Старая Пахомовна тяжело заболела. Съехались дети, стали утешать, успокаивать: поправишься, мама, а не поправишься, мы такой тебе памятник отгрохаем, какого в нашей деревне ещё не видали.

— Нет, ребята, никаких памятников не ставьте, а положите мне на могилу плуг.

— Плуг?

— Плуг. В городах на памятниках про все заслуги покойника пишут, а у меня заслуга одна — плуг. После войны мне в колхозе именной плуг присвоили за то, что я двадцать пять лет бессменно за плугом выходила. А когда я по старости не замогла ходить за плугом, мне тот плуг домой привезли, за сарай поставили. Там он и сейчас стоит.

За сараем, однако, плуга не оказалось.

Дети думали-думали, как быть, и в конце концов привезли от колхозной кузницы какой-то старый, бросовый, порядком проржавевший плуг. Привезли и поставили перед окошком.

Так, глядя в окошко на этот плуг, и отошла старая Пахомовна.

Совхоз под Архангельском. Директор и главный агроном, едва я вывалился из катера на берег, заворожили меня своим видом. Оба крепкие, кряжистые, со всех сторон обдутые северными ветрами,— сразу поморская порода видна.

И вдруг мягкая украинская мова.

— Как, откуда сюда попали?

— Не по принудиловке, не по принудиловке,— уже совсем по-северному — и по слову, и по выговору — ответил агроном, он был лет на десять старше своего товарища.

— А всё же?

— Климат здешний дюже понравился,— ответил директор, вытирая ладонью широкое, скуластое лицо. Осенью дело было. Штормило. И по Северной Двине, как по морю, гуляли крутые, гривастые волны.

Потом, уже в конторе, рассказал:

— Я в армии здесь служил, вернулся домой — солнце, земля чернозём, тепло, коже приятно. И ноги босые земля прогревает. А душе неуютно. Как-то мелочно, колюче живут земляки. Разве сравнишь с северянами? Те последнюю рубашку тебе отдадут. И вот поболтался, поболтался — и на Север. Не мог заново прижиться к родной земле.

Совхоз, которым руководят эти два украинца, не из лёгких — под боком Архангельск, большой город, куча всяких соблазнов для людей, и им частенько мылят головы.

— Но эта гигиена по линии начальства, а не северян,— весело смеётся директор.

— Ноги у меня резвые, говоришь? Дак ведь у меня и прозвище резвое — председателевы ноги. Откуда прозвище-то? С войны. У нас в деревне всех мужиков на войну забрали, а кому командовать?

И вот думали-думали и придумали рацпредложение: к умной голове резвые ноги приделать.

Умная голова — это Иван Васильевич Махрюков. Бухгалтер колхозный. Ну, министр финансов. Бывало, чтобы там счетами пользоваться или ещё какой подмогой — ни за что. Всё в уме. Глаз только левый эдак прижмурит, и готово: умножил сто двадцать пять на двадцать девять. Одна беда — смалу на костылях. И вот к этому самому Ивану Васильевичу и приставили мои ноги. Мне тогда тринадцать было.

Три года я бегал. Председатель, бывало, в правлении сидит или на крыльце, а я бегаю по полям, по деревням, по покосам — передаю его распоряжения.

Ничего у нас получалось: колхоз всю войну районное знамя держал.

— Не знаю, не знаю, за что мне такой почёт был от братьев. Сама худа, маленька, всю жизнь рукавицей звали, а братья у меня — головой небо достают. Все трое обожали, все трое почитали. И Максим Исаакович, и Терентий, и Егор. Егор строгий был, все в деревне боялись. Бывало, придёшь домой откуда, соседи уж сказывают: «Приходил Егор, глядел тут на твои окошки». А Максим Исаакович, человек служилый, всю жизнь у власти стоял, а что своим детям, то и моим девкам. С ситцем в тридцатых годах, сам знаешь, как худо было, ни за какие деньги не купишь, а Максим Исаакович сколько получит — всё пополам: это своим ребятам, это Татьяниным девкам.

Двадцати шести годков я осталась от мужика, в гражданскую убили. Две девки, свекрова, родима (полжизни болела), а я худо не живала. Братья, бывало, в праздник за стол не сядут, покамест я не приду. Пеняют, выговаривают: опять ты к Егору пошла! Я не знаю, как и быть. Ей-богу. Хоть по расписанью ходи.

А насчёт работы всякой, ещё до колхозов. Я своего поля не пахивала. Не знала, как за сохой ходят. Всё братья.

— Татьяна,— утром кричат,— выйди, посмотри! Годится ли?

А на сенокос ехать — завсегда вместях. Сперва моё сено поставят, а потом себе.

Нет, нет, таких братьев тепере нету. Бывало, всё говорю: за что мне такое счастье? Чем я вас отблагодарю?

Смеются:

— Живи только. Больше с тебя ничего не требуется.

Вот я и живу, всех пережила. Какие дубы пали, а я, как ивка при дороге, от каждого ветра гнусь да качаюсь, а всё живу.

Пётр Васильевич торговал в потребиловке ещё до войны, а старушонки, завидев кого-либо с покупками, ещё и поныне говорят: «Где была? Не у Петра Васильевича?»

В тридцатых годах селяне не часто ходили в лавку (какие деньги у колхозника?), а если уж выходили, то это было для них целым событием, чем-то вроде праздника. И Пётр Васильевич хорошо понимал это.

— Заходи, заходи, Захар Павлович. Как здоровьице? Как дела?

Или:

— Ах, ах, кто пожаловал-то к нам сегодня! Анна Фёдоровна! Долгонько-долгонько не видали тебя, матушка.

Кому какой товар надо, Пётр Васильевич угадывал с полуслова, а то и просто так. А с какой ловкостью, с какой красотой колдовал он на обычных весах-тарелках! А когда дело доходило до мануфактуры, самого дефицитного товара по тем временам, он тут и вовсе преображался. Самый дешёвенький ситчик умел развернуть так, что все ахали.

Петру Васильевичу несколько раз предлагали перебраться в район — талант же у человека! Но Пётр Васильевич на это неизменно отвечал:

— Нет, нет, всю жизнь был слугой своей деревни, в этом звании и умру.

И он действительно умер на посту продавца маленькой деревенской лавчонки.

Зоська Худяков, старый мот и пьяница, любил начальству перо вставить, а тут, когда в деревне колхоз стали переделывать на совхоз, начал ещё и права качать. Потребовал ни больше ни меньше как вернуть паевые, которые он внёс при вступлении в колхоз. Дескать, положено. По уставу сельхозартели, пункт такой-то… И Зоська даже разжился на этот случай старой, затрёпанной брошюркой с этим самым уставом и внушительно потряс ею перед носом управляющего, которого ещё вчера называли председателем колхоза.

— А ведь это верно,— сказал кто-то из случившихся в конторе мужиков.— Был такой устав.

— Давай, давай, Зосим! Тебе тут выпивки надолго хватит.

— Как не надолго! Гумно, да лошадь, да ещё чего сдавал?

Управляющий решил не давать разгореться страстям, а то, чего доброго, вслед за Зоськой найдутся и ещё охотники до получения паевых.

— Товарищи… и ты, Зосим Павлович, совхоз у нас создаётся на базе колхоза, так что вопрос о паевых отпадает.

Зоська был готов к этому и, что называется, на лету срезал управляющего:

— А я по возрасту лет в совхоз не вступаю.

На какое-то время в конторе воцарилась гробовая тишина: все выжидали, сумеет ли вывернуться управляющий.

Сумел. Недаром десять лет бессменно правил колхозом.

— А какая у тебя лошадь была, когда сдавал её в колхоз? Помнишь?

— А как же не помнить-то? — ухмыльнулся Зоська.— Свою лошадь да не помнить. Карюха. Рослая. Пятилеток.

— Иван,—сказал председатель своему шофёру, стоявшему у дверей,— принеси узду с коридора.

Иван принёс.

Управляющий взял от шофёра узду, решительно протянул всё ещё ухмылявшемуся Зоське.

— Возвращаем тебе паевые. Иди на конюшню, бери свою Карюху. Да только ту самую, которую сдавал в тридцатом году.

— Я самая богатая невеста была, вот ей-богушки! В дом к мужику привезли — вся деревня сбежалась. Все в рвани, в обносках — о господи, глаза бы не глядели. Сорок шестой год, сам знаешь, каково после войны. А я-то как царевна разодета. Платье шолково, рубаха белая с кружевами, рукава лентами перевязаны, янтари, цепи серебряные на груди, на ногах полусапожки на высоком каблуку, со скрипом.

Ну, ну, ахают все, для этой девки и войны не было! А родни-то со мной понаехало! Один стол приставили, другой — всё мало. У свекровы-покойницы глаза на лоб вылезли — чем и угощать? А родня — один достаёт полбуханки, другой — поллитру, третья — картофельник… Сознательные! Со своими хлебами, со своим вином приехали.

А как кончился пир-то, я и гола осталась. Да. В одной юбочке, в какой и на работу ходила, и праздники справляла. Не понимаешь? Не отгадать загадки? Да меня вскладчину в своей деревне одели. Кто чего мог, принёс. Время-то, сам знаешь, какое было. О первом годе после войны. Вот после пира-то меня и раздели, как новогоднюю ёлочку после праздников.

Люди опять ахают да охают, а Окуля Ваньки Павлова, век не забуду, на матюк: «Ладно, Пашка,— это мужику-то моему,— хоть тебе не надо путаться в нарядах».

— Я долго, до восьми лет, хлеб победой называла.

Как сейчас, помню. Бегаем, играем с девочешками возле нашего дома, и вдруг: «Санко, Санко приехал!» А Санко — старший брат Маньки, моей подружки из соседнего дома. Вот мы и чесанули к Маньке.

Солдат. Медали во всю грудь. С каждой за руку здоровается, у каждой спрашивает, как звать, каждую по головке гладит. А потом и говорит: «Я, говорит, Победу вам, девки, привёз».

А мы, малоросия, что понимаем? Вылупили на него глаза как баран на ворота. Нам бы Победу-то в брюхо запихать, вот тогда бы до нас дошло.

Ну, догадался Санко, что у нас на уме. Достаёт из мешка буханку хлеба. «Вот, говорит, девки, так Победа-то выглядит». Да давай эту буханку на всех резать.

Долго я после того капризила. За стол садимся, мама даст кусок, скатанный из моха да картошки, а я в слезы: «Победы хочу…»

Который уже раз снится всё один и тот же сон: с того света возвращается брат Михаил. Возвращается в страду, чтобы помочь своим и колхозу с заготовкой сена.

Это невероятно, невероятно даже во сне, и я даже во сне удивляюсь:

— Да как же тебя отпустили? Ведь оттуда, как земля стоит, ещё никто не возвращался.

— Худо просят. А ежели хорошенько попросить, отпустят.

И я верю брату. У него был особый дар на ласковое слово. Да и сено для него, мученика послевоенного лихолетья, было — всё. Ведь он и умер-то оттого, что, вернувшись по весне из больницы, отправился трушничать, то есть собирать по оттаявшим дорогам сенную труху, и простудился.

У Олега Чижовского дед, державший до революции свой извоз, крепко зашибал. И вот доведённая до отчаяния бабушка решилась прибегнуть к богу. Грузная, еле передвигавшаяся на больных, распухших ногах (у неё была водянка), она сто двадцать вёрст прошла пешком — с Новгородчины до Печорского монастыря. Летом, в июле, в самое пекло. А в монастыре жарко помолилась иконе-исцелительнице.

И что же? Дед бросил пить.

Мало того, с этих пор все его многочисленные сыновья, внуки и правнуки, вплоть до самого Олега, не берут в рот ни капли спиртного.

Что же произошло? Как объяснить этот феномен в роду Чижовских?

С дедом — просто. Деда потряс до глубины души поход совершенно больной, безножной жены, и он зарёкся, дал обет.

А потомки? Что их отвращает от спиртного?

— Да, наверно, то же самое, что и деда,— вслух размышляет Олег.— Я помню, как отец мне, ребёнку, рассказывал эту историю — про хождение больной бабушки в монастырь. Со всеми подробностями рассказывал. Так, верите ли, я плакал, горькими заливался — так жалко было.

— Работать надо, работа всё родит, это ясно. Да надо, чтобы немножко и везло.

Это мама у нас любила приговаривать.

В гражданскую войну мы от голода из Петрограда бежали. Семеро ртов, и все мал мала меньше. Мотало, мотало, в Саратовскую губернию примотало. Как жить? Надо самим от земли хлеб добывать. А земли нет, сохи-плуга нет, и мама сроду в руках лопату не держала.

Повезло.

Местный богатей за работу дал нам ярку. Сколько лет эта ярка у богатея не ягнилась, а у нас сразу же объягнилась, да двойней. Тот же богатей дал на зиму нам старую корову. «Пользуйтесь молоком, только кормите. А ежели отелится тёлкой, ваша телка». Мы всю зиму жили только одной надеждой, одной мыслью. И что же? Корова принесла телку.

Да что говорить? В эту войну, в блокаду, весь дом у нас бомбой разворотило, а я на фабрику с утра пошла и дочку и сына с собой потащила — разве это не везенье?

У Ивана Фёдорова со Слуды больная печень. Даже водки мужик в рот не берет. А лет ему — пустяки: 1935 года рождения.

— Война, война, видно, берёт своё,— вздыхает Иван Фёдоров.— Я в войну две ступы берёзовых расколотил. Солому да мох толок. Ступа высокая, а я маленький, дак что сделаю? Поставлю ступу ко крыльцу, да с крыльца и наяриваю. Раз дедко Иван, сосед, подходит: «Чего ты, Ванька, каждый день на крыльце часами пляшешь? Ведь нехорошо, говорит, это, война у людей, а ты веселишься». А потом заглянул в ступу и заплакал: «Ох, Ваня, Ваня, отрыгнется тебе эта пляска».

Вот она и отрыгается.

Степан Григорьевич последним перебрался из С. в большое село — не стало больше сил жить на хуторе: ведь зимой только и ходу из С., что на лыжах.

Сыновья, не последние люди в районе, поставили отцу дом в самом центре села. Удобно. Всё под рукой, всё рядом: магазин, почта, сельсовет, медпункт. И первые две недели старик нахвалиться не мог новым житьём. А потом стали замечать: у Степана Григорьевича одна дорога каждый день — в верхний конец села.

Выйдет на крутой угор, встанет возле старой лиственницы и часами со слезой на глазах смотрит за реку, на зелёный запустевший бережок, где ещё недавно стоял его родной дом, дымилась старая, ещё отцом битая печь.

Новый председатель колхоза, приехавший из города, на первом же году обзавёлся усадьбой. Дом построил с размахом — гараж, баня, хлев для животины.

Районные власти расценили это как недопустимое проявление собственнических замашек со стороны руководителя (дескать, какой пример колхозникам подаёшь?).

Но колхозники отстояли нового председателя. Им как раз бытовая основательность да хозяйственность и пришлись по душе.

— А как же,— рассудили они,— раз основательно строится, в землю корнями лезет, значит, не летун, значит, с этим можно связать свою судьбу.

Запоздалая весна, запоздалый сев. С радостью, с крестьянским волнением вглядываюсь в свежевспаханное, лоснящееся от влаги поле, в берёзовый перелесок, в который скатывается пашня.

Вдруг оттуда, со стороны перелеска, доносится тонюсенький весёлый голосок, который так не вяжется с содержанием песни:

Проходит каких-то две-три минуты, и из низины, из-за гребня подымается рыжая лошадка с бороной, а на лошадке — белобрысенькая девчушка. Босиком. С берёзовой вицей в руке.

— Здравствуй,— машу ей рукой.

— Здравствуй.

— Кто же тебя научил петь такие песни?

— Никто. Сама научилась. Мама говорит: пой, Анка, веселее будет.

— А ты учишься?

— Отучилась. Восемь классов выходила.

— И больше не будешь?

— Не. Все братья учёные, мама говорит: кому-то и робить надо.

И тут девчушка огрела лошадку вицей и поехала дальше, затянув какую-то новую, незнакомую мне песню.

У Любы Паншиной, одинокой матери, шестеро детей, и все старшие не помощники: один — хулиган, из тюрем не выходит, другой — алиментщик, годами в бегах, а третий бы и дома, при матери, так опять пьяница — туник… И что же удивляться-то, что в свои сорок пять лет она выглядит как ходячая икона скорбной божьей матери.

Тут Любу я не узнал — девчонкой бежит по улице.

— Ну вот,— говорю,— Любаша, и в твою избу солнышко заглянуло.

— Заглянуло. Колька, малый, сердце матери отогрел.

— Да ну?

— Что ты, было у меня сегодня перепугу-то. Управляющий с утра в контору совхозную вызывает — ну, думаю, опять который-то из моих гопников набедокурил. А чего же больше? Что ни случилось, что ни стряслось в деревне, так и знай: без твоих деточек не обошлось. А тут — мне стихотворенье рассказывают.

— Стихотворенье?

— Ну не так чтобы в стихах. Понимай. Какие от нашего управляющего стихи! Да мне-то стихотворенье. «Приглядывайся, говорит, к своему малому. Человек в нашей деревне растёт. И я, говорит, на заметку твоего парня возьму».

А человек-то этот знаешь, что отколол? — Люба рассмеялась.— Пошёл в контору, сел в очередь к управляющему, как взрослый, а когда очередь до него дошла, и того чище: «Пошлите меня на сенокос. Я всё умею делать: и сено загребать, и косить, и за лошадями ухаживать». Да, вот так отрапортовал. Даром что десять лет.

«Но это, говорит управляющий, ещё цветочки. А ты знаешь, говорит, что такое пята дома?» Это меня пытает. Нет, говорю, не знаю.

«Вот и я, говорит, до седых волос дожил, не знал, а Колька твой разъяснил: мне, говорит, маме помогать надо. Старшие братья у нас не хозяева. Я пята дома».

Ну дак уж я уревелась. Вся уревелась. Без памяти из конторы выбежала. Что ты, я ведь думала: в наказанье мне деточки мои даны. Так и жизни не увижу, заживо съедят. А теперь у меня оправданье всем мукам: пята в доме появилась. Да мне теперь что! Я теперь заново жить начну. Ей-богу!

У Манефы Ивановны пять дочерей, и все не замужем. Позор по деревенским понятиям!

Младшая, ещё восемнадцати не было, написала сёстрам: «Маму нашу всю засудили бабы. Говорят, каких эдаких нарожала — охотников нету? Каково это маме слушать? Выходите за кого-нибудь. Столько народу в городах, а для вас все никого не найдётся. Не копайтесь больно-то. Нет, я маму расстраивать не буду. Отучусь и за первого, кто возьмёт, выйду».

И вышла.

А через пять месяцев, беременная, вернулась к матери: не было сил терпеть мужа-пьяницу.

— Ха, взял да наломал берёзовых прутьев, вот тебе и веник. Берёза! Как была берёза, так и осталась берёза. А веник-то настоящий у стариков бывалошных, которые в этом деле толк понимали, знаешь, что такое? Целая наука.

Во-первых, сроки. Заготовлять только после ивана дня. Когда самый смак. И берёза эта твоя только начало. А потом ветка дубовая да ветка смородиновая. Для чего? А вот для чего. Смородина для запаха, а дубок для шлепка. Чтобы сразу все тридцать три удовольствия: и запах, и ласка, и щекотанье, и царапанье, и шлепки. Понял теперь, что такое настоящий веник?

Но это ещё мало — связал всё в одну кучу и готово. Веник надо распушить лопатой, да сложить друг с дружкой бородами, да положить в прохладное место, в сарай, к примеру, да сверху ещё загнетить гнётом. Вот тогда только веник получится. Пропитается своим соком, заморным станет. А не так, как у вас: на жёрдочку свешал. И в баню теперь входят, что перво-наперво с этим веником делают? Мочат, в воду пихают. А у нас дед, бывало, только сухим хвостался. Он сам в пару отмякнет.

Понял теперь, что такое настоящий веник?

Я влюбился в неё, что называется, с первого взгляда, как только вышел на затравеневший угор да глянул вниз на озеро.

Стоит, покачивается слегка на воде у мостков, словно золотая, разомлевшая на солнце рыбина — такого необычного, солнечного цвета она была. А когда я сел в неё да сделал два круга по озеру, я и вовсе потерял голову. В жизни своей не видал такой лодочки. Лёгкая, послушная, устойчивая. А какая работа! Из резонансной ели, заклёпки алюминиевые — ну просто произведение искусства!

— Да откуда у тебя это чудо? — спросил я у приятеля.

— Память друга, здешнего жителя. На все руки был мастер. А в прошлом году заболел, сорок лет мужику было, повезли в больницу. В больнице обследовали и отказались оперировать. Михаил догадался: рак. Вернулся домой, написал мне письмо: так и так, друг любезный, у меня рак.

Пошли на похороны сто рублей, а я тебе за них лодочку свою новую отдам, только что сделал. Я, конечно, послал. И не за лодочку бы послал — хороший мужик был, золотой человек. А весной приезжаю в деревню, на угор вышел — стоит вот эта любушка у причала. Жёлтая. Перед самой смертью покрасил. Любил, чтобы всё у него было по-особому, не как у людей…

Идём с Евдокией, подружкой моего детства, задворьем, возле болота, мимо тех мест, где когда-то стояли гумна, овины, чёрные бани.

Евдокия вдруг признается:

— Я, бывало, страсть боялась одна ходить этой дорогой. Всё бегом, всё с сердцем у горла. Что ты, ведь тут видимо-невидимо всякой нечистой силы жило: в каждом гумне гуменник, в каждом овине овинник… А байницы-то, волосатки-то эти страшные с кошачьими глазищами! Так и кажется, на тебя из каждого окошечка раскалённым глазом зырят.

Евдокия помолчала и — не в её характере было не договаривать — призналась:

— Да мне и теперь потемни одной не пройти этими местами. Сробею.

Я спросил с лёгкой усмешкой, пытаясь ею прикрыть своё смущение,— ведь и во мне, наверно, ожили бы прежние страхи, если бы я, скажем, оказался тут один осенней кромешной ночью:

— А как ты думаешь, куда девалась вся эта нечистая сила? Умерла вместе со старыми гумнами, овинами, банями?

Евдокия не задумываясь ответила:

— Почто умерла-то? В людей переселилась. Смотри, сколько всякой нечисти развелось.

Псковская деревня. По улице, пошатываясь, бредёт пьяный парень. Остановился перед лужей, задумался, затем вдруг сорвал с себя пиджак, бросил в лужу и давай топтать.

Увидела его за этим занятием старуха из окошка, закричала:

— Мишка, рожа! Для того мати тебе пиджак справляла, чтобы ты его в луже топтал?

— А чего, Ляксандровна, живи, живи да и ня топни!

Николай Кычин, по прозвищу Котя-рюмочка, в войну хватил лиха. Отец на фронте, мать умерла, и в детдом не берут: дядя родной есть. Правда, дядя инвалид, но при хорошем деле (портной) — что ему стоит сироту пригреть?

Дядя, однако, сироту не пригрел, и сын фронтовика частенько кормился с помойки. Насобирает картофельных очисток, сварит в консервной банке на костёрике у реки, в которой иной раз удастся изловить какого-нибудь пескарика, да тем и жил.

После войны Котя отслужился в армии, выстроил дом, завёл семью, а потом и дядю к себе взял — тот к тому времени совсем одряхлел, на девятый десяток перевалило.

Дяде Котя ни в чём не отказывал. Что сам с семьёй ел, то и дяде в чашку. И даже рюмочкой не обносил, ежели когда сам причащался.

— Ешь, пей, дядя! Я родню не забываю,— приговаривал всякий раз Котя.

— Не забываешь, не забываешь, Миколаюшко.

— Не обидел в части еды и питья?

— Не обидел, не обидел.

— Оприютил, значит, беспомощного старика?

— Оприютил, оприютил.

— А вот как же ты-то меня в войну не оприютил? В газетах пишут, чужих детей брали на воспитание, потому как война. Народная. Помнишь, как в песне-то пели? «Идёт война народная, священная война…» А я-то тебе разве чужой?

— Ох, ох, правда твоя, Миколаюшко.

— Да ты не охай! Тогда надо было охать-то, когда я в яме помойной рылся…

Завершал Котя застольный разговор обычно слезой:

— Ну, дядюшка, дядюшка, спасибо! Отец-покойник в ноги бы тебе поклонился, ежели бы с войны вернулся. Ведь он-то думал, сын евонный, сирота горемычная, под крылом у дяди, а меня ворона своим крылом больше грела, чем дядя. Понимаешь ты это своей старой-то башкой? Ведь лоси и те от волков малых лосят всема защищают, а ты-то ведь не лось. Ты дядя родной… Эх!..

И тут уж начинал в голос голосить и старик.

Ровно два месяца так изо дня в день воспитывал Котя дядю, а на третий месяц дядя повесился.

Туристы-коллекционеры стали бедствием Севера.

Сперва выманивали у простоватых северян иконы, туески, лукошки, прялки и иные предметы старого быта, а потом начали опустошать кладбища, разламывать дома.

Да, да! На пинежских погостах не увидишь теперь медных иконок и крестиков — с мясом вырваны из столбиков и крестов. А на Мезени, сказывают, туристы даже коньки у домов спиливают.

Но и это не все. На той же самой Мезени был случай, когда коллекционеры-изуверы хвост у живой лошади отрубили.

По тихой вечерней улице, поскрипывая и покачиваясь, плывёт огромный кузов, с верхом набитый свежим сеном, у кузова ноги в старых, растоптанных опорках, а где человек?

Человек объявился лишь тогда, когда кузов вполз в заулок к Заварзиным. Настасья Степановна, ветошная, голубоглазая старушонка. Вся задохлась, запарилась — еле на ногах стоит.

— Чего так убиваешься? В твои ли годы с сеном возиться? Дети-то куда смотрят?

— Звали. И Артём звал, и Олёша звал. Не отталкивают, не отталкивают от себя матерь, грех жаловаться. И деньгами не обижена — посылают.

— Так в чем дело?

— Робить хочу.

— Робить-то и у сыновей можно.

— Нет, не та работа. Бескоровники. А я во крестьянстве выросла, мне первым делом коровушку нать. С коровушкой-то мне и жить весело. Вечером ложишься с думой о ней и утром встаёшь — опять она на уме. А ночью-то проснёшься, тоже первым делом: где у меня Лысонька-то? А у их, у детей, о чём думать? Все думано-передумано без меня.

Нет, нет, я люблю работать. Мне не в тягость корова. С коровой-то я только и человек.

— Ох, робили, робили! «Надоть! Война… Победу куём, бабы». Это всё Хрипунова Александра Фалилеевна. «Хошь умрите, а сделайте». «Бабы, я-то могу вас отпустить с поля, а война не отпустит…»

Мастерица была речи говорить. Где она сейчас?

— Хрипунова-то? В город укатила. Вскорости после замиренья.

— Все укатили, одни мы остались. Одну войну отмахали, вторую стали ломить — послевоенную.

— Давай дак не плети. Какая война после войны?

— А голод-то? А налоги-то? А займы-то? Забыла? А работа?

— Да, да, было, было пороблено. Сколько лет задарма спину гнули. Теперь какие пензии огребают, а мы? Двадцать рубликов…

— А я, жонки, то говорю: бога забыли.

— Не плети! Не забыли. Пущай заместо молитв наша работа будет. Как думаешь, примет бог-то заместо молитв нашу работу?

В Доме культуры известного на всю область совхоза — вечер встречи тружеников села с писателями.

Секретарь парткома, приветствуя гостей, по обыкновению рассказывает о трудовых подвигах, о лучших людях совхоза и с особой гордостью говорит о четырёх сёстрах-свинарках.

— Эта наша славная династия свинарок уже много лет занимает передовые рубежи в соцсоревновании. Три сестры отмечены высокими правительственными наградами. У Анны Клементьевны орден Трудового Красного Знамени (аплодисменты в зале), у Марии Клементьевны орден Октябрьской Революции (аплодисменты в зале), а у Валентины Клементьевны, самой младшей из сестёр, орден Ленина. И будем надеяться, это не предел (аплодисменты в зале).

Секретарь на какое-то мгновение умолк, затем смущённо пожал плечами.

— Ну а что касается самой старшей сестры — Матрёны Клементьевны, то она никаких орденов и медалей не имеет, потому как в те времена у нас был ещё колхоз…

Неловкая пауза.

— Но, товарищи,— звонко, с энтузиазмом воскликнул секретарь,— Матрёна Клементьевна, я считаю, награждена у нас самой высокой наградой — любовью народной и народным уважением.

Зал взрывается ликующими аплодисментами.

Матрёна Васильевна вконец измаялась с сыном. Жизни не рада стала. Пьёт, по неделям нигде не работает (корми, мать, на свою колхозную пенсию сорокалетнего мужика!), да ещё постоянно пьяные скандалы дома, так что обе дочери уже два года не ездят к матери. Наотрез сказали: либо мы, либо он. Выбирай!

И то же самое ей говорили соседки. Что ты, Матрёха! До каких пор будешь мучиться? Гони ты его, дьявола, раз в ём ничего человеческого нету.

И Матрёна Васильевна соглашалась и с дочерьми, и с соседками. И иной раз, доведённая до полного отчаяния, она уж готова была бежать в сельсовет (председатель давно сказал: заберём, дай только сигнал!), потом вдруг вспомнит войну — и пропала решимость: в войну её да девок, можно сказать, Пашка от голодной смерти спас.

У Пашки долго, до пяти лет, не поворачивался язык на слово (и теперь немтуном ругают), и вот за это-то, видно, его и жалела Анна, сельповская пекариха: два года подкармливала ребёнка. Всё какой-нибудь хлебный мякиш или корку сунет: они-то забыли, как и хлеб настоящий пахнет.

И вот что бы сделал всякий ребёнок на месте Пашки с этим мякишем, с этой коркой? В рот, в брюхо скорей — там собаки от голода воют.

А Пашка ни крошки не съест один. До самого вечера терпит, до тех пор, пока мать с работы не вернётся. Да мало того: этот мякиш, эту корку разделит на четыре части.

— Что ты, Пашка, сам-то ешь да девок угости. А я-то не маленькая.

Не будет есть. До тех пор не будет, пока мать не съест своё. Плачет да ручонкой тычет (слова-то выговорить не может): ешь, ешь.

И вот через эту-то Пашкину доброту, может, они все и спаслись в войну. Так как же ей гнать его из дома?

