* * *

То самое место, где старик упал замертво. То самое место, где кошки сгрызли кожу и сухожилия мертвого тела. То самое место, где мертвая плоть гнила, шипела и сочилась.

Там я ее и трахнул.

Мы занялись этим в миссионерской позе, Сэйдж извивалась в пятнах старикашки, обхватив меня ногами, засовывая в меня свою лобковую кость, поглощая мой член своей раскрасневшейся вульвой, груди плавно подпрыгивали, когда я качал ее вверх-вниз в грязи. Она была диким животным – полная противоположность той безвольной лежалки, которой была Рейчел последние шесть лет. Эта молодая пещерная женщина стиснула зубы и вонзила ногти в ковер, вляпавшись в вязкую красную слизь, которая не успела высохнуть и затвердеть, как слои над ней. Хлопья крови поднимались в воздух, как крошечные парящие струпья, и уносились в пространство, пахнущие позеленевшими от старости монетами. Она вертела головой из стороны в сторону, оставляя на щеках красновато-коричневые пятна, а в кудрях ее волос на голове виднелись клочья посеревшей кожи.

Хотя мое тело жаждало ее, мой разум все еще разрывался в двух противоположных направлениях. Я хотел убежать с криком почти так же сильно, как кончить на нее. Подо мной в спазмах страсти была женщина, которая была наполовину супермоделью, а на другую половину – кладбищенской воровкой, и адское слияние крови и нижнего белья было головокружительным, сюрреалистическим, слияние сексуальной рапсодии и девиантного упыря заставляло меня чувствовать, что я наблюдаю за собой со стороны. Но когда бедра Сэйдж качнулись в самом мокром месте на ковре, кровь под ее задницей забрызгала мои яйца, возвращая реальность секса в живой кошмар. И я не мог даже закрыть глаза, чтобы не видеть этого. Несмотря на кровь, которая отталкивала меня, Сэйдж была невероятно красива, особенно в плену секса. Ее магнетическое притяжение притягивало, от нее невозможно было отвести взгляд. Мое желание этого не допустит.

Вот тогда-то я и понял, что проиграл это испытание своей морали. Сэйдж держала меня так же крепко, как и ее хватка. Я опускался на колени в сточную канаву из крови и гноя только для того, чтобы быть внутри нее, сжимать ее мягкие изгибы и спускать свою мoлoфью ей в рот. Она победила меня, и, несмотря на все мои сомнения, я обнаружил, что счастлив быть побежденным, по крайней мере в эйфории этого момента.

Мы кончил вместе. Я кончил так сильно, что у меня подогнулись колени. Я упал на нее, и мы упали в пятно, сперма попала в нее, смочив ее заново. Наши губы сомкнулись, языки переплелись, а руки вдавились друг другу в головы.

Я застонал, когда мы оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха.

- О, мой гребаный Бог. Это было невероятно.

- Ты довольно хорош для парня постарше, - сказала Сэйдж, поворачивая один из моих сосков.

Она подмигнула, и ее игривость заставила меня улыбнуться. Я чувствовал себя подростком, который пробрался в дом своей девушки посреди ночи. У меня кружилась голова, ощущение, без которого я так долго обходился, казалось совершенно новым, как будто это была эмоция, которую Сэйдж только что изобрела и передала мне, как дыхание изо рта в рот.

- Мне нужна сигарета, - сказала она. - Я принесу свою одежду из машины.

- Я думаю, ты отлично выглядишь в том, что сейчас на тебе надето.

Она хихикнула.

- Я знаю. Видел бы ты свое лицо, когда впервые увидел меня сегодня вечером. Я думала, что твоя челюсть свалится на землю, а язык выкатится, как в мультфильме.

Я взял ее левую грудь в свою руку и нежно сжал ее, целуя ее шею и затылок, теряясь в ее, теперь уже грязных, волосах. Я не был возбужден человеческими останками, которые испачкали ее светлые локоны, но, как сказал Райкер, мертвые штуки просто не беспокоили меня так, как это делали большинство людей. Я сомневался, что когда-нибудь буду сексуально возбужден кровью и кишками, как Сэйдж, но если я могу жить с этим ради стабильного дохода, то уж точно смогу жить с этим ради самого лучшего секса, который у меня когда-либо был. Меня удивило, как еще один винт повернул меня ко всему этому, но это было так. Может быть, тот факт, что эта кровь принадлежала старику, который умер естественной смертью, а не двум маленьким мальчикам, которые были жестоко убиты своим отцом, помог мне справиться с этим. От этого мерзкий поступок казался менее бесчеловечным. Это один из многих способов, которыми Сэйдж заполучила меня. Она завела нас на вершину зла, так что каждое злодеяние, которое последовало за этим, не казалось таким уж плохим по сравнению с ним.

- Ты такая сексуальная, - сказала я ей.

Она подняла брови, что говорило о том, что она уже знала это, и дружески сжала мой член. Он был удовлетворен и теперь быстро исчезал в моих лобковых волосах, да и холодная температура комнаты не помогала.

- Пошли, - сказала она. - У нас много работы.

ГЛАВА 6

Когда мне было шесть лет, я обделался на перемене.

Это случилось прямо там, на школьной площадке. Все остальные первоклассники тоже были там, они бегали и играли под теплым солнцем поздней весны. Конечно, я знал, что мне придется нагадить. Но это была перемена. Я не хотел тратить время на то, чтобы попросить у миссис Каммингс пропуск в туалет, вернуться в здание, пройти весь коридор, черт возьми, а потом снова выйти наружу. К черту все это. На это уйдет половина перемены! Так что вместо того, чтобы отпроситься в туалет, я решил подождать до начала урока, выпуская крошечные пуки, чтобы немного ослабить давление.

Но потом я просто сел на вертушку, одно из тех больших стальных колес с хромированным пауком в центре, за которого дети держались, пока крутились. Я думаю, что к концу 90-х эти штуки пошли по пути газонных дротиков, родители решили, что они слишком опасны, и запретили их на игровых площадках, чтобы заменить отстойным, мягким оборудованием для своих хромых, хрупких детей. Но в конце 70-х и начале 80-х эта карусель была королевой среди каруселей, и даже несмотря на то, что меня ужасно укачивало, я должен был прокатиться на ней по крайней мере один несколько оборотов.

Наверно, все было бы прекрасно, если бы на борт не поднялся Морис Уиттакер. Этот жирный ублюдок был крупнее всех нас, потому что его держали дома целый год (кто, черт возьми, был настолько глуп, чтобы сдать первый класс?), и его вес выбил всех из равновесия. Старая карусель закачалась, мир закружился вокруг меня в головокружительном зеленом тумане, а затем Морис подпрыгнул вверх-вниз, держась за поручень, и меня внезапно подбросило в воздух.

Приземление было жестким, но не болезненным. Я даже не поцарапал колени и не потерял дыхания.

Что я сделал, так это наделал в штаны.

Упав на задницу, я потерял контроль, как будто слишком сильно сжал свежий тюбик зубной пасты. Мои трусы наполнились коричневыми макаронами, скользящими по моим ягодицам, и вокруг меня, как дым, поднялся запах.

Это был первый раз, когда я испытал настоящий ужас. Конечно, я и раньше пугался. Каждый ребенок проходит через стадию страха темноты и веры в Бугимена. Я также чувствовал страх, когда мои родители повышали голос во время ссоры, и несколько раз, когда я был в людном месте с матерью и, обернувшись, обнаружил, что она ушла. Но мама всегда оказывалась ближе, чем я думал, и хотя родители часто ссорились, они не развелись, но их ссоры заставляли меня беспокоиться. Страх – это только часть ужаса. Ужас приходит со страхом, но усиливается отвращением и напряжением. Ужас – это болезненное, пустое чувство, которое корчится в ваших внутренностях, заставляя твои конечности дрожать, а твой ум становится горячим и беспорядочным. Ты теряешь способность говорить или даже кричать, и твое сердце чувствует себя на грани взрыва, в то время как все остальное, кажется, происходит слишком быстро

Я сидел там в собственном дерьме, не зная, что делать, меня охватила паника, когда запах моих собственных экскрементов окружил меня, как коричневое облако. А что, если другие дети учуют его? Тогда они все узнают! Это было бы ужасно, даже более неловко, чем в тот раз, когда я ковырял в носу так сильно, что по всему столу растеклась кровь. Я должен был что-то сделать, но меня парализовал ужас.

