровоцировать его в некотором публичном месте. Так впоследствии и произошло.

Полагаю, что Е. Понасенков изначально хотел спровоцировать О. Соколова, однако, не ожидал, что критика его «опуса» со стороны ученого будет настолько разгромной, что видимо вызвало настоящую ярость блогера, который задумал план мести. Начинаются звонки пранкеров, угрозы на телефон, различного рода провокации.

Многочисленные доказательства (показания свидетелей, публикации в социальных сетях, видеоролики и поведение определенных лиц) дают основания полагать, что под руководством Е. Понасенкова организуется и осуществляется провокация О. Соколова в ходе его публичной лекции в СПбГУ 2.03.2018. Во время лекции молодой человек (Антон Кужим) в оскорбительной для О. Соколова форме задает провокационный вопрос, а реакцию Соколова снимает на видео Алексей Дробышев. В это же время на лекции присутствует Константин Краснокутский, сторонник Е. Понасенкова, юрист, партнер и коллега А. Дробышева как минимум с 2017 года. Позднее К. Краснокутский будет представлять интересы Е. Понасенкова в судах против О. Соколова. И «совершенно случайно» именно у К. Краснокутского во владении окажется телефон, с которого снималась провокация. Возмущенные срывом лекции, слушатели выводят Антона Кужима и его соседа (С. Белячкова) из лектория.

Лекция завершается 02.03.2018 около 9 вечера, а в 10 утра на следующий день в твиттере Понасенкова появляется ссылка на его же канал на Ютуб, где уже опубликован профессионально смонтированный видеоролик с инцидента на лекции, а ситуация представлена так, будто бы слушатели по приказу Соколова ни с того ни с сего избили ни в чем не повинных юношей за безобидный вопрос. Е. Понасенков так комментирует поведение Соколова во время инцидента на лекции: «Но пока он играет по моему сценарию — просто как по нотам». 17.03.2018 Понасенков и Кужим отмечают успешную провокацию за праздничным столом.

После этого О. Соколов записывает новое видео на youtube, где рассказывает о провокации, а вслед за ним видеоролик записывает и Е. Понасенков, где снова оскорбляет Соколова и угрожает, что уничтожит его карьеру, что его никогда никуда не пригласят, если тот не извинится перед Понасенковым.

На протяжении 2018 и 2019 в отношении Соколова была развернута полномасштабная травля (на телефон и электронную почту посылались угрозы причинения смерти, парадная периодически расписывалась непристойными выражениями, поступали звонки от пранкеров, под дверь подбрасывались дохлые крысы, публиковались бесконечные оскорбления в интернете: видеоролики, посты в социальных сетях, устраивались

провокации). Травля с новой силой продолжилась и в 2020 году, осуществляется она и в настоящее время.

Весной 2018 Соколов подает на Понасенкова иск о защите чести и достоинства в Савёловский районный суд Москвы (впоследствии этот суд будет выигран). Е. Понасенков начинает активно собирать против Соколова компромат.

Основой этого компромата становится история от Екатерины Пржигодзкой, с которой Соколов имел неоднократную интимную связь с 2007 по 2013 годы. В конце 2008 у Соколова и Екатерины происходит конфликт со взаимными оскорблениями, завершающийся двумя пощечинами Соколова по лицу девушки. Девушка остается ночевать у Соколова, но затаив обиду, подает через два дня заявление в милицию, где пишет историю о невероятных зверствах и пытках со стороны Соколова. Милиция проводит проверку, фактов истязания не находит, но тем не менее предлагает Екатерине написать заявление в суд по факту побоев, чего Екатерина не делает, а вместо этого еще год встречается с Соколовым, а после расставания периодически ездит с ним в заграничные поездки, имея интимную связь вплоть до 2013 года (в ноябре 2020 о романтическом характере отношений Соколова и Пржигодзкой в 2013 году поведает свидетель, давший подписку об ответственности за дачу заведомо ложных показаний). И лишь спустя 10 лет, в мае 2018, в разгар конфликта с Понасенковым появляется статья в МК о зверском избиении Соколовым девушки.

История этой публикации весьма любопытна. По словам блогера Андрея Маркова (пранка, разыгравшего О. Соколова в январе 2018, сторонника Е. Понасенкова) Екатерина и ее муж сами вышли на Понасенкова и рассказали ему эту историю. Интересно, бесплатно ли? 6.05.2018 Понасенков пишет на своей странице в Фейсбуке, что на него вышли люди, которые рассказали о жутких преступлениях Соколова в прошлом, и скоро он об этом поведает. 18.05.2018, за 4 дня до первого заседания в Савёловском районном суде Москвы на телефон Соколова приходят смски с угрозами: извинись перед Понасенковым на канале у Пучкова, иначе мы опубликуем историю про истязание Екатерины в 2008. Соколов не извиняется, и в день заседания

23.05.2018 Соколов получает фотографию печатного издания статьи в МК про страшные пытки и избиения Екатерины.

Весьма сложно представить, что данные угрозы и публикации не имеют к Понасенкову никакого отношения. Более того статья в МК выполняет сразу несколько задач, выгодных для Понасенкова:

А) начинает создавать в СМИ образ Соколова как человека, в отношении которого были сигналы о его противоправном поведении. Понасенков не раз впоследствии будет ссылаться на данную статью в попытке опорочить Соколова;

Б) портит отношения Соколова с Анастасией Ещенко, что является отправной точкой для их последующего разрыва и организации новой провокации Понасенкова в отношении Соколова.

После задержания О.В. Соколова Е.В. Пржигодзкая дает показания по уголовному делу касательно инцидента в 2008, дает неоднократные интервью касательно своего избиения в 2008: интервью в «Фонтанке. ру» в ноябре 2019, в мае 2020 выходит фильм «Приглашение на бал: жертвы русского Наполеона», передача «Док Ток» К.А. Собчак. И чем дальше от времени событий, тем «избиение» обрастает все новыми подробностями, но и все большим противоречиями.

В действительности в 2008 между Соколовым и Пржигодзкой возник словесный конфликт на почве ревности Соколова (как потом выяснится — небезосновательной), который закончился двумя оплеухами — Соколов тут же извинился, и конфликт был исчерпан. В 2008 в заявлении в милицию Пржигодзкая писала про 25 ударов по лицу, привязывание к стулу, включенный утюг и удушение жгутом. В 2018–2020 годах появляются удары в грудь, живот кулаками, поднимание за уши вместе со стулом, удары ногой по стулу, к которому якобы была привязана Е.В. Пржигодзкая, побег со стулом в другую комнату (в разных версиях на одной или на двух ногах). В 2008 Пржигодзкая описывает конфликт, когда Соколов в какой-то момент заломил руки за спину и посадил на стул, а через 10 лет уже все по-другому: Соколов помогал снимать Пржигодзкой шубу, и когда ее руки оказались сзади, схватил их и связал. В разное время Пржигодзкая называет жгут, кожаный жгут, веревку или скотч, которыми ее связывал Соколова. Способы удушения тоже разные: веревка, жгут, кожаные поводья для лошадей. Отличаются и локации насилия: коридор, спальня, гладильная комната. В 2020 вдруг появляется подробность: оказывается, Соколов задрапировал красной тканью шкафы, выключил свет и зажег свечи, однако, девушка путается, где это происходит. Все это ложь, и в настоящий момент Петроградским районным судом рассматривается иск О. Соколова к Е. Пржигодзкой об опровержении данных порочащих и недостоверных сведениях.

Но вернемся в 2018.

Желая причинить Соколову вред, Понасенков безусловно знал об отношениях с Анастасией Ещенко и понимал, что отношения с аспиранткой — это есть «слабое звено» Соколова. А если бить, то следует бить по самому больному и наверняка.

Начиная с июня-июля 2018, отношения Соколова и Ещенко начинают портиться. По словам Соколова Анастасия закатывает периодические скандалы (1–2 раза в неделю), начинает вести себя так, как никогда раньше: оскорбляет Соколова, кидается на него с кулаками, ругается отборным матом.

Понасенков (вероятнее всего посредством своих помощников) пытается воздействовать на отношения Соколова и Ещенко (в 2018, 2019 электронная почта Ещенко взламывается, на нее посылаются сообщения с угрозами в адрес Соколова и самой Насти).

Полагаю, что осенью 2018 года Понасенков уже прекрасно понимает, что проиграет суд Соколову, но он не может и не хочет допустить своего поражения. В этой связи, с большой долей вероятности он (или его приспешники) придумывают, как можно избежать негативных последствий судебного проигрыша — это осуществление новой провокации в отношении Соколова, где должны быть задействованы Екатерина Пржигодзкая и Анастасия Ещенко.

Что дает основание для подобной гипотезы?

1. 26.09.2018 Понасенков выпускает видеоролик на Ютубе, где размахивает перед камерой статьей в МК, требует уволить Соколова, обращаясь к СПбГУ: «Все знают про ситуацию с так называемой Изабель. Вы хотели, чтобы об этой ситуации узнали все родители студенток вашего факультета? Вы хотели, чтобы они узнали про возраст Изабель, про возраст Кати, про возраст Анастасии, Екатерины? Вы этого хотите? Вы хотите, чтобы эта избитая Катя пришла к Вам в кабинет? Я могу Вам это устроить». Обратим внимание: Изабель — это Анастасия Ещенко.

2. 28.09.2018 Соколов получает очередную угрозу на телефон с неизвестного номера (смс). Есть основания полагать, что текст писал сам Понасенков:

«Анастасия Ещенко просила передать данную информацию о

переведенных……Скоро вся страна увидит по ТВ несчастных девушек и пузатого и

плешивого старого клоуна. Клим вас лихо подложил под бульдозер Женечки. И вы еще вспомните меня, кому гадили несколько лет назад. Ждите сюрпризов. Не выходите из дома».

Сравним данный текст с теми, где доподлинно известно, что их писал Понасенков:

1. Смс-сообщение О.В. Соколову от 28.09.2018: «Клим вас лихо подложил под бульдозер Женечки» и Письмо Е.Н. Понасенкова О.В. Соколову от 20.07.2020: «И помни, кто тебя подставил под мои «каток»: олигофрен-заика Клим Жуков»

2. Смс-сообщение О.В. Соколову от 28.09.2018: «пузатого и плешивого старого клоуна» и сообщение в Твиттере Е.Н. Понасенкова от 15.09.2020: «Могу предсказать: плешивый клоун, укравший мои идеи, и до сих пор не выплативший мне деньги по суду (соколов)»

3. Смс-сообщение О.В. Соколову от 28.09.2018: «И вы еще вспомните меня, кому гадили несколько лет назад» и сообщение в Твиттере Е.Н. Понасенкова от 15.01.2020: «мои завистники, кто гадил — иные сдохли, прочие в тюрьме, в психбольнице…»

Думаю, что этих сравнений достаточно, чтобы полагать, что смс от

28.09.2018 писал сам Понасенков.

Но что же это могла быть за провокация?

К тому времени в СМИ уже запущена история о том, что Соколов якобы страшно избил свою любовницу в 2008 году. Встанем на место недруга Соколова. Что бы он сделал, чтобы причинить Соколову вред? Для этого надо эту историю с избиением 2008 года развить, раскрутить, дать новый импульс.

Но как?

А что если Соколов сделает со своей невестой Анастасией то же самое, что он якобы сделал 10 лет назад с Екатериной? Изобьет ее (ударит хотя бы один раз), и Анастасия подаст заявление в полицию. К чему это приведет? Ну конечно к грандиозному скандалу.

Очевидно, что Соколова тут же выгонят из СПбГУ, его перестанут приглашать на различные научные мероприятия, и возможно это скажется и на судебном решении — ровно то, что так желает Понасенков.

Но осенью 2018 ничего этого не происходит. Вместо этого Соколов выигрывает у Понасенкова подряд 3 суда: свой иск в первой и второй инстанции в Москве и дело по иску Понасенкова в Санкт-Петербурге. Думаю, что на тот момент времени, хотя отношения Соколова и Анастасии уже дали трещину, но все же еще не были разрушены.

Оставляет ли Понасенков свою задумку? Едва ли.

2.03.2018 в результате осуществленной провокации в СПбГУ О. Соколов публично высказывает несколько оскорбительных слов в адрес Е.Н. Понасенкова. После предъявления Соколовым в суд на Понасенкова в Москве последний предъявляет иск к Соколову в Санкт-Петербурге. Подчеркнем, дело в Санкт-Петербурге не имеет никакого отношения ни к авторству научных концепций, ни к плагиату, а связана только с крепким выражением Соколова по отношению к Понасенкову 2.03.2018.

15.01.2019 Октябрьский районный суд Санкт-Петербурга отказал Понасенкову в иске, поскольку признал факт провокации и уличил Понасенкова в злоупотреблении правом, однако, 29.10.2019 состоялось судебное заседание в Санкт-Петербургском городском суде по апелляционной жалобе Понасенкова на названное отказное решение по его иску к Соколову. Суд отменил решение первой инстанции и частично удовлетворил иск Понасенкова, взыскав в пользу последнего 10 000 рублей.

Сразу после окончания процесса ко мне подошел человек из ближайшего окружения Понасенкова Рамис Зарипов и с ехидством сказал: «А теперь пусть Олег Валерьевич готовится к большим сюрпризам». Однако этого оказалось мало, Рамиса прямо распирало от того, что готовилось, и он повторил эту фразу еще раз, когда мы вышли на улицу. Что же значила данная фраза? Тогда я понял эту фразу однозначно: Понасенков наконец придумал и готов запустить новую провокацию в отношении Соколова. Только тогда я не имел ни малейшего представления, какую. А через неделю произошла трагедия, унесшая жизнь Анастасии Ещенко.

Как связаны слова Рамиса, сказанные 29 октября 2019, с тем, что произошло в ночь на 8 ноября 2019?

Возможно никак, и это просто совпадение — Понасенков чего-то готовил, но просто не успел осуществить. Однако весьма вероятно другое. 1.11.2019 Понасенков устраивает банкет и везде пишет, что выиграл все суды у Соколова, хотя на самом деле основной суд в Москве он проиграл. Однако такое ощущение, что Понасенков уже был уверен, что его план приведет к краху Соколова.

Логика событий подсказывает следующую возможную картину произошедшего.

Может статься, что Понасенкову и (или) людям из его окружения удалось каким-то образом убедить, психологически надавить на Анастасию, чтобы она приняла участие в провокации против Соколова. Возможно к началу осени 2019 года (а может быть и раньше) Анастасия уже приняла решение уйти от Соколова. Но если это так, то надо понимать, что объявить об этом Соколову психологически не так уж и просто, при том, что пару месяцев назад Соколов публично назвал Анастасию своей невестой, а в середине ноября 2019 планировалась подача повторного заявления в ЗАГС для назначения даты бракосочетания.

Анастасия как-то сказала Соколову: «Если ты меня хоть раз ударишь, я от тебя уйду». Возможно в этой своей фразе Анастасия увидела ключ к решению своих проблем: если Соколов ее ударит, ее уход в ее же глазах будет оправдан. Возможно это решение совпало с тем, что в этом же ее убедил кто-то из сподвижников Понасенкова — если Анастасия подаст заявление о побоях, то в СМИ сразу сделают аналогию с уже имеющейся историей с Екатериной, что и надо Понасенкову. Анастасия была бы представлена жертвой «изверга» Соколова. Скандал в СПбГУ, приезд и возмущение родителей (мама — подполковник полиции). Все это мгновенно разрушило бы карьеру ученого, а Анастасия возможно бы перебралась в Москву (она высказывала такие мысли еще в сентябре 2019), где вероятно для нее было приготовлено место. Вспомним фразу из смс: «Скоро вся страна увидит по ТВ несчастных девушек и пузатого и плешивого старого клоуна». Иначе говоря, пощечина от Соколова решала сразу несколько проблем.

7.11.2019 Анастасия Ещенко едет на полдня в Москву для работы в историческом архиве. По словам Соколова, это была малопродуктивная поездка — за такое время не успеть нормально поработать, идея поехать возникла неожиданно, но в ней не было никакой срочной необходимости. Детализация звонков Анастасии показывает, что в течение дня она находится в архиве, однако, с 13 до 16 ее телефон выключен, и не известно, где она находится в это время.

По словам Соколова, Анастасия возвращается в Санкт-Петербург отчужденная, холодная и как будто бы находящаяся на выполнении задания — она не ведет себя как человек, который хочет близкой свадьбы с Соколовым.

По словам Соколова, в ночь убийства 8.11.2019 Анастасия Ещенко устраивает Соколову чудовищный скандал: ругается матом, оскорбляет детей, самого Соколова, бьет его — и все это на практически пустом месте (реальных оснований для конфликта не было, поводом послужила просьба Соколова согласовать его время встречи с детьми на выходных).

Если версия о провокации верна, то у Анастасии ничего не получается — Соколов не бьет ее, вместо этого он решает снять ее истерику на мобильный телефон — чтобы предъявить утром для подробных объяснений. Тогда Анастасия выбегает в домашнем и в тапочках на улицу, где холодно и мороз (в Санкт-Петербурге тогда было холодно: — 7) и отсутствует 40 минут.

Далее события развиваются следующим образом. Выйдя на улицу, Анастасия звонит брату, плачет, говорит, что Соколов ее избил. Брат советует пойти в гостиницу, на что Настя отвечает, что дома остались вещи и документы. Через несколько минут брат звонит Насте на телефон, но она не отвечает. Детализация звонков показывает, что брат звонит Насте 12 раз, но она не берет трубку в течение 40 минут (не просто не берет — ее телефон находится вне доступа, она его выключает), находясь при этом не дома, в домашнем, в тапочках, при температуре -7.

Почему Настя не отвечает на многократные звонки брата, зная, что он наверняка взволнован и обеспокоен? Что она делает, полуодетая на морозе?

Давайте поразмышляем.

Допустим, она находится в парадной дома Соколова. Но почему не отвечает на звонки, почему выключила телефон? Логика подсказывает, что ей в стрессовой ситуации требуется помощь, совет, консультация — вероятнее всего она общается с кем-то по телефону. А если она не в парадной, то где? Может быть в машине с кем-то, кто не являлся фигурантом настоящего дела?

Наконец через 40 минут Настя возвращается домой к Соколову, уходит в другую комнату и отвечает на 12-й звонок брата, очень спокойно говоря, что все нормально, конфликт исчерпан, она остается ночевать у Соколова. Подчеркнем — по словам брата, ее голос был вполне спокоен. После завершения звонка Настя, уже не ища никаких поводов, врывается в комнату к Соколову и начинает его снова чудовищно оскорблять. Почему?

Возможно потому что ей очень нужно, чтобы Соколов ее ударил? При таком положении вещей переход от спокойного состояния к агрессии объясним искусственностью конфликта, инициированного Анастасии.

Что произошло потом, Олег Соколов рассказал в ходе своих показаний 12 октября 2020.

А что происходит после убийства?

Вернемся к Е. Понасенкову.

Сразу после убийства Понасенков в срочном порядке удаляет все видеоролики, где он так или иначе упоминает Соколова — вот прямо вообще все. Чуть позже после признательных показаний Соколова видеоролики снова появятся в сети. В следующий раз Понасенков удалит часть видеороликов о Соколове после моего захода в дело. Почему?

Понасенков чего-то боится?

Но чего?

12.11.2019 Понасенков пишет в ФБ: «избитая девушка Катя дала показания». Это действительно так. Екатерина «случайно» оказывается в Санкт-Петербурге и дает показания против Соколова, хотя живет постоянно в Бельгии. Она специально для этого прилетела в Санкт-Петербург? И откуда этот факт дачи Екатерины показаний известен Понасенкову? 30 сентября 2020 Пржигодзкая снова даст показания против Соколова в суде и будет это делать, проявляя невероятную инициативу и желание. Для этого она опять специально прилетит в Санкт-Петербург. Почему?

После убийства Е. Понасенков публично многократно говорит и пишет (интервью, сообщения в соц. сетях), что в тюрьме Соколов оказался именно благодаря ему, это его спектакль, а он режиссер. 27.11.2019 он пишет, что Ещенко решила уйти от Соколова, но в Питере ей жить было негде. 20.07.2020 он пишет Соколову открытое письмо в СИЗО: «Как я понимаю, Ещенко ты прибил, когда понял, что она мне все расскажет про тех, кто тебе незаконно помогал давить на суд по иску ко мне». Что имеет ввиду Понасенков? Он прямо признается, что у него было или планировалось общение с Анастасией Ещенко? Что все произошедшее с Соколовым — это результат его действий, его режиссуры?

А вот совсем необычный пост в фейсбуке от 14.01.2020. Е.Н. Понасенков публикует ссылку на следующую новость: «Житель Кубани на оперативном видео признался в убийстве собутыльницы; экспертиза показала, что она умерла от остановки сердца из-за алкоголя» и снабжает публикацию своим комментарием: «умора… может, и плагиатор олег раньше времени спьяну во всем признался». Очень странный комментарий от заклятого врага Соколова.

В сентябре — ноябре 2020 мной были поданы заявления о возбуждении уголовных дел по обнаружении признаков состава преступлений ст. 119 УК РФ (угроза причинения смерти), ст. 128.1 УК РФ (клевета) ст. 307 УК РФ (дача заведомо ложных показаний в суде) в отношении Е.Н. Понасенкова и Е.В. Пржигодзкой. К последней также поданы 2 иска в суд об опровержении порочащих и недостоверных сведений.

Е. Понасенков никак не может успокоиться и продолжает травлю Соколову и провокации во время суда над ним. В ноябре — декабре 2020 Понасенков, представившись Жанной Рузавиной пишет Соколову письмо в СИЗО, где рассказывает, что, будучи администратором ресторана, видела 7 ноября 2019 Понасенкова и Анастасию Ещенко в отдельном кабинете. Соколов, будучи затравленным и наивным человеком, верит в эту историю и вступает в «Жанной» в переписку. Но вскоре Понасенков разоблачает сам себя, подтверждая тем самым продолжение травли и организацию провокаций в отношении Соколова.

РЕЗЮМИРУЕМ ВЫШЕИЗЛОЖЕННОЕ.

1. Трагедия, унесшая жизнь Анастасии Ещенко, была вызвана в том числе ее аморальным провокационным поведением. Судебная психологопсихиатрическая экспертиза признала, что действия Соколова были для него субъективно неожиданными, он недостаточно их оценивал и контролировал. Фактически эксперты признали наличие у Соколова сильного душевного волнения в форме юридически релевантного состояния. Как говорят специалисты, по силе и последствиям воздействия подобное состояние может быть сравнимо с аффектом.

2. Весьма вероятно, что трагедия, произошедшая в ночь на 8 ноября 2019, случилась в том числе как результат провокации Евгения Понасенкова и (или) каких-то иных лиц.

3. Вероятно Анастасия Ещенко являлась участником и одновременно жертвой провокации против Олега Соколова, что привело к трагедии.

Вы спросите, если все это так, то неужели блогер Е.Н. Понасенков сам смог спланировать и осуществить названные выше действия? Не обязательно он сам лично. Есть люди, которые занимаются травлей и провокациями профессионально. Вот, например, Бюро частных расследований «Арбат», где предлагаются услуги по тому, чтобы испортить человеку жизнь и карьеру: http://detektiv-arbat.ru/detective-story/kak-isportit-cheloveku-zhizn-i-reputatsivu.

Говорил, ломая руки, краснобай и баламут про бессилие науки перед тайною…

В. Высоцкий

В прошлом году уважаемое на первый взгляд издание опубликовало странную книжонку некоего Е.Н. Понасёнкова с весьма претенциозным названием: «Первая научная история войны 1812 года»[1]. Такое название, в лучшем случае, может вызвать лишь ехидную улыбку у настоящих историков, много лет занимающихся исследованием этой знаменитой войны. На деле же такое название является первым очевидным свидетельством того факта, что у автора книги не всё в порядке с головой! В аннотации к книжонке её автор безапелляционно поименован как «крупнейший в России специалист по эпохе Наполеона, известный учёный-историк». Спешим уведомить наивных и доверчивых издателей и читателей, что Понасёнков (правда мы озвучиваем эту фамилию несколько иначе) никоим образом не является ни тем, ни другим, ни третьим! А добрая половина оппонентов данного издания, «щедрою рукою» «прицепленная» автором к своей книжонке, даже не подозревает об этом печальном обстоятельстве!

Подчеркнём два важнейших и очевидных обстоятельства.

1) В тексте сей книжонки первым делом бросается в глаза та наглая и хамская манера автора обращаться со своими коллегами, которым давным-давно известно, кем на самом-то деле является Понасёнков, которого совершенно заслуженно не приглашают ни на одну из трёх всероссийских научных конференций (в Бородино, Малом Ярославце и Бородинской панораме), которые проводятся ежегодно уже третье десятилетие, и уж тем более на конференции международные!

О своих коллегах Понасёнков пишет, например, так: «Лень и патриархальность в характере многих моих коллег… Ситуация усугубляется малодушием или нежеланием что-либо изучать всерьёз, если можно легко получить бюджетный грант». Другой пассаж: «До чего же дошло (а вернее, докатилось) наше общество и научное сообщество: учёный вынужден заявлять, что он знает и принимает теорию эволюции — и это в XXI веке!.. Какая цивилизационная яма! Какой регресс!». Интересно узнать, и чем же так возмущён наш «первооткрыватель»?

Третий отрывок: «Мои предшественники зачастую вырывали события из контекста, не могли увидеть общей картины. Необходимо было объединить полезную для раскрытия темы информацию об экономике, географии, климате, антропологии, физиологии, дипломатии, военном деле,

законотворчестве, искусстве и т. д.». Как видим, автор имеет весьма превратное представление о целях и задачах исторической науки, поскольку на деле является эдаким философом-абстракционистом.

Далее автор написал, что «эпоха 1812 года — это время блистательного ампира: монументального, роскошного и одновременно утончённого явления в эстетике… И что же? Много ли могут интересного понять и поведать об этом. явлении сотрудники советских (и несоветских) кафедр и музеев-заповедников?». Вот так, одним махом дилетант записал в невежи всех учёных без разбора! А ведь некоторые из них являются достойными искусствоведами и об ампире наверняка знают больше, чем наш дешёвый верхогляд! Да и какое отношение собственно ампир имеет к боевым действиям 1812 года?

В другом месте Понасёнков заявил, будто «абсолютное большинство изданий последних лет (да и десятилетий) потчуют доверчивого покупателя-издателя иллюстрациями тысячу раз опубликованными — и уже набившими оскомину». Это очередная ложь дилетанта, ибо, например, все наши книги (в 2000–2017 гг. их опубликовано 19, 20-я сдана в печать, а 21-я находится в работе) были проиллюстрированы лучшими профессиональными художниками-баталистами А.Ф. Телеником, А.Н. Ежовым и многими другими[2].

2) Вторая черта данной книжонки, также бросающаяся в глаза — это безбрежное самолюбование её автора и непомерное преувеличение его собственных заслуг на ниве науки. Он уверяет, будто ему «фактически всё пришлось начинать заново: по первоисточникам, с логикой и математикой вместо отвлечённых беллетристических категорий, с максимальной внутренней свободой». Ничто не заставит нас поверить в то, будто бы

Панасёнков прочитал «десятки тысяч документов», ибо это попросту невозможно для такого рода невежи.

Ниже автор разоткровенничался: «Я полагаю верным открыто и внятно сказать о следующем. Всё изложенное в книге стало возможным благодаря моей внутренней свободе — и свободе, в том числе и от пресловутых бюджетных грантов, госзаказа». Автор напрасно педалирует эту тему, выставляя себя этаким независимым исследованием. Из двух десятков моих коллег, по-настоящему изучающих эту тему, никто и никогда не пользовался такими грантами, так что они настолько же свободны, как и бездарь Понасёнков.

Далее автор расхваливает свою разностороннюю одарённость. «режиссура, актёрское и певческое мастерство дают очень многое для профессии учёного-историка». Весьма странный симбиоз профессий, доказывающий в очередной раз, что Понасёнков является кем угодно, но только не историком! Как и следующая его фраза: «Я частый эксперт-участник политических ток-шоу — и опять это помогает историку проводить «лабораторную работу»». Сей дилетант даже не подозревает, что «древнейшей мужской профессией» (по аналогии с «древнейшей женской») как раз и является политика!

Далее Понасёнков обратился к покупателям своей книжонки: «Задумайтесь, дорогие читатели, сколько раз вы платите за ложь, за мифы, которыми пичкают вас уже двести лет?». Он нагло приписал себе в заслугу то, будто разоблачил «монструозные мифы» о «партизанке» Василисе Кожиной и о пресловутом «единении всех сословий вокруг престола», хотя мы на самом-то деле сделали это в своей основной монографии и в нескольких статьях ещё в 2000 г.[3] Автор лихо сообщает, что в Москве Кутузов оставил 30 тыс. русских раненых, хотя из моей статьи он мог узнать, что их было только 22 тыс.[4]

Затем Понасёнков перечислил своих рецензентов. «Все последние годы, — пишет он, — мою концепцию в отношении истории 1812 года активно поддерживали многие видные учёные» и назвал в их числе академика А.Н. Сахарова, который на самом-то деле является специалистом по истории феодализма, а императору Александру I посвящена лишь его небольшая книжка. Согласился с авторской концепцией и «знаменитый специалист, автор солидных монографий по эпохе 1812 года, доктор исторических наук, профессор Н.А. Троицкий». Однако по своей основной специализации Троицкий занимался народниками, а историей той войны занялся совершенно случайно. Каким на самом-то деле «специалистом» по войне 12го года был Троицкий, дилетант мог бы прочитать в нашей рецензии на второе издание его нашумевшей работы[5].

Не понимая всего этого, графоман объявил, что противниками его «концепции» могут быть только «сотрудники музеев и прочих бюджетных организаций», «только ущербные маргиналы и дешевые философы, которые смеют сегодня тщится принизить уровень признания моих работ». Аминь! Только признания никакого не существует — все настоящие учёные-историки прекрасно понимают, что Понасёнков — «съехавший с катушек» дилетант, невежа и хам, недостойный никакого их внимания. В самом тексте книжонки автор позволил себе нагло «наехать» на весьма уважаемых специалистов — Л.Л. Ивченко, одного из лучших знатоков Бородинского сражения, и О.В. Соколова — поистине крупнейшего в России специалиста по наполеоновской эпохе, одного из отцов-основателей движения реконструкторов в нашей стране, которые ежегодно радуют десятки тысяч россиян на полях сражений при Бородино, Малом Ярославце и других.

В качестве заключения приведём ещё один «наезд» хама и верхогляда на своих коллег: «А как «младшие научные» смогут понять такую важнейшую вещь в психологии общественных процессов, как зависть?». Сдаётся нам, что это и есть то ключевое слово, которое позволяет понять главный мотив Понасёнкова при написании своего пасквиля. Будучи сразу распознан мною и моими коллегами как верхогляд и невежа, он стал «персоной нон грата» на всех научных конференциях, и из зависти к тем, кто является истинными учёными-историками обрушился на них с нелепыми и наглыми обвинениями.

А издателям эта публикация должна послужить суровым уроком на будущее, которого у них после издания этой ничтожной книжонки может и не быть! Прежде, чем публиковать какую-нибудь книгу, особенно по такой широко

известной теме, как война 1812 года, необходимо было обратиться к настоящим специалистам, благо, что это не составило бы никакого труда, поскольку недавно была опубликована монументальная 3-х томная энциклопедия, авторский коллектив которой и составили истинные учёные-историки[6].

д. и.н., профессор А.И. Попов, член международного Наполеоновского общества, награждённый юбилейным крестом «За увековечение памяти Отечественной войны 1812 года» № 1437

г. Самара

В.Н. Земцов

Книга Е.Н. Понасенкова «Первая научная история войны 1812 года», вышедшая в 2017 г. в издательстве АСТ, характеризуется, по нашему мнению, тремя фундаментальными чертами.

Во-первых, весьма поверхностным, изначально сориентированным исключительно на определенную мировоззренческую и политическую идею, знакомством автора с источниками. Библиографический список, который привел автор, является во многом случайным перечислением архивных фондов (с подавляющим большинством которых автор явно не знаком) и опубликованных работ (которые автор также глубоко не изучил, а многие даже и не пролистывал).

Во-вторых, слабым знакомством автора с историографий темы. Упоминания отдельных авторов и их произведений носят исключительно тенденциозный характер, а выбор этих произведений часто просто случаен. Особо бросается в глаза превосходящая все допустимые человеческие, не говоря ужу о научных, нормы самовосхваления и присвоения себе чужих заслуг и достижений. Практически все «новации», предложенные Е. Понасенковым и приписываемые их себе, в том или ином виде фигурировали в исторической науке до него — проблема обострения социальной борьбы внутри российского общества в 1812 г. была поставлена и рассмотрена в работах А.Н. Попова, В.И. Семевского и др. в конце XIX — начале ХХ в, в публикациях Б.Ф. Ливчака, А.И. Попова и др. — в ХХ и начале XXI в.; вопрос о формальном объявлении А.Б. Куракиным войны Франции в мае 1812 г. затронул еще А.И. Михайловский-Данилевский, затем — М.И. Богданович, А.Н. Попов и др.; о проблеме численности противоборствующих армий и их потерь в Бородинском сражении, как и о причинах пожара Москвы, весьма убедительно писали десятки авторов; проблема судьбы русских военнопленных освещена в ряде статей А.И. Попова… Даже, казалось бы, такие частные вопросы, как происхождение статуи Наполеона работы А. Шоде в отечественных музеях уже много лет назад осветил французский историк Ф. Бокур, о чем Е. Понасенков, как водится, предпочел не упоминать; и т. д., и т. д.

В-третьих, текст отличается наличием совершенно недопустимых не только в научной, но и в публицистической работе оскорблений личного характера по отношению к авторам, с которыми Е. Понасенков вступил, с позволения сказать, в «полемику». Я глубоко огорчен и возмущен подобными выпадами в адрес моих достойных коллег.

В целом, представляется, что книга Е. Понасенкова является ничем иным как фейковым, коммерческим проектом, имеющим целью вызвать ажиотаж и скандал, привлечь внимание к ее автору и за счет этого собрать значительные денежные средства. Никакого отношения подобный опус к научным историческим исследованиям темы 1812 года не имеет.

18.02.2018

Владимир Николаевич Земцов, д.и.н., профессор

Я много лет знаю Олега Валерьевича Соколова. По-моему, с юности не было в его жизни сильнее страсти, кроме как Наполеоновская эпоха и его знания о ней. Здесь он не допускает компромиссов: он публично надевал мундир французского генерала в советское время, когда это, мягко говоря, не приветствовалось. Он был первым, кто еще в СССР бесстрашно открыл широкую дорогу движению военно-исторической реконструкции. Тогда же он защитил диссертацию по наполеонике, благодаря колоссальным знаниям и совершенному владению французским языком. Если он пока не защитил докторскую диссертацию, то только потому, что жил «на разрыв» между историей и ее прикладным воплощением. Для каждого, кто знает Олега Соколова совершенно очевидно, что у него нет необходимости «присваивать ум чужой»: можно списать у Соколова, но уж никак не наоборот. Это — аксиома, в силу которой я и вступаюсь за честь моего коллеги и друга. Соколов не мог «похитить» мысли Понасенкова для своей монографии «Аустерлиц» (о кампании 1805 года), хотя бы потому, что я (и не только я!) не раз слышала их от него, начиная с 1990 года, в частных беседах и на публичных лекциях, когда Понасенков постигал науки в начальной школе.

Что до меня, то, что бы ни написал обо мне Понасенков, я бы не стала вступать с ним споры. Я пролистала его книгу. Для профессионала и этого много, чтобы определить ее научную «ценность». Научной дискуссии здесь не получится: это — всего лишь «эмоциональная публицистика» в духе 1990-х. Понасенкова я знаю с той поры, как он посещал «Университет школьных знаний» в «Бородинской панораме». Похоже, то был единственный университет, который он осилил. Свою точку зрения на его профессиональный уровень я уже высказала в 2012 году в журнале «Родина»: «недоучившийся студент» и «шоумен».

Мне много раз доводилось дискутировать с известными историками: д.и.н. В.М. Безотосным, д.и.н. В.Н. Земцовым, к.и.н. О.В. Соколовым, д.и.н. Н.А. Троицким и др. по разным аспектам, связанным с эпохой Отечественной войны 1812 г. Наши взгляды на события 1812 года часто не совпадают. Но это — спор «равных». О моих взглядах можно узнать из моих статей и книг, а о взглядах моих оппонентов — из их трудов. Проблематика наших споров еще в 2013 г. освещалась в монографии д.и.н. И.А. Шеина «Война 1812 года в отечественной историографии».

В «юбилейные» 2012–2015 гг. нас приглашали на конференции в России, за рубежом, но «великого историка» Понасенкова я там никогда не встречала. Я вообще не знаю такого историка. Его книга для меня совершенно бесполезна: сославшись в научном сообществе на труд со смешным названием «Первая научная история войны 1812 года», я погублю свою научную репутацию. Такое название мог придумать именно недоучившийся студент, который в свое время не сумел защитить диплом.

С того времени в Понасенкове и пошел, на мой взгляд, разрушительный процесс: он ненавидит всех, кто входит в среду академической науки. Ложь для непосвященных — будто он остался на обочине без диплома по идеологическим причинам. Приведу примеры. В

ноябре 2012 г. на конференции в Минске, А.И. Попов (за границей издано более 20 его работ) доказал несостоятельность взглядов о массовом народном партизанском движении, ранее защитив в России докторскую диссертацию на ту же тему. Попов, а не Понасенков!

Если читатель хочет ознакомиться с очень критическим взглядом на события той эпохи, то я рекомендую монографию д.и.н. С.Н. Исюоля «Война и Mip в России 1812 года» (СПб, 2017). Кстати, д.и.н. А.Н. Архангельский — автор весьма «критической» монографии об Александре I, входит в Комиссию по культуре при Президенте РФ. Так что, смелое «новаторство» Понасенкова — это «цветы запоздалые», а сам он напоминает персонаж из анекдота, который рвется в открытую дверь, жалуясь, что его не пускают.

Если мне понадобится научная консультация по истории Первой империи, я, безусловно, обращусь за ней к Соколову, а не к Понасенкову, который движется каким-то причудливым путем параллельно исторической науке, изо всех сил стараясь привлечь к себе внимание. То вдруг заявит, что он — оперный певец, но кто-нибудь слышал его пение в Большом театре, Ла Скала, Альберт холле, Метрополитен опере? То возомнит себя режиссером, но кто-нибудь слышал о том, что его спектакли стали событием года/ Наконец, в отчаянной попытке стать историком, он выпустил книгу со смешным названием, где с детской злостью старается унизить посредством выдумок и наветов признанных исследователей за то, что они без него встретили 200-летие эпохи Наполеоновских войн, обсудив проблемы, к которым он зачем-то так поздно и неуклюже подступился в своем сочинении.

Заслуги О.В. Соколова, а отнюдь не Понасенкова, признаны и отмечены во Франции Орденом Почетного Легиона. И местами их не поменять, даже если Понасенков обратится к Соколову на «ты».

И, конечно, комичны потуги Понасенкова предъявить себя публике эдаким барином. Но есть пословица: «вежлив как господин, дерзок как слуга». Кстати, у русских вельмож в XVIII веке была такая забава: завести себе шута, нарядить его в свои одежды и представить в таком виде гостям. Этот шут говорил дерзости и своему барину, и его гостям-аристократам, дразнил, смешил и забавлял их своими выходками, но часто был озлоблен своим положением, потому что в той среде, где он находился, все точно знали, кто тут барин, а кто — шут. Их никогда не путали!

К. им. Л.Л.Ивченко, заслуженный деятель культуры РФ

По настоятельной просьбе моих коллег хочу высказать свое мнение о Е. Понасенкове. Несколько знакомых в последнее время предлагали написать развернутую рецензию на его книгу со «скромным» названием «Первая научная история войны 1812 года». Я отказался это делать в первую очередь из чувства брезгливости. Этот человек заработал еще в юности свою репутацию. «Я Евгений — значит гений». И всегда: «Я», «Я», «Я». На 3-м курсе он уже стал академиком какой-то «академии», состоящей из его одного, что тогда казалось очень смешным, но диплом так и не защитил. Просто зашкаливающий нарциссизм и предельно низкий уровень знаний реалий наполеоновской эпохи. В свое время он стал «нерукопожагным», его негласно отлучили от научного сообщества, перестали приглашать на конференции по 1812 г. и наполеонике.

Он решил сейчас напомнить о себе после некоторого периода забвения. Выступил в роли этакого современного «Хлестакова» нынешней историографии. Для начала в своей книге облил грязью, вплоть до откровенных оскорблений, всех ведущих специалистов, занимающихся проблематикой 1812 г. Постарался зацепить любой ценой (все средства хороши) и далеко не в рамках академической полемики. Его цель была вполне очевидна: пиар, и еще раз пиар. Неважно, что пишут или говорят про него, главное — чтобы писали и говорили. Заставить обратить на себя внимание, нахамить, обругать и оскорбить ученых мужей, чтобы те начали оправдываться и вступили с ним в полемику. И тем самым признали и легализировали бы его в глазах научного сообщества как равноправного исследователя. Ведь до сих пор его таковым никто не признавал.

В XIX столетии у русских военных существовало правило: «Поступать противно тому, чего неприятель желает». Панасенков — как раз тот самый «неприятель», который не желает оставаться в рамках общегражданских приличий и академической этики. Так вот, мое мнение таково: нельзя оправдываться и даже вступать в спор с этим человеком, поскольку его первейшая задача — добиться эпатажа любой ценой, а от этого он будет получать особенное удовлетворение. Откровенному хаму нельзя доставлять такое удовольствие. Чем быстрее мы забудем эту личность, тем будет лучше для нашей исторической науки… Он не исследователь, а дилетант, пытающийся откровенно снять сливки с достижений современной историографии. Такие любят не науку в себе, а свою «выдающуюся» роль в ней, ведь он — «непризнанный гений-евгений».

Виктор Безотосный, доктор исторических наук, лауреат Государственной премии РФ в области литературы и искусства.