Как почитала, как любила своего мужа Татьяна Васильевна — этого и сказать нельзя.

Шестнадцать лет ей было, когда она забылась ради него, покрыла позором и себя, и отца с матерью. Приступил: отдай свою девью красу, а не то сегодня же застрелюсь.

И она отдала. Можно сказать, сама отцу родному яму вырыла, потому что отец как узнал, что его любимая дочь девкой забрюхатела, так и зачах с горя за один месяц.

А в войну? Никогда не была набожной Татьяна Васильевна, а тут кажинный вечер, как ни устала, ни вымоталась за день (а ведь в войну робили, пока руки двигались, пока ноги держали), кажинный вечер выстаивала час на молитве. А вдруг бог есть? А вдруг молитвой можно спасти мужа?

И вот отмолила ли она у бога мужа или в рубашке оба родились — вернулся Алексей. Цел и невредим. Без единой царапины. А через год у Алексея появился на стороне ребёнок.

Татьяна Васильевна не кричала, не проклинала мужа. Она сказала ему:

— Из дому не гоню — детям отец нужен. А я тебе больше не жена.

Было тогда Татьяне Васильевне двадцать семь лет. И сдержала слово. За все двадцать два года, что жил после этого Алексей, она ни разу не сжалилась над ним. И на похоронах вела себя как чужая: ни единой слезы не обронила.

Восемьдесят три года. Грузная, тяжёлая. Идёт по улице — копна сена ползет. И только глаза молодые, полные жизни.

И тётя Катя любила приговаривать:

— Тело просит земли, а душа — любви.

Бабушкина вера

Катя Сырцова с двумя подругами-студентками приехала на Вологодчину собирать фольклор и готова была в первом же райцентре проклясть и Вологодчину, и её жителей.

Дождь проливной, холод, транспорта нет — они четыре часа выстояли на дороге, прежде чем их подобрала машина-попутка.

А в деревню приехали — что за народ? Ни в одну избу не пускают обогреться — хоть подыхай, а уж насчёт фольклора и говорить нечего — никто слушать не хочет, как на чокнутых смотрят.

Наконец после долгих хождений от избы к избе их пустила к себе одна старушка.

Чудо-старушка. Как из русской сказки. На печи обогрела, обсушила, чаем напоила, а потом и разговоры завела: откуда, куда, зачем?

Однако сама-то старушка ни песен, ни сказок, ничего другого в этом роде не знала. Зато растолковала назавтра, к кому надо идти, в какие деревни.

Катя и подруги её так и сделали, как посоветовала старушка, и к вечеру вернулись к ней с богатейшими записями. И страшно удивлённые, что в каждом дому их принимали как нельзя лучше.

Старушонка этому нисколько не удивилась. Она сказала только:

Дак ведь я вас к людям своей веры посылала — как могло иначе-то?

— А какая у вас вера, бабушка?

— А вера у меня такая: доколе жива, добро людям делать.

Раз той же Кате Сырцовой и её подругам, собиравшим фольклор на Вологодчине, посоветовали в одной деревне зайти к старушке — заговоры знает.

Зашли.

Самая грязная изба на Вологодчине. Стол не прибран, на столе крошки, молоко разлито, на полу тоже не отдохнёшь глазом: крынки, миски немытые, с остатками молока, и в довершение ко всему кот, тоже какой-то неряшливый, с мокрым хвостом, которым, верно, только что вытирал крынки и миски.

Старушонка оказалась сговорчивой — быстро выложила всё, что знала: как скотину заговаривать, как зверя, птицу-пакостницу, злую пулю и т. д.

— Ну, а заговоры-присухи знаете, бабушка? Ну, которые о любви.

— Знаю,— ответила старуха.— Только не скажу.

— Да почему, бабушка?

— А потому, родимо, что для внучки берегу. Внучка в городе учится, скоро замуж выходить, а присуха, которая в ходу была, силы не имеет.

В Охапкине (деревня на Ярославщине) в тридцатом году раскулачили одну большую семью. Все — и отец, и мать, и дети плакали горькими слезами, только что с ума не сходили, расставаясь с родными местами.

А через двадцать пять лет две сестры из этой семьи, уже пожилые, приехали проведать родину. И вот бывает же так: первым человеком, кого они встретили, был Тимоха, однодеревенец, который их раскулачивал. Постарел, усох, слеза в глазу, но как было им не узнать этого человека!

И Тимоха узнал их. По породе.

Узнал, и его просто страх прошиб, потому что больно уж высоко взлетела эта семейка: один сын — Герой Советского Союза (на войне погиб), другой — профессор, третий — капитан дальнего плавания… А когда-то он их под наганом выгонял из ихнего дома.

Сестры, к великому изумлению Тимохи, подошли к нему с улыбкой да ещё и руку протянули.

— Спасибо, что раскулачил нас. Мы хоть свет белый увидели. Разве мы жили здесь? Всё в поле, всё в поле (отец картошку государству поставлял), старшая сестра у нас только в праздники могла надеть новый сарафан, а так всё в поле. Вот какое у нас житьё было «кулацкое-то».

— Я додвою взамуж выходила. За другого вышла, уж девка на выданье была. Всё крепилась, всё честной вдовой жила. Да налоги-те больно больши стали, до пятьсот да боле платить надоть. Вот девка-та у меня — рассудительна была: «Мама, уж не то тебе идти, как жить-то будем?» Я поплакала, поплакала, не шутка заново-то под одно одеяло с чужим мужиком ложиться, да и пошла. Вдовец один позвал.

Ничего жили. Двадцать семь лет. Промышленник был, осенью не садились без тетёры за стол, детей четверо нажили и меня не биивал — что будешь судачить. А врать не хочу: всё первого жалела.

Я в работницах жила, в казачихах, по-нашему, когда с Григорием-то стакнулась. Хороший швец был, чего ни шил: и ботинки, и сапоги, и лопотину-одежу всяку. Только ног нету. Смалу усохли. Стали венчаться-то, батюшко говорит: ну, тепере целуйтесь. А как целоваться-то? Жених у моих ног на коленцах стоит. Дак я тоже на коленцы стала.

Беда, беда, жалела я Григория-то. Думаю, уревусь на могиле-то. Раз до того прибилась-приплакалась, что без памяти уснула. Голову-то застудила — долго болела. Да и теперь на кладбище поковыляю с робятами к отцу (пять годов как старик помер): нет, ребята, вы как хошь, а я перво Григорию поклон отдам.

Три креста на могиле-то сменила. Теперь крепкой, каменной поставила. На века.

Писатель К. написал очерк о деревне на Ярославщине, где за год до этого купил дом. Описал всех жителей деревни, благо их немного, вывернул подноготную каждого, да ещё и под своими именами.

У людей это вызвало негодование.

Степан, сосед К., выведенный в очерке как беспросыпный пьянчуга и калымщик, пришёл в ярость:

— Я пьянчуга? Я калымщик? Я не просыхаю? А на ком вся деревня держится? Кто пашет огороды? Кто кузнец? Кто слесарь? Кто плотник? А кто самому К. дом перетряхивал?

А старуха, у которой К. брал молоко, та отказала ему в молоке, да ещё и припечатала:

— Ты мою дочь (дояркой работает): Зинка да Зинка. На всю Расеюшку. Это кто тебе позволил? Для кого она Зинка, а для тебя Зинаида Игнатьевна. Понял?

— Где побывала, Анна Степановна? Не у подруженьки своей?

— У неё, у Анюши,— отвечает бойко Анна Степановна.

При этом что удивительно: Анне Степановне всего четырнадцать лет, а её подруженьке давно уже перевалило за шестьдесят.

Но это решительно никого в деревне не смущает — ни старых, ни малых. Так уж сумела поставить себя эта девчонка смала: у ровни она всегда была заводилой, а взрослых опять купила своим умом да смекалкой. Обо всем у неё своё суждение, о каждом человеке своё мнение.

Вот и отличили её земляки, вот и величают с малых лет по имени и отчеству.

У Терентьевны был один-единственный сын, да и того убили на войне.

Вскоре после войны она в честь сына сложила поминальную:

Тридцать три года каждое утро и зимой и летом, в любую погоду с этой молитвой-песней обходила старуха своё подворье. А потом подошла смерть, и она призвала соседку:

— Хочу дом тебе отписать, исполнишь ли мой завет?

— Давай дак не говори чего не надо: у тебя дочи есть.

— Дочи в городе живёт. А мне надо, чтобы и после смерти моей каждое утро поминали сына.

— Все девки у меня как девки — одна другой здоровше да краше, не в меня рожей-то, в отца, все замужем, ребята чуть не из зыбки выдернули, только Олюшке, старшей, бог счастья не дал. Всю жизнь по больницам мается. Отец, отец девку спасибом убил.

— Спасибом?

— А как? После войны поехали на пожню сено ставить. Олюшке двенадцать годков — по нонешним временам какая работница? А ведь она у нас за взрослую робила — никакой скидки на года не было. А ежели ещё отец похвалит: «Ну и Ольга у меня, ну и девка!» — дак Ольга убиться готова: даже в то времечко, когда отдыхаем, с граблями бегает.

И вот покос кончился, и она кончилась. С двенадцати лет по больницам пошла.

Отец, отец девку спасибом убил.

— Я всю жысь в работе. Смалу на мачеху робила, ейных деточек подымала, потом колхозы зачались — кого в лес послать, кого пахать да сеять? Машуню. А в войну — тут уж говорить нечего — все воза́ на меня: у ей, у Машуни, робят нету. Так я и осталась в девках. Некогда и взамуж било вытти. Да и за кого? Два с половиной мужика в деревню с войны вернулось — разве мне кривой глаз пучить?

Да, милой, я ведь в войну-то окривела, селиминой глаз нарушила. Целыма днями да целыма ночами молотила, знаешь, в войну: хлеб, хлеб давай, по целым суткам из овина тёмного не вылезала, вот в темноте-то и наехала глазом на селимину. А потом задымило, задымило, да и другой в темноту ушёл.

Стала нянькой. И слепая робила в колхозе, пятнадцать лет сидела с робятами от колхозу. Сичас вот тем и живу, доглядывают внучки. Я внучками зову, с которыма водилась. Всё какая-нибудь забежит. Когда дорожку зимой разгребёт, когда за хлебом сбегает, когда за водой.

Не знаю, не знаю, што со мной будет, какая жысь. Какие-то все паралицы, да болезни, да раки, да… Может, и мне што ещё заготовлено у бога.

Варвару Сидоровну, полную, но ещё моложавую старуху, поздней осенью разбил паралич. Зиму она кое-как промаялась у дочери и зятя (те жили в другом конце деревни), а в марте, как только стало пригревать солнышко, стала проситься домой.

— Темень у зятя, одни дрова старые кругом (так Варвара Сидоровна называла соседние дома), а у меня-то дом на угоре — полсвета видно. Везите, везите домой, говорю, ежели вам матерь дорога. «Да что ты, мама, с ума сошла? Как одна-то будешь жить? Ты хоть тепла дождись». А не одна, говорю, буду жить, а с господом богом, у меня божница икон от мамы родимой да от бабушки, да и ты, дочи, прибежишь, коли материнской смерти не хочешь.

Вот и повезли меня домой.

В избу занесли, посадили на лавку (я уж о ту пору сидела): сиди, мама, за вещами поедем. Ладно, поезжайте. Я в избу свою попала, мне ничего больше не надо. Сижу. Пол у девки намыт, светло, весело — да я как заново родилась, как о паске радуюсь. Да почто ты считаешь себя больной-то? — говорю себе.— Кто сказал, что у тебя рука-нога отнялась? Да, может, приснилось это тебе? Рванулась к печке, печка за метр от меня, да и чудо: на ноги встала.

Стою. А ну-ко я шаг сделаю. Шаг сделала и опять не упала.

А ну-ко я по избе своей пройдусь. Хозяйкой пройдусь. Да и прошлась.

Санька приехала, двери открыла, а я у дверей стою. «Мама, мама, да како тако чудо случилось? Кто тебе помог?» А помог, говорю, господь бог да родные стены.

Вот с той поры и пошла на поправку, а теперь, слава богу, и вокруг дома маленько брожу.

— Из-за печени, дохтура сказали, которые потрушали. Печень, говорят, рак сгрыз. С чего? Из-за девок. Девки в могилу свели. Валька, старшая, ещё школьницей загуляла, уж нету в деревне угла, который она своей задницей не обтёрла,— каково это было пережить матери? Другая дочи — мать учила-учила, быват, пятнадцать лет учила,— приехала с женихом, свадьбу сыграли, сорок пять человек за столом сидело, вот как матерь-то её почитала, а она через месяц письмо: совместная жизнь с Геной не совпа́лась, разошлись по-хорошему, с миром. А у матери от этого мира сердце едва не разорвалось.

Ну, а петлю-то на шею накинула младшая — Олюшка. Девкой обрюхатела. Да ладно бы от человека, а то от алиментщика! Ну дак до того распалилась Глебовна — знашь, какие в ихнем роду все гордецы — не пустила дочерь на порог. Та приехала с лесопункта на трёх машинах (родники уговорили жениха, взял Ольгу): встречай молодых! А Глебовна ворота на запор да ещё и присказку: «У меня не родильный дом, а я не повитуха». Вот как ей обида-то на сердце пала! Что ты, ведь это по-прежнему-то, по-старинному-то порато небаско, когда до свадьбы брюхо нагуляешь да ещё от мужика.

Ольга теперь убивается, тут, в радуницу, уревелась на могиле у матери: «О мамонька, мамонька, быват, я тебя сгубила, да, быват, я тебя в могилу свела…» Фенька-фер́шалица — привелась на кладбище: «Не плети чего не надоть! По медицыны померла». А с чего же по медицыны? Мы-то рядом жили, знам.

Ты пишешь, Марея Осиповна, у вас сев зачинать хотят, а я вчерась ещё отсеялась. Всего насеяла да насадила: и житца, и репки, и капустки, и ленку заодно бросила. Два подоконника банками да ведёрками, от ребят остались, заставила. Дочерь ругается: опять, говорит, всё лето к окошку не подойти, опять ты, бабка, с ума сходишь. А я говорю, у тебя душа не болит, не скомнет, ты новой порощи человек, тебе хоть есть, хоть нет земля, все едино, а я, говорю, мне хоть столько-то радости. Ходить не могу, от фатеры до крыльца вся моя хода ноне, дак я хоть дома-то посмотрю, как все растёт да цветёт, да ленок сголубеет. Посмотрю да поплачу, да жизнь свою вспомню…

Собрались старики с верхнего конца деревни у Матвея Ионича, по-нашему Матюшки Иришича (по матери звали, отец рано умер): Анисим Максимович, Семён Трубка, сам Матюшка. Все глухие, разговор на крике.

А о чём разговор у стариков? О бывалошной жизни, о тех счастливых временах, когда все они были в силе, крестьянствовали, промышляли в лесу.

Сперва кивали, поддакивали друг другу — хорошо шёл разговор, а потом заспорили: где стоит охотничья избушка по Росохам?

Анисим Максимович, как старый тетерев: на угоре, возле старой ободранной берёзы.

Семён Трубка: нет, не на угоре, а у брода за реку.

А Матюшка — порох старик — стоптал даже ногами:

— Что вы ерунду-то мелете! Кака гора, какой брод? На пожне! Как раз под самым спуском, когда из лесу выйдешь.

У Павлы Северьяновны утренний аврал: полдевятого, через полчаса за прилавок в белом халате вставать (в ларьке торгует), а у неё вся кухня дыбом, и сама ещё не одета.

— С отцом сегодня долго проканителилась,— оправдывается она.— Вчера, вишь, зарплату давали, часы на улице потерял — искала, да самого по частям складывала, по всей деревне опохмелку разыскивала — тоже время надо.

— А дочери?

— А дочери ещё спят. Не смею будить-то. Не свои, живо люди оговорят.— Северьяновна вышла за вдовца, у которого, кроме старшего сына, живущего отдельно, своим домом, были ещё две дочери, две крупнотелые девицы-школьницы.

Я рассвирепел. Я в такую работу взял её (осточертела эта нынешняя возня с деточками!), что забыл даже про стамеску, за которой приходил. Вспомнил, когда уже из заулка выбегал.

Дней через десять встречаю Северьяновну на улице — цветёт.

— Ты заговорил у меня девок-то, что ли? Ведь они как шёлковы стали. Я нахвалиться не могу.

— Вот и ладно.

— Да уж чего лучше. Ты выбежал тогда от нас, дверями хлопнул, они заглядывают с другой половины: «Чего это, мама, писатель-то психует?» Так и сказали — что будешь врать. Меня, говорю, ругал. За то ругал, что с вами распустилась. И вот — чудо. На обед прихожу, у меня всё дома прибрано, намыто, чайник горячий на столе меня дожидается. А назавтра-то утром встала — они обе у меня на ногах: «Мама, что нам делать?» Подменил, подменил ты у меня девок.

Кто сегодня поёт старинные русские песни? Старые деревенские старухи да участники всевозможных самодеятельных коллективов.

А тут на сцену — был смотр художественной самодеятельности Северо-Запада — вышел нестеровский отрок, ясноглазый, светлоголовый, в белой расшитой рубашке с вязаным пояском, и давай петь одну за другой полузабытые старинные песни.

Голос у Васи Назымова — так звали полюбившегося всем паренька — был несильный, но чистоты удивительной — казалось, полевой жаворонок вдруг запел под высокими сводами зала.

В перерыв Васю Назымова обступили со всех сторон. Кто? Откуда? Как пришёл к народной песне? У кого учился?

И так же просто и скромно, как пел, Вася Назымов отвечал: киномеханик с Мезени. Живу в родной деревне. Петь научился у бабушки, возле которой рос с братом.

Васю Назымова пригласили петь сразу три известных народных хора. Но он отказался.

— Не,— сказал Вася,— к себе на Мезень поеду. Я Мезень люблю.

И уехал.

Через год я специально навёл справки: где Вася Назымов?

На своей Мезени. Всё так же работает киномехаником и поёт в сельском хоре.

Ещё до войны, студентом, записывал я сказки на своём Пинежье. Раз попалась старуха — день записываю, два записываю, три — всё сказывает.

— Много ли ещё, бабушка? — спрашиваю.

— А кто зна. Не считала. Тут который год внучек заболел, фершалица приказала на улицу не пущать, дак я три недели сказками его удерживала. С утра до темени сказывала. Ну, всю-то себя не опорознила. Много ведь людей-то на Пинеге жило. Сколько их, сказок-то, за века насказывали!

— Мелкий пошёл народишко. Морошка. Война подкосила людей-то. Голод-то этот затяжной. После войны ребят в армию надо брать — слёзы: не вытягивают ростом. Специально на откормку ставили.

А какие раньше-то богатыри на Пинеге жили! Слыхал про Авагора-то да Шавагора? Два брата были. Один на Авой горе жил — километра два повыше Верколы. Там и доселе борозды от полей видать. А другой — у Шавой — ниже деревни два километра.

И вот Авагор всё к брату на лодке ездил в бане мыться. Раз шестом толкнётся — лодка на сто метров вперёд летит. А то опять хватится который — топора под рукой нету: «Брат, кинь-ко мне топорик!»

И кидали. С горы на гору кидали. За четыре версты.

Вот какие на нашей земле люди-то в старину жили!

— У нас в роду все охотники были — и тата, и брат Иван, и дедушко. А моды не было медвежатину исть. Шкуру только сымали. Нельзя, грех великий, из людской породы медведь-от. Шкуру-то когда сымут, как человек лежит. Дедушко всё, бывало, сказывал: ране худо, говорит, было жить людям. Били, тиранили, ремни из спины вырезали. Вот люди и перевёртывались в медведей. Те, которые отвёртывались обратно, те снова человеками стали. А один мужик с жёнкой перевернулись через ножи да ножи-то и потеряли. Медведи-то, говорят, от их зародились. Вот и ногти, и пальцы, как у человека, только голова собачья.

— Хор Пятницкого… Ансамбль… Игорь Моисеев… А скакуны против бывалошного, вот что я тебе скажу, блохи на двух ногах. Могут они с ладошки девку в пляс пустить?

— Как это с ладошки?

— А вот так. Соревнованье. Кто кого. Кто позаковыристей да поинтересней гвоздь забьёт. Микша Ряхин забил.

Подзывает это Маньку Егора Павловича, та уж всяко в девки выходила, раз на гулянье пришла. «А ну-ко, Маня, встань ко мне на ладонь (понятно, ладонь была подходяща) да сойди в пляс с ладошки».

Сошла. А ежели не веришь, поезжай к нам в деревню — она ещё жива, Манька-то.

Красоту ландшафта на Руси создавали веками. Для деревни, для монастыря и церкви специально выбирали места, а если не находилось подходящего стройного места (название-то какое!), делали сами. Так был насыпан в своё время холм для церкви в селе Бронницы на Новгородчине. И затраты окупились. Красиво, как невеста непорочная, стоит на зелёном возвышении церковь. Один вид её вызывает прилив сил. А что должен был испытывать верующий человек, поднимаясь на холм!

— А как на небо восходили,— рассказывает ветхая старушонка, с ввалившимся ртом, с клюкой в руках.— Голубушка наша нерукотворная. Николай-чудотворец гору насыпал. Один але с анделами со своима. Так отцы наши сказывали. Так и зовётся: Николай-чудотворец. Раньше и вода на горе была. Взойдёшь да лицо обмоешь — как заново на свет родишься, как глаза прорежутся. Так вся божья красота и откроется тебе.

Дед Натальи Юдовны как-то по пьянке крепко-накрепко поругался с попом, а затем ещё и рукам волю дал: выбил у того рамы.

Поп не потащил соседа в суд, не наложил на него епитимью. Но обиду затаил. И вот когда у деда родился сын — окрестил его Иудой.

Напрасно дед умолял, ползал в ногах у попа, напрасно предлагал ему всякие дары: поп был неумолим.

От отчаянья, от ужаса, что его ребёнка будут звать самым презренным именем на земле, дед запил и вскоре умер, а сын его — Иуда — как только подрос, ушёл из родных мест на шахты.

На Пинегу приехали студентки-филологи. Очень хотелось записать заговоры. Спрашивают в каждой деревне, нет ли у них знахарки.

— Нету, нету, милые. Давно все вымерли.

Наконец в одной деревне улыбнулось счастье — есть знахарка. Живая. Через дорогу живёт.

Студентки прибежали к знахарке, взмолились:

— Бабушка, родненькая! Расскажи, пожалуйста. Нам для науки.

Старуха замахала руками: не знаю, ничего не знаю.

— Но, бабушка, вы же… Вас же… Ну хоть один маленький заговорчик… Про любовь…

Старуха опять начала отмахиваться и вдруг расплакалась:

— Что вы, что вы, девки! Да кабы я знала да ведала заговоры, да разве я жила бы всю жизнь без мужика?

Пять-шесть старых еловых бревешек, наполовину разъезженных, размолотых машинами, под бревешками канава со стоячей водой, а какое громкое название у моста! Столичный.

— Это в память о Северьяне Мотовилове, бывшем председателе колхоза, — ухмыляется шофёр.— Весёлый был человек. Ящик «столичной» строителям выпоил.

В заулке у Мерзлых по случаю смерти хозяина, старого вдовца, полно старушонок. Сидят на бревнах, на табуретках, охают, вздыхают, плетут разговор:

— Всё ходил Миколаюшко, жаловался — никто взамуж не хочет. Дождался невестушки. Сама Марья Гробовна подкатила.

— Да уж, эта невестушка не обманет. Надёжна.

— А ко мне вот Иван Гроб не едет. Заждалась своего жениха.

— Потерпи маленько-то. Очередь. Постарше тебя есть, их сперва оприютить надо.

— Заробился, заробился Иванушко. Много ноне работы ему. Каждый день у него свадьбы. Вчерась в Рожове старушку схоронили, позавчера сразу три старухи на Слуде убралось — вот сколько у него свадеб-то ноне.

— Ничего, ждите своего часу. Этот жених ещё никого не подводил.

Летний вечер. Деревенская завалинка. Старухи.

Мимо, бойко приплясывая, торит пыльную улицу Афанасий, известный деревенский враль.

— Афанасий, соври-ко,— кричат ему вдогонку старухи.

— Некогда. В магазин бежу — рыбу свежую дают.

— Чего-чего он сказал? — спохватились старухи, когда Афанасий скрылся за соседним домом.— Кабыть рыбу свежую, говорит, привезли. Ну-ко, побежали.

В магазин прибежали — отдышаться не могут.

— Мы за свежей рыбой, Таисья.

— За свежей рыбой? — удивилась продавщица.— Да откуда я вам свежую-то рыбу возьму?

— Афоня сказал… О лешак проклятый! Дак он ведь это соврал.

— Братан был, брат двоюродный. Годок. Сказки всё сказывал.

Помер давно, в ту ещё голодовку, в тридцатые годы. Дёготь в лесу гнали. Вот день-то отробили, сели ужинать, а он возьми да и ляг на нары. «Ванька, не дури, ешь, пока горяче». А дурить-то любил, мастер на всяки забавы был. Молчит. Я опять: «Ванька, вставай». Еда-то — похлёбка, мох да капуста, только и запихаешь в себя, пока горяча. Иван опять молчит. Подошёл — мёртвый.

Ладно, схоронили.

И вот он в первую же ночь во сне мне и явился: «Братанушко, ящик-то у меня какой тяжёлый». А как не тяжёлый. Домовища-то настоящего не сделали. Не выстрогали досок-то. Оголодали — не можем.

Долго он мне во сне жалился.

Егорко Максимов, ныне дряхлый старик-пенсионер, а в прошлом первый активист своей деревни, так вошёл в азарт во время коллективизации, что раскулачил своего тестя.

Наладился было Егорко раскулачить и отца своего (нет родных в классовой борьбе!), но тут уж возроптала вся деревня:

— Что ты, турок? У отца семь девок да самовар дырявый — не смеши людей-то!

Самое большое, самое яркое, самое сильное… Кто, когда и где не коротал время за этой игрой!

А вот рыбаки-любители, возвращавшиеся с Финского залива и по привычке заглянувшие в будку к знакомому сторожу (тут их застала снежная заваруха, в феврале дело было), традиционной игре придали свой оборот: самое диковинное событие в твоей жизни.

Люди все были разные, с разным жизненным опытом, и рассказы тоже были разные: весёлые, мрачные, грустные, печальные.

— Ну, а ты что расскажешь? — под конец, когда выговорились все гости, обратились к хозяину будки, весёлому старику.— У тебя что самое диковинное?

— У меня самое диковинное? — старик пьяно усмехнулся.— А как на лыжах сеяли.

— Чего, чего? На лыжах сеяли?

— Да. В пятидесятом году. Первого мая. На полях ещё снег пластинами, а мне приказ — я тогда в колхозе начальствовал,— сей. Да не могу, говорю. Снег на полях. На поля не попасть. «Сей, такой-разэдакой! Всю сводку портишь. Чтоб к вечеру был рапорт». Ну что делать? Времена были, сами знаете. Сам встал на лыжи и мужиков на лыжи поставил. Разбросали семена. Ну, а когда снег растаял да подошла пора сева, само собой, стали пересевать…

Валя Санина — огонь-девка. После культпросветшколы послали в Курью, где и клуб-то годами не открывался: не зря этих курян топляками зовут.

А Валя и топляков раскочегарила: на смотре художественной самодеятельности района куряне заняли первое место.

И вдруг вот эта Валя выходит замуж за Сашку В. Сашка — парень непьющий и зарабатывает хорошо — тракторист, но всё же против Вали мешок мешком. И потому пересудов по поводу этой свадьбы было немало.

Я тоже, как-то встретив мать Вали, завёл шутливый разговор: дескать, колдун Сашка, что ли, такую девку захомутал?

— Обедами взял,— сердито фыркнула Марина Михайловна.— Три года у ей кухарничал.

— Как кухарничал? Разве он тоже в Курье жил?

— С чего! На воскресенье да на субботу ездил. Три года ездил — и в дождь и в снег. «Поеду в Курью, хоть Валю накормлю». Знаешь, Валька днюет и ночует в клубе — не едала по-хорошему-то.

— Обедами, обедами взял,— убеждённо сказала Марина Михайловна и махнула рукой.— А ладно, поживут, нет, сколько — не моя забота. Нонь не старое время, можно и в разные стороны.

Новый аэродром в Д. разбит за райцентром, в лесу, который с незапамятных времён был облюбован косачами. По вёснам такие тока были, что просто стон стоял вокруг.

Аэродром не испугал птиц. Весной, когда пришёл срок их брачным играм, они вылетели на лётное поле. Их стреляли служащие аэродрома, стреляли охотники-любители, и все равно в течение трёх дней нельзя было поднять самолёты в воздух. И так продолжалось семь вёсен подряд, до тех пор, пока в прошлом году не убили последнего петуха.

— Мой родитель — хороший промышленник, сорок медведей убил. Сорокового-то медведя трудно убивать. Тата пошёл на сорокового-то медведя, с нами со веема распрощался. Товарища взял. «Ты, Микита, не трусь, смотри. В чело (в дыру-ту эту сверху, в котору медведь дышит) будешь слегой пихать, а я стрелять».

Ну, убил тата медведя. Микита жердиной поднял, Арапко, пёс у нас был, схватился драться, а тата и стрелил.

Ладно, радуется: пронесло. «Здря люди пугают. Сорокового-то я ещё всех легче убил».

А не пронесло. Стал шкуру сымать, за ножом — из рук выпал — нагнулся, да тут и живот порешил: на нож упал. Вот он, сороковой-от медведь.

Шумно, горласто за столом. Народ всё собрался с охотничьим уклоном — собачники, ну и о чём перво-наперво разговор? О собаках. О том, чьи пёс да сука лучше.

Сперва ещё стояли на земле, в меру загибали, а потом в раж вошли — всякие берега потеряли. Мой Лыско три дня и три ночи без роздыха куницу гнал, моя Векша — за рекой тетёра летела — облаяла, мой Пират у живого медведя мусьво выгрыз…

— Да бросьте вы сопли-то распускать! — осадил хвастунов лежавший на печи старик Петряев.— Подумаешь, какая невидаль — собака зверя гонит да птицу чует. У нас Чупко, бывало, комара облаял.

— Комара?

— Комара. Пошли раз в лес с отцом — неурожайный год. Ходим, ходим, день ходим, два ходим — ни пера, ни ногтя. А вот что значит хороший пёс — взлаял. Подошли к ели, большущая ель. Мы туда, мы сюда, туда посмотрим, сюда посмотрим, топором по стволу колотим. Нет никого. А Чупко лает, Чупко гремит. Тата ещё раз поглядел снизу вверх. Поглядел — комар. На суку на нижнем сидит. Вот какой нюх у пса был! А вы: мой зверя гонит, мой на птицу лает…

— Это сейчас-то ряб маленький, исть нечего, а ране-то, знаешь какой был? С корову. Да такой ересьливый, с таким норовом, что другим птицам житья не стало. И вот терпели-терпели птицы его тиранство да однажды и пожаловались богу: прими меры, сил никаких больше нету.

Ну, бог видит такое дело, решил исправить свою работу. Решил от ряба всем птицам мяса отбавить. Отбавлял, отбавлял, глянул, а от ряба-то почти ничего не осталось. Ладно, говорит, хватит. Вот так ряб и стал меньше всех. Не веришь? А тогда откудово же рябово мясо, белое, у глухаря, у другой боровой птицы? У глухаря, к примеру, самое вкусное мясо под крестцом, под коровушкой по-нашему, белое. Так и зовём: рябово мясо.

— Что у нас сегодня?

— Лещи жареные.

— Лещи! Ну дак мне голову. Поумнеть хочу.

— А разве лещи умные?

— Что ты! Умнее нас с тобой. Знаешь, как они сети проходят, когда на нерест идут? Хитрющая рыба! Вперёд вышлют самых опытных, так сказать, разведчиков. Те к сети подошли, на бок легли, потом встали на ребро, верёвку нижнюю у сети спиной подняли: пожалуйста, проходи, путь свободен. Ну, рыбаки и остались с приветом. Весь косяк беспрепятственно пройдёт.

Стишки П. начал писать рано. В духе анархической вольницы, когда-то свившей своё гнездо на Лиговке. На вечеринках (клубов тогда не было) подзадоривали:

— Валяй, Мишка!

Но поэтом П. стал только в войну, когда его тяжело ранило и он на два года потерял зрение.

— Глаза ослепли, а мозг стал глазастей. Впервые стал думать, что к чему. И ещё: всю жизнь свою увидел заново. Глаза не видят, а у меня такое зрение открылось, что каждая травинка на дворе меж булыжников ожила… Вот тогда-то я и написал стихотворение, про которое Тихонов сказал, что в нём птица поэзии отложила своё золотое яичко…

Теплоход «Латвия». Первые дни круиза вокруг Европы. На верхней палубе возле молодого штурмана-здоровяка толпа туристов. Всех волнует одно: что их ждёт впереди? Первый раз в море.

— Ну, это как повезёт,— отвечает, улыбаясь, штурман.— Триста сорок судов ежегодно тонет.

— Триста сорок? Да откуда это известно?

— Известно. В Англии есть служба такая: все аварии, все катастрофы на море регистрируются.

— Ну, это, наверно, развалюхи какие-нибудь тонут, а у нас вон какой корабль! Новенький! По последнему слову техники.

— Ничего подобного! — возражает штурман и при этом весело скалит белые выпуклые зубы.— К примеру, волны-убийцы. Любое судно разламывают.

— Какие, какие волны? Убийцы?

— Ну. Всё чинно, благородно, идёт себе кораблик, ни о чём не думая,— вдруг шторм, две крутые волны — одна, скажем, под нос, другая под корму, судно повисает в воздухе и бенц — пополам. Мамы не успеешь выговорить, а не то что SOS подать.

Белый ужас на лицах путешественников. Наконец кто-то находится:

— Ничего, мы не в океане, а в Средиземном море. А Средиземное море, известно,— лужа.

— Ничего себе лужа,— опять весело скалит зубы штурман.— А знаете, сколько в Средиземном море кораблей тонет? То-то. И причём как тонет? Бесследно. Гребёт, гребёт это кораблик, отстукивает себе радиограммы, бенц — и пропал. Вот какая это лужа.

Кто знает, сколько бы ещё продолжалась эта утешительная беседа, но тут штурмана-весельчака позвали к капитану.

Идиллические времена были в первую мировую войну.

В Закарпатье, рассказывал отец Минны Эрастовны, они день-два повоюют с австрияками, даже в атаке штыковой сшибутся, а потом, как ни в чём не бывало, сходятся у речки, шириной с комнатёнку: на одном берегу — они, русские, а на другом — австрияки. И тут уж ничего, решительно ничего не было от войны, а были просто люди, была просто жизнь: стирали бельё, выколачивали вшей, обменивались хлебом, махоркой — благо у русских хлеба было вдоволь, а у австрияков опять с табачком было попроще.

Вообще австрийцы в значительной мере жили за счёт русских: немцы-генералы, командовавшие русскими дивизиями, частенько делали так, чтобы русский скот, который пригоняли на фронт, попадал им в руки.

От австрийцев наши солдаты узнали и о Февральской революции. Однажды австрияки прямо с обидой в голосе закричали со своего берега:

— Рус, зачем скинули нашего каптенармуса?

— Чего, чего? Народ крупнее супротив прежнего пошёл? Силираты — новая порода объявилась? Насчёт силиратов не скажу, потому как у нас про таких вроде не слыхать. Всё о двух ногах да о двух руках, как ране. А насчёт того, какой народ в старину был,— помолчим. Пашку моряка помнишь? Не слыхал, как он за реку с невестой попадал? Ну как же! Подъехал к реке на паре — плот на другой стороне. Чего? Ждать, покуда пригонят? Так переплывём. В Цусиме не потонул, дак неужели в Пинеге утону!

И не утонул. Лошади всплыли, сам с невестой всплыл, тарантас на дно уволокло, а он в одной руке невесту держит, в другой вожжи, да орёт на всю реку: «Врёшь! В Цусиме глубже было!» И выплыли. Правда, жёнка после того два года у старух ладилась, а сам-то он как с гуся вода. На берег вышел — только отряхнулся.

А про Ваню Маленького слыхал? Слыхал, как он по сено ездил? Увидит, бывало, кобыла вспотела: «Ну-ко, Зорька, передохни маленько». Выпряжет, сзади воза привяжет, а сам в оглобли. И вот раз так-то впрягся, и вдруг — хлоп дерево на его. Дерево, не жердинка. Ветром сдуло але ещё чего там. Дак что, ты думаешь, Ваня Маленький сделал? Перекрестился. «Слава богу, что на меня упало, а не на Зорьку. А то бы пропадать мне без лошади». Во какой лешак был. Маленький, ха-ха!

Хватит этих придмеров але ещё раскручивать? Могу. И про то, как ране робили, могу, и про то, как гуляли и умирали.

Артюга Хыш в Едоме жил. Это уж я не со слов, сам видел. Раз закатываюсь в эту самую Едому (я тогда в рекрутах гулял) —что такое? Лошади вскачь навстречу — в праздничной сбруе, с колокольцами, гармонь наяривает. А дело-то — пост великий. Похороны! Артюгу Хыша, старика тамошнего, на кладбище везут. Приказал: как помру, не плакать у меня, не горевать, а веселиться, вино пить. Вот сыновья и сполняли волю отца. Строгий был, даром что всю жизнь скоморошил.

Так-то, такие вот в старину люди у нас жили, а что получится из этих — как ты их назвал? силираты? — это мы ещё поглядим.

— Справедливости на земле нету. Бог одной буханкой всех людей накормил — сколько молитв, сколько поклонов. Я ещё маленькой была, отец Христофор с амвона пел: и возблагодариша господа нашего, единым хлебом на-кормиша нас… А про меня чего не поют? Я не раз, не два свою деревню выручала. Всю войну кормила. Мохом.

Раз стала высаживать из коробки капустную рассаду на мох. Смотрю: ох, какой хорошенькой мошок! Чистенькой, беленькой. А дай-ко я его высушу да смелю. Высушила, смолола. Ну мука! Крупчатка! В квашню засыпала, развела, назавтре замесила (мучки живой, ячменной горсть была), по сковородкам разлила — эх, красота!

Ладно. В обед, на пожне, достаю, ем — села на самое видное место. Жонки глаза выпучили — глазами мои хлебы едят. «Офима, что это?» А это, говорю, мука пшенична моей выработки. Дала попробовать — эх, хорошо! «Где взяла? Где достала?» На болоте. Назавтре все моховиков напекли — ну, не те. Скус не тот. Опять: сказывай, где мох брала. Я отвела место на болоте — всю войну не знали горя. Уродило, не уродило,— мы сыты.

Думаешь, мне благодарность была? Спасибо сказали? Тепере-ка клянут. У всех желудки больны. От Офимьиного хлебца, говорят. От моха.

— Я помню, как коней сдавали в колхоз. Воронейко у нас был, Кузькин конь звали — по тате. Бабушка — повели на общую конюшню — целую шаньгу вынесла, чтобы он съел на прощанье. Могутной, хороший конь был. Вожжи не тронь — успевай только в сани пасть.

И вот ночь переночевал со всема на общей конюшне, а утром садимся за стол — он под окошком, Воронейко-то. Мы отвели раз, отвели два, а потом и председатель прилетел — злой был, Васька Беспалый: «Я, говорит, знаю вас, подкулачников! Вы нарочно коня прикармливаете, чтобы колхозный строй подрывать. Я, говорит, покажу вам кузькину мать!»

Тата весь день с ребятами дом огораживал, хода Воронейку перекрывал, а тот всё равно к дому своему бежит. Стучит, бьёт копытами по огороде. Потом слышим: пропал наш Воронейко, ногу сломал.

Тата уж когда помирать стал — в том же году осенью помер, покаялся:

— Я, говорит, ребята, коня порушил. Боялся, чтобы Васька Беспалый не упёк нас куда.

— Сегодня не будем те́лек смотреть: бабушки умершей память завтра. В прошлом году умерла, до ста семи лет двух месяцев не дожила. А сто-то пять было, она ещё со мной в лес ходила. По грибы. Идёт сзади меня, плачет да стегает себя вицей по ногам. Я говорю: что ты, бабка, с ума сошла, по ногам себя бьёшь! А она: «Что худо и идут. Я ведь за тобой угнаться не могу».

Подумай-ко, какие у нас ране лиственницы водились. Нет, мы против их ольха чахлая да осинник.

Иду Широким холмом. Замшелые ельники, ягодные болота, травники, сухие веретейки-грядки, выстланные весёлым курчавым беломошником. Все места, все урочища, которые любит дичь. А самой дичи нет — за весь день ни единого пера не видел.

И вспомнилось мне, что именно через этот Широкий холм пролегал когда-то охотничий путик Максима Матвеевича.

Максим Матвеевич с малых лет кормился охотой, и его путик, его охотничьи угодья не имели себе равных. Осенью пойдёт силки проверять — глухарей да рябов столько напопадает, что из лесу вынести не может. На лошади иной раз приходилось ездить.

Ваня, племянник Максима Матвеевича, сколько уж лет упрашивал старика:

— Дядя, покажи мне свой путик, пока ходить можешь.

— Покажу, покажу, Иванушко,— отвечал старик и всё откладывал и откладывал. Жалко было вводить в свои угодья другого человека, хоть этот человек и доводился самой близкой ему душой (Максим Матвеевич был холостяк), потому что путик этот — вся его жизнь, все его радости за восемь десятков лет.

Наконец подошло время, когда откладывать дальше было некуда, и старик сказал:

— Пойдём-ко, племяш, в лес, я тебе свои угодья передам.

Пошли. Переехали в лодке за Пинегу, начали подниматься вверх по ручью, а старик и идти не может.

И тогда он сел на старый пень и заплакал:

— Ох, Иванушко, Иванушко, мне ведь не сходить. Не несут ноги. Наказал меня господь за жадность.

Так и задичали, захирели знаменитые угодья Максима Матвеевича.

Старик не вставал с постели всю зиму и всё спрашивал у сына:

— Земля-то скоро будет тёплая?

— Скоро, скоро, отец.

Наконец однажды утром сын сказал:

— Вот и отогрелась земля, отец. На горбылях сегодня первую отпотину дала.

В тот же день к вечеру старик умер.

— Голова-то болит. Мужик расколотил. Кругом могилы хожу. Раньше утром встану, солнышка ещё в окошке нету, а сейчас бы встать — нет, не могу, голова не вылежалась. Кабыть отерпла.

Он крутой у меня, мужик-от. Нужда, все как в яме сидим. А он руками-то слабоват, вот и навоюет меня.

Грамотный, а руками необразованный. Уйдёт, запьёт, а дома и хлеба нету. Я голодом роблю, дети по неделе на картошке сидят. Вот и учатся худо, вот и не хвалят моих детей учителя. А с чего будут хорошо-то учиться? Картошка — не теперь сказано — глупее хлеба.

Ничего подобного доселе не видал. Небольшой зелёный садик возле сельского Дома культуры, и в том садике не один, не два, а целых пять гранитных обелисков, воздвигнутых в честь земляков, удостоенных на войне звания Героя Советского Союза.

Иду, притихший, от одного обелиска к другому, всматриваюсь в фотографии. Все лица как лица: простые, русские, от земли. Молодые, безусые, на возрасте… И вдруг — подросток, вдруг мальчик. Хмурый, широкоглазый, крепколобый, коротко стриженная голова, ситцевая, в прямую полоску, домашнего пошива рубашка с прямым, наглухо застёгнутым воротом.

Начинаю невольно припоминать имена детей — Героев Советского Союза. Лёня Голиков, Саша Чекалин… А как же я не знал их собрата — сибиряка Митю Шкурата?

— Нет,— говорит директор Дома культуры.— Шкурат в девятнадцать лет подвиг совершил. Фотокарточки другой не оказалось. За всю свою жизнь парень один раз сфотографировался. В шестнадцать лет, когда паспорт получал.

Я долго вглядывался в фотографию Шкурата. Вглядывался в нашу историю.

Бедно, скудно жили, так скудно, что простая фотокарточка была порой немыслимой роскошью…

— У нас Ваня Пахомов самый весёлый в палате был, хотя обеих ног не было. Всех утешал, всех на жизнь наставлял. А утром, как только объявили победу, по радио, выбросился из окна.

Почему выбросился-то? Жена была злая? Не думаю. Пока война была, держался, а из войны в мир переступить не мог. Не на чем. Ног-то у него не было.

— Из щукаревой породы? Секретарь райкома из щукаревой породы?

— Да не то что из породы. Чистый Щукарь!

И вот ради этой-то диковинки я и дал крюк в шестьдесят километров. Потому как всяких районщиков на своём веку видал: толковых и растяпистых, горластых и вежливеньких (до тошноты!), законников и «мне всё нипочём» — широка Русь-матушка, но чтобы районом заправлял дед Щукарь или хотя бы человек сродни ему — нет, такого и представить себе не мог.

Меня разыграли, я это сразу понял, как только увидел Черепанова.

Маленький, подростковый ростик, старательно зачёсанные, только что не зализанные волосы, очки — да что тут от Щукаря? А сама манера говорить? Часа три или четыре не отходил от него, видел и слышал, как разговаривает с работниками райкома, с председателями колхозов, с шабашниками, слышал, как говорит по телефону,— где смех? Где шутка? Всё деловито, на полном серьёзе, даже скучно.

Взыграл щукаревский талант в Черепанове вечером, когда мы выехали в ближайший колхоз да на зелёном бережку озера разобрались с ухой.

Анекдоты, байки и присказки, всякие истории и были, припевки с перчиком…

Все, кто был у озера (а собралось немало, из деревни притащились), все катались по земле. Только он, Черепанов, сидел неподвижно и невозмутимо, как божок, поблёскивая выпуклыми очками.

В тот вечер, когда мы уже возвращались в райцентр, я полюбопытствовал:

— А это щукарство не мешает вам как секретарю?

— Не замечал. Народ любит шутку. Иной раз в такой закрут попадёшь, только благодаря шутке и вынырнешь. Ну, а начальство… Это уж всё зависит от того, какое начальство. Один раз я за своё щукарство от самого секретаря обкома благодарность получил. Семинар был районщиков. Повезли в автобусе за город показывать одно хозяйство. А холодно, и ни выпивки, ничего такого. А тут ещё буран, на нашу беду, разыгрался (в феврале дело было) — как в капкан попали. Люди приуныли, замёрзли. Вот кто-то и говорит:

— Ну-ка, Черепанов, погрей маленько народ.

Погрел. Ни одного обморожения не было. Часа три рот не закрывал.

Председателю колхоза «Авангард» вкатили в районе очередной выговор. На этот раз за то, что на скотных дворах у него девятнадцать яловых коров.

А вот за то, что у него в колхозе половина девок да баб яловые (мужиков нет), за это никакого взыскания не дали.

И он, рассказывая мне о делах в колхозе, горько пошутил:

— А между прочим, у нас вся загвоздка в яловости баб да девок. И покуда мы ихнюю яловость не ликвидируем, не ликвидируем и коровьей.

Ничего не осталось от Вани, любимого младшего брата Анны Афанасьевны.

Карточек в войну не делали (а Ваню ваяли на войну в сорок третьем, семнадцати лет), единственное письмецо-треугольничек, которое пришло от Вани с фронта, выкурил по недосмотру непутёвый сосед Петруха, одежонку, какую носил Ваня, тоже выносили ещё в войну.

Правда, когда-то для утешения больной матери Анна Афанасьевна заказала заезжему художнику Ванин портрет (тот нарисовал его по её рассказам и красиво нарисовал), но у самой-то у неё не лежала душа к этой картине.

И вот вдруг Анна Афанасьевна узнает: у соседки, такого же старого гриба, как она сама, сохранилось от Вани медное колечко, которое он подарил ей перед самым уходом в армию. Тогда, в войну, модно было делать колечки из медных денег.

Анна Афанасьевна взмолилась:

— Отдай мне, Марья, колечко. Бога ради отдай. Всё, чего у меня в дому есть, не пожалею, а у меня хоть одна живая памятка о Ване будет.— Она сразу, с первого взгляда всем сердцем прикипела к колечку.

— Нет, не отдам,— сказала Марья.— Ни за какие деньги не отдам. Тебе нужна памятка о Ване, да и мне нужна. Что ты, я ведь тоже любила Ваню. Он ведь, когда дарил это колечко, что сказал мне? «Жди». Вот я и жду.

Афанасий Егорович, больше известный в деревне как Афонька Жила, добрую половину жизни судился со своими детьми, с каждого взыскивал алименты. Ну, а как он мытарил и притеснял жену, про это и говорить нечего: та, бедная, не пивала чая с сахаром досыта.

Перед самой смертью, однако, на старика нашло просветление, и все свои сбережения (а они у него были немалые, хороший, работящий был плотник) он отписал детям. И тут он познал такую радость, такое счастье, какого ни разу не испытал за всю свою долгую, муторную жизнь.

— Ох, ох, ребята,— обливаясь слезами, говорил он из последних сил,— как жизнь-то у бога хорошо устроена. А мне этой хорошей жизни только и выпало, что один день.

Маленькая, с десяток домов лесная деревушка на Новгородчине. Из тех, что принято называть неперспективными.

Жителей —одна старуха. В избе куры, кошки. Живут все скопом.

— Худо одной-то, бабушка?

— Дак уж, знамо, несладко. Ну, летом-то — не пообижусь — вольная воля. А зимой-то, не знаю, как тебе и сказать.

— С дровами трудно?

— Дрова-то бы ладно — я хлевы топлю: и свои, и соседские. С водой — беда. Колодец у нас в том конце деревни, на лыжах надо идти, а куда я на лыжах, когда по избе едва хожу. Снег топлю. Чистая бы водица, а не могу вот привыкнуть к небесной воде. Земной надо. Как попью, так и рвать почнёт.

— Надо на центральную усадьбу переезжать.

— Да кому я там нужна, родимой! Детей нету. Не получились. То ли земля худа, то ли семена. Меня ведь замуж-то выдали, я на свадьбе впервой мужика своего увидела. Почну рассказывать, никто не верит. А я уж нисколешеньки не вру. Ране всё старики решали. Не жених меня выбирал, а его родители. Из хорошего житья, работящая — чего ещё надо? Вот так меня и выдали. Ну, ничего жили-то. Непьющий был и не бил меня. На войне на этой пропал…

Помолчала и спокойно закончила:

— Худо, худо одной. Да теперь уж недолго. Зимой-то, как холода начнутся, помру.

Кузьма Иванович в самые трудные годы держал корову! Один, не то что некоторые: кто копыто, кто два.

Но когда старику перевалило на восьмой десяток, пришлось и ему подводить черту под домашней живностью: его ли старыми ногами, вырванными работой, месить сыролесье да собирать сено по глухим ручьям?

На счастье Кузьмы Ивановича, когда он со старухой вёл на вязке свою Жданю в госзакуп, дорогу ему пересёк председатель. Посмотрел сверху вниз — на лошади верхом ехал, всё понял сразу и дал команду поворачивать назад.

— Ты же с тоски помрёшь без своей скотины! Чем жить-то будешь? О чём заботиться? А что касаемо сена, то вот тебе за труды твои колхозные — бережина[1] ниже перевоза, как раз напротив твоего дома. Правда, пожня малость подзаросла кустом, но это уж твоя забота — при желании за одну весну расчистить можно.

Кузьма Иванович так и сделал — ещё по снегу вырубил ольшаник и ивняк, а снег чуть согнало, каждый пень, каждый пёнышек выдрал — откуда только и силы взялись.

С тех пор пятнадцать раз выходил с косой Кузьма Иванович к реке. И не работа была, а праздник. Сыновья, дочери, зятья понаедут из города — целая бригада, только успевай распоряжения отдавать.

В последнюю страду, шестнадцатую по счёту, сам Кузьма Иванович выйти на пожню уже не мог — ноги отказали напрочь ещё весной, да и худоба какая-то напала, весь высох как щепка, но ум у него был по-прежнему ясный, и он по-прежнему руководил сенокосными работами. Утром наказывал: сделать то-то и то-то и так-то. А вечером выспрашивал, что сделано и как сделано. И отдавал новые распоряжения.

Однажды утром Кузьма Иванович попросил:

— Вывезите меня сегодня на пожню. Я сегодня помирать буду.

— Папа…

— Везите.

Не привыкшие возражать отцу дети запрягли лошадь, уложили отца на телегу — сидеть он уже не мог.

На покосе Кузьма Иванович сказал:

— Снимите меня с телеги да положите на угорышек — чтобы я и реку, и вас, и весь свет белый видел.

Положили.

— А теперь идите. Возьмите грабли, да работайте и пойте.

— Папа, но как же тебя одного оставить?

— Делайте, как сказал.

Дети послушались. Взяли грабли, рассыпались по лугу и начали загребать сено. И петь любимую песню отца:

Через час, когда работающие сделали перекур и подошли к старику, он был мёртв.

Удивлению моему не было предела: девка — плотник! И добро бы там какой-нибудь хлевок сварганила, сарай сколотила, ну, баньку, наконец, а то ведь дом срубила. И какой дом! Ладненький, весёленький, со светёлкой-чердаком, а у той светёлки-чердака ещё балкончик с точёными перильцами — терем!

— Не ты, не ты один ахаешь,— разговорилась старуха-мать.— Все не верят. Топор — не прялка, у мужиков-то не у всех в руках держится. Да нужда чему не научит. С пятерыми девками я после войны осталась — за всем, за каждой безделицей в люди бежи. Гвоздь какой вколотить, доску прибить — напросишься. И вот Майка всё это с малых лет видела — последняя у меня, с малых лет начала за топор хвататься. А в школе-то на уроках труда она уж табуретку сделала. Да, табуретку. Теперь жива. А там дальше да больше, и до дома дошла. Ну топор счастья бабе не приносит.

— А что?

— А то. До тридцати одна за стол садится. За худого да безрукого сама не хочет, а рукастый — «не хочу топора в кровать».

Майка — она как раз в это время вернулась из лесу с полнёхоньким коробом красных сыроег и масляных груздей — на топор не походила, это уж мать хватила через край.

Лёгкая, синеглазая, грудастая — не каждый день такую увидишь. И в душе у меня опять начали подниматься сомнения.

Майка разрушила их. Она взяла топор, доску еловую и живёхонько вытесала маленькое весло. На память.

— Две собаки, два волка в дом ко мне залезли, беда, маются девки — и Муза, и Ольга. Зато уж мала — Галька — в рубашке родилась. Три года живут с Евгешей — нахвалиться не могу. Ни разу слова поперечного не сказал, скорей я перетыку поставлю. А выпьет — его и не чутко. «Галька, где у нас мужик-от?» — «Не знаю, вышел куда-то». Я заворчу: дура, не знаешь, где мужик. Пробросаешься! Схвачу какой ватник, побежу на улицу. А он на кухне — спит. У самой печки калачиком свернулся. На подстилочке, которая котёнку постлана. Вот какой у меня зять-то.

Ну, одно худо: на ребят чура не знают. Три года живу с има — и три ребёнка. Та как стреляет. Да вы, говорю, с ума сошли. А ежели, говорю, десять лет проживёте? «А десять ребёнков будет»,— смеются. Я говорю: меры каки примайте але хоть выходные дни заведите — по разным койкам спите. Опять смеются: «Нет, говорят, покуда тёща жива, не будем выходных заводить. Везде людей не хватает, надо государству помогать».

Вот какой у них сказ. А разве я могу валандаться с ихними чурками? Здоровящих делают — по три с половиной да по четыре килограмма. Мне семьдесят три года, руки ещё от работы в колхозе высохли — которым местом держать эдаки-то самовары? Да и Музу, и Ольгу когда надо проведать — не все у их жить. Те только тогда и вздохнут, когда я приеду да когда острастку тем бандитам дам.

У Александры Михайловны возле дома целая псарня — полно собак и собачонок.

Спрашиваю:

— Ты что, Михайловна, по выведению собак решила специализироваться?

— С чего! Сиротины всё это да подброски. Заведут собачонку, поиграют сколько, а потом надоест — на улицу. А то и щенка слепого принесут: «Александра Михайловна, я вам щеночка принёс» — «Да зачем он мне? Понеси бога ради, откуда принёс». А час спустя какой на крыльцо вышла, щенок-то там ползает, коготками по полу скребёт. Ну, и жалко станет — плеснёшь молока. А раз плеснула — всё, больше не выгонишь.

— Меня ребята боятся. Я подхожу к дому — все по углам. А чтобы к столу подойти, когда гости у меня,— никогда! Все на кухне. Старшему парню двадцать лет, трактористом работает — все деньги до копейки отдаёт. А в кино идёт — тридцать копеек просит. Раз попросил: дай, мама, шестьдесят. У меня глаза на лоб. Куда, говорю, столько? Не закурил? «Я девушке билет хочу купить».

Такие, такие у меня дети. А отца ни во что не ставят. Да тот и сам не больно их строжит. Придёт домой под мухой: «Ребята, давайте шалить». Ляжет на пол: куча мала! Але кто проштрафился, проворовался, грозу надо дать — ему уж не дать. Глаза, как девица на выданье, опустит, со стыда весь сгорел, а то ещё лучше: началась у матери выволочка — из избы вон. Дак с чего же такого отца будут уважать?

Я, я за мужика в доме.

Семилетний Петька Рытвин вбежал по старой лесенке на сеновал и пришёл в ужас: дядя Сеня мать душит.

Опомнившись, он выскочил на улицу и к соседу:

— Дядя Вася, дядя Вася! Иди скореича к нам: дядя Сеня маму душит.

— А где душит-то?

— На сеновале. На перине нашей.

Дядя Вася засмеялся:

— Ничего, пущай подушит. От этого душенья не умирают.

Прошло десять лет. Петька вырос, получил права тракториста и, напившись по этому случаю, жестоко, до полусмерти избил дядю Сеню. А потом пришёл домой, снял со стены фотокарточку убитого на войне отца и ушёл из дому.

Петьку искали, подавали в розыск — пропал парень.

— Ничего, объявится,— утешали соседи убитую горем мать.— Объявится. Куда ему деваться-то?

Но идут годы, сменяется одно лето другим, а от Петьки всё нет и нет никаких вестей.

Зелёными холмиками, горками и горушками качусь как сказочный колобок и однажды вкатываюсь в деревню, широкая улица которой поросла курчавой травкой-муравкой, и по той травке по муравке ни единой телеги, ни единой машины не проехало.

У первого дома под старыми окошками, щедро, по-ярославски украшенными кружевными наличниками,— старая старуха. Сидит на завалинке, опершись острым подбородком на батожок, и вся в слезах.

— Что, бабушка, случилось? Из-за чего плачешь?

— А из-за тоски, батюшко. По ребячьему крику соскучилась. Раньше у нас об эту пору звоном звенит деревня от ребячьего крика, а. ныне ни одного ребятёнка малого во всей деревне не осталось.

— Говорят, один сын не сын, два сына полсына, а вот три сына — сын. А у меня четыре было и одного не вышло. На войну ушли и всех убило. На трёх месяцах четыре похоронных мне подкатило! Дак как, думаешь, легко мне было?

Первой был Оленька, Олексан, второй сын Петрышко, а третей сын Семёнушко, а четвёртый был Иванушко, тот уж поздно родился, через семь годов после Семена.

Внучка на той неделе карточки со стены сняла, в школу поносит: «Бабушка, которого пуще жалко? Папу (от старшего, от Ольки) але дядю которого?» А укуси, говорю, себе пёрстышек один, да другой, да третий, да четвёртый — которому пуще больно? Дак так же сын: кажной у меня под сердцем лежал.

Семёнушко, бывало, придёт да говорит-говорит, всё расскажет: как роблю, сколько получаю, мама. Да принесёт хлеба, да скусного чего, да всё на стол и выложит:

— Ешь, мама!

Что ты, парень, говорю. Неладно ведь эдак-то. Мы с тобой исть-пить середь бела дня сели, а молодка на работе. Так, говорю, и жены лишиться можно, не прежние времена.

Засмеётся:

— Я завтре опеть наберу всего в лавке.

Не посудачу, не посудачу ни на которого: все сыновья, что Олексан, что Пётрышко, что Иванушко, почитали матерь. Все.

Теперь внучата есть, от Иванушка только росточка не осталось, тот сам росточек был, семнадцати годков на войну взяли, ничего робятка, бабку не обижают, всех бабка выростила, и с деньгами живу: за старшего двадцать два рубля получаю. Ну, радости нету от внуков, что от детей. Не поговоришь, не согреешь душу словечком.

У деда Семена отнялись ноги. Тяжкие дни наступили для одинокого старика. Хлеб, дрова, вода — всё надо. А кто принесёт? У детей оказалось волчье сердце — ни один не проведает. Выручала от случая к случаю пятнадцатилетняя внучка Лида.

Раз вечером дед Семён, прождав внучку целый день, выполз с ведром на крыльцо — пересохло горло, глотка воды с утра не было. И вот счастье — по дороге бежит внучка.

— Лида, принеси воды.

— Некогда! В кино бегу.

В тот же вечер дед Семён повесился у себя в избе, на жёрдочке возле печи.

Собравшаяся на похороны родня — сыновья, дочери и прочие — на все лады поносили старика:

— Бесстыдник! Всех нас осрамил. Большая беда — воды не принесли. А в войну-то как жили — забыл? Хлеба по неделям не видали.

— А теперь давай за дядю Толю.

— За дядю Толю? Не пьют за мёртвых-то.

— Ерунда! Дядя Толя для меня и мёртвый живее всех живых. Знаешь, как он погиб? В сорок втором году дядя Толя попал к немцам в плен, но его как местного жителя (мы родом с Крыма) отпустили, и он стал работать на электростанции техником. Там, где и до войны работал. И вот нашлись суки — выдали дядю Толю гестапо… Связь с партизанами, секретарь парткома… Дядя Толя действительно был связан с партизанами, но секретарём парткома никогда не был. Выпивоха, скандалист, первый хулиган в посёлке — да его на пушечный выстрел к партии не подпустили бы, даже если бы и хотел.

Вот перед смертью, когда уж на расстрел повели, дядя Толя и послал прощальный привет бабушке, своей матери. Сперва хотел было записку, да бумаги не привелось, ну он и выдрал из головы клок волос с кожей. Понимаешь? Выдрал и со знакомым из охраны передал.

Бабушка до девяноста пяти прожила. А когда умирала, передала эту памятку самому младшему в нашем роду.

По утоптанной, хорошо нагретой обочине песчаной улицы бежит Наденька-зоотехник. Росточком невелика, не в нынешних акселератов, но такая славная, такая беленькая, так красиво перебирает крепкими, ещё не успевшими загореть ногами в красных босоножках, что глаз не отвести.

Вдруг Наденька круто затормозила, припала к земле.

— Что случилось? Не ногу подвернула?

— Нет, босиком пробежаться решила. Шла-шла да вспомнила, как в детстве бегала, ну, нету терпенья. А ладно, думаю, пускай смеются, кому хочется.

И в следующую минуту Наденька, держа в руках босоножки, уже строчила серёдкой улицы.

И я смотрел-смотрел на её сверкающие на солнце сытенькие ножки, на всю её млеющую от удовольствия плотненькую фигурку с высоко поднятой льняной головкой и тоже начал снимать туфли.

— Выключатель у меня перегорел. Иду к управдому: так и так, авария дома небольшая. Пришлите рабочего. «Пиши заявление».— «Я неграмотный». Принципиально не захотел писать. Что это такое? По каждому пустяку бумажка. Ну заявление за меня написали — из уважения к годам.

Ладно. Назавтра жду. Утром нету, днём нету, является за пятнадцать минут до окончания работы. Молодой парень. Нынешняя, так сказать, рабочая смена.

— Чего у вас?

— Света нету. С выключателем, наверно, что-то не в порядке.

Потрогал выключатель, покрутил головой.

— Сегодня не успею. Работа тут немалая. Придётся до завтрашнего дня подождать.

— А почему же, говорю, ты раньше-то не пришёл?

— А раньше никак нельзя было. Раньше в других квартирах чинил…

— Значит, без света мне сидеть?

— Да уж так,– смеётся.

— Посмотри-ка, говорю, на часы на стене. Сколько там накачало? Без десяти семь?

— Без десяти.

— Садись,– говорю.

Подал ему табуретку, сам снял пиджак, надел фартук, надел очки, раскрыл у него чемоданчик, взял отвёртку. Починил за семь минут.

— Ну,— спрашиваю,— сколько надо времени, чтобы починить выключатель?

Ухмыляется:

— А зачем же вызывать, раз сами всё умеете?

— А затем, говорю, чтобы на тебя, подлеца, посмотреть.

— Но-но…

— Без «но»! Сиди и слушай, что тебе говорят. Ты это почему же пришёл ко мне без четверти семь, а не раньше? Чтобы бутылку с меня сорвать, да?

— Папаша, попрошу советского рабочего не оскорблять.

— Какой ты, к дьяволу, рабочий! Ты мерзавец, а не рабочий. Рабочий — это я. Потому что у меня совесть рабочая есть. Понятно тебе, что такое рабочий?

Тут работяга заговорил уже другим голосом:

— Дедушка, не сердись. Выпить-то кому не хочется, а где возьмёшь денег? Семья. Жена песочит…

— Худо песочит! Вы спились, свиньи. В выходной день мёртвые, в рабочий день еле ползаете. Докуда это будет?

В общем, преподал урок. Раскалил так, что сквозь землю провалишься.

Не провалился. Назавтра встречаю во дворе — на ногах не стоит.

Заговорили о неустроенности, о бедах сегодняшнего бытия, о всевозможных недостатках, о болезнях, которые косят людей,— что за жизнь? Что за век?

Кое-кто вздохнул, кое-кто охнул, а кое-кто даже слезу пустил. И только одна старая Наталья Александровна невозмутимо улыбнулась:

— После войны я ни разу не плакала. Грех великий плакать, кто пережил блокаду да войну.

Ольгу Николаевну, молодую няню детсада, не узнать. Пришла на работу в длинной моднящей юбке с разрезом, в туфлях на высоком каблуке, с причёской, сделанной в парикмахерской.

— Что, что такое у вас, Ольга Николаевна? День рождения? Новоселье?

Ольга Николаевна поломалась сколько-то, словно для того, чтобы ещё больше разжечь любопытство у сослуживиц, а потом объявила:

— Иду в ресторан!

В ресторане Ольга Николаевна в свои двадцать два года ещё ни разу не была. Приехала из деревни, работала маляром, каждую копейку на одежду берегла, а потом вышла замуж, появился ребёнок — тут уж и вовсе не до ресторанов.

И вот ради такого события Ольга Николаевна пошла на неслыханные жертвы. Она, получавшая шестьдесят рублей в месяц, отвалила мужу-милиционеру (это его сослуживцы затеяли коллективный поход в ресторан) целых десять рублей. А кроме того, понесла немалые расходы на юбку, на укладку волос. А что стоило ей уговорить знакомых, чтобы оставить у них на вечер ребёнка!

Весь день Ольга Николаевна была само нетерпение. Постоянно смотрела на часы, постоянно бегала к зеркалу (упаси боже сбить причёску!), постоянно надевала туфли на высоком каблуке — маловаты были, не свои, у подруги взяла.

Наконец кончился рабочий день.

Домой, домой! Муж, наверное, уже не один час ждёт её. А назавтра Ольга Николаевна пришла мрачнее тучи.

— Что, что случилось, Ольга Николаевна? Какая беда у вас?

Полдня к Ольге Николаевне нельзя было подступиться, полдня не раскрывала рта и только потом, оказавшись с глазу на глаз в коридоре с немолодой уже, очень доброй воспитательницей, которую она любила, со слезами бросилась ей на грудь.

Не была Ольга Николаевна в ресторане. Прибежала домой, а муж лежит на диване пьяный. Не дождался вечера, пропил десять рублей.

У писателя С. младшему сыну четыре года. И вот этакий-то карапуз однажды вкатывается в кабинет к отцу с разобранным замком от входных дверей.

— Лёня, что ты наделал? Положи сейчас же на диван, а то потеряешь детали и шурупы — двери не закрыть.

С. был занят срочной работой, взяться за замок сразу самому было некогда, а когда освободился — замка на диване не было.

— Лёня, Лёня, где замок?

Лёня входит к отцу и радостно улыбается.

— Замок, говорю, где?

— В дверях.

— Как в дверях?

С. выбежал в переднюю и глазам своим не верит: замок действительно в дверях. Всё на месте, все шурупы, все винтики ввинчены, и сделал это четырёхлетний ребёнок!

С тех пор С. всем говорит:

— Лёнька будет механиком!

Тётя Паша, семидесятипятилетняя старуха, ни дня, ни часу не училась поварскому делу. Но мне в первоклассных ресторанах не доводилось обедать так вкусно, как у неё.

Тётя Паша не кухарничала — колдовала. Варит, скажем, она суп. Сельдерея, петрушки, укропчика, ещё какой травки положит — это само собой. Но зачерпнёт ложкой суп, попробует — не то.

Думает, хмурится, пожимает плечами: не хватает чего-то. А чего?

«А ну-ка брошу сухой грибок».

Бросила, опять попробовала и разъехалась в широченной улыбке: вот теперь что надо.

И так с любым блюдом — всегда что-нибудь сотворит неожиданное, найдёт никем не предусмотренную приправу, подливу.

У нас тётя Паша прожила полгода, а затем мы расстались.

— Неинтересно для вас готовить. Малоежки,— сказала она на прощанье и пошутила: — Так с вами и талант загубить можно.

Апрельское утро, на улице весна, солнце, от земли пар, а батареи в квартире раскалены — дышать нечем.

Звоню управдому:

— Что вы делаете?

— А ничего особенного. План выполняем по реализации топлива.

— А зимой, когда было холодно в квартире, как на улице, какой план выполняли?

Смеётся:

— А зимой мы выполняем план по экономии топлива.

Виктор Васильцов три года воспитывал племянника-сироту, и что же? К семнадцати годам племянник стал законченным прохвостом.

— Валька,— раз Виктор спросил племянника,— скажи, бога ради, где ты набрался всякой мерзости и пакости?

— У тебя, дядя Витя,— глазом не моргнув, ответил Валька.

— Как у меня? Да разве я когда плохому тебя учил?

— А ты подумай, подумай.

Виктор подумал и заколебался: а может, и в самом деле от него? Ведь он, чтобы правильно, на конкретных примерах воспитывать парнишку, литературку всякую подчитывал — и свою, и зарубежную. Авторитетов на помощь призывал.

Только вот вопрос: почему же он, сукин сын, отбросил всё хорошее, положительное, а всё плохое, отрицательное — взял на вооружение?

В десятом классе наголо, под нулёвку остриг волосы. Чтобы не ходить на танцы, не убивать время на пустяки. А как же? Мать работает прачкой, по двенадцати часов стоит у корыта, а он развлекаться будет?

Каждый час, каждую минуту — математике!

Гостиница в Москве. Горничная. Сгорбленная, бесцветная, худая, без зубов, старуха старухой.

— Сколько же вам лет, бабушка?

— Не бабушка я. Бабушкой-то меня жизнь сделала. Муж умер в пятьдесят восьмом году, оставил четырёх детей. И вот всех я вырастила, всем дала образование, а сама осталась без пенсии.

— ??

— На службу не поступала. 70—80 рублей дадут — разве прокормишь их? Вот я и ломила где только могла. Всем подрабатывала: стиркой, нянькой была, шила… Да всего не перечислишь.

— Ну, я думаю, такую мать и без пенсии прокормить можно.

Старуха вдруг расплакалась.

— Что вы, не только не кормят, на порог не пускают. Одна в Алжире была — матери стыдится, у другой муж видеть меня не хочет… А третья… Третья привезла ко мне на днях Алёшку, внучонка: поводись. Я поводилась день, а вечером повезла к ним. Только разделась, не успела отпыхаться: «Мама, собирайся: у нас гости будут».

Разговор услышала внучка Ирочка, пятнадцати лет: «Мама, что ты делаешь, ведь это наша бабушка».— «Не суйся, когда не спрашивают».

Ну, я оделась. Попомни, говорю, моё слово: и ты будешь старухой. И тебя дети выгонят.

Вздохнув, старуха продолжала:

— Четвёртая дочь — парикмахер. Эта бы и ничего, терпит меня, так гулёна. Связалась с одним шестидесятилетним. А его посадили — растратчик. Вот и переживает. На семнадцать килограмм похудела. А такая была красавица. Как игрушечка. Сюда зайдёт, не верят, что у меня дочь такая. А теперь попивает, каждый день попивает. Деньги есть. С одного Бориса двадцать пять рублей получает, мастер своего дела. Борис — епископ какой-то. Раз в месяц на машине приезжает. Голову вымоет, подстрижёт — двадцать пять рублей. Ну и скажет: мама, сходи за бутылкой.

Илью Мироновича ценили и почитали на фабрике. Лучший столяр. По тем же стандартам работал, что и другие, но как всё делал! Прочно, чисто, красиво. Глаз не оторвёшь от его изделий. И потому продукция Мироновича до широкого покупателя не доходила. Её скупали, что называется, на корню. На неё на самой фабрике была очередь, список специальный даже был заведён.

Но вот пришёл новый директор — и сразу же выговор Мироновичу за невыполнение плана.

Миронович подал заявление об уходе.

На фабрике поднялся чуть ли не бунт. Его упрашивали, уговаривали товарищи: дескать, не валяй дурака! Кто уходит с работы за восемь месяцев до пенсии?

Но старик был неумолим.

— Нет,— сказал он,— я так не могу работать. Мне ещё отец говорил: «Не сколько сделал, а как сделал». И я этому завету следовал всю жизнь.

И ушёл.

Анастасия Леонтьевна, работница швейной фабрики, выросшая в большой коммунальной квартире, всю жизнь мечтала об отдельном жилье.

В кухне — одна, как царица, восседаешь на престоле, утром в уборную — без очереди, ванная — хоть каждый день булькайся… Господи, да это же рай земной, а не жизнь!

И вот наконец, незадолго до выхода на пенсию, Анастасии Леонтьевне дали отдельную однокомнатную квартиру.

Первые месяцы Анастасия Леонтьевна блаженствовала: отделывала и обставляла её, раз пять справляла новоселье, принимала подруг и гостей. А потом, когда всё это кончилось, на неё вдруг напала тоска. Она даже телом стала сохнуть.

Её послали в санаторий. Не помогло. Она начала ходить по врачам — всё не в радость жизнь. И только после того, как однажды по случаю дня рождения подруги она снова оказалась в коммуналке, Анастасия Леонтьевна впервые за последние месяцы ожила душой.

У неё не хватило решимости расстаться со своей новенькой квартиркой, но с этой поры она редкий день не заходила на старое пепелище. И, как бы оправдываясь перед жильцами коммуналки, всякий раз приговаривала:

— Коммунаркой родилась, коммунаркой умру.

— Пошли с женой в Русский музей на выставку. Картины смотреть. Суббота — делать нечего, не всё же на бутылку глядеть.

Ладно, ходим, смотрим, толкаемся. Публики — навалом. Вдруг, вижу, жена тормоза включила и давай крутить вокруг одной картины. «Чего, говорю, вертишься? Не видишь разве — мазня?» А мазня и есть: какие-то обезьяны вместо строительных рабочих. Даже стена-то чёрт-те что — как будто человек кирпича в жизни не видал.

А рядом дядя мордастый. В очках. «Ты… Поросёнок! Не понимаешь — помалкивай!» Это мне, значит. «А ты, говорю, свинья, раз я поросёнок».

Ну, тут кое-кто в смех. Потому как дядя этот, художник, надо быть, может, ещё автор этой самой картины, действительно свинья — центнера на полтора будет. Кричит: «Я тебя в милицию за оскорбление сдам».

Сбежался народ. Как, что? Из-за чего сыр-бор? «Да вот, говорю, картина, говорю, мазня, а товарищ не согласен».

Ну, русский народ, сами знаете, какой: каждый по-своему судит, а тут сразу все: мазня!

Бориса М. забрали в милицию.

Идёт по улице: пальтишко мятое-перемятое, без пуговиц, запахнуто как халат, руки в рукавах, волосня как у батьки Махно и ещё шатается (у Бориса одна нога от рождения короче другой) — подозрительный тип!

В милиции донельзя возмущённый Борис начал было качать права: безобразие! вам это так не пройдёт! — а потом, после того как его маленько тряхнули, сразу стих и назвался писателем.

— Всё ясно! — с довольной ухмылкой сказал капитан.— Я с самого начала подумал, что из психушки сбежал.— И взялся за телефон.

— Да не звоните,— сказала приведшаяся тут женщина в гражданском,— писатель. Знаю. На Звёздной живёт, дом номер…

При этих словах не очень избалованный читательским вниманием Борис М. просто просиял: вот же, знает его народ!

Но увы, народ знал его как квартиронеплательщика, ибо вслед за тем женщина (она оказалась из жилконторы) разъярённо прошипела:

— А за квартиру-то надо платить, хоть вы и писатель!

— Опять звонил твой драгоценный друг.

— Хвостенко, что ли? — Его имя этим эпитетом обычно сопровождает жена.

— А кто же больше!

— Насчёт свадьбы?

— Да. Не забудьте, говорит, второго.

— Ну, ты сказала, что я за границу собираюсь?

— Сказала. Так он просто взмолился, только что не зарыдал. Пускай, говорит, отложит свою заграницу. Мне нельзя без него.

— Где нельзя без меня? На свадьбе?

— Ну. Отец у жениха зампредседателя облисполкома, а я, говорит, кого выставлю? А я выставлю писателя.

За новогодний стол сели рано. За добрый час до боя кремлёвских курантов. Ну и что делать? Как убить время?

— А давайте вспомним самый счастливый день в уходящем году.

И вот пошли рассказы: про выход новой книги, про защиту диссертации, про премьеру, про любовь…

— А у тебя какой самый счастливый день, Феня? — спросили у дальней родственницы хозяйки.

Феня, и без того застенчивая, робкая, приткнувшаяся к столу с краешка от дверей, как серая утушка, тут растерялась так, что слёзы выступили на глазах:

— А у меня ничего такого творческого. Ни книг, ни любви. Разве только когда Саша Шулев заплясал на ёлке…

— Какой Саша?

— Мальчик. Три годика ему. Я в садике воспитательницей работаю. Когда я пришла к ним в группу, Саша не ходил. Всё лежал. Рахитик. Живот. Ножки ухватиком. Ужас! И мать непутёвая. Когда возьмёт ребёнка домой, когда нет. В общем, ужас, ужас. Без улыбки ребёнок. При мне начал улыбаться. А вчера,— Феня опять прослезилась,— все матери пришли на ёлку, а та гулёна не пришла. Я взяла Сашу за ручку: «Дети, Дед Мороз всем велел плясать, тогда весь год счастливый будет». И что вы думаете? Ой, не могу! Саша у меня всех больше плясал. Попа отвисла, ноги ухватом, живот… А он потом обливается да пляшет. «Сашенька, отдохни, Сашенька, хватит…» Не отдыхает. Очень уж ему хотелось, чтобы у него год счастливый был.

— Между прочим, я любитель по помойкам шататься. Помойка — мой хлеб. Диван выбросили — бегу. Фанера сохранилась, клопы сохранились. Клопы — не надо, фанера пригодится. Дурак выкидывает, а умный подбирает и тому же дураку продаёт. Не веришь? Заливает Карлин? В ту субботу по помойкам маршрут с утра дал, вижу, дверь валяется. К дому своему притащил, на виду у всех отремонтировал — налетай, кто зимой тепло в своих покоях любит! И вот не прошло и десяти минут — учёный хмырик в очках. Профессор какой-нибудь. Весь коридор в книгах, даже на полу книги. «Желательно вторую дверь поставить — беспокойство с площадки». Пожалуйста. Дверь поставил, лаком мазнул, все довольны: хозяин доволен, и я доволен — пятьдесят рублей

В другой раз идём с женой из кино. Жена поёт: оченно красиво кино, про любовь. А я: извини, дай тормоза на минутку. А как не тормоза? Во дворе — помойка. Цветмет за версту играет. Кастрюля дюралевая — 20 копеек килограмм, бронза-медь — 30 копеек…

Нет, нет, последний год на стройке ишачу. Квартирку получу — ив мусорщики. Жена да дочь фыркают: позорная профессия. А чем позорная? Воровать, что ли, собираюсь? Вон у меня знакомый мусорщик. В новом доме, в подвале, обосновался. Что тебе кабинет. Всё по полочкам, по порядочку разложено, рассортировано: кости отдельно, бумага отдельно, сукно отдельно. Любо войти. Сам себе начальник, сам себе подчинённый. Хочу работаю, хочу в кресло (вот такой бандурой обзавёлся), и будем здоровы. Не ради выпивки, а ради продления жизни.

Ирма Эдуардовна родилась с музыкой в крови, как говорила её мать. За короткое время она успешно сдала теоретические дисциплины за консерваторию. Видные музыканты предсказывали ей завидное будущее.

— Но кто же за тебя будет строить социализм? — сказал ей однажды старый отец, рабочий-железнодорожник (страна поднималась на первую пятилетку).— Бренчать на фортепьянах — это твой вклад в строительство нового мира?

И Ирма Эдуардовна со слезами на глазах бросила консерваторию и поступила в университет, на геологический факультет

Двенадцатилетняя Оля — прелесть девочка! — вернулась из пионерлагеря.

— Ну, как в лагере?

— Ничего. Вчера к нам мальчики приходили.— Поиграла кокетливо голубыми глазками и добавила: — Ночью.

— Ночью? Куда приходили?

— В спальню.

— Но почему ночью?

— А мы сказали: слабо вам прийти ночью. Вот они и пришли.

— Ну и что вы делали?

— Баловались.

Извечный сюжет всех времён и всех народов — девочки и мальчики…

— Почему под парами-то с утра? А Фильку помянул. Сороковку справляю по своему коту. Соседка-сука на шестьдесят копеек позарилась. Этим живодёрам, ну, тем, которые собак да кошек для опытов ловят, сдала. Полсердца у меня отняла, ей-богу.

Ну и кот был, скажу тебе, умнющий! Это всё враки: собака умнее кошки. Ничего подобного. Утром — не надо будильника. Шесть часов — точно: лапой по лицу. По-культурному, конечно, когти уберёт. А иди ты, Филька, к богу в рай.

Отвернёшься, перевалишься на другой бок, а он с другой стороны, опять тебя по ряхе: иди. На работу иди. Что и говорить — сознательность!

Или вот, к примеру, насчёт выпивона. Ну, тут предатель. Каждый раз голову на лапки и глазами к двери. Как узнаёт, непонятно. Интуиция какая-то, телепатия.

Супружница — вхожу — мне с ходу:

— Опять натрескался?

— Никак нет. Нюхай на.— А я все меры принял, чтобы запахи в себе загасить.

— А Филька-то, смотри, что показывает?

И вот ещё покойник чистоту любил. Это чтобы там нагадить где-либо — ни-ни. Только в ящичек, на песочек. А с улицы вернётся — в грязи вывалялся: мойте! Сам к ванной идёт, в дверь лапой.

Вот какой у меня кот был. Мне говорят: другого заведи. Есть из-за чего разоряться. Нет, другого кота у меня не будет. Во всю жизнь не будет.

На трамвайной линии, напротив нашего дома, худая серая кошка и, должно быть, очень старая.

Идёт трамвай, звонит. Кошка ни с места. Трамвай останавливается. Кондуктор берёт на руки кошку, относит на панель. Но кошка снова бредёт на рельсы. И вид у неё при этом такой, словно она во что бы то ни стало решила покончить с собой.

И снова останавливается трамвай и снова кошку относят на панель.

Странно! С ума спятила кошка или и в жизни кошки бывают такие минуты, когда хочется броситься на рельсы?

— Я не люблю про войну вспоминать. В школу зовут на вечер, нет, говорю, я думать про войну не могу, а не то что рассказывать.

В сорок втором меня призвали, восемнадцать полных не было, и на Волховский фронт, в минёрный батальон из девушек. По ночам от мин расчищали нейтральную полосу, подготавливали для наступающих танков и пехоты. Мины свои, мины немецкие — поди угадай, как они установлены. Ну, и рвались. Много наших девушек подорвалось, многие калеками стали. Под Москвой живёт моя подруга, двадцать третьего года рождения. Зоя. Обеих ног нет.

Раз прислали к нам парней-казахов. Ничего не умеют. Один — ночью было — кричит с полосы:

— Где тут мины? Ничего не видно.

— Зоя,— говорю,—иди. Помоги ему.

Зоя только ступила — бах.

На моей, на моей совести эта девушка. Я дала двести грамм крови, а ног не дашь. Теперь вот всё пишет: приезжай да приезжай. А как я поеду? Как ей в глаза гляну?

После премьеры зашли к артистам и проговорили чуть ли не до двух часов ночи. Выскочили в величайшей тревоге: как доберёмся домой — вот-вот разведут мосты через Неву.

На счастье попался какой-то запоздалый лихач в маленькой, неказистой машинёшке.

— Бога ради, выручите!

— Да я, право, не знаю,— замялся хозяин машины, явно набивая цену.

— Любые деньги плачу!

В общем, уговорили.

Сперва отвезли, молоденькую артистку, а уже потом, счастливые, подкатили к своему дому.

— Сколько? — спрашиваю.— Пятёрка устроит?

— Н‑не на‑до…

Я вытащил ещё пятёрку. Пёс с тобой! Кабы не ты, может, ещё и сейчас бы загорали возле театра или Невы.

Хозяин машины уже чётко, без малейшего заикания сказал:

— Я денег не беру и не хочу учиться брать.

Я не сразу понял, что произошло. А потом от счастья, от радости (впервые встречаю такого частника!) я едва не бросился ему на шею и кончил тем, что протянул букет цветов — подарок от артистов.

— А вот цветы приму с удовольствием,— сказал водитель.— Спасибо.

И я почувствовал, как в темноте, блеснув очками, он мягко улыбается.

И я тоже начал улыбаться.

Улыбался на улице, посылая ему прощальный привет. И улыбался дома, ложась в постель.

— Всё стареет: человек стареет, скотина стареет, одно солнышко не стареет.

— Не гляди на того, кто живёт хорошо, а гляди на того, кто худо.

— Ешь досыта, работай до слёз.

— Царство ей небесное! До самой смерти живой была.

— У нас семья о девяти человек была, работник один — отец, да и тот с подорванным здоровьем, в лесу простудился: мы не уели сладко, не уносили гладко да и не успали мягко. Бедно жили.

— Не теперь сказано: сын-то мой, а ум-то свой.

— Всё хорошо в жизни не бывает, всё плохо — бывает.

— Чем людей маять, лучше самому маяться.

— Тонули — топор сулили, вытащили — топорища жаль.

— Живёшь не человеком и умрёшь не покойником.

— Три товарища, которые мешают работе: ленко да нехотенко да ещё третий — ти́хонко.

— Заработки? У нас всё едино: вспотела — девяносто копеек и озябла — девяносто.

— Моё дело не к утру, а к вечеру. Ещё какой годик поживу — и здравствуй, мама-покоенка. Принимай к себе дочерь.

— Из сна шубы не сошьёшь.

— Картошка со сластиной стала — весну чует.

— Какой я дедушка — в отцах не бывал.

— Ну и сноха! Пошла — молчит, нашла — молчит, потеряла — молчит.

— В руках у мастера топор любую песню споёт.

— Скуп не глуп — себе добра хочет.

— Да его на Пинеге не то что люди — каждый комар в лицо знает.

— Она к тебе бархатным боком поворачивается, потому ты ей и любишь.

— У меня характер как климат: резко континентальный.

— Она идёт как палка, а я иду — каждая жилочка играет.

— Живёшь ты в полчеловека.

— Я табунный конь: куда люди, туда и я.

— Чего тут толковать? Ясное дело — тёмное дело.

— Я съездил на Соловки и осоловел на всю жизнь.

— Комары едучие — переливание крови делают.

— Вот баба! Как грановитая палата!

— Есть указание быть самостоятельным.

— Дома на Северной Двине гордые, как Ломоносов.

— У тебя талант не настраивать, а расстраивать.

— У его какие товарищи: коньякович, спотыкович да перцович.

— Худо жили: бил меня. Да не кулаками — кулаков-то жалко было — а чем по́падя.

— С ним легко жить-то: он ладило, всем угодит.

— Какая была — на одни двухи училась, а теперь икономист.

— Я не на суд к тебе пришёл, а на рассуд.

— Ты сказала «да» хуже чем «нет».

— Мне некогда быть человеком — всё с работой.

— Не учись экономить, а учись зарабатывать.

— Красивой не бывала, а молодой была.

— Ем, ем телевизор каждый день, а что толку? Как раньше ничего не понимал, так и тепере.

— Ну мы, мужики, топорной работы, а вы-то учёные — из-под фуганка. Так шлифуйте нас.

— Сейчас все: мать-перемать. При детях выворачивают. А у нас как, бывало, отец: «Варуха, сбегай-ко в кусты — я матюкнуться хочу».

— «На» — шёпотом слышит, «дай» — ором ори, не откликнется.

— Он какой у ей, мужик-от? На обухе рожь обмолотит — зерна не уронит.

— Он вином разведён и табаком замешо́н. Неужто выдавать девку будете?

— С его что взять? Совесть под каблуком, стыд под подошвой.

— У ей какие-то нервы. С бабами але с кем разругается, полчаса бегает вокруг дома да про себя ругается. Никак не может обыреть (отойти).

— Да и весь народ пошёл нервенный — слова не скажи. Всё нервы, всё нервы — у каждого. Откуда они взялись? Раньше кабыть их не было. Мы, бывало, ни про какие нервы не слыхали…

— Шурка, ты, говорят, печи хорошо кладёшь?

— Кладу. В три дыма: в двери, в окошко и в трубу немножко.

— Это у тебя, Александр, не дрова, а у́потень. Вишь, вершинник как завит. Нет, хорошая-то чурка сама с испугу колется. Ты колуном её ещё не задел, а она уж разлетелась. Сама. С испугу.

— Что это тебя, Максимовна, так к земле пригнуло?

— Как не пригнёт… У сердца-то моего сколько лежало… Пятеро своих, да сына трое, да дочери четверо.

— У тебя глаза-то светлые, а у девок твоих чёрные. В кого?

— В кого, в кого? Девки-то немного плакали. У матери-то тоже были чёрные. Это от слёз облезли, слезой краску-то съело.

Жил — не терпел часов.

— И так жизнь коротка, а тут по часам время измерять.

— Ты меня, говорят, ругаешь?

— В глаза я тебя не ругала, а по заглаз и царя ругают.