Если бы это случилось со мной, взрослым человеком, я бы добрался до туалета так быстро, как только мог, не бегом, а держась прямо, чтобы мои какашки не выпали из трусов. Я бы забрался в кабинку, вывалил свой груз в унитаз, смыл улики, привел себя в порядок и выбросил бы грязное белье в мусорное ведро. Потом отправился бы домой, чтобы принять душ и молить Бога, чтобы по дороге не наткнуться на кого-нибудь из знакомых.

Но мне было всего шесть лет. Я не мог так все спланировать. Поэтому я сделал единственное, что мог сделать, единственная реакция, которая всегда выводила меня из затруднительного положения. Я начал реветь. Я надеялся, что миссис Каммингс придет, подхватит мою мокрую задницу и отнесет меня в безопасное место в ванную, не давая другим детям понять, что я обделался.

Мне всего было шесть. Шестилетние дети – идиоты.

Мой план провалился. Мои крики привлекли всех учеников, вместо того, чтобы привлечь только миссис Каммингс, и это, конечно же, чертовски помогло. Некоторые из мальчиков хихикали над моими слезами, только начиная познавать радость причинения боли другим, в то время как некоторые девочки просто смотрели на меня своими осуждающими маленькими глазками. Я завыл еще сильнее, и миссис Каммингс подбежала ко мне так быстро, как только могла ее большая задница, ее дряблые сиськи подпрыгивали над животом, когда она пришла мне на помощь. Но прежде чем она успела до меня дотянуться, милая Джоани Грабовски, единственная девочка, в которую я немного влюбился – точнее, это моя первая влюбленность – подошла ко мне, чтобы помочь встать. В этот момент я понял, что я ей тоже нравлюсь, но это должно было измениться. Ее нос сморщился, когда она взяла мою руку, ее хмурый взгляд стал глубже, а вместе с ним и веснушки.

- Фу, - сказала она.

Она огляделась по сторонам, пытаясь найти источник запаха. Я боялся вставать, не зная, что сделает моя какашка, если я пошевелюсь, но чувствовал, что, если я откажусь от ее помощи, это каким-то образом покажет, что я сделал. Поэтому я позволил Джоани помочь мне подняться на ноги, и в тот момент, когда я встал, я почувствовал, как маленькие липкие шарики выкатились из моих шорт, как дерьмо скользнуло по моим ногам, когда они скатились на песок детской площадки. Кое-кто из ребят начал смеяться. Другие закричали и отбежали на несколько футов, но тут же обернулись, чтобы посмотреть с безопасного подветренного расстояния. Джоани застыла на месте, слишком потрясенная, чтобы двигаться или говорить, все еще держа за руку мальчика, который с этого дня будет известен как ребенок, который обосрался.

После того дня другие дети стали называть меня Майк Эссбрук^[24]. Это прозвище не покидало меня до самого шестого класса. Слава Богу, мы переехали до того, как я пошел в среднюю школу, что дало мне шанс с новыми сверстниками, которые не знали о моем мятежном кишечнике.

В тот момент, когда я впервые почувствовал, как из меня вылетают какашки, когда я упал на землю, я почувствовал ужас, истинный, безбожный и лавкрафтианский. С того дня я испытывал его еще несколько раз, но чаще всего я чувствовал просто страх, стресс или смущение. Я не испытывал постоянного ужаса до тех пор, пока не встретил Сэйдж и не начал кататься голышом в запекшейся крови, пока не дошел до того, чтобы брызгать спермой на лица трупов. Но даже шок и ужас от всего этого со временем исчезли, оставив тошнотворную тоску и отвращение к себе там, где когда-то царил ужас.

Но здесь, на этом складе, ужас вернулся домой.

Я чувствовал, как он проникает в мой мозг и холодит зубы, как будто каждый нерв был обнажен. Ужас медленно пульсировал в моих венах. Мой пот стал холодным, как сосульки, тающие на рассвете.

- Подожди, - сказал я, но не знал, что сказать дальше.

- Так оно и есть, Мистер Майк, - сказал Лестер. - Я так понимаю, что если ты грохнешь этого придурка, то погрузишься в грязь настолько глубоко, что будешь бояться даже пикнуть перед гребаными копами. Потому что если ты настучишь на меня за убийство, то сдашь и себя. Ты перейдешь от соучастника к сообщнику, понимаешь? Это, мой друг, лучшая страховка.

Лестер продолжал целиться в меня из пистолета, а свободной рукой полез в карман пальто и вытащил еще один. Я ничего не смыслил в оружии, но знал, что это револьвер, может быть .38, в то время как у него был "Глок" или что-то в этом роде. Когда он протянул мне револьвер, его лицо стало еще страшнее. Я не потянулся за ним.

- Возьми, - сказал он.

Он шагнул немного вперед, ствол "Глока" медленно приближался к моему лицу. Я никогда раньше не стрелял из пистолета и боялся, что снова переживу инцидент с какашками на детской площадке. Я медленно потянулся за револьвером.

- Теперь я наблюдаю за тобой, - сказал Лестер. - Если ты направишь эту штуку куда-нибудь рядом со мной, я пробью в тебе столько дырок, что ты будешь выглядеть, как рыболовная сеть.

Я кивнул, заверяя его, что не посмею поднять на него пистолет.

- А теперь, - сказал Лестер, - я отойду, и ты всадишь пулю в череп этой жирной крысе. Ферштейн?^[25]

- Лестер, я…

- Послушай, парень. Не парься насчет этого. Дом переметнулся к нашим соперникам и попытался заставить меня сделать то же самое. Он создал вокруг меня кучу подозрений, которые мне ни хрена не нужны. В довершение всего, этот отброс дрочит на детское порно, ясно? Так что, ты не убьешь здесь ни в чем не повинного человека. Кроме того, у тебя нет особого выбора. Есть только один выбор: ты убьешь его, или я убью тебя, а потом и его. Не такое уж и трудное решение, не так ли?

Я посмотрел на Сэйдж, которая тоже смотрела на меня. Ее нижняя губа дрожала, но я не мог прочитать выражение ее глаз. Она выглядела очень отстраненной, и в этот момент я задался вопросом, знал ли я ее когда-нибудь по-настоящему.

- Не смотри на нее, - сказал Лестер. - Она ничем не может тебе помочь. Хочешь смотреть на кого-нибудь, посмотри, блядь, на него, - oн кивнул на Дома.

Это я и сделал. Я посмотрел на Дома.

Он сидел сгорбившись, уставившись в землю, так что я не мог видеть его лицо. Он мог молиться или плакать. Я заметил, что в его черных волосах появилась седина, и подумал, сколько же ему лет. Он был, по крайней мере, моего возраста. Интересно, сколько раз он испытывал настоящий ужас? Я полагал, что этот момент в его жизни занимает где-то на самом верху. Он был связан на полу залитого кровью склада с вооруженными преступниками, один из которых требовал, чтобы его застрелили. Я мог бы пожалеть его, но, возможно, он заслужил этот ужас. Лестер сказал, что он педофил и перебежчик. Может, он и заслужил хорошую взбучку или тюремный срок, но разве он заслужил пулю в голову? Я бы чувствовал себя немного лучше, если бы точно знал, что он тот, за кого его выдает Лестер, но сомневаюсь, что мне было бы легче его убить. Я не стал уклоняться от столкновения. Я твердо стоял на своем с такими придурками, как Галанос, и был готов преподать урок подонкам вроде придурка Тони, когда дело дойдет до этого. Но побить парня в продуктовом магазине было не совсем то же самое, что проделать дырку в его лице.

- Чего ты ждешь? - cпросил Лестер.

Я снова посмотрел на Сэйдж. Она бросила на меня быстрый взгляд, а затем сделала что-то такое, что заставило мой желудок напрячься. Она пожала плечами – совершенно слабый, уклончивый жест, столь же неопределенный, сколь и апатичный. Мне хотелось, чтобы она все еще лежала на полу, чтобы я мог ударить ее лицом в бетон еще сильнее, чем когда мы трахались.

- Сделай это! - закричал Лестер, с громким щелчком переключая что-то на своем пистолете.

Я положил обе руки на рукоятку револьвера и очень медленно поднял его. Каждый мускул в моем теле, казалось, напрягся, и все же я чувствовал, что вот-вот упаду в обморок. Мои ботинки увязли в луже крови под ногами, как в песке, когда я подошел ближе. Дом по-прежнему не поднимал на меня глаз. Так было лучше. Если бы мне пришлось посмотреть ему в глаза, то мои нервы не выдержали бы. Теперь я стоял перед ним, дрожа, затерявшись в толстых, удушливых объятиях ужаса.

Убийца. Я был на грани того, чтобы стать проклятым убийцей.

Достаточно хреново быть преступником, соучастником убийства, некрофилом и кровавым упырем. Теперь я был близок к тому, чтобы стать настоящим убийцей. Внезапно я задался вопросом, был ли это план Лестера и Сэйдж для меня с самого начала.

Ну и хрен с ним.

Я опустил пистолет и отошел в сторону.

- Лестер, я просто не могу…

- Ах ты, маленький педик!

Вот тогда он и набросился на меня. Он не выстрелил, а бросился вперед, как будто собирался схватить меня. Может быть, он собирался приставить пистолет к моему виску и кричать мне в ухо, пока я не застрелю Дома. Может быть, он собирался выбить из меня все дерьмо. Что бы он ни планировал, ему это не удалось. Я попятился от него, и Лестер быстро двинулся вперед, не обращая внимания на лужу крови, в которой я стоял. Его ковбойские сапоги, должно быть, не были достаточно тяжелыми, потому что его левая нога скользнула назад, а когда он попытался выпрямиться, другая нога тоже выскользнула из-под него. Падая лицом вниз, он попытался вытянуть руки, чтобы остановить падение, но не хотел отпускать пистолет. Приземлившись, он сделал это неуклюже, и я услышал, как хрустнули его пальцы, согнувшиеся в неправильном направлении. Его пистолет крутанулся в футе от него. Я хотел пнуть его еще дальше и, как последний идиот, поскользнулся в крови, как и он. Я упал на свою задницу. Боль пронзила мою левую руку, но револьвер я держал в правой. Я его не уронил. Я направил его на Лестера, когда он попытался встать.

- Не двигайся!

Но он не слушал. Он попытался схватить мой пистолет.

Ладно, - сказал я себе, - вот оно. Ты должен застрелить его!

Но к тому времени, как я нажал на спусковой крючок, он уже схватил револьвер в моих руках и отвел его в сторону. Раздался выстрел, и пуля исчезла в темноте. Сэйдж взвизгнула. Я все еще держал пистолет, но Лестер держал меня за руки. Мы боролись за контроль над оружием, а Сэйдж стояла над нами, разинув рот, как ошарашенный мул. Она была так близко к "Глоку" Лестера. Она могла бы взять пистолет и выбрать, кому помочь, но не сделала этого, а просто нависла над нами, уставившись на нас, как ребенок, сидящий слишком близко к телевизору.

Лестер был сильнее меня. Его здоровые пальцы обхватили ствол, и я почувствовал, как моя хватка ослабла, ладонь стала скользкой от пота. Изуродованное месиво другой его руки, которую он сломал, было близко, так что я открыл рот и прикусил скрюченные пальцы. Лестер взвыл, но поначалу не отпустил ее. Он пытался вытерпеть это, но я оказывал сильное давление на уже сломанные кости. Боль, должно быть, была невыносимой.

Внезапным рывком Лестер вырвал у меня руку, и я завладел револьвером. Я хотел сказать ему, чтобы он замер, и связать его, как Дома, пока я не придумаю, что с ним делать. Но Лестер не дал мне шанса, и, в общем, это было не совсем трудное решение, не так ли?

Когда он нырнул за своим "Глоком", я выстрелил. Его тело дернулось, и он упал грудью в красные лужи, в морозном воздухе дымилась свежая дыра в нижней части спины. Он должен был просто остаться лежать, но Лестер был действительно жестким типом. Он потянулся за пистолетом, все еще надеясь взять верх, и я выстрелил ему в затылок. Из его лба вылетело красное облачко, добавив свежей крови в лужу крови под ним, когда его лицо упало вперед, вызвав кучу брызг.

Меня вырвало так резко, что я даже не подумал открыть рот. Сначала оно вылетело из моих ноздрей, но потом я пришел в себя и широко раскрыл рот, остатки моего обеда с буррито выплеснулись на мертвого Лестера, отправив его в ад в одеяле из непереваренных пережаренных бобов.