— Семь!

— Пять!

— Одиннадцать!

— Четыре!

— Зара!

— Ух ты, чтоб тебя, тридцать тысяч турецких сабель! Ну и везет же вам, синьор Перпиньяно! Вы за два вечера выиграли у меня восемьдесят цехинов. Так дальше не пойдет! Уж лучше получить ядро из кулеврины,[2] да еще пулю от неверных в придачу. По крайней мере, с меня не сдерут шкуру после взятия Фамагусты.

— Если ее возьмут, капитан Лащинский.

— А вы сомневаетесь, синьор Перпиньяно?

— Пока что сомневаюсь. Пока у нас воюют словенцы, Фамагусту не взять. Венецианская республика умеет отбирать солдат.

— Ну они же не поляки.

— Капитан, не обижайте солдат из Далмации.

— И не собирался, все же тут присутствуют и мои соотечественники…

Вокруг игроков послышалось угрожающее бормотание, смешанное с бряцаньем шпаг, когда их вытаскивают из ножен, и капитан Лащинский осекся.

— О! — сказал он, быстро сменив тон и улыбнувшись. — Да будет вам известно, доблестные воины, что я люблю пошутить. Вот уже четыре месяца, как мы бок о бок сражаемся с этими нечестивыми псами, которые поклялись живьем содрать с нас шкуры, и я вам цену знаю. Итак, синьор Перпиньяно, раз турки нам не досаждают, продолжим партию? У меня в карманах позвякивают еще двадцать цехинов.

Словно в опровержение слов капитана, вдали послышался глухой пушечный выстрел.

— Вот мерзавцы! Даже ночью от них покоя нет, — не унимался разговорчивый поляк. — Ну у меня есть еще время либо просадить, либо выиграть десяток цехинов. Правда, синьор Перпиньяно?

— Когда пожелаете, капитан.

— Мешайте кости.

— Девять! — крикнул Перпиньяно, раскатив кости по скамейке, которая служила соперникам игорным столом.

— Три!

— Одиннадцать!

— Семь!

— Зара!

У невезучего капитана вырвалось ругательство, и вокруг раздались смешки, тут же, впрочем, затихшие.

— Да будь она неладна, борода Магомета! — воскликнул поляк, бросая на скамейку два цехина. — У вас, наверное, сговор с дьяволом, синьор Перпиньяно.

— Ничего подобного. Я добрый христианин.

— Но кто-то наверняка научил вас особым хитростям, и ставлю свою голову против бороды какого-нибудь турка, что этот кто-то — Капитан Темпеста.

— Я часто играю с этим благородным дворянином, но он никогда не обучал меня никаким хитростям.

— Ха! Благородный дворянин! — не без ехидства хмыкнул капитан.

— А вы полагаете, что нет?

— Гм… Да кто его знает, кто он такой на самом деле?

— Он всегда был любезным юношей и отличался необычайной храбростью.

— Юношей!..

— Что вы этим хотите сказать, капитан?

— А если он никакой не юноша?

— Да ему не больше двадцати.

— Вы меня не поняли… Ладно, оставим Капитана Темпесту и турок и возьмемся за игру. Мне неохота завтра биться без гроша в кармане. Чем я расплачусь с Хароном, если у меня в кармане один жалкий цехин? Чтобы переправиться через Стикс, надо заплатить, милейший синьор.

— Ну, в таком случае будьте уверены, что вы отправитесь прямиком в ад, — смеясь, сказал синьор Перпиньяно.

— Может, и так, — ответил капитан, в сердцах хватая коробочку и яростно перемешивая кости. — Ставлю еще два цехина.

Эта сцена разворачивалась под навесом просторной палатки, мало отличавшейся от тех, что ставят сейчас бродячие артисты. Палатка служила одновременно и казармой, и таверной, судя по лежавшим в кружок матрасам и по бочонкам, стоявшим за широкой скамьей, где, смакуя маленькими глотками кипрское вино из большого графина, восседал хозяин заведения.

Оба игрока расположились под светильником из муранского стекла, свисавшим с центральной стойки палатки, а вокруг них столпилось человек пятнадцать наемных солдат-словенцев. Венецианская республика вербовала их в колониях в Далмации для защиты своих восточных владений, которым постоянно угрожали турецкие клинки.

Капитан Лащинский был толст и широк в плечах, с мускулистыми руками, с ежиком жестких светлых волос и огромными усами, похожими на моржовые клыки. Его красный нос выдавал в нем неисправимого выпивоху, а маленькие подвижные глазки глядели живо и задорно. И черты лица, и движения, и манера говорить — все указывало на то, что он кондотьер и профессиональный фехтовальщик.

Перпиньяно составлял полную противоположность поляку и выглядел намного моложе капитана, которому явно перевалило за сорок. Он был истинный венецианец: высокий, чуть сухопарый, но крепкий, с черными волосами, черными глазами и бледным лицом.

На первом была тяжелая кираса, а на поясе пристегнут меч. Второй же был одет, как и подобало элегантному венецианцу той эпохи: вышитый камзол, доходивший почти до колен, плотной вязки штаны в цветную полоску, туфли и голубой берет, украшенный фазаньим пером.

Он походил скорее не на воина, а на какого-нибудь пажа при венецианском доже. Все его оружие составляли шпага и короткий кинжал.

Соперники вновь принялись за игру, и на этот раз оба играли с особым азартом, а за игрой с интересом следили солдаты-славяне, стоявшие вокруг скамьи, которая служила игровым столом. Где-то далеко раздавались пушечные выстрелы, и от них дрожало пламя в светильнике.

Однако этому, похоже, никто не придавал особого значения, даже хозяин. Он не двигался с места и продолжал безмятежно потягивать сладкое кипрское вино.

Капитан, то и дело разражаясь проклятиями, успел снова проиграть с полдюжины цехинов. Тут полог палатки откинулся, и появился новый персонаж; он был закутан в длинный черный плащ, на голове — изящный небольшой шлем с тремя синими перьями. Он произнес с иронией:

— Очень интересно! Они тут играют, а там турки пытаются разрушить бастион Сан-Марко, и мины рвутся без остановки. Пусть мои люди возьмут оружие и идут со мной. Там сейчас жарко.

Пока словенцы, повинуясь приказу, разбирали алебарды, железные булавы и двуручные мечи, стоявшие в углу палатки, поляк, в скверном расположении духа из-за крупной утечки цехинов в карманы соперника, быстро поднял голову и сердито взглянул на вновь вошедшего.

— А! Капитан Темпеста! — насмешливо протянул он. — Могли бы и сами защитить бастион Сан-Марко, а не являться сюда и мешать нашей игре. Нынче ночью Фамагуста еще не падет.

Молниеносным движением Капитан Темпеста скинул плащ и схватился за рукоять шпаги, висевшей на поясе.

Он был очень молод и очень красив, даже слишком красив для военного человека: высокий, стройный, прекрасно сложенный, с угольно-черными блестящими глазами и пухлым, почти девичьим ртом, белозубый, со смуглой кожей южанина и длинными волосами цвета воронова крыла. Он походил скорее на грациозную девушку, чем на кондотьера. Костюм его отличался элегантностью и опрятностью, хотя бесконечные атаки турок вряд ли оставляли ему достаточно времени, чтобы заниматься своим туалетом.

Он был облачен в стальные доспехи, с гербом на груди, где три резные звезды венчала герцогская корона. На башмаках посверкивали золоченые шпоры, а талию обхватывал богато вышитый голубой шелковый пояс, на котором висела шпага с узким клинком и серебряной рукоятью, из тех, что были на вооружении у французов той эпохи.

— Что вы хотите этим сказать, капитан Лащинский? — не снимая руки с гарды, поинтересовался он, и его мелодичный голос как-то странно контрастировал с низким, грубым голосом поляка.

— Что турки могли бы и до завтра подождать, — пожав плечами, ответил капитан. — Впрочем, у нас достаточно сил, чтобы гнать их до самого Константинополя или до их треклятых аравийских пустынь.

— Не передергивайте карты, синьор Лащинский, — сказал юноша. — Как бог свят, вы только что намекали на меня, а вовсе не на неверных.

— По мне, что вы, что турки — все едино, — резко ответил поляк.

Он все еще пребывал в дурном расположении духа, наверное потому, что неудача преследовала его весь вечер.

Перпиньяно, будучи горячим почитателем Капитана Темпесты, под командованием которого воевал, тоже схватился за шпагу и уже хотел было броситься на поляка, но молодой человек, сохраняя удивительное хладнокровие, удержал его резким движением и сказал:

— Защитники Фамагусты слишком ценны, чтобы мы тут поубивали друг друга. Если капитан Лащинский ищет со мной ссоры, чтобы выместить свое недовольство проигрышем сегодняшнего вечера или потому, что сомневается в моих достоинствах, как я слышал…

— Я?! Клянусь бородой Магомета! — крикнул, вскочив, поляк. — Те, кто вам это наболтал, — презренные пустомели, и я их перебью, как бешеных собак, хотя…

— Продолжайте, — с завидным спокойствием произнес Капитан Темпеста.

— Есть у меня сомнения насчет вашей отваги, — ответил поляк. — Вы слишком молоды, дорогой мой, чтобы наслаждаться славой знаменитого воина, и к тому же…

— Закончите вашу мысль, — с иронической усмешкой сказал Капитан Темпеста, властным жестом остановив Перпиньяно, который снова взялся за шпагу. — Вы говорите весьма занятно, синьор.

Поляк с такой силой ударил о землю скамьей, служившей игровым столом, что она разломалась.

— Клянусь святым Станиславом, покровителем Польши! — вскричал он, нервно подкрутив густые, висящие, как у китайцев, усы. — Шутить изволите, Капитан Темпеста? Сознайтесь честно!

— Должно быть, вы и сами это заметили, — ответил юноша все так же насмешливо.

— Вы, наверное, считаете себя сильным и умелым фехтовальщиком, если осмеливаетесь подшучивать над старым польским медведем, мальчик мой, если… если вы действительно мальчик, в чем я сомневаюсь.

Юноша смертельно побледнел, и в глубине его черных глаз вспыхнул грозный огонь.

— Я четыре месяца сражаюсь в траншеях и на бастионах, мною восхищаются и мои воины, и все осажденные, — немного помолчав, сказал он. — А вы называете меня мальчиком и обращаетесь со мной как с мальчишкой! Вы, фанфарон несчастный, не уничтожили столько турок, сколько их перебил я, это вы понимаете, господин искатель приключений?

На этот раз побледнел поляк.

— Такой же искатель приключений, как и вы! — взревел он.

— Нет, не такой, на моей кольчуге есть герцогская корона.

— Да я насажу королевскую корону на свою кирасу! — смеясь, отозвался поляк. — Кто бы вы ни были, герцог или… герцогиня, не будете ли вы так отважны, чтобы повстречаться с моей шпагой?

— Герцог, говорят вам! — крикнул прекрасный юный капитан. — И мы это сейчас выясним один на один!

Словенцы, вставшие за спиной Капитана Темпесты, схватились за алебарды и шагнули вперед, словно хотели тут же наброситься на поляка и изрубить его в куски.

Даже хозяин палатки спрыгнул со скамейки и схватил пустой бочонок, намереваясь запустить им в дерзкого авантюриста. И тут Капитан Темпеста, точно так же, как он только что остановил синьора Перпиньяно, жестом, не терпящим возражений, приказал своим солдатам опустить оружие.

— Вы сомневаетесь в моей отваге? — сказал он с едва уловимой иронией. — Каждый день к стенам города выходит молодой и, несомненно, очень отважный турок и вызывает наиболее искусных фехтовальщиков помериться с ним силами. Завтра он непременно явится. Вы чувствуете в себе достаточно мужества, чтобы с ним сразиться? Лично я готов.

— Да я с ним разделаюсь в один присест, — ответил поляк. — Я турок не боюсь! Я не какой-нибудь венецианец или далматинец. Туркам далеко до российских татар.

— До завтра.

— Пусть меня Вельзевул утащит в ад, если я не приду.

— Я тоже буду.

— Кто сразится первым?

— Как пожелаете.

— Поскольку я старше, то первым и приму вызов. А потом и вы себя испытаете, Капитан Темпеста.

— Пусть так, если вам угодно. По крайней мере, никто не скажет, что защитники Фамагусты поубивали друг друга.

— Так будет гораздо благоразумнее, — подмигнул поляк. — Шпага Лащинского спасет и козу, и капусту, а в войске Мустафы станет на одного воина меньше.

Капитан Темпеста взял плащ, который протянул ему один из солдат, и вышел из палатки, на ходу бросив своим людям:

— На бастион Сан-Марко. Там теперь опаснее всего, турки не перестают метать разрывные мины.

Он ушел, даже не взглянув на своего соперника, а за ним — Перпиньяно и солдаты-словенцы, вооруженные, кроме алебард, еще и тяжелыми ружьями с фитильным запалом.

Поляк остался один и, не зная, на чем выместить злобу, принялся воевать со скамейкой, окончательно разломав ее на куски. На протесты хозяина он не обратил ни малейшего внимания.

Отряд под командованием Капитана Темпесты и Перпиньяно, служившего в чине лейтенанта, направился к бастионам по тесным улочкам с двухэтажными домами.

Все окна были закрыты, фонари потушены, и потому ночь казалась особенно темной. Сыпал надоедливый мелкий дождик, а из Ливийской пустыни порывами налетал горячий ветер и свистел в черепичных крышах.

Пушка грохотала чаще, чем раньше, и время от времени одно из тяжелых каменных ядер, которые тогда использовали как снаряды, со свистом пролетало по воздуху, оставляя за собой полосу искр. Потом оно с глухим шумом падало на какую-нибудь крышу и проламывало ее, вызывая переполох у обитателей дома.

— Скверная ночь, — заметил Перпиньяно, шагая рядом с Капитаном Темпестой, который закутался в плащ. — Турки не могли найти лучшей ночи для атаки на бастион Сан-Марко.

— Бесполезная трата сил, по крайней мере сейчас, — ответил юный капитан. — Страшный час падения Фамагусты еще не пробил.

— Но пробьет достаточно скоро, синьор, если республика не поторопится нам помочь.

— Мы надеемся только на собственные шпаги, синьор Перпиньяно, да оно и к лучшему. Венецианская республика сейчас слишком занята защитой собственных колоний в Далмации. Вдоль Архипелага и в Ионическом море курсируют турецкие галеры, готовые потопить галеры венецианцев, если они выйдут нам на помощь.

— Но тогда придет день, и мы будем вынуждены сдаться.

— И позволить, чтобы нас всех перебили, ибо я знаю, что султан отдал приказ закалывать всех, в наказание за долгое сопротивление.

— Каналья! Может, мы уже будем мертвы, капитан, и не увидим этой позорной резни, — со вздохом заметил Перпиньяно. — Бедные горожане! Им было бы лучше всем оказаться погребенными под руинами своего несчастного города.

— Замолчите, лейтенант, — сказал Капитан Темпеста. — На меня и так тоска накатывает, как подумаю, что эти дикие звери из Аравийской пустыни вот-вот обрушатся на Фамагусту, одержимые жаждой крови хуже тигров.

Тем временем отряд миновал узкие улочки города и вышел на широкую дорогу между домами и высокой стеной бастиона, уже почти лишившейся зубцов. На бастионе горело множество факелов.

В их красноватом свете мелькали фигуры людей в доспехах, снующих вокруг кулеврин. Время от времени темноту разрывала вспышка, и потом долго раскатывалось эхо выстрела.

За артиллеристами угадывались длинные ряды женщин, и богато одетых, и в лохмотьях. Они тащили тяжелые мешки и вытряхивали их содержимое со стены бастиона, в любой момент рискуя получить пулю от осаждавших.

Это были доблестные жительницы Фамагусты, которые укрепляли бастион обломками своих домов, разрушенных снарядами неверных.

Для Венецианской республики, самого крупного и заклятого врага турецких властителей, 1570 год начался неудачно. С некоторых пор рычание Льва Святого Марка стало ослабевать, и он, несмотря на героические усилия жителей лагуны, получил первые раны сначала в Черногории, потом в Далмации и на островах Греческого архипелага.

Селим II, могущественный султан Константинополя, властитель Египта, Триполи, Туниса, Алжира, Марокко и половины Средиземноморья, закрепился на Босфоре, отбив атаки венгров и австрийцев и отбросив малороссийских православных. Теперь он выжидал удобного момента, чтобы навсегда вырвать из когтей Льва Святого Марка его восточные владения.

Султан был очень силен на море, и, поскольку был уверен в свирепости и фанатизме своих воинов, ему не составляло большого труда найти повод, чтобы порвать с венецианцами, и так уже проявлявшими признаки слабости и упадка.

Передача острова Кипр Венецианской республике, которую осуществила Катерина Корнаро, стала той искрой, от которой и вспыхнул порох.

Опасаясь за свои малоазиатские владения, султан незамедлительно потребовал от венецианцев вернуть остров, обвинив их в том, что они давали пристанище западным корсарам, снаряжавшим галеры против приверженцев Полумесяца.

Как и можно было предвидеть, венецианский сенат с презрением отверг посланца преданных пророку варваров и принялся готовиться к войне, собирая разбросанные по восточным странам и в Далмации силы.

В то время Кипр насчитывал всего пять городов: Никозия, Фамагуста, Баффо, Аринес и Ламиссо. Однако оказать хоть какое-нибудь сопротивление могли только два первых, у которых были крепостные башни и бастионы.

На места были сразу же отправлены приказы: насколько возможно укрепить города, прорыть траншеи в Ламиссо для венецианских отрядов, которые были уже на марше под командованием Джироламо Дзане, и срочно вызвать из Кандии флот под командованием Марко Квирини, лучшего из мореплавателей республики.

Едва объявили войну, как под защитой двухмачтовых галер Квирини в Ламиссо высадилось подкрепление, посланное сенатом.

Войско состояло из восьми тысяч пехотинцев, набранных из венецианцев и словенцев, двух с половиной тысяч всадников и большого количества артиллерии. Тогда защитников острова насчитывалось не более десяти тысяч пехоты, вооруженной алебардами и аркебузами, четырехсот солдат-далматинцев и пятисот всадников. Но к ним присоединились и обитатели острова, среди которых было немало знатных венецианцев, не гнушавшихся торговли.

Поняв, что турки уже высадились на остров двумя огромными отрядами под командованием великого визиря Мустафы, стяжавшего себе славу самого опытного и жестокого из турецких высших чинов, венецианцы разделились на два отряда и поспешили укрыться за стенами мощных бастионов в Никозии и Фамагусте, в надежде отразить натиск неприятельской орды.

Защиту Никозии приняли на себя Николо́ Дандоло и епископ Франческо Контарини. Защищать Фамагусту взялись Асторре Бальоне, Брагадино, Лоренцо Тьеполо и албанский капитан Маноли Спилотто, которым было приказано продержаться до прибытия подкрепления, которое торжественно пообещала прислать республика.

Силы Мустафы в семь или в восемь раз превосходили силы венецианцев, и он, по пути ни разу не вступив в настоящий бой, явился под стены Никозии, которую рассчитывал захватить первой. Ему казалось, эта крепость окажет более сильное сопротивление, чем другие.

Яростный штурм бастионов Подакатаро, Костанцо, Триполи и Давиле ничего не дал, наоборот, принес неверным сплошные неприятности, поскольку неожиданная вылазка венецианцев во главе с лейтенантом Чезаре Пьовене и графом Рока нанесла им ощутимый урон.

Девятого сентября 1570 года Мустафа снова ринулся в атаку и на рассвете бросил свои бесчисленные орды на штурм бастиона Костанцо, которым и овладел после отчаянной схватки.

Поняв, что они проиграли, венецианцы вступили в переговоры о капитуляции с условием, что всем будет сохранена жизнь.

Коварный визирь согласился, но, едва его орды вошли в город, он, вопреки обещанию, хладнокровно отдал приказ о поголовном истреблении и его смелых защитников, и всех горожан, им помогавших.

Первой жертвой пал храбрый Дандоло, а вместе с ним были перебиты двадцать тысяч человек, после чего город превратился в настоящее кладбище.

Спастись удалось только двадцати знатным венецианцам, с которых жестокий визирь надеялся получить богатый выкуп, да нескольким красавицам из Никозии, которых собирались отправить в рабство в Константинополь.

Ободренные легкой победой, исламские орды устремились к Фамагусте в надежде взять ее быстрым штурмом. Бальоне и Брагадино тем временем не сидели сложа руки и успели укрепить город, чтобы он мог выстоять и продержаться до прибытия подкрепления из Венеции.

Девятнадцатого июля 1571 года несметные орды турок появились под стенами города и осадили его, а на другой день предприняли штурм, однако, как и незадолго до этого в Никозии, с большими потерями были отброшены на свои рубежи.

Мустафа долго бомбардировал ядрами и разрывными минами крепкие башни и бастионы города, пытаясь их разрушить, а 30 июля снова предпринял атаку, и снова защитники Фамагусты оказались на высоте. Отстаивать город бросились все жители, включая женщин, которые отважно бились рядом с сильными воинами республики, и их не пугали ни дикие вопли штурмующих, ни их кривые сабли, ни оглушительный грохот артиллерии.

В октябре осажденные, которым с помощью молниеносных вылазок удавалось держать неприятеля на расстоянии, получили наконец обещанное подкрепление в количестве тысячи четырехсот пехотинцев, под командованием Луиджи Мартиненго, и шестнадцати пушек.

Не так уж много для города, осажденного неприятелем численностью в шестьдесят тысяч солдат, однако это подкрепление очень подняло ослабевший боевой дух осажденных и придало им силы для сопротивления.

К несчастью, продукты и боеприпасы исчезали буквально на глазах, а бомбардировки не стихали ни на миг. Город уже превратился в руины, и лишь немногие дома сохранились.

Вдобавок ко всему спустя несколько дней на Кипре появился Али-паша, адмирал турецкого флота, с флотилией в сотню галер с сорока тысячами воинов на борту.

Теперь Фамагуста оказалась в кольце огня и металла, которое никакая человеческая сила разорвать не могла. Таково было положение вещей перед событиями, рассказанными в предыдущей главе.

Занялась заря, осветив равнину Фамагусты, покрытую дымящимися руинами. В эту ночь пушка била без остановки, и звук выстрелов, отражаясь от стен старых домов осажденного города, прокатывался по узким улочкам, заваленным грудами обломков.

Постепенно выступил из темноты огромный турецкий лагерь. Мириады и мириады шатров простирались до самого горизонта, одни высокие, разноцветные, яркие, увенчанные длинными шестами с полумесяцем наверху и конским хвостом под ним, другие поменьше.

Посреди этого хаоса возвышался самый высокий и просторный шатер визиря, главнокомандующего огромным войском. Шатер был из красного шелка, с развевающимся зеленым знаменем ислама на макушке. Уже один вид этого флага превращал неверных в фанатиков и делал из них истинных разъяренных львов Аравийской пустыни.

На краю лагеря толпилось множество людей, пеших и конных, и в первых лучах солнца сверкали их доспехи, шлемы и кривые турецкие сабли. Налитыми кровью глазами они с подозрением посматривали на Фамагусту, явно удивляясь, отчего это гнездо христиан до сих пор не уничтожено после такой неистовой ночной бомбардировки.

Капитан Темпеста, вернувшись от коменданта крепости, которого он предупредил о ссоре, произошедшей между ним и поляком, разглядывал поле из ниши между двумя зубцами стены, чудом устоявшими против огромных каменных ядер, которые усыпали обломками и осколками весь бастион.

В нескольких шагах от него поляк с помощью оруженосца пытался зашнуровать кирасу и ругался на чем свет стоит, потому что она все никак не садилась как следует. Он был немного бледен и явно нервничал, несмотря на то что, к его чести будь сказано, ему уже не впервые доводилось сражаться с неверными.

Перпиньяно и один из солдат держали под уздцы двух прекрасных лошадей, помесь итальянской и арабской пород, то и дело осматривая подпруги и бормоча про себя:

— Бывают случаи, когда плохо затянутый ремень может стоить человеку жизни.

Канонада смолкла с обеих сторон. Из неприятельского лагеря доносились голоса муэдзинов, возглашавших утреннюю молитву, которая заканчивалась призывом истребить гяуров, то есть этих псов-христиан.

Венецианцы завтракали на эскарпах Фамагусты оливками и остатками несъедобного хлеба. Провизия была на исходе, и бедные жители города, чтобы не умереть с голоду, были вынуждены питаться сушеными травами и вываренной в воде кожей.

Едва муэдзины закончили молитву, как из лагеря турок выехал всадник и галопом поскакал к стенам Фамагусты, вернее, к бастиону Сан-Марко. За ним ехал солдат, который держал легкое копье с платком белого шелка, привязанным между полумесяцем и конским хвостом.

Всадник, юноша лет двадцати четырех — двадцати пяти, был роскошно одет и хорош собой: белокожий, с черными усами и живыми, сверкающими глазами. Гребень его шлема, на манер тюрбана, был обвязан ярко-красным шелковым платком, а вершину тюрбана венчало белое страусовое перо. Грудь закрывала сверкающая узорчатая кираса, украшенная серебром, руки защищали стальные нарукавники. На плечах красовался длинный белый плащ с кистями и широкой голубой полосой по подолу.

Шелковые шальвары турецкого покроя были заправлены в короткие сафьяновые сапоги, почти целиком скрытые в широких стременах черненой стали.

В руке он держал кривую турецкую саблю, а на поясе висел легкий, чуть искривленный ятаган.

Оказавшись шагах в трехстах от бастиона, он сделал знак оруженосцу, и тот воткнул копье в землю. Осажденные должны были видеть, что воин находится под защитой белого флага. Затем, с непревзойденным искусством прогарцевав несколько минут на своем белом арабском скакуне с длинной гривой, украшенной лентами и кистями, крикнул громким голосом:

— Мулей-эль-Кадель, сын паши Дамаска, в третий раз вызывает христианских капитанов сразиться с ним. Оружие холодное. Если они снова не примут вызов, я сочту их гнусными шакалами, недостойными сражаться с доблестными воинами Полумесяца! Пусть по одному выходят на поединок, если у них в жилах течет настоящая кровь! Мулей-эль-Кадель ждет!

Капитан Лащинский, который наконец надел свою кирасу как надо, шагнул вперед, поднялся на стену бастиона и, театральным жестом вытащив из ножен меч, прорычал голосом, похожим на рев быка:

— Мулей-эль-Кадель больше не явится бросить вызов христианским капитанам, потому что минут через пять я пригвозжу его к коню, как обезьяну. Мы оба поклялись тебя прикончить, неверный пес!

— Пусть выйдут по одному, — ответил турок, продолжая гарцевать на своем белом коне, словно показывая, какой он искусный наездник, — и померяются со мной силами.

— Мы готовы, — рявкнул поляк.

Потом, обернувшись к Капитану Темпесте, который садился на своего скакуна, сказал с иронией, не укрывшейся от герцогини:

— Ведь мы его убьем, правда?

— Правда, — холодно ответил он.

— Сначала бросим жребий, кому первому выходить на бой с этим негодяем.

— Как пожелаете, капитан.

— У меня в кармане завалялся цехин. Орел или решка?

— Выбор за вами.

— Я предпочитаю орла: это будет хороший знак для меня и плохой — для турка. А первым на бой выйдет тот, кому выпадет решка.

— Бросайте.

Поляк подбросил цехин и выругался.

— Решка, — сообщил он. — Теперь вы.

Капитан Темпеста взял монету и тоже подбросил.

— Орел, — сказал он своим обычным холодным тоном. — Вам первому выпало сразиться с сыном паши Дамаска.

— Да я его проткну, как сыча, — отозвался поляк. — А если промажу, то, надеюсь, вы отомстите за меня ради чести капитанов Фамагусты и всего христианского мира. Хотя я сомневаюсь и в вашем мужестве, и в твердости вашей руки.

— В самом деле? — насмешливо воскликнул Капитан Темпеста.

— Я доверяю только своей шпаге.

— А я — своей. Вперед!

Поляк вскочил на коня, железную решетку крепостных ворот подняли по приказу коменданта, воины выехали на равнину и пустили коней в галоп.

Защитники и жители Фамагусты, которым объявили, что христианские полководцы приняли вызов турка, столпились на разрушенных стенах города, с тревогой ожидая трагического поединка.

Женщины тихонько молились Мадонне, прося победы для поборников христиан, а венецианские воины и словенские солдаты надели свои шлемы и железные морионы на шпаги и алебарды и орали во все горло:

— Задайте жару этим туркам!

— Покажите неверным, чего стоят венецианские капитаны!

— Проткните дерзкого выскочку!

— Да здравствует Капитан Темпеста!

— Да здравствует капитан Лащинский!

— Принесите нам голову неверного! Да здравствует Венеция! Да здравствуют сыны республики!

Юная герцогиня и поляк ехали рядом, направляясь к сыну паши Дамаска, который поджидал их, не двигаясь с места и проверяя, насколько остро заточена сабля.

Герцогиня сохраняла хладнокровие и спокойствие, удивительное для женщины. Кондотьер же, напротив, несмотря на все свое фанфаронство, нервничал более обычного и ругал коня, чья сбруя, по его мнению, сидела не так, как надо, невзирая на усилия синьора Перпиньяно.

— Уверен, что это глупое животное сыграет со мной какую-нибудь скверную шутку как раз в тот момент, когда я насажу турка на меч. Что вы на это скажете, Капитан Темпеста?

— Мне кажется, ваш конь ведет себя, как подобает настоящему боевому скакуну, — отвечал тот.

— Вы в конях не разбираетесь, вы ведь не поляк.

— Может, и так, — отозвалась герцогиня. — Я лучше разбираюсь в ударах шпаги.

— Хм! Если я не избавлю вас от этой дубовой башки, уж не знаю, как вы ее добудете. Я в любом случае сделаю все возможное, чтобы отправить его в мир иной, и спасу вместе с вашей и свою шкуру, причем буду стараться сохранить ее в целости.

— Вот как! — только и сказала герцогиня.

— Но если он меня всего лишь ранит…

— Что тогда?

— Приму ислам и стану капитаном у турок. Для этих идиотов достаточно отречься от Креста, что же до меня, то я бы и от родины отрекся, только бы перебирать в пальцах выигранные цехины.

— Хорош христианский капитан! — произнес Капитан Темпеста, презрительно на него покосившись.

— Я кондотьер, рыцарь удачи, и мне что сражаться за Крест, что за Полумесяц — все едино. И совесть моя не страдает, — цинично заявил поляк и осклабился. — А ведь для вас все по-другому, не так ли, синьора?

— Как вы сказали? — спросил, нахмурив брови, Капитан Темпеста.

— Синьора, — повторил поляк. — Слава богу, я не такой тупица, как остальные, и я не мог не заметить, что знаменитый Капитан Темпеста — капитан в юбке. Я давно уже хочу вызвать вас на дуэль, чтобы добрым ударом шпаги разорвать вашу стальную кольчугу. Не обязательно вас ранить, просто показать всем, кто вы есть на самом деле. Вот будет смеху!

— А может, слез? — глухо спросила юная герцогиня. — Я ведь умею убивать, и, может быть, лучше вас.

— Ха! Женщина? Убивать?

— Ладно, коли уж вы узнали мою тайну, капитан Лащинский, то, если турок вас не заколет, после поединка мы устроим для жителей Фамагусты еще один спектакль.

— Какой?

— Дуэль между двумя христианскими капитанами, как между двумя смертными врагами, — холодно ответила герцогиня.

— Пусть так, однако я, со своей стороны, учитывая, что вы женщина, обещаю нанести вам как можно меньше вреда. Мне достаточно порвать вашу кольчугу.

— А я, со своей стороны, постараюсь проткнуть вам глотку, чтобы вы никому не выдали мою тайну, которая принадлежит только мне.

— Продолжим нашу беседу чуть позже, синьора, похоже, турок начал проявлять нетерпение.

Потом, после некоторого колебания, прибавил со вздохом:

— Хотя, сказать по правде, я был бы счастлив дать свое имя такой отважной женщине.

Герцогиня не удостоила его ответом и придержала лошадь.

Сын паши Дамаска теперь был не далее чем в десяти шагах от них и внимательно изучал обоих капитанов, словно оценивая их силы.

— Кто первым выйдет на поединок с молодым Дамасским Львом? — спросил он.

— Медведь Польских Лесов, — ответил Лащинский. — Если у тебя длинные и острые когти, как у зверя, что живет в пустыне или среди диких лесов твоей страны, то у меня косолапая мощь жителя болот. Я тебя разрублю надвое одним ударом меча.

Турок, видимо, решил, что это шутка, и, со смехом подняв в воздух кривую саблю, вытащил из-за пояса ятаган.

— Мое оружие ждет. Посмотрим, кто из нас прав: молодой Дамасский Лев или старый Польский Медведь.

На воинов глядели более ста тысяч глаз, ибо все огромные фаланги неверных, все как одна, выстроились вдоль края поля. Всем не терпелось увидеть, чем закончится этот рыцарский поединок.

Поляк крепко держал поводья коня левой рукой, а турок взял их в зубы, оставив руки свободными. Оба противника несколько секунд пристально глядели друг на друга, словно желая загипнотизировать.

— Поскольку Лев не атакует, атакует Медведь, — сказал капитан Лащинский, прокрутив мечом несколько мулине. — Не люблю долго ждать.

Он так резко пришпорил коня, что тот заржал от боли, и ринулся на турка, который не двинулся с места и стоял как скала, только прикрыл грудь и голову саблей и ятаганом.

Увидев, что на него несется рыцарь удачи, он одним легким движением колен неожиданно развернул своего белого арабского скакуна и так сильно рубанул саблей, что горе было бы противнику, если бы она его достала.

Поляк, должно быть, ожидал подобного сюрприза и был готов отразить атаку с удивительной ловкостью. Он начал теснить араба, нанося удар за ударом.

Оба сражались с одинаковой храбростью и мастерством, одновременно припадая к головам коней, чтобы не вылететь из седла.

Кондотьер атаковал неистово, яростно, по своему обыкновению ругаясь на чем свет стоит, чтобы если не напугать турка, то произвести на него впечатление, и клянясь при этом, что разрубит его надвое, как лягушку.

Его меч обрушивал яростные удары на саблю турка, норовя ее сломать, и несколько раз задевал доспехи противника. Но Мулей-эль-Кадель в долгу не оставался, и его сабля, скрещиваясь с мечом поляка, высекала искры.

Зрители подбадривали воинов оглушительными криками.

— Жми, капитан Лащинский! — кричали с эскарпов венецианцы, видя, что турок отступает под яростными ударами кондотьера.

— Убей гяура! — неистово орали бесчисленные отряды неверных, когда Мулей, в свою очередь, наступал, заставляя своего скакуна совершать газельи прыжки.

Капитан Темпеста молча сидел на коне, не двигаясь с места и внимательно следя за выпадами и парированиями противников, главным образом изучая манеру молодого Дамасского Льва на случай, если придется с ним биться.

Она была ученицей своего отца и снискала себе славу первой шпаги Неаполя, города, где воспитывались самые знаменитые фехтовальщики. Неаполитанская фехтовальная школа почиталась во всей Европе. И сейчас герцогиня чувствовала себя вполне в состоянии сразиться с турком и победить, не подвергая себя большому риску.

Дуэль между тем продолжалась и становилась все яростнее. Поляк, который рассчитывал больше на свою силу, чем на ловкость, понял, что Дамасский Лев обладает стальной мускулатурой и невероятной выносливостью. И тогда он решил применить один из секретных приемов, которым обучали воинов в те времена.

На этом он и проиграл. Турок тоже, скорее всего, владел этим приемом. Он очень быстро увернулся от клинка и ответил таким молниеносным ударом сабли, что у бедного кондотьера не было времени его парировать. Лезвие поразило его в шею над кирасой, оставив справа глубокую рану.

— Лев победил Медведя! — крикнул турок, и сто тысяч голосов приветствовали эту неожиданную победу оглушительными воплями.

Поляк выронил меч. Короткий миг он прямо держался в седле, зажав рукой рану, словно хотел остановить кровь, струившуюся по кирасе, потом рухнул на землю, гремя доспехами, и застыл у ног коня, который сразу остановился.

Капитан Темпеста и глазом не моргнул. Он поднял шпагу, подъехал к победителю и холодно сказал:

— Начнем, пожалуй, синьор!

Турок посмотрел на юную герцогиню с удивлением и симпатией, потом сказал:

— Но вы же еще мальчик!

— Что вам за забота, синьор. Желаете немного передохнуть?

— В этом нет нужды. С вами я быстро разделаюсь. Вы слишком слабы, чтобы сразиться с Дамасским Львом.

— Зато шпага крепка, — ответила герцогиня. — Берегитесь, я вас убью!

— Значит, вы тот львенок, что будет опаснее Польского Медведя?

— Не исключено.

— Скажите же, по крайней мере, ваше имя.

— Меня зовут Капитан Темпеста.

— Оно для меня не новость.

— Так же как и ваше имя для меня.

— А вы храбрец.

— Не знаю. Берегитесь: я атакую.

— Я готов, хотя мне и придется убить красивого мальчика, такого честного и храброго.

— Говорю вам: следите за концом моей шпаги. За святого Марка!

— За пророка!

Герцогиня, которая, помимо искусства владения шпагой, была еще и непревзойденной наездницей, ослабила поводья и со шпагой в вытянутой руке, как ураган, понеслась на турка.

Тот едва успел закрыться саблей, а она сделала резкий выпад в направлении горла, чтобы не затупить шпагу о кирасу.

Мулей-эль-Кадель был начеку и быстро отразил удар, но не до конца. Шпага отважной девушки, поднятая довольно высоко, поразила его в гребень шлема. Шлем упал с головы и откатился шагов на десять.

— Блестящая посылка, — сказал Дамасский Лев, удивленный молниеносным броском. — Этот мальчик бьется лучше Польского Медведя.

Капитан Темпеста проскакал еще метров двадцать, потом быстро развернул коня и точно так же, со шпагой в вытянутой руке, снова ринулся в атаку, готовый нанести удар.

Он объехал турка слева, ловко отразив удар сабли, и принялся кружить вокруг него, постоянно пришпоривая коня, чтобы тот двигался быстрее.

Мулею-эль-Каделю, которого удивил подобный маневр, было нелегко выдерживать натиск проворного противника. Его арабский скакун ошалело вставал на дыбы, чтобы оказать сопротивление коню юного Капитана, у которого внутри, казалось, горел огонь.

И турки, и христиане надрывались от крика, подбадривая своих бойцов:

— Прижми его, Капитан Темпеста!

— Виват защитник Креста!

— Убей гяура!

— Аллах! Аллах!

Герцогиня, сохранявшая удивительное спокойствие, принялась понемногу теснить турка. Ее огромные черные глаза сверкали, лицо раскраснелось, яркие губы дрожали, ноздри расширились, вбирая терпкий запах пыли.

Она все быстрее кружила вокруг турка, сужая круги, и его белый скакун, вынужденный вертеться на месте, быстро терял силы.

— Берегитесь, Мулей-эль-Кадель! — крикнула она вдруг.

Не успела она произнести предупреждение, как ее шпага вонзилась турку в правую подмышку, в то место, что не было защищено кирасой.

Мулей-эль-Кадель вскрикнул от гнева и боли, а орды варваров оглушительно взревели, как ревет приливная волна в узком проливе в бурную ночь.

А на эскарпах Фамагусты венецианские воины размахивали флагами и платками, поднимали на копьях и алебардах свои шлемы и кричали что было мочи:

— Да здравствует наш юный Капитан! Лащинский отомщен!

Вместо того чтобы наброситься на раненого и добить его, на что она имела полное право, герцогиня остановила коня и с гордостью и сочувствием посмотрела на молодого Дамасского Льва, который неимоверным усилием держался в седле.

— Вы признаете себя побежденным? — спросила она, подъехав к нему.

Мулей-эль-Кадель попытался поднять саблю, чтобы продолжить поединок, но силы неожиданно оставили его.

Он зашатался, сидя в седле, вцепился в гриву коня и упал на землю, так же как и поляк, с гулким звоном стальных доспехов.

— Убейте его! — ревели воины Фамагусты. — Никакого сочувствия этому псу, Капитан Темпеста!

Герцогиня спешилась, держа в руке шпагу с окровавленным концом, и подошла к турку, который с трудом поднялся на колени.

— Я победила, — сказала она.

— Убейте меня, — отозвался Мулей-эль-Кадель, — это ваше право.

— Капитан Темпеста не убивает тех, кто не может защищаться. Вы храбрый воин, и я дарую вам жизнь.

— Никогда не думал, что христиане так добры, — еле слышно ответил Дамасский Лев. — Благодарю. Я не забуду великодушия Капитана Темпесты.

— Прощайте, синьор, желаю вам поскорее выздороветь.

Герцогиня направилась к своему коню, но тут ее остановил дикий рев.

— Смерть гяуру! — кричали сотни голосов.

Восемь или десять всадников с саблями наголо во весь опор скакали с турецкой стороны, чтобы наброситься на Капитана Темпесту и отомстить за поражение Дамасского Льва.

С эскарпов Фамагусты раздались возмущенные крики христиан:

— Скоты! Предатели!

Мулей-эль-Кадель из последних сил поднялся на ноги, он был бледен, глаза сверкали гневом.

— Презренные ничтожества! — громко крикнул он, повернувшись к соотечественникам. — Что вы делаете? Остановитесь, или я завтра же прикажу вас всех посадить на кол как недостойных принадлежать к честным и доблестным воинам!

Смущенные и напуганные всадники остановились. В этот момент с бастиона Сан-Марко грохнули два выстрела кулеврины, и туча картечи поразила их, опрокинув семерых из них на землю вместе с конями.

Остальные поспешили ретироваться и бешеным аллюром поскакали к турецкому лагерю под хохот и свист своих же товарищей, которые явно не одобрили эту неожиданную выходку.

— Вы заслужили этот урок, — сказал Дамасский Лев, которого поддерживал оруженосец.

Турецкая артиллерия не ответила на залпы кулеврин христиан.

Капитан Темпеста, все еще со шпагой в руке, готовый дорого отдать свою жизнь, сделал Мулей-эль-Каделю прощальный знак левой рукой, вскочил на коня и поскакал к Фамагусте. Христиане приветствовали его шквалом рукоплесканий.

Тем временем поляк, который был всего лишь ранен, медленно поднял голову и следил глазами за удаляющейся всадницей.

— Надеюсь, мы еще увидимся, девочка, — пробормотал он.

Это движение не укрылось от Мулея-эль-Каделя.

— А ведь он не умер, — сказал он оруженосцу. — Значит, живуч Польский Медведь?

— Прикончить его? — спросил оруженосец.

— Подведи меня к нему.

Опираясь на солдата и зажав рукой рану, из которой ручьем текла кровь, он подошел к капитану.

— Хотите меня прикончить? — прохрипел Лащинский. — Теперь я ваш единоверец… потому что я отрекся от креста. Вы убьете мусульманина.

— Я прикажу, чтобы вас лечили, — ответил Дамасский Лев.

— Этого я и хотел, — прошептал про себя искатель приключений. — Ну, Капитан Темпеста, ты мне за все заплатишь!

После рыцарского поединка слава Капитана Темпесты выросла, и теперь его стали считать лучшей шпагой Фамагусты. Орды турок продолжали осаду несчастного города, но, против ожиданий осажденных христиан, с гораздо меньшей интенсивностью.

Казалось, после поражения Дамасского Льва осаждавшие подрастеряли свой пыл. Они уже не бросались на приступ с недавним ожесточением, да и бомбардировки стали намного слабее.

Главнокомандующий ордами варваров Мустафа не выезжал каждое утро после молитвы, как раньше, осматривать штурмовые колонны и не показывался среди артиллеристов, чтобы подбодрить их своим присутствием.

Над огромным лагерем не разносились больше дикие крики, обычно кончавшиеся бешеным улюлюканьем, означавшим «смерть и истребление врагам Полумесяца». Даже боевые трубы притихли, и не слышно было барабанной дроби кавалерии.

Казалось, кто-то отдал несметному войску приказ соблюдать полную тишину.

Христианские командиры тщетно пытались объяснить эту загадку. Это не было время Рамадана, мусульманского праздника, во время которого почитатели пророка прерывают даже военные действия, чтобы предаться молитве и посту.

Не могло быть и такого, чтобы великий визирь отдал приказ соблюдать тишину ради скорейшего выздоровления Дамасского Льва, который, в конце концов, был всего лишь сыном паши.

Капитан Темпеста и его лейтенант ждали объяснения этого из ряда вон выходящего факта от Эль-Кадура, который один мог что-то сказать, но араб после того ночного разговора в Фамагусте не появлялся.

Неожиданное бездействие неприятеля не прибавляло мужества осажденным: запасы еды в городе таяли и голод все сильнее заявлял о себе. Особенно страдали те жители, чей рацион и так много недель состоял из оливкового масла и вываренной кожи.

Прошло немало дней, когда противники обменивались всего лишь редкими выстрелами из кулеврин. Однажды ночью, когда Капитан Темпеста и Перпиньяно дежурили на бастионе Сан-Марко, они увидели, что к ним по разрушенному турецкими минами эскарпу с ловкостью обезьяны карабкается какая-то тень.

— Это ты, Эль-Кадур? — спросил Капитан Темпеста, на всякий случай опустив аркебузу, которую уже приладил к парапету, запалив фитиль.

— Да, господин, — отозвался араб. — Не стреляйте.

Он уцепился за зубец стены, легко вылез на парапет и спрыгнул прямо под ноги Капитану Темпесте.

— Вы, наверное, беспокоились, почему меня так долго нет, хозяин? — спросил араб.

— Я уж думал, тебя разоблачили и убили, — ответил Капитан Темпеста.

— Будьте уверены, господин, они во мне не сомневаются, — сказал араб. — Хотя… в тот день, когда вы вышли на поединок с Дамасским Львом, они видели, как я заряжаю пистолеты, чтобы убить его, на тот случай, если вы его раните.

— Как он? Поправляется?

— Должно быть, у Мулея-эль-Каделя толстая шкура, господин. Он уже выздоравливает и через пару дней снова вскочит на коня. О! У меня есть еще одна важная новость, которая вас очень удивит.

— Что за новость?

— Поляк тоже быстро поправляется.

— Лащинский? — в один голос воскликнули капитан и лейтенант.

— Он самый.

— Значит, тот удар сабли его не сгубил?

— Нет, господин. Похоже, у Медведя Польских Лесов крепкие кости.

— И его не прикончили?

— Нет, он отрекся от Креста и принял веру в пророка, — ответил Эль-Кадур. — У этого авантюриста безразмерная душа, он одновременно поклоняется и Кресту, и Полумесяцу.

— Презренный тип! — возмущенно воскликнул Перпиньяно. — Сражаться против нас, своих братьев по оружию!

— Как только он выздоровеет, его сделают капитаном турецкого войска. Ему пообещал это звание один из пашей.

— Этот человек, наверное, смертельно меня ненавидит, хотя я не сделал ему ничего плохого, разве что…

— Что такое, капитан? — спросил венецианец, поскольку тот вдруг неожиданно умолк.

Вместо ответа Капитан Темпеста спросил у араба:

— Пока ничего?

— Ничего, господин, — с отчаянием произнес Эль-Кадур. — Я не знаю, почему они держат в тайне место, где находится синьор ЛʼЮссьер.

— Но не может такого быть, чтобы этого никто не знал, — вздохнул Капитан Темпеста. — А что, если его убили? О боже! Даже подумать страшно!

— Нет, господин, он жив, это точно. Думаю, его держат в каком-нибудь из береговых замков, в надежде заставить его принять ислам. Он ценный воин, и турки охотно принимают таких, как он, в свои ряды. Им нужны дельные командиры для бесчисленных, но абсолютно недисциплинированных орд.

Капитан Темпеста опустился на груду обломков, словно его одолела внезапная слабость.

Оба, и араб и Перпиньяно, смотрели на него с глубоким сочувствием.

— Неужели я никогда не узнаю, что с ним случилось? — прошептала сквозь глухое рыдание юная герцогиня.

— Не отчаивайтесь, господин, — сказал араб. — Я не откажусь от своих ночных вылазок, пока не узнаю, где его держат. Но узнать, что он жив, — уже немало.

— Но у тебя нет тому доказательств, мой добрый Эль-Кадур.

— Это правда, но, если бы его убили, в лагере наверняка бы об этом знали.

— Но тогда почему они так тщательно скрывают, где он?

— Не знаю, господин.

В этот момент ночную тишину разорвал ужасающий грохот.

В турецком лагере взвизгнули трубы и зарокотали барабаны, раздались крики и выстрелы.

Словно по волшебству, зажглись тысячи и тысячи факелов, и по широкому полю побежали огоньки, собираясь там, где возвышался шатер великого визиря, главнокомандующего турецкой орды.

Капитан Темпеста, Перпиньяно и Эль-Кадур тотчас приникли к парапету, а часовые христиан затрубили тревогу. Венецианские воины выбежали из казематов, где они отдыхали, похватали оружие и устремились к стенам города.

— Турки готовятся ко всеобщему наступлению, — сказал Капитан Темпеста.

— Нет, господин, — спокойным голосом отозвался араб. — Это восстание в турецком лагере, оно готовилось вплоть до сегодняшнего утра и вот теперь началось.

— Восстание против кого?

— Против великого визиря Мустафы.

— Но какова цель восставших? — спросил Перпиньяно.

— Заставить его возобновить осаду города. Войска уже восемь дней бездействуют, и они ропщут.

— Ну да, мы это заметили, — сказал Перпиньяно. — Может, великий визирь заболел?

— Да нет, он в добром здравии. А вот сердце его в цепях.

— Что ты хочешь этим сказать, Эль-Кадур? — спросил Капитан Темпеста.

— Его очаровала девушка-христианка из Канеи. Визирь в нее влюбился, и не исключено, что это по совету красавицы он дал нам передышку.

— Разве женские глаза могут иметь такое влияние на жестокого воина? — заметил лейтенант.

— Говорят, она удивительная красавица. Однако я не хотел бы оказаться на его месте, ибо все войско требует ее казни, потому что считает ее единственным препятствием военным действиям.

— И ты думаешь, визирь подчинится требованиям своих солдат? — спросил Капитан Темпеста.

— Вот увидите, он не осмелится упорствовать, — ответил араб. — У султана повсюду свои шпионы, недаром он сразу узнал о недовольстве среди воинов. Он не преминет послать главнокомандующему шелковый шнурок, а вы знаете, что это означает: либо встать по стойке смирно, либо повеситься.

— Бедная девушка! — с сочувствием воскликнул Капитан Темпеста. — И что же дальше?

— Когда красавица прекратит свое существование, можете сразу ожидать бешеного штурма. Орды мусульман устали от долгой осады, они, как бурное море, обрушатся на Фамагусту и все сметут на своем пути.

— Мы будем готовы встретить их так, как они того заслуживают, — сказал Перпиньяно. — Наши шпаги и кирасы крепки, и сердца наши не дрогнут.

Араб с тревогой посмотрел на герцогиню, покачал головой и произнес со вздохом:

— Их слишком много.

— Ну, по крайней мере, они не двинутся на штурм города неожиданно.

— Я всегда сумею вас вовремя предупредить. Мне вернуться в турецкий лагерь, господин?

Капитан Темпеста не ответил.

Облокотившись о парапет, он вслушивался в грозные крики осаждавших и беспокойно вглядывался в мириады факелов, лихорадочно двигавшихся вокруг шатра великого визиря.

В этом гуле, похожем на шум моря в штормовую погоду, ясно выделялись тысячи голосов, которые ритмично скандировали:

— Смерть рабыне! Выдайте нам ее голову!

Потом крики и вопли перекрыли звуки труб, дробь барабанов и выстрелы. Голоса смешались в один оглушительный рев, словно в лагерь неверных внезапно сбежались легионы диких зверей из всех африканских и азиатских пустынь.

— Господин, так мне вернуться в лагерь? — повторил свой вопрос араб.

Капитан Темпеста вздрогнул и отозвался:

— Да, ступай, мой добрый Эль-Кадур. Воспользуйся коротким затишьем и не прекращай поисков, если хочешь видеть меня счастливой.

В глазах сына пустыни промелькнула тень бесконечной грусти, и он произнес с покорностью:

— Я сделаю все, что вы хотите, господин, чтобы увидеть, как улыбаются ваши прекрасные губы и со лба исчезают морщинки.

Капитан Темпеста знаком велел лейтенанту остаться и проводил араба к парапету бастиона.

— Ты сказал, капитан Лащинский жив.

— Да, синьора, и, похоже, умирать не собирается.

— Следи за ним.

— Чего вы боитесь, хозяйка? Чем опасен этот отступник? — спросил араб, угрожающе выпрямившись во весь рост.

— Я чую в нем врага.

— А с чего бы ему вас ненавидеть?

— Он догадался, что я женщина.

— Может, он в вас влюбился?

Лицо Эль-Кадура вдруг исказила гримаса гнева.

— Кто его знает. Может, он ненавидит меня, потому что я, женщина, победила в поединке Дамасского Льва, а может, тайно влюблен. Человеческую душу понять нелегко.

— Виконт ЛʼЮссьер — да, но этот поляк — ни за что! — дрожащим голосом сказал араб.

— Ты, значит, решил, что я могу полюбить этого авантюриста?

— Никогда даже мысли такой не было, но если… У Эль-Кадура есть на поясе ятаган, и он по рукоять воткнет его в грудь отступника.

В этот миг на лице дикого сына Аравийской пустыни отразился такой гнев и такое отчаяние, что Капитан Темпеста был потрясен и тронут.

— Не бойся, мой бедный Эль-Кадур, — сказала герцогиня. — Или ЛʼЮссьер, или никто. Я слишком люблю этого храбреца.

Араб прижал руку к сердцу, при этом впившись в грудь ногтями, словно хотел унять его частые удары, склонил голову и спрятал лицо в высокий воротник плаща.

— Прощайте, синьора, — сказал он через несколько мгновений. — Я прослежу за этим человеком, в котором тоже чую врага вашего счастья, но следить буду, как следит лев за вожделенной дичью. Стоит вам приказать — и ваш бедный раб его убьет.

Не дожидаясь ответа герцогини, он вскочил на парапет, спрыгнул вниз на эскарп и быстро исчез в темноте.

Юная герцогиня стояла не двигаясь и старалась разглядеть в ночном мраке тюрбан своего верного слуги.

— Как, должно быть, кровоточит его сердце! — прошептала она. — Бедный Эль-Кадур. Уж лучше бы мой отец не освобождал тебя от жестокого хозяина.

Увидев, что она одна, к ней подошел Перпиньяно.

— Кажется, турки успокоились, — сказал он. — Может, убили-таки рабыню-христианку? Эти канальи на все способны: когда ими овладевает гнев, они не щадят ни женщин, ни детей.

— К сожалению, — вздохнула герцогиня.

И действительно, в турецком лагере больше не было слышно ни кавалерийских барабанов, ни труб. А вот мириады огоньков то собирались в группы здесь и там, то рассыпались по огромному полю длинными рядами, образуя причудливые светящиеся линии, хорошо заметные в темноте дождливой ночи.

Христианские командиры, понимая, что по крайней мере этой ночью враг не пойдет на штурм города, распустили свои отряды по казематам, усилив охрану на главных бастионах, особенно возле кулеврин.

Как и предсказывал Эль-Кадур, ночь прошла спокойно, и осажденные смогли спокойно отдохнуть.

Едва занялась заря, прогнав с неба ночные звезды, от турецкого лагеря отделились четыре всадника с полотнищами белого шелка, привязанными к алебардам. Парламентеры подъехали к бастиону Сан-Марко, где на площадке обычно собирались командиры христиан, и запросили короткое перемирие, дабы они могли присутствовать при необыкновенном зрелище, которое, как они уверяли, должно было повлиять на исход военных действий.

Решив, что речь идет об очередном вызове на поединок, как случалось довольно часто, венецианские воины, не желавшие к тому же раздражать варваров, в чьих руках продолжала оставаться судьба злосчастного города, посоветовались и дали согласие, пообещав не открывать огонь до полудня.

Десятью минутами позже, когда всадники вернулись в лагерь, осажденные, которые собрались на стенах и бастионах, не доверяя обещаниям варваров, увидели, как бесчисленные орды неприятеля распределяются по равнине и выстраиваются в батальоны, как для парада.

Первыми выдвинулись артиллеристы в разноцветных одеждах и широких шароварах, за ними великолепные арабские кони в красных потниках, с гривами, украшенными перьями и кистями, тащили двести кулеврин. Далее показались янычары — свирепые воины, составлявшие основу турецкого войска. Они не знали страха смерти, и, уж если бросались в бой, их не могли остановить ни мечи, ни кулеврины, ни мушкеты.

За янычарами шли албанцы в пышных костюмах с широкими и короткими белыми юбочками и в огромных богатых тюрбанах, с длинноствольными пистолетами и ятаганами за поясом; далее отряды наемников из Малой Азии, вооруженные аркебузами, алебардами и даже арбалетами столетней давности, сверкая стальными кольчугами и большими щитами времен Крестовых походов. И наконец — колонны арабских и египетских всадников в белых плащах, украшенных по краям красной каймой с кистями.

Под звуки труб и грохот барабанов несметное войско стало выстраиваться на широкой равнине огромным полукругом, края которого терялись за горизонтом.

— Они что, хотят нас напугать, выставляя напоказ мощь своих полков? — спросил Перпиньяно Капитана Темпесту, который не без ужаса наблюдал за этой чудовищной массой воинов.

— Не знаю, — ответила юная герцогиня, — но что-то должно произойти.

Колонны расступились прямо напротив бастиона Сан-Марко, и осажденные увидели великого визиря Мустафу, в вороненых стальных доспехах, в большом тюрбане с султаном, который сверкал, словно усыпанный бриллиантами.

Он сидел на белом арабском скакуне с длиной гривой, в неслыханно роскошной сбруе. На голове у коня красовался огромный султан из страусовых перьев, широкие поводья, какими и в наше время пользуются марокканцы и берберы, были украшены резным узором с позолотой, кармазинный бархатный чепрак с золотыми кистями доходил до самой холки, а на пистолетных кобурах, обшитых голубым бархатом, красовались серебряные полумесяцы.

За Мустафой ехал араб с длинной трубой и зеленым шелковым флагом, а за ним, на белой кобылке, девушка, укрытая белоснежным покрывалом с золотыми звездами, которое закрывало ей лицо. За девушкой следовали паша и капитаны в сверкающих серебром кирасах, а за ними — роскошно одетые всадники в гигантских тюрбанах, с копьями, на верхушках которых красовался полумесяц, а под ним — конский хвост.

Великий визирь ехал шагом, сдерживая одной рукой своего скакуна, а другой гордо упираясь в бок. Он приблизился к бастиону Сан-Марко метров на триста, пристально оглядел христианских командиров, стоявших на эскарпе, потом выхватил саблю, повернулся к своим воинам и крикнул громовым голосом:

— Глядите, как ваш визирь порвет свои цепи!

Он вдруг поднял коня на дыбы, одним прыжком поравнявшись с белой кобылой, встал на коротких широких стременах и резким ударом рубанул девушку по шее, заставив голову отлететь на несколько метров. Голова, несомненно, принадлежала красавице.

Обезглавленное тело еще несколько мгновений оставалось в седле, орошая кровью белое покрывало, а затем сползло на землю, исторгнув у христиан вопль ужаса.

Великий визирь вытер саблю о чепрак своего коня, хладнокровно вложил ее в ножны и погрозил Фамагусте сжатым кулаком. Над равниной разнесся его громовой голос:

— А теперь, гяуры, вы заплатите за кровь, которую я пролил! Увидимся этой ночью!

Угроза великого визиря произвела на христианских командиров глубокое впечатление. Им была известна храбрость и необычайная стойкость этого полководца, которому до сих пор всегда доставалась улыбка победы, несмотря на исключительную доблесть венецианцев.

Командиры христиан понимали, что нынче ночью им предстоит выдержать неистовый штурм, не идущий ни в какое сравнение с тем, что было раньше, и сознавали свою слабость после того, как мины сильно разрушили стены города и бастионы. А потому, посоветовавшись с губернатором, быстро заняли диспозицию, необходимую, чтобы отразить огромную опасность, которая угрожала городу.

Сторожевые посты были удвоены, особенно на башнях, защищающих глубокие рвы, хотя рвы уже настолько были засыпаны обломками, что вряд ли могли служить заслоном. А кулеврины расставили по наиболее высоким точкам, чтобы расстреливать неприятеля картечью.

Жителей города предупредили о готовящемся штурме, и они знали, что, если туркам удастся прорваться за стены, турецкие сабли никого не минуют. И все-таки, несмотря ни на что, ослабленные голодом люди с готовностью пришли укреплять наиболее пострадавшие от мин бастионы обломками собственных домов, тоже разрушенных почти до основания.

Все были охвачены сильной тревогой, ибо инстинктивно чувствовали, что конец Фамагусты близок и предстоит ужасная битва на уничтожение.

Турецкое войско в двадцать раз превосходило осажденных численностью и было уверено в своей несокрушимой силе и непобедимой мощи артиллерии. Турки устали от долгой изматывающей осады и собирались предпринять одну из мощнейших атак, которой ничто не могло противостоять: ни твердость сердец, не знающих страха, ни отчаянная храбрость, ни несокрушимая вера.

Весь день осаждавшие вели себя спокойно, ограничиваясь единичными выстрелами из кулеврин: скорее, для пристрелки, чем с целью разрушить оборонительные сооружения осажденных. Но в самом турецком лагере наблюдалось необычное оживление.

Группы всадников курсировали от шатра великого визиря и паши к дальним флангам войска, развозя приказы; артиллерию подводили ближе к траншеям; по всей равнине по-пластунски, как змеи, расползались минеры, стараясь не попасть под залпы картечи.

Командиры христиан — Брагадино, Мартиненго, Тьеполо и албанец Маноли Спинотто — после совещания с губернатором Асторре Бальоне решили предварить наступление турок мощной бомбардировкой, чтобы не подпустить минеров и не дать туркам расставить артиллерию в наиболее выгодных местах.

И действительно, сразу после полудня все орудия, расположенные на бастионах и башнях, открыли шквальный огонь, усеивая равнину картечью и каменными ядрами, а самые ловкие из аркебузиров, прячась за парапетами и зубцами стен, состязались друг с другом, кто уничтожит больше минеров, которые подползали и подползали, укрываясь за неровностями почвы.

Оглушительная канонада продолжалась до захода солнца. Осаждавшие понесли немалые потери, включая множество разнесенных в клочья кулеврин. Затем, как только тьма сгустилась, зазвучали трубы, призывающие всех на защиту крепостных стен.

Турецкое войско широким фронтом распределялось по равнине, готовясь к штурму.

Из лагеря турок слышались звуки труб и грохот барабанов. Время от времени до венецианцев долетали устрашающие крики, зловещим эхом отдаваясь в ушах, а короткие секунды тишины заполняли вопли муэдзинов, которые ободряли сынов ислама и укрепляли в них привычный фанатизм.

— Во имя Аллаха! Крушите! Убивайте! Нет бога, кроме Аллаха, и Магомет — пророк его!

Христиане сосредоточили силы обороны на бастионе Сан-Марко, ибо знали, что это место — ключ к Фамагусте и главный удар неприятеля придется именно сюда.

Лучшие командиры, и среди них Темпеста, стянули сюда свои отряды и разместили на бастионе двадцать самых крепких и надежных кулеврин.

Кулевринами управляли по большей части венецианские моряки, признанные непревзойденными мастерами своего дела. Огонь из этих орудий должен был проделать большие бреши в турецких колоннах, которые наступали плотными рядами, открыто бросая вызов смерти.

Осажденные отстреливались и с башен, целясь в основном в кавалеристов, которые скакали во всех направлениях, пытаясь полностью окружить крепость, чтобы все, кто попытается ее покинуть, напоролись на их острые сабли.

Как только все открыли огонь, по бастиону вскарабкался Эль-Кадур и подбежал к Капитану Темпесте. Он покинул лагерь, как только началась атака.

— Синьора, — сказал он дрожащим голосом, глядя на нее с величайшей тревогой. — Смертный час Фамагусты вот-вот пробьет. Если не произойдет чуда, завтра утром город будет в руках неверных.

— Мы все готовы умереть, — с покорностью ответила герцогиня. — А что синьор ЛʼЮссьер?

— Да спасет его Господь. У вас еще есть время бежать. Если вы накроетесь моим арабским плащом, то в суматохе сможете пройти незамеченной.

— Я воин Креста, Эль-Кадур, я солдат Креста, — с гордостью ответила герцогиня. — Я не могу лишить Фамагусту своей шпаги, мне не позволяет мой долг.

— Подумай, синьора, ведь может случиться, что завтра ты умрешь. Я знаю: великий визирь приказал не щадить никого.

— Мы сумеем умереть, как подобает тем, кто силен духом, — сказала герцогиня, сдержав вздох. — Если всем нам на роду написано умереть во время этой памятной осады, значит такова наша судьба.

— Так ты не хочешь уходить, синьора?

— Это невозможно. Капитан Темпеста не может обесчестить себя перед лицом христианского мира.

— Ладно, госпожа, — взволнованно произнес араб. — Тогда и я умру рядом с тобой.

И прошептал про себя:

— Смерть сотрет все, и бедный раб уснет спокойно.

Тем временем разразилась ужасающая канонада. Двести турецких кулеврин, считавшихся лучшей артиллерией, тоже открыли огонь, с неслыханной силой обрушив его на башни и бастионы, и без того наполовину разрушенные во время долгой осады.

Множество железных и каменных ядер долбили защитные сооружения, убивая людей, слышались непрерывные мушкетные выстрелы. Погруженная во мрак равнина казалась огненным морем, и стоял такой грохот, что бастионы дрожали, давали трещины и обрушивались вниз во рвы.

Венецианские воины, хотя и были подавлены такой шквальной кровавой атакой, не теряли мужества и держались стойко, спокойно воспринимая ужасающие вопли, несущиеся с поля. Бесчисленные орды турок, наступая, завывали, как мириады и мириады голодных волков, жаждущих человечины.

Все жители крепости, способные держать оружие, охваченные яростью, выбежали на бастионы: кто с пикой, кто с алебардой, кто с мечом или палицей. Женщины и дети с криками и плачем укрылись в соборе, под дождем падающих бомб, разрушавших последние дома, будто там, внутри храма, предсмертное рычание Льва Венецианской республики могло остановить почитателей Полумесяца и Магомета.

Над Фамагустой стоял немыслимый грохот. Под натиском неприятельской артиллерии с треском рушились крепостные башни, падали стены, погребая под собой защитников, во все стороны разлетались осколки огромных каменных ядер, убивая и воинов, и женщин, и детей.

Губернатор города Асторре Бальоне безучастно наблюдал это смертоубийство, опершись на меч и с невыразимой тоской ожидая последней атаки.

Он стоял в окружении своих капитанов и спокойным голосом отдавал приказы, уже смирившийся с тем, что длинная лента его судьбы сейчас оборвется, и готовый встретить смерть.

Он понимал, что, даже если ему и удастся выйти живым из этой схватки, визирь его все равно не пощадит. А потому он бесстрашно глядел в глаза опасности, которая подстерегала его со всех сторон, и, бесспорно, являл собой пример, достойный восхищения.

Тем временем турецкие орды, поддержанные ударами своей сильной артиллерии, крушившей стены Фамагусты, неустрашимо наступали под непрерывные вопли муэдзинов:

— Убивайте! Уничтожайте! Так велят вам пророк и Аллах!

В первых рядах атакующих, все больше распространяясь по равнине, шли янычары, жестокие и безжалостные воины. Они вели за собой албанцев и отряды рекрутов из аравийских пустынь и Малой Азии.

Минеры, продвигавшиеся впереди всего войска, не теряли времени. Пользуясь темнотой и неразберихой, они с отчаянной храбростью подползали под башни бастионов и, не думая о том, что могут взорваться сами, взметали взрывами тучи пыли, чтобы пробить бреши, в которые могла бы устремиться пехота.

Особым их вниманием пользовался бастион Сан-Марко, они норовили взорвать его со всех сторон. Ужасающий грохот слышался непрерывно, со стен рушилась облицовка, в куски разлетались зубцы.

Однако, несмотря ни на что, сыны Венецианской лагуны и скалистых гор Далмации не прекращали огонь, безжалостно выкашивая солидную часть колонн неверных и усеивая равнину трупами и ранеными.

Под дождем из каменных осколков, взлетавших в воздух при взрывах, когда от сотрясения камни буквально уходили из-под ног, в грохочущей буре из стенобитных ядер, кусков железа, пуль и огненных стрел, пущенных из арбалетов азиатской пехоты, бесстрашные бойцы, взявшись за щиты, готовились отразить натиск турецких сабель.

Грохот усиливался с каждой минутой. Неистовым воплям мусульман отвечали рыдания и молитвы женщин и крики детей. В воздухе, напоенном дымом и пылью, в грохоте пушечных выстрелов звучали колокола, созывавшие всех жителей, которые еще оставались в развалинах пылающих домов.

Орды варваров наступали, медленно, неотвратимо и мощно распространяясь по равнине. Безудержным приливом они тысячами и тысячами карабкались на эскарпы, а рвущиеся повсюду мины вспыхивали в темноте кровавыми огнями и сразу гасли.

— Аллах! За пророка! Смерть гяурам! — ревели сто тысяч голосов, перекрывая грохот артиллерии.

Янычары уже добрались до бастиона Сан-Марко и приготовились его штурмовать, когда темноту вдруг разорвала ослепительная вспышка и раздался ужасающей силы взрыв. Видимо, кусок раскаленного камня или огненная стрела попала на неразорвавшуюся мину, и она грохнула, расколов стену пополам.

В воздух взлетела туча обломков, убившая и ранившая множество янычар и смешавшая их ряды. Часть осколков обрушилась на бастион, где находились венецианцы. Капитан Темпеста стоял возле одного из уцелевших зубцов, готовый во главе своего отряда вступить с захватчиками в рукопашный бой, но тут крупный осколок попал ему в правый бок кирасы, и он упал.

Эль-Кадур был рядом и, увидев, что его госпожа, словно сраженная молнией, выронила щит и меч и упала на землю, подбежал к ней с криком тревоги и отчаяния:

— Они убили его! Они убили его!

Его голос потонул в угрожающих воплях, заглушивших даже канонаду. Янычары с пронзительным визгом ринулись на штурм, и заняться несчастной герцогиней было некому. Перпиньяно с мечом в руках бился во главе своего отряда.

Вне себя, Эль-Кадур схватил свою хозяйку в охапку, прижал ее к груди и бросился с бастиона в город, не обращая внимания на пули и осколки камней, летевшие со всех сторон.

Куда он бежал? Он один знал куда.

Пробежав метров пятьсот-шестьсот вдоль внутренней стены, он остановился под одной из старых городских башен, уже изрядно поврежденной минами. Повсюду высились груды обломков, а с вершины башни стреляли две кулеврины.

Эль-Кадур вскарабкался на одну из этих внезапно образовавшихся горок, которая увеличивалась с каждым взрывом, и пролез в тесный лаз, некогда, наверное, служивший входом в каземат.

Он двигался на ощупь, прижимая к себе юную герцогиню, и наконец осторожно положил ее на землю.

— Даже если Фамагуста падет нынче ночью, никто не найдет тело моей госпожи, — прошептал он.

Нашарив в темноте свою сумку, он вытащил огниво и кусочек трута и высек несколько искр, пока не загорелся слабый огонек.

— Они ничего не унесли из каземата, — сказал он. — Здесь найдется все необходимое.

В углу громоздились сваленные в беспорядке ящики, бочонки и прочая утварь. Он порылся в этой куче и вытащил оттуда светильник, который сразу и зажег.

Они оказались в подвальном помещении, служившем, по всей видимости, гарнизону соседнего бастиона складом. Помимо ящиков с оружием и боеприпасами, здесь были сложены матрасы, одеяла и джары — глиняные кувшины с двумя ручками, где обычно держали масло или вино, а теперь и оливки, составлявшие почти единственное питание осажденных.

Не обращая внимания на то, что у него над самой головой стреляет кулеврина и каждый выстрел оглушительным эхом отдается в каземате, араб воткнул светильник в трещину в полу и бережно переложил герцогиню на матрас.

— Не может быть, чтобы она умерла, — сдерживая слезы, бормотал Эль-Кадур. — Не может умереть женщина такой красоты и такой доблести.

Он откинул плащ девушки и внимательно осмотрел кирасу. Справа виднелась глубокая впадина с дырой посередине, откуда сочилась кровь. Осколок камня или металла, летевший с огромной скоростью, пробил даже сталь. С превеликой осторожностью расшнуровав кирасу, он сразу увидел под правым плечом девушки глубокую рану, из которой обильно текла кровь.

— Ну, если в теле нет осколков, моя госпожа выживет, — прошептал араб. — Но какой же силы был удар…

Он разорвал легкий шерстяной плащ герцогини на бинты, осмотрел кувшины и, найдя среди них один с оливковым маслом, окунул в масло бинт. Потом аккуратно перетянул рану промасленным бинтом, чтобы остановить кровь, и несколько раз изо всей силы дунул в лицо девушки, пытаясь привести ее в чувство.

— Это ты, мой верный Эль-Кадур? — вдруг сказала она, пристально вглядываясь в араба.

Голос ее был еле слышен, а лицо — бледно как полотно.

— Жива! Моя госпожа жива! — воскликнул араб. — А я думал, ты умерла, госпожа.

— А что произошло, Эль-Кадур? — снова заговорила она. — Я ничего не помню… Где мы?.. Что за стрельба над головой? Ты не слышишь этот грохот, от которого у меня раскалывается голова?

— Мы в каземате, синьора, и нам не страшны ни пули, ни турки.

— Турки! — вскричала она, приподнимаясь и пытаясь сесть, и глаза ее вспыхнули огнем. — Турки! Фамагуста пала?

— Пока еще нет, синьора.

— А я валяюсь здесь, когда другие идут на смерть?..

— Ты ранена…

— Верно… Вот здесь очень больно. Меня ранили мечом или пулей? Я совсем ничего не помню.

— Кусок камня пробил твою кирасу.

— Боже мой, ну и грохот!

— Турки снова пошли в атаку.

Герцогиня еще больше побледнела.

— Город сдали? — с тревогой спросила она.

— Не знаю, синьора, но мне в это не верится. Я все время слышу выстрелы кулеврин с бастиона Сан-Марко.

— Эль-Кадур, пойди посмотри, что там происходит.

— А как же ты? Как я могу оставить тебя одну?

— Ты нужнее там, на бастионе, чем здесь.

— Я не решусь, госпожа, оставить тебя.

— Иди, — властно повторила герцогиня, — иначе я встану и сама выйду из укрытия, пусть даже и умру по дороге. Сейчас ужасный момент, все воины Креста сражаются, а ты отрекся от пророка и стал таким же христианином, как и я. Иди, Эль-Кадур, я этого желаю, и убивай неверных, убивай врагов нашей религии.

Араб опустил голову, в нерешительности посмотрел на нее повлажневшими глазами, потом вытащил из ножен ятаган и бросился из каземата, бормоча на ходу:

— Да поможет мне бог христиан спасти мою госпожу!

Пока араб бегом добирался до бастиона Сан-Марко, стараясь держаться поближе к домам, чтобы не попасть под ядра, которые дождем сыпались на город, пробивая крыши и обламывая деревья, турецкие орды, все-таки перейдя равнину, несмотря на шквальный огонь христиан, приступили к штурму.

Фамагусту окружало облако из огня и железа, и этот круг медленно, но верно сужался и сужался.

Главный удар был направлен на бастион Сан-Марко. На его полуразрушенные башни и стены, с улыбкой бросая вызов смерти, взбирались все новые толпы осаждавших.

Хотя янычары понесли огромные потери и равнина была усеяна их мертвыми телами, они наконец вплотную подошли к неприступному бастиону, уже частично разрушенному минами. Этот передовой отряд бросился в рукопашный бой и принялся с неукротимой силой теснить отряды словенцев и критян, защищавших бастион. А тем временем албанцы, азиаты и дикие сыны Аравийской пустыни карабкались на башни, пытаясь их захватить.

Неверные лезли по отвесному эскарпу и развалинам бастиона со злостью голодных тигров и ловкостью обезьян. Держа в зубах ятаган, а в руке саблю, они закрывались железными щитами, украшенными конскими хвостами и серебряными полумесяцами.

Картечь расстреливала их почти в упор, внося в их ряды смятение, но живые перешагивали через мертвых и умирающих, и ряды снова смыкались, голося что есть мочи:

— Убивайте! Истребляйте! Этого желает пророк!

И отборные янычары, все как один ветераны, познавшие цену венецианским мечам на Кипре, на Черном море и на земле Далмации, шли в атаку с улыбкой на устах, с улыбкой голодного дикого зверя, жаждущего христианской крови. В своем слепом фанатизме они верили, что за сверканием неприятельской стали им откроются прекрасные лица гурий в раю, обещанном пророком. Что была для них смерть, если их, отважных воинов, ожидали нежные объятия небесных дев! Ведь они умирали на поле боя, отважно защищая Полумесяц! Разве Магомет не обещал им рай? И они наступали с яростным упорством, производя невероятный шум, бешено потрясая сверкающими саблями, а за их спинами, вся в дыму, виднелась равнина, и артиллерия грохотала, не умолкая ни на секунду, покрывая Фамагусту раскаленными пулями и каменными ядрами.

Христиане стойко выдерживали натиск несметных полчищ. Воодушевленные присутствием губернатора, чей голос, отдававший приказы, перекрывал артиллерию, они оказывали сопротивление, достойное восхищения.

Сплотившись на бастионе, они сформировали железную стену, которую не могли пробить турецкие сабли. Они орудовали палицами, сминая щиты и шлемы с гребнями, наносили сокрушительные удары мечами, снося головы и отрубая руки, пиками и алебардами пронзали врагов насквозь, в упор расстреливали из мушкетов, а кулеврины поливали их картечью, сея смерть.

Это была титаническая, гигантская схватка, вселявшая ужас и в осажденных, и в осаждавших.

Тем временем и на других бастионах и башнях шел ожесточенный и кровопролитный бой. Албанцы и рекруты из Малой Азии, в ярости от стойкого сопротивления осажденных и от собственных крупных потерь, отчаянно пытались штурмовать стены, подтаскивая бесчисленное количество лестниц, но лестницы тут же оказывались сброшенными в ров вместе с теми, кто по ним лез.

С этой стороны крепости резня достигала такого накала, что по эскарпам струилась кровь, словно на зубцах крепостной стены закололи тысячи быков. Турки гибли целыми отрядами, застреленные из мушкетов, зарубленные мечами, проткнутые копьями, но на их месте сразу же с тупым упорством оказывались новые бойцы.

С невероятным ожесточением они штурмовали башни, где с платформ непрерывно стреляли кулеврины венецианцев и где потери были особенно велики. Эти старинные, очень высокие сооружения было не так-то легко взять, потому что они на удивление стойко выдерживали и взрывы мин, и удары таранов.

Внешняя облицовка отваливалась, а внутренняя не поддавалась, настолько прочно башни были построены венецианскими инженерами.

Время от времени христиане, потеряв надежду на свои укрепления и решив, что лучше умереть с оружием в руках, чем потом дать себя убить с холодной жестокостью, разбивали зубцы палицами и секирами и обрушивали на головы штурмующих град камней, которые калечили осаждавших.

В городе повсюду сражались плечом к плечу и солдаты, и простые горожане, не уступая друг другу в храбрости и стараясь нанести жестокому врагу как можно больший урон. Сквозь грохот пушек и разрывающихся мин, крики воинов и стоны умирающих, сквозь зловещее бряцанье мечей и палиц, бьющих по щитам, пробивались в дымном воздухе звуки колоколов и вместе с рыданиями возносились молитвы женщин к святому Марку, покровителю Венецианской республики.

Когда Эль-Кадур, чудом уворачиваясь от раскаленных каменных ядер, которые, как болиды, оставляли за собой красные следы, добрался до бастиона Сан-Марко, сражение приняло устрашающие размеры.

Небольшие отряды христиан, которых теснили неистовые атаки неверных и выкашивал огонь тяжелых кулеврин, стоявших на равнине, были измотаны непрерывным боем, длившимся уже три часа, и они начали понемногу отступать.

Теперь они сражались за бруствером из мертвецов. Весь бастион был покрыт телами тяжелораненых солдат. Неверные быстро их приканчивали, перерезая им горло ятаганами. Повсюду валялись щиты, шлемы, копья, алебарды, мечи и изуродованные кулеврины.

Губернатор, смертельно бледный, без шлема, в изодранной кольчуге, пытался собрать отряды венецианских моряков и словенцев, чтобы все-таки последним отчаянным усилием держать оборону. Его окружали капитаны, но их осталось очень мало: почти все погибли.

За бастионом располагалась защищенная стенкой довольно просторная площадка, что-то вроде ротонды. В мирное время она служила для военных занятий и имела по бокам помещения для отдыха.

Видя, что бастион пал, губернатор отдал приказ перетащить на площадку годные к бою кулеврины и оттуда обстреливать турок, которые уже карабкались по эскарпу.

— Попробуем продержаться до завтра, ребята! — крикнул храбрый Бальоне. — У нас всегда будет время сдаться!

Словенцам и морякам, оставшимся в живых в этом кровопролитнейшем бою, удалось, несмотря на дождь из каменных ядер, сохранить штук восемь, а то и десять кулеврин. Они быстро перетаскивали их на позиции, а остальные пытались хоть ненадолго задержать неприятеля, сбрасывая вниз со стены обломки окончательно разрушенных зубцов.

В этот момент и появился Эль-Кадур. Заметив, что Перпиньяно перестраивает отряд Капитана Темпесты, потерявший половину бойцов, он подошел к нему.

— Бой проигран, это правда? — спросил араб.

Увидев, что Эль-Кадур один, Перпиньяно вздрогнул:

— А Капитан?

— Он ранен, синьор.

— Я видел, как ты его уносил.

— Не бойтесь, он в надежном месте, даже если турки войдут в Фамагусту, они его не найдут.

— Где он?

— В каземате башни Брагола, который почти полностью засыпан обломками. Если останетесь в живых, приходите туда.

— Не премину. Вон они, враги, совсем близко. Побереги себя, Эль-Кадур, не высовывайся. Тебе надо выжить, чтобы спасти Капитана.

Венецианцы и словенцы, теснимые бесчисленными ордами, уставшие убивать, понемногу отходили к ротонде, надеясь спасти если не всех, то хотя бы часть раненых.

К счастью, губернатор Фамагусты успел перегруппировать свои отряды, в которые влилось пополнение из горожан.

Одолев эскарп, который в буквальном смысле слова был покрыт трупами, янычары перелезали через парапет и непрерывно орали:

— Смерть гяурам! Убивайте их! Уничтожайте!

Выстрелы освещали их искаженные злобой лица и горящие яростью глаза, которые, казалось, фосфоресцировали в темноте.

— Артиллерия, пли! — скомандовал губернатор, перекрыв мощным голосом и вопли неприятеля, и грохот пушек.

И в тот же миг ожили кулеврины, сотрясая бастион сверху донизу и накрывая неверных шрапнелью.

Первые ряды врагов попадали с парапета, убитые на месте, но за ними сразу же выросли новые и ринулись на штурм, чтобы не дать артиллеристам перезарядить орудия.

Венецианцы и словенцы после секундной передышки тоже пошли в атаку. Прикрываясь щитами, они набросились на янычар, и завязалась еще более яростная битва. Капитаны были рядом с бойцами и вдохновляли их защищаться до конца.

Сабли и мечи били по щитам и доспехам с такой силой, что оружие ломалось, а доспехи разваливались. Палицы глушили людей ударами по шлемам, алебарды вонзались в человеческую плоть, оставляя глубокие неизлечимые раны.

Когда в рядах сражавшихся образовывалась брешь, непрерывно стрелявшие кулеврины поражали и чужих, и своих. На стенах расположились аркебузиры, шквальным огнем сея смерть среди тех, кто пытался подняться по эскарпам.

Но дальше сдерживать несметные полчища воинов, которых великий визирь и паша посылали на штурм Фамагусты, было уже невозможно. Измученные долгими месяцами осады и лишений, воины целыми отрядами падали на землю, обагренную их благородной кровью, и умирали с именем святого Марка на устах, прежде чем турецкие ятаганы перерезали им горло.

Началась агония Фамагусты, прелюдия к неслыханным мукам, которые вызовут ужас и возмущение у всех христианских народов старой Европы.

Восток убивал Запад, Азия бросала вызов христианству, надменно развернув перед ним зеленое знамя пророка.

Неверные побеждали на всех рубежах. Башни одна за другой оказывались в руках варваров из аравийских пустынь и азиатских степей, мертвых и умирающих победители сбрасывали во рвы, окончательно разрушенные бастионы брали штурмом.

Теперь бастион Сан-Марко мог оказывать лишь слабое сопротивление. Из-за налетов янычар словенцы и венецианцы утратили организованность и беспорядочно метались. Никто больше не слушал приказов губернатора и командиров.

Количество убитых росло. Разрушенный бастион превратился в бастион из человеческих тел и искореженного металла.

Огромное облако черного дыма от вражеских пушек накрыло всю Фамагусту, словно погребальное покрывало.

Колокола умолкли, а молитвы женщин, укрывшихся в церквях, тонули в торжествующих воплях неверных.

Приливная волна все поднималась и поднималась, волна человеческая, гораздо более страшная, чем океанская, и ее зловещий рев был ужасен.

Азиатские воины взбирались на стены и устремлялись вниз, как изголодавшиеся во́роны или, скорее, как грифы, что питаются падалью.

Венецианцы, словенцы и жители города, державшие оборону вместе с ними, бежали по узким улочкам в надежде спрятаться в развалинах домов, в погребах, казематах и церквях, сея панику среди обитателей:

— Спасайся кто может! Турки! Турки!

Услышав эти крики, возвещавшие о падении неприступной крепости, солдаты, которые еще сражались на стенах, опасаясь попасть в окружение, покидали позиции и опрометью бросались вниз, в город.

И тем не менее повсюду — на площадях, под прикрытием разрушенных домов, в тесных переулках — венецианцы еще пытались оказывать сопротивление. Они старались не подпустить турок к старой церкви, выстроенной в честь покровителя Венецианской республики, и предотвратить уничтожение женщин и детей, укрывшихся за мощными стенами нефов и с покорностью ожидавших, когда сабли неверных завершат свое кровавое дело.

Измученные, обессиленные, почти все с тяжелыми ранениями, доблестные сыны Царицы Адриатики все еще заставляли врага дорого платить за победу.

Понимая, что побеждены, они с отчаянием обреченных атаковали вражеские колонны, круша подряд и янычар, и албанцев, и арабов, и отряды наемников.

Но, на их беду, в город сквозь бреши в бастионе Сан-Марко уже ворвалась кавалерия и бешеным галопом неслась по улицам, сметая на своем пути всех, кто пытался сопротивляться.

Двенадцать кавалерийских полков, набранных из арабов, атаковали очертя голову, беспощадно рубя саблями направо и налево. И никакой отборный и обстрелянный отряд не смог бы их удержать.

В четыре часа утра, когда начало светать и облако черного дыма понемногу рассеялось, янычары, поддержанные кавалерией, сломили последнее сопротивление защитников. Они врывались во все уцелевшие дома и жестоко рубили головы всем, кого обнаруживали внутри. И вскоре оказались перед церковью Святого Марка.

На верхней ступеньке храма, держась очень прямо и гордо опираясь на шпагу, по которой стекала вражеская кровь, стоял в окружении горстки уцелевших воинов доблестный Бальоне.

Шлема на нем не было, окровавленная кольчуга свисала лохмотьями, но ни одна морщина не прорезала высокого лба венецианского полководца, а взгляд его был спокоен и ясен.

Янычары, сразу же его узнав, остановились и умолкли.

Небывалое спокойствие этого героя, который столько месяцев не подпускал к городу огромное войско, собранное султанами Византии, и который своим доблестным мечом отправил в рай пророка более двадцати тысяч воинов Полумесяца, казалось, сразу обуздало этих диких зверей, жаждавших человеческой крови.

Паша, в шлеме, украшенном тремя зелеными перьями и с широкой саблей в руке, бесцеремонно пробирался сквозь ряды янычар на гарцующем коне. Ему не терпелось покончить с этой группой гяуров.

— Подставляйте свои головы под сабли моих людей! — крикнул он. — Вы побеждены!

Венецианский полководец лишь скривился в гневной усмешке, и в его глазах сверкнул огонь.

— Убивай, если тебе так не терпится! — ответил он, отбросив шпагу. — Только имей в виду, Лев Святого Марка не погиб вместе с Фамагустой и настанет день, когда его рычание услышат за стенами старой Византии.

Потом, протянув руку к распахнутым дверям церкви, продолжил:

— Там находятся женщины и дети, и вы собираетесь их убить. Они не окажут никакого сопротивления, давайте, бесчестите себя и славу воинов Востока, если хотите. История вас рассудит.

Паша молчал. Гордые слова венецианского полководца поразили его в самое сердце, и он не знал, что ответить.

В этот момент взвизгнули трубы и раскатилась барабанная дробь. Ряды янычар с шумом расступились и прижались к стенам домов.

Приближался великий визирь в сопровождении своих офицеров и охраны из албанцев.

Он въехал на площадь, прямо и надменно держась на великолепном скакуне в богато украшенной сбруе, с поднятым забралом и с обнаженной саблей в руке. Брови его были нахмурены, в живых черных глазах горел жестокий огонь. Он проехал сквозь ряды янычар, даже взглядом не удостоив этих храбрецов, что тысячами и тысячами жертвовали собой, чтобы отдать ему прямо в руки Фамагусту. Потом приказал охране, повернувшись к группе венецианцев:

— Арестуйте побежденных!

Пока его приказ немедленно выполняли, причем венецианцы не оказывали никакого сопротивления, он, не слезая с коня, преодолел три ступеньки и въехал в центральный неф церкви, надменно уперев в бедро левую руку.

Женщины, сбившиеся в кучу возле алтаря, на коленях, прижимая к себе детей, вскрикнули от ужаса. Старый священник, может быть единственный оставшийся в живых, поднял крест, словно желая тронуть сердце жестокого представителя византийского султана. Настал торжественный и страшный миг. Достаточно было одного знака, чтобы янычары, уже стоявшие в открытых дверях, набросились на несчастных и изрубили их ударами ятаганов и сабель.

Великий визирь молчал, глядя на крест, который высоко держал священник. Женщины рыдали, кричали дети, а янычары у стены роптали, в нетерпении ожидая сигнала начать резню.

И вдруг все матери как одна, словно их внезапно посетило божественное вдохновение, подняли на руки детей и, показывая их великому визирю, закричали с плачем:

— Спаси наших детей! Они ни в чем не виноваты!

Верховный главнокомандующий мусульман опустил саблю, поднятую, чтобы дать знак к началу убийства, и, повернувшись к своим воинам, громко крикнул:

— Все эти женщины принадлежат султану! Горе тому, кто их тронет!

Это было помилование!

Когда Эль-Кадур увидел, что Фамагуста сдалась и на улицах города после бегства словенцев и спешного отступления венецианцев больше никто даже не пытается оказать сопротивление, он бегом ринулся по окружной дороге к башне Брагола, чтобы скрыться в каземате, где было безопаснее, чем в любом другом месте. С этой стороны турки тоже начали штурмовать стены, жестоко расправляясь с последними защитниками. У тех уже не осталось сил, чтобы сталкивать вниз лестницы, которые сотнями и сотнями приставляли к стенам враги.

Прежде чем албанцы успели спуститься по внутренним эскарпам и войти в город, как только что сделали янычары, араб, ловкий и проворный, как антилопа его родных пустынь, добежал до узкого лаза, бросился внутрь и забаррикадировал вход огромными валунами, чтобы снаружи не было видно света от факела, все еще горевшего внутри.

Первым делом он посмотрел на свою госпожу.

Юная герцогиня лежала на матрасе в сильном бреду. Она размахивала руками, словно отгоняя врагов. Наверное, ей казалось, что в руке у нее меч и она отбивается от турок. С уст ее время от времени слетали бессвязные фразы:

— Туда… Чуть отдайте назад… вот они, лезут… тигры аравийские… вспомните Никозию… сколько крови… какие муки… вот он, Мустафа… Огонь по Мустафе… ЛʼЮссьер… ночь в Венеции… черная гондола… по лагуне… сладостная ночь… над Салюте светит луна… Купола Сан-Марко… колдовская Сирена… как в Неаполитанском заливе… Что там за шум, у меня от него мозг переворачивается… Ах! Я их вижу… лезут… их ведет Дамасский Лев… убивают!

Из груди герцогини вырвался крик, и невыразимая тоска исказила ее прекрасное лицо.

Она рывком села, опираясь на руки и оглядываясь вокруг невидящими, расширенными от ужаса глазами, потом снова упала на свое жесткое ложе, и глаза ее закрылись. Приступ бреда вдруг сменился неожиданным покоем. Дыхание стало ровным, лицо разгладилось, а на губах появилась улыбка. Она погрузилась в глубокий сон.

Сидя на обломке скалы возле факела, который то и дело отбрасывал кровавые отсветы на черные сырые стены каземата, араб глядел на нее, обхватив руками голову и упершись локтями в колени.

Время от времени он глубоко вздыхал, и его взгляд, оторвавшись от лица герцогини, устремлялся в пустоту, словно искал какое-то далекое видение.

В глазах бедного раба вспыхнул странный огонек, а лоб, не знавший пока морщин, нахмурился. Из глаз его выкатились две слезы и по смуглым щекам стекли до самого подбородка.

— Столько лет прошло… Светлый простор, песчаные дюны, шатры хищного племени, которое ребенком похитило меня у матери, верблюды, скачущие по бесконечной пустыне… Все это позабыто. Но в моем позолоченном рабстве я все еще вижу перед собой мою нежную Лаглан, — шептал он. — Бедная девочка, тебя тоже похитили, и кто знает, в каком краю злополучной Аравии ты теперь оказалась! У тебя были черные глаза, как у моей хозяйки, нежное лицо и такие же красивые губы… Я засыпал счастливым, когда ты играла на миримбе,[5] и забывал жестокие побои хозяина. Я снова вижу, как ты приносишь воду бедному рабу, избитому бичом до полусмерти. Я вижу, как ты бежишь по песку, вся в брызгах морской воды, а потом отдыхаешь в тени пальмы, счастливыми глазами глядя на меня! Ты исчезла, может быть, ты умрешь там, на берегу Красного моря, которое шепотом своих вечных волн радовалось нашему чувству и нашим надеждам на будущее. А в моем сердце появилась другая женщина, роковая, не такая, как ты. Я помню твои черные глаза, в которые я смотрел по вечерам, когда солнце садилось и верблюды возвращались с пастбища. У этой женщины белая кожа, а у меня черная, и она не рабыня, как ты. Но разве я не человек? Разве я не родился свободным? Разве мой отец не был великим воином Амардзуки?

Он встал, изо всех сил сжав руками голову и откинув назад широкий плащ, а потом снова сел, вернее, опустился на камень, словно силы вдруг покинули его.

Эль-Кадур плакал, и слезы катились по его темному лицу.

— Я раб, — хрипло прошептал он. — Верный пес моей госпожи, и только смерть сделает меня счастливым. Уж пусть лучше пуля или сабля моих бывших собратьев по религии разорвут мое сердце… и вся тоска, все мучения презренного раба разом окончатся…

Он резко вскочил и, словно приняв отчаянное решение, бросился к выходу и начал отодвигать валуны.

— Да, — бормотал он почти с яростью. — Пойду найду Мустафу и скажу ему, что я хоть и араб, и кожа у меня черная, но верю я в Крест, а не в Полумесяц и много раз предавал турок. Пусть он отрубит мне голову. И часа не пройдет, как я тоже засну вечным сном, как заснули тысячи славных воинов, и все будет кончено.

Его остановил слабый стон, слетевший с губ герцогини. Он вздрогнул и обернулся, поведя рукой по пылающему лбу.

Факел угасал, и дрожащий отблеск пламени отражался на прекрасном бледном лице герцогини.

Каземат погружался в темноту, у него не оставалось больше никакой связи с внешним миром. Араб словно очнулся.

— Что за безумие на меня нашло, зачем я кинулся искать смерти? А моя госпожа? Какая же я скотина, если собрался оставить ее здесь одну, раненую, без всякой помощи… Ведь я ее раб, ее верный Эль-Кадур! Да я просто жалкий безумец!

Он на цыпочках подошел к герцогине. Она все еще спала. Длинные черные волосы рассыпались вокруг белого, как мрамор, лица, стиснутые руки, казалось, еще сжимают славный меч Капитана Темпесты и кинжал.

Дыхание ее стало ровнее, но мозг, видимо, тревожили какие-то сны, потому что на лоб ее будто набегало облако, а губы кривились и подергивались.

Вдруг с ее уст сорвалось имя:

— Эль-Кадур… мой верный друг… спаси меня…

В глубоких темных глазах сына Аравийской пустыни вспыхнул огонь безмерной радости.

— Она видит меня во сне, — прошептал он, подавив рыдание. — Она просит ее спасти! А я собрался ее бросить здесь умирать! О, моя госпожа! Ваш раб умрет, но вырвет вас из лап всех опасностей, что вас подстерегают.

Однако этот взрыв радости был краток, потому что с уст герцогини сорвалось другое имя:

— ЛʼЮссьер… где же ты… когда я вновь тебя увижу?

Из груди араба снова вырвалось рыдание.

— Она думает о нем, — сказал он, но в голосе его не было ни злобы, ни обиды. — Она его любит… Он ведь не раб… Нет, я сошел с ума…

Он подошел к входу и привалил на место валуны, зажег еще один факел, поскольку в каземате их было много, потом уселся возле герцогини и снова обхватил руками голову.

Казалось, он больше ничего не слышал: ни грохота последних канонад, доносившегося с башен, еще не взятых врагом, ни победных воплей турок, ворвавшихся на бастионы.

Что ему теперь падение Фамагусты, что ему начало великой резни, если его госпожа подвергалась стольким опасностям?

Он пристально и рассеянно глядел перед собой, и кто знает, какие видения вставали перед ним… Может, ему вспоминалось детство, когда он скакал на резвом верблюде по сияющим просторам Аравийской пустыни и не был рабом. А может, он заново переживал ту страшную ночь, когда люди враждебного племени под покровом темноты напали на шатер его отца и, перерезав стражу, грубо схватили мальчика и умчали на боевом скакуне, чтобы превратить сына могущественного вождя в жалкого раба.

А может быть, он думал о маленькой Лаглан, подруге по несчастью и рабству, заставившей впервые забиться его сердце. Теперь же его буйная восточная фантазия придавала ей сходство с теперешней хозяйкой, герцогиней дʼЭболи. Наверное, все дело было в цвете кожи…

Проходили часы, а Эль-Кадур не шевелился. Девушка, которая наконец перестала бредить, спокойно спала.

Прошло уже много времени, больше не было слышно ни криков, ни грохота пушек, раздавались только единичные выстрелы из аркебуз, а за ними — короткие яростные крики, но все быстро стихало.

— Бей гяура! Ату его! Ату! — Наверное, этот гяур был какой-нибудь бедняга-горожанин или венецианский солдат, спрятавшийся среди развалин домов. Его, конечно, как бешеную собаку, безжалостно расстреляют из мушкетов янычары Мустафы, которые не утолили еще жажду крови, хотя резня уже началась.

Вдруг снова раздался слабый стон, который отвлек Эль-Кадура от его мыслей и вывел из неподвижности.

Араб встал и подошел к юной герцогине. Она приоткрыла глаза и попыталась подняться.

— Это ты, мой верный Эль-Кадур? — спросила она слабым голосом и попыталась улыбнуться.

— Я уже давно дежурю возле тебя, госпожа, — ответил араб. — Не вставай, в этом нет нужды. Пока что нам не угрожает никакая опасность. Как ты себя чувствуешь?

— Сильная слабость, Эль-Кадур, — со вздохом сказала герцогиня. — И кто знает, когда я снова смогу взять в руки меч.

— Сейчас он тебе вряд ли пригодится.

— Значит, все кончено? — спросила она, и ее прекрасное лицо исказила боль.

— Все кончено.

— А жители города?

— Скорее всего, перебиты, как уже было в Никозии. Мустафа не прощает тех, кто столько месяцев с таким мужеством не подпускал его к городу. Он не воин, он тигр, синьора.

— А что сталось с командирами?

— Этого я сказать не могу.

— Неужели и они все убиты?

Ничего не ответив, араб опустил голову.

— Скажи, Эль-Кадур, — настаивала герцогиня. — Неужели Мустафа разделался с Бальоне, Брагадино, Тьеполо, Спилотто и другими?

— Сомневаюсь, чтобы он их помиловал, синьора.

— А ты не можешь это как-нибудь узнать? С твоим цветом кожи и в той одежде, что ты носишь, ты можешь свободно передвигаться по Фамагусте.

— Я не решусь выйти средь бела дня, чтобы не навлечь на тебя неминуемую смерть. Могут заметить, как я отодвигаю камни от входа, и заподозрить, что тут спрятано какое-нибудь сокровище. Тогда они меня точно заставят их сюда впустить. Подождем до вечера, синьора. С турками осторожность никогда не помешает.

— А мой лейтенант? Ты своими глазами видел, как его убили?

— Когда я уходил с бастиона Сан-Марко, он был еще жив, и я сказал ему, что ты в безопасности, в этом каземате.

— Значит, есть надежда, что он придет сюда к нам.

— Если ему удастся уйти от турецких сабель, — ответил Эль-Кадур. — Можно, я осмотрю твою рану? В моей стране умеют лечить гораздо лучше, чем где бы то ни было.

— Не надо, Эль-Кадур. Она сама заживет. А слабость у меня от потери крови. Дай мне попить, меня замучила жажда.

— Я не смогу дать тебе ни капли воды. Здесь есть только кувшины, наполненные кипрским вином и оливками.

— Дай хотя бы вина.

Араб встал, поднял тяжелую каменную крышку с огромного глиняного кувшина, а лучше сказать, сосуда, похожего на глиняный кувшин, какие использовали на Востоке, достал кожаную флягу, зачерпнул вина и протянул его девушке. Она мигом осушила его.

— Вино поможет справиться с лихорадкой, — сказал араб. — Оно гораздо полезнее гнилой воды из городских колодцев.

Выпив вина, герцогиня снова улеглась, положив ладонь под голову, а араб тем временем пристраивал факел в том углу, где не было щелей, чтобы никто не заметил с улицы свет.

— Что же с нами будет, Эль-Кадур? — спросила герцогиня после нескольких минут молчания. — Как ты думаешь, нам удастся незамеченными выйти из Фамагусты и отправиться на поиски ЛʼЮссьера?

Араб вздрогнул, потом угрюмо сказал:

— Оставь пока мысли о виконте, госпожа, давай лучше подумаем, как спастись.

— Я ведь только спросила, сможем ли мы?

— Может, и сможем, с помощью одного человека. Он единственный из тысяч и тысяч турок, у кого благородное и рыцарское сердце.

Герцогиня пристально на него посмотрела:

— Кто же он?

— Дамасский Лев.

— Мулей-эль-Кадель?

— Да, госпожа.

— Тот самый, кого я победила?

— Но ты даровала ему жизнь, а ведь могла убить, и никто, даже турки, ничего бы не сказал. Он единственный, кто упрекал великого визиря за кровожадность в отношении христиан.

— Знал бы он, что его выбила из седла и ранила женщина…

— Это только лишний повод тобой восхищаться, синьора.

— И что ты хочешь предпринять?

— Явиться к Дамасскому Льву и объяснить ему, в какое положение мы попали. Я уверен, что этот сильный и честный воин тебя не выдаст, к тому же… кто знает, а вдруг он сможет дать какую-нибудь ценную информацию о том, где содержат виконта.

— Ты надеешься на такое великодушие турка?

— Да, синьора, — твердо ответил араб.

— Ты с ним знаком, с Мулеем-эль-Каделем?

— Мне выпал случай пообщаться с ним однажды вечером, вместе с одним турецким капитаном, которого я спаивал, чтобы выведать у него что-нибудь о синьоре ЛʼЮссьере.

— И поэтому ты думаешь, что он тебя примет?

— Не сомневаюсь. Если будет нужно, прибегну к одной военной хитрости.

— К какой?

— Позволь пока не говорить тебе, госпожа.

— А если он убьет тебя как предателя? — спросила герцогиня.

Араб неопределенно махнул рукой и тихо прошептал:

— Тогда бедный раб перестанет страдать.

Потом прибавил, уже в полный голос:

— Отдыхай, синьора. До вечера еще есть время.

Герцогиня послушалась совета араба, но прошло немало времени, прежде чем ей удалось задремать.

Чтобы не утомлять ее разговорами, Эль-Кадур ничком улегся за камнями, нагроможденными у входа, и стал внимательно прислушиваться к тому, что происходит снаружи.

Где-то далеко раздавались визгливые звуки труб и оглушительные крики. Турки разбили лагерь вокруг стен и, должно быть, праздновали победу, которая теперь обеспечивала султану владычество на Кипре.

Внутри города продолжали стрелять из аркебуз. Отстреливались ли это оставшиеся в живых христиане, которых пытались поймать среди руин, или кто-то по инерции продолжал воевать? Эль-Кадур не мог этого сказать.

Когда он поднялся, была уже ночь, и герцогиня, ослабевшая от потери крови, снова заснула.

Он подошел к ней и долго на нее смотрел, вслушиваясь в ее спокойное, легкое дыхание.

— Какая же она красивая, — прошептал он срывающимся голосом. — Несчастный раб! Уж лучше бы прежний хозяин насмерть забил тебя палкой. Ты бы тогда меньше мучился.

Он провел рукой по вспотевшему лбу, зажег факел, проверил пистолеты, засыпал в них немного пороху, вытянул фитили, прикрепил к поясу ятаган и направился к выходу, бормоча про себя:

— Ну что ж, пойдем к Дамасскому Льву.

И вдруг замер, затаив дыхание. Ему показалось, снаружи донесся какой-то шум.

— А вдруг какой-нибудь турок обнаружил наше убежище? — вздрогнув, прошептал араб.

Он вытащил пистолет, запалил от факела фитиль и осторожно подошел к лазу, держа оружие за спиной, чтобы снаружи не были видны искры. И тут он услышал, как от лаза отвалили камень и тот покатился вниз, а потом, осыпаясь, зашуршала земля.

— Кто же это может быть? — снова пробормотал араб. — Если это турок, войти ему я не дам, сразу успокою пулей в лоб.

Он притаился за камнями, как лев перед прыжком, не убирая пальца с курка.

Шум не стихал, и вниз опять покатились камни. Тот, кто пытался добраться до лаза, должен был очень осторожно подниматься по осыпи. Собирался ли он застать их врасплох, или это был вовсе не турок, а какой-нибудь несчастный христианин, знавший про каземат?

В сознание араба закралось сомнение.

— Ладно, подождем пока стрелять, — пробормотал он. — Так можно вместо врага прикончить друга.

Незнакомец поднялся по осыпи, довольно быстро оказался возле лаза и принялся осторожно откатывать камни, закрывавшие его.

В проеме показалась чья-то голова.

Эль-Кадур направил на незнакомца пистолет:

— Ты кто? Говори, иначе выстрелю!

— Подожди стрелять, Эль-Кадур. Это я, Перпиньяно.

В следующий миг лейтенант Капитана Темпесты, отвалив еще один тяжелый камень, пролез в каземат.

При свете факела стало ясно, что юноше сильно досталось.

Голова его была повязана каким-то лоскутом, почерневшим от крови и пороха, кольчуга изодрана в клочья, от сапог остались одни лохмотья, а от меча — обломок в три пальца длиной, окровавленный до самой рукояти.

За эти двенадцать или пятнадцать часов боя лицо его так осунулось, словно он неделю голодал.

— Это вы, синьор! — воскликнул араб. — Господи, на кого вы похожи!

— А Капитан? — озабоченно спросил лейтенант.

— Спит. Не будем его будить, синьор Перпиньяно. Ему очень нужно как следует отдохнуть. Взгляните на него.

Лейтенант собрался подойти, но тут герцогиня, разбуженная шумом, открыла глаза.

— Перпиньяно! — радостно воскликнула она, всплеснув руками. — Как вам удалось живым уйти от турок?

— Чудом, Капитан Темпеста, — отвечал венецианец. — Если бы они меня нашли, вы бы меня здесь не увидели. Но нескольким беглецам удалось спрятаться в развалинах, а всех остальных зарезали. Проклятый Мустафа никого не пощадил.

— Никого! — Голос герцогини сорвался от ужаса и тоски. — Даже командиров?

— Даже командиров, — отвечал лейтенант, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. — Этот мерзавец-визирь собственноручно отрезал правое ухо и отрубил руку доблестному Брагадино, а потом велел на глазах у янычар содрать с него кожу. С живого.

— Какая гнусность! Какой позор!

— А потом велел отрубить головы Асторре Бальоне и Мантиненго, изрубить на куски Тьеполо и Маноле Спилотто и бросить их тела на съедение собакам.

— Боже мой! — вскрикнула герцогиня и закрыла глаза руками, словно стараясь отогнать страшное видение.

— А остальные, синьор лейтенант? — спросил Эль-Кадур.

— Убиты все. Мустафа помиловал только женщин и детей, которых увезут в Константинополь в рабство.

— Значит, конец Льву Святого Марка? — простонала герцогиня.

— Знамя Адриатической республики больше никогда не взовьется над Кипром.

— Неужели никто не попытается поквитаться за такое сокрушительное поражение?

— Настанет день, Капитан Темпеста, и корабли Венецианской республики отплатят этим азиатским тиграм по заслугам. Венецианские галеры еще зальют Архипелаг турецкой кровью, будьте спокойны. Светлейшая республика смоет с себя позор, и Селим Второй ответит за неслыханные зверства своего великого визиря.

— Но Фамагуста превратилась в кладбище.

— В ужасающее кладбище, Капитан Темпеста, — отвечал венецианец с глубоким волнением в голосе. — Улицы завалены трупами, а на разрушенных стенах устроили страшную выставку голов тех, кто жил в городе и храбро его защищал.

— А вам-то как удалось избежать турецких сабель?

— Я уже сказал, по чистой случайности, просто чудом. Когда все было кончено и янычары ворвались на бастионы, которые уже никто не защищал, я побежал за теми немногими уцелевшими, кто бился за ротонду бастиона Сан-Марко. Я бежал как сумасшедший, не зная, где смогу найти убежище, и уже считал, что погиб, как вдруг из развалин дома послышался голос:

— Эй, парень, сюда!

Сквозь засыпанную мусором и камнями оконную решетку я разглядел двоих людей, отчаянно махавших мне руками. Это было спасение. Они отодвинули засовы и впустили меня, вернее, втащили, потому что от ран и усталости я уже не стоял на ногах.

— А кто были эти благородные люди? — спросила герцогиня.

— Двое моряков венецианского флота, они сюда прибыли вместе с подкреплением под командованием Мартиненго: старший помощник капитана и марсовой.

— Где они теперь?

— Прячутся в темном погребе. Закрылись на засовы и привалили ко входу несколько камней, чтобы турки его не нашли.

— А как вы узнали, что я здесь? — спросила герцогиня.

— Это я ему сказал, — отозвался Эль-Кадур.

— А я в суматохе боя совсем забыл номер каземата.

— Почему же эти двое моряков не пришли вместе с вами?

— Они не решились, капитан. И потом, они боялись, что это убежище уже заняли янычары Мустафы.

— До погреба далеко?

— Шагов триста.

— Эти люди могли бы нам очень пригодиться, синьор Перпиньяно.

— Я тоже так думаю, герцогиня, — ответил венецианец, наверное впервые поименовав ее настоящим титулом знатной дамы.

Девушка несколько секунд помолчала, словно что-то обдумывая, потом, обернувшись к арабу, который все время неподвижно стоял рядом, резко спросила:

— Ты все-таки решился?

— Да, госпожа, — отвечал сын пустыни. — Только этот человек может нам помочь.

— А если ты ошибаешься?

— Дамасский Лев сюда не явится, синьора. У Эль-Кадура есть пистолет и ятаган, и он умеет с ними обращаться лучше, чем янычары Мустафы.

Герцогиня обернулась к венецианцу, который застыл от удивления и никак не мог сообразить, при чем тут турок, которого выбили из седла перед стенами Фамагусты.

— Вы полагаете, синьор Перпиньяно, побег возможен и турки его не заметят?

— Нет, синьора, — отвечал лейтенант. — Город наводнен янычарами, все еще жаждущими христианской крови, а за стенами не меньше пятидесяти тысяч азиатов стоят на страже и следят, чтобы никто не вышел из города.

— Ступай, Эль-Кадур, — сказала герцогиня. — Наша последняя надежда в руках Дамасского Льва.

Араб загасил фитиль пистолета, удостоверился, что ятаган легко скользит в кожаных ножнах, украшенных серебряными пластинками, одним движением нахлобучил капюшон с кистями по краям и закутался в свой широкий шерстяной плащ.

— Повинуюсь, госпожа.

Он пошел к лазу, опустив голову и спрятав лицо под капюшоном, но вдруг резко обернулся, горящими глазами пристально посмотрел на герцогиню и сказал с глубокой грустью:

— Если я не вернусь и моя голова останется в руках турок, я желаю тебе, синьора, отыскать виконта ЛʼЮссьера и вернуть себе утраченное счастье.

Последние слова заглушило рыдание.

Герцогиня дʼЭболи села и протянула арабу руку.

Дикий сын пустыни подошел к импровизированному ложу, встал на колено и запечатлел на белой руке девушки долгий поцелуй. Ей показалось, к ее коже приложили раскаленное железо.

— Иди, мой добрый Эль-Кадур, — со вздохом произнесла она.

Араб рывком встал, глаза его горели.

— Или Дамасский Лев тебя спасет, или я его убью, — решительно заявил он.

Быстро отодвинув камень у входа, он выскользнул в щель, как дикий зверь из норы. Герцогиня грустно прошептала:

— Бедный Эль-Кадур! Какая верность и какая мука живут в твоем сердце!

Араб быстро сбежал вниз по огромной куче мусора и обломков, покрывшей основание башни, и пошел на свет костров импровизированного лагеря, который турки разбили в центре города.

Улицы Фамагусты погрузились во тьму. Теперь турки были уверены в своей безопасности: ведь они перебили не только гарнизон, но и всех жителей, способных держать в руках оружие.

Глаза Эль-Кадура без труда различали в темноте горы непогребенных трупов, которых с жадностью пожирали стаи собак, изголодавшихся за долгие месяцы осады.

Несколько раз Эль-Кадуру удалось отбиться от атак одичавших псов, которые были словно бешеные, причем некоторые нападали так свирепо, что пришлось пустить в ход ятаган. Он быстро добрался до широкой площади перед церковью Святого Марка, точной копией знаменитого венецианского собора, только поскромнее и поменьше.

Возле костров расположились биваком человек сто вооруженных до зубов янычар. Они курили, болтали, а по углам площади и перед домами, чудом уцелевшими после шквального огня мусульманской артиллерии, стояли часовые.

На ступенях церкви сидел албанец. Заметив араба, он наставил на него мушкет с зажженным фитилем и спросил:

— Ты кто и куда идешь?

— Ты же прекрасно видишь, что я араб, а не христианин, — ответил тот. — Я солдат паши Хусейна.

— А что тебе здесь надо?

— Мне надо передать срочный приказ Дамасскому Льву. Можешь сказать, где он расположился?

— Кто тебя послал?

— Мой паша.

— Я не знаю, Мулей-эль-Кадель, может, уже спит.

— Но еще нет и девяти.

— Он пока не оправился от раны. Но я тебя пропущу. Он расположился в одном из этих домов.

Часовой загасил фитиль своей аркебузы,[6] закинул оружие за плечо и направился к маленькому, невзрачному домику со стенами, изрытыми снарядами и бомбами мусульман. Перед домом дежурили двое чернокожих рабов геркулесового телосложения и две огромные арабские собаки.

— Разбудите вашего хозяина, если он уже отдыхает, — сказал албанец двум часовым. — Здесь посланец паши Хусейна, он хочет с ним поговорить.

— Хозяин еще не спит, — ответил один из рабов, подозрительно взглянув на араба.

— Тогда иди предупреди его. С пашой шутки плохи, да к тому же он водит дружбу с великим визирем.

Один из рабов вошел в дом, а второй остался на пороге вместе с псами. Немного погодя первый вышел и сказал арабу:

— Иди за мной, господин тебя ждет.

Эль-Кадур сжал под плащом рукоять ятагана и решительно шагнул в дом, готовый на все, даже убить сына могущественного паши Дамаска в случае опасности.

Турок ждал его в одной из комнат первого этажа, очень скромно обставленной и освещенной всего одним факелом, вставленным в оплетенную глиняную бутыль. Он был бледен, рана еще не полностью зажила, но все равно он был неотразимо красив — с огромными черными глазами, достойными озарить лицо любой из гурий магометанского рая, и изящно закрученными усиками.

Хотя он еще не оправился от раны, на нем была сверкающая стальная кольчуга, перетянутая на бедрах голубой перевязью, на которой висели сабля и богато убранный ятаган с золотой рукоятью, украшенной бирюзой.

— Кто ты такой? — спросил он араба, сделав рабу знак удалиться.

— Мое имя ни о чем тебе не скажет, — ответил араб. — Меня зовут Эль-Кадур.

— Мне кажется, я тебя уже где-то видел.

— Возможно.

— Тебя послал Хусейн-паша?

— Нет, я соврал.

Мулей-эль-Кадель отступил на два шага, быстро схватившись за рукоять сабли, но не вытащил ее из ножен.

Эль-Кадур жестом успокоил его и быстро проговорил:

— Не думай, что я пришел сюда посягнуть на твою жизнь.

— Тогда почему ты солгал?

— Потому что иначе ты бы меня не принял.

— Что же заставило тебя воспользоваться именем паши Хусейна? Кто тебя послал?

— Женщина, которой ты обязан жизнью, — со значением ответил Эль-Кадур.

— Женщина?! — удивленно вскрикнул турок.

— Вернее, благородная дама-христианка, принадлежащая к высшей итальянской знати.

— И я обязан ей жизнью?

— Да, Мулей-эль-Кадель.

— Да ты сошел с ума. Я никогда не был знаком ни с одной итальянской аристократкой, и ни одна женщина никогда не спасала мне жизнь. Дамасский Лев способен спасти себя сам, не прибегая ни к чьей помощи.

— Ты заблуждаешься, Мулей-эль-Кадель, — спокойно сказал араб. — Если бы не великодушие этой женщины, не бывать тебе при штурме Фамагусты. Ведь твоя рана еще не зажила.

— Да о ком ты говоришь? О том юном капитане, что выбил меня из седла?

— Да, о Капитане Темпесте.

— Объяснись.

— Это итальянская аристократка, она даровала тебе жизнь, хотя имела полное право тебя добить.

— Да что ты такое говоришь! — воскликнул турок, сначала залившись краской, а потом побледнев. — Тот капитан, что сражался, как бог войны, — женщина?! Нет! Не может быть! Женщина не могла победить и выбить из седла Дамасского Льва!

— Это была герцогиня дʼЭболи, известная среди христиан под именем Капитан Темпеста, — сказал Эль-Кадур.

Мулей-эль-Кадель был настолько поражен, что на какое-то время потерял дар речи.

— Женщина! — с болью вырвалось у него. — Дамасский Лев обесчещен, и теперь ему остается только сломать свою саблю.

— Нет, такой храбрый воин, как ты, не может сломать самый доблестный клинок турецкого войска. Женщина, что одержала над тобой победу, — дочь самого знаменитого фехтовальщика, которым гордится Неаполь.

— Но ведь это не он меня сразил, — почти с рыданием в голосе ответил турок. — Меня выбила из седла женщина! Честь Дамасского Льва теперь утрачена навсегда!

— Та, что победила тебя, — благородная дама, Мулей-эль-Кадель!

— Она станет меня презирать.

— Нет, потому что теперь твоя противница по поединку взывает к великодушию Дамасского Льва.

В глазах турка сверкнул огонь.

— Моя противница нуждается во мне? Разве Капитан Темпеста не погиб?

— Он жив, но ранен каменным ядром.

— Где он? Я хочу его видеть! — крикнул Мулей-эль-Кадель.

— Чтобы убить? Моя госпожа — христианка.

— А кто же ты?

— Я ее верный раб.

— Это герцогиня послала тебя ко мне?

— Да.

— Чтобы просить меня помочь ей бежать из Фамагусты?

— И не только об этом.

— А в твое отсутствие ей не угрожает никакая опасность?

— Думаю, нет. Она в надежном убежище, и потом, она не одна.

— Кто ее охраняет?

— Ее лейтенант.

Мулей-эль-Кадель снял со стула длинный плащ из темной шерсти, взял со стола два длинноствольных пистолета с рукоятями, украшенными серебром и перламутром, и сказал арабу:

— Веди меня к твоей госпоже.

Эль-Кадур взглянул на него с недоверием:

— А ты обещаешь, что не выдашь ее?

Щеки турка вспыхнули.

— Ты что, не доверяешь мне? — возмущенно вскинулся он. Потом, помолчав, снова заговорил: — Ты прав, она христианка, а я турок, враг христиан, но знай, я не одобряю жестокостей великого визиря. Его зверства навсегда обесчестили оттоманское войско. Ты араб, и я не знаю, христианин ты или приверженец пророка, но ты должен знать Коран и знать, что турки не клянутся на своей священной книге, в отличие от той, что причудливо написана блестящим пером архангела Гавриила. Эта книга обязательно найдется у кого-нибудь из муэдзинов, и я готов торжественно поклясться на ней в твоем присутствии, что спасу твою госпожу, которой обязан жизнью. Хочешь?

— Нет, господин, — ответил араб. — Я верю тебе и без клятвы. Я знал, Дамасский Лев будет не менее великодушен, чем герцогиня дʼЭболи, моя госпожа.

— Где она?

— В одном из казематов.

— Ранена тяжело?

— Нет.

— У вас там, в каземате, есть еда?

— Только кипрское вино и оливки.

Мулей-эль-Кадель хлопнул в ладоши, и на пороге тотчас появились два черных раба.

Он обменялся с ними несколькими словами на неизвестном Эль-Кадуру языке и обратился к арабу:

— Иди за мной, они нас догонят.

Они вышли из дома и миновали площадь. Никто из часовых не посмел их остановить. Словно двое воинов, получивших задание патрулировать площадь вдоль внутренней стены, они медленно двинулись к башне.

Едва они отошли от площади шагов на триста-четыреста, как их догнали двое негров с арабскими догами на поводках. Негры несли огромные корзины.

Их попытался остановить отряд янычар, рыскавших среди развалин в надежде найти оставшихся в живых христиан.

— Пошли вон отсюда, или я прикажу выпороть вас, как собак! — крикнул Мулей-эль-Кадель. — Дайте дорогу Дамасскому Льву! Вам что, мало резни?

Никто не осмелился перечить сыну могущественного паши, и янычары пустились бежать, освободив дорогу.

Прежде всего Мулей-эль-Кадель удостоверился, что возле башни никого нет, потом двинулся через развалины за Эль-Кадуром. Рабы и собаки шли следом.

Едва оказавшись в каземате, освещенном факелом, турок сбросил плащ и, обменявшись учтивым приветствием с Перпиньяно, быстро подошел к ложу, на котором лежала герцогиня. Она не спала.

— Женщина, которая меня победила? — воскликнул он с волнением. — Я вас узнал, синьора!

Он опустился на одно колено, совсем как европейский аристократ, и пристально взглянул в глаза герцогини черными, как ночь, глазами.

— Синьора, — произнес он с благородным почтением, — пред вами не враг, пред вами друг, которому судьба дала возможность восхититься вашим необычайным мужеством и который не испытывает ни малейшего разочарования оттого, что был побежден такой женщиной, как вы. Приказывайте. Дамасский Лев готов спасти вас и оплатить свой долг перед вами.

Увидев турка, который приближался к ее ложу, герцогиня дʼЭболи чуть приподнялась с помощью Перпиньяно и приветствовала сына паши очаровательной улыбкой.

— Это вы! — воскликнула она.

— Вы не предполагали, что я, мусульманин, явлюсь сюда, не правда ли, доблестная синьора? — спросил Мулей-эль-Кадель.

— Я в этом сомневалась и уже смирилась с тем, что больше не увижу своего верного слугу.

— Сын паши Дамаска не обладает жестокостью Мустафы и его янычар. Они храбрые воины, это верно, но свирепы, как аравийские львы. Я вовсе не дикий сын туркестанских степей или песчаных пустынь, и при дворе султана я всего два года. И ваша Италия мне знакома, синьора.

— Вы бывали в моей стране? — с удивлением спросила герцогиня.

— И восхищался Венецией и Неаполем, — отвечал турок, — и научился ценить галантность и изысканность вашей цивилизации.

— Я уже заметила, что вы, должно быть, не такой мусульманин, как все.

— Чем же я отличаюсь от всех, синьора?

— Вы остановили всадников, пытавшихся, в нарушение закона поединка, отомстить за вас, после того как я одержала законную победу.

По лицу молодого Дамасского Льва пробежала тень, и улыбка угасла на губах.

— Я был сражен мечом женщины, — произнес он с горечью.

— Нет, Мулей-эль-Кадель, мечом Капитана Темпесты, который среди христиан известен как лучший клинок Фамагусты. Дамасский Лев не утратил своей доблести, напротив, он доказал ее, выбив из седла Медведя Польских Лесов, который внушал страх силой и мощью своего удара.

Лицо турка посветлело, на губах снова заиграла улыбка.

— Да уж, лучше получить рану от женщины, чем от мужчины, — сказал он. — Пусть мои соотечественники никогда не узнают, кто был Капитан Темпеста.

— Я вам это обещаю, Мулей-эль-Кадель. В Фамагусте всего трое или четверо людей знали, что я женщина, но теперь они все мертвы, Мустафа не щадил побежденных.

— Он своей жестокостью обесчестил мусульманских воинов перед лицом всего христианского мира. И быть может, Селиму это не понравится, хотя его великодушие тоже сомнительно. Побежденные имели право на уважение воинов ислама. Синьора, вам надо подкрепить силы. Мои рабы принесли еду и изысканные вина, и я рад все это вам отдать. А затем вы скажете, что я могу для вас сделать. Я в вашем распоряжении и спасу вас и ваших друзей, даже если впаду в немилость у Мустафы.

По его знаку оба раба приблизились к ложу и принялись выгружать из корзин запыленные бутыли с вином, холодное мясо, сухари, полный кувшин еще теплого кофе и чашки.

— Это все, что я пока могу вам предложить, — сказал Мулей-эль-Кадель. — Даже у Мустафы стол не богаче: у нас тоже не хватает продовольствия.

— Я и не питала особых надежд, — с улыбкой отозвалась герцогиня. — Благодарю вас за такую благородную заботу. Мои друзья, должно быть, проголодались гораздо сильнее, чем я.

Она выпила чашку кофе, которую поднес ей Мулей-эль-Кадель, окунув в ароматный напиток сухарь, а лейтенант и араб с жадностью набросились на мясо. Они уже целые сутки ничего не ели.

— Синьора, — произнес Мулей, вставая, — что же я могу для вас сделать?

— Вывести нас из Фамагусты, — отвечала герцогиня.

— Желаете вернуться в Италию?

— Нет.

Мулей-эль-Кадель снова очень удивился.

— Вы хотите остаться на Кипре? — Его вопрос прозвучал немного странно, ибо в нем не слышалось сожаления.

— До тех пор, пока не разыщу человека, которого люблю. Он у вас в плену.

По лицу турка снова пробежала тень.

— Кто он такой? — спросил он.

— Виконт ЛʼЮссьер, — отвечала герцогиня.

— ЛʼЮссьер… — пробормотал Мулей-эль-Кадель и провел рукой по глазам, словно что-то вспоминая. — Это один из тех аристократов, кого взяли в плен в Никозии? И Мустафа их пощадил, так?

— Да. Вы его знаете? — с тревогой спросила девушка.

— По-моему, знаю. Подождите… ну да, любимец Никозии, звезда, доблестный воин, знаменитый командир.

— Мне хотелось бы знать, куда его увезли и где содержат.

— Думаю, это будет нетрудно. Кто-нибудь наверняка о нем знает.

— Пленных аристократов увезли в Константинополь?

— Сомневаюсь, — отвечал Дамасский Лев. — Ходили слухи, что Мустафа имеет особые виды на этих командиров. Вы хотите и его освободить, прежде чем покинуть Кипр?

— Я для того сюда и приехала, чтобы вырвать его из рук ваших соотечественников.

— А я полагал, что вы, благородная дама, взялись за оружие из ненависти к нам, мусульманам.

— Вы ошибались, Мулей-эль-Кадель.

— И очень рад тому, синьора. Нынче ночью узнать, где Мустафа держит виконта, будет невозможно, но завтра к вечеру обещаю. Сколько человек прячется здесь? Я должен принести вам турецкую одежду, чтобы вы могли выйти из Фамагусты незамеченными. Вас только трое?

— Пятеро, — сказал Перпиньяно. — Еще двое моряков венецианского флота прячутся в погребе. Если вам это не трудно, хотелось бы и их вырвать из когтей неминуемой смерти. Я обязан им жизнью.

— Я сражался с христианами, потому что я турок. Но у меня нет к ним ненависти, — отвечал Мулей-эль-Кадель. — Постарайтесь, чтобы завтра к вечеру они были здесь.

— Благодарю вас, синьор. Я был уверен, что Дамасский Лев столь же великодушен, сколь и смел.

Турок молча поклонился, улыбнулся, галантно поцеловал протянутую герцогиней руку и направился к выходу со словами:

— Клянусь Кораном, я сдержу данное вам обещание, синьора. До завтрашнего вечера.

— Спасибо, Мулей-эль-Кадель, — взволнованно отвечала герцогиня. — Когда я вернусь в мою страну, обязательно скажу соотечественникам, что и среди мусульман нашла людей высокого благородства.

— Это будет большая честь для турецкого войска. Прощайте, синьора, точнее, до свидания.

Эль-Кадур отодвинул камни, чтобы турок, рабы и собаки могли протиснуться в лаз, и потом вернул их на место.

— Благодарю тебя, Эль-Кадур, — сказала герцогиня. — Мы обязаны тебе нашим спасением, а я, может быть, и своим счастьем.

Араб вздохнул и ничего не ответил.

— Синьора, — спросил Перпиньяно, — вы вполне уверены в благородном великодушии Дамасского Льва?

— Абсолютно, лейтенант. А у вас есть какие-то сомнения?

— Я не доверяю туркам.

— Другим доверять нельзя, но не Мулею-эль-Каделю. А ты что скажешь, Эль-Кадур?

Араб ограничился одним замечанием:

— Он поклялся Кораном.

— Чтобы все могли почувствовать себя в безопасности, пойду-ка я найду тех моряков, — сказал лейтенант. — Завтра может быть поздно, ведь янычары не перестанут рыскать в развалинах, пока не уверятся, что живых христиан там не осталось.

— На улицах есть патрули? — спросила герцогиня.

— Турки спят, — ответил Эль-Кадур. — Устали убивать христиан, презренные негодяи.

— Дай мне твой ятаган и пистолет, Эль-Кадур, — попросил лейтенант. — Мой меч уже никуда не годится.

Араб отдал ему оружие и накрыл ему плечи своим плащом, чтобы он стал похож на сына пустыни.

— Прощайте, синьора, — произнес лейтенант. — Если я не вернусь, передайте, что меня убили мусульмане.

Он нырнул в лаз и менее чем за минуту оказался у подножия башни.

Ночь стояла темная, и в тишине слышалось только ленивое тявканье собак, до отвала насытившихся человечиной.

Лейтенант собирался свернуть в узкую улочку, ведущую вдоль разрушенных домов, как вдруг от колонны отделился человек в живописной форме командира янычар и решительно преградил ему дорогу.

— Эй, эй! — послышался чей-то насмешливый голос. — И куда это направился Эль-Кадур? На улице темно, но мои глаза хорошо видят в темноте.

Эти слова были сказаны не по-турецки, а на ужасающем венецианском диалекте, с сильным иностранным акцентом.

— Кто ты? — спросил лейтенант, отпрыгнув назад и распахнув плащ, чтобы удобнее было вытащить ятаган.

— Эль-Кадур и друзей тоже убивает? — поинтересовался капитан янычар с издевкой. — Ты так дикарем и остался?

— Ты обознался, — ответил лейтенант. — Я не Эль-Кадур, я египтянин.

— Значит, вы тоже пожертвовали своей верой, чтобы спасти шкуру, синьор Перпиньяно? Так-то лучше, сможем снова сыграть в зару.

У лейтенанта вырвался крик:

— Капитан Лащинский!

— Нет, Лащинский умер, — отвечал поляк, хотя это был, несомненно, он. — Теперь меня зовут Юсуф Хаммада.

— Лащинский или Хаммада — все равно ты отступник, предатель, — с глубоким презрением бросил лейтенант.

Лащинский грубо выругался, а потом снова заговорил с приторной, издевательской интонацией:

— Кому же понравится расстаться с жизнью? Если бы я не согласился стать мусульманином, моя голова была бы сейчас в другом месте, а не на плечах. А вы что тут делаете, да еще в шкуре Эль-Кадура? Честное слово, пока я не услышал ваш голос, я вас принимал за араба Капитана Темпесты.

— Что я тут делаю? — замялся венецианец, не зная, что ответить. — Да ничего, прогуливаюсь по развалинам Фамагусты.

— Шутить изволите?

— Может, и так.

— Разгуливать в одиннадцать ночи по городу, где полным-полно турок, которые с удовольствием содрали бы с вас кожу? Да ладно, лейтенант, карты на стол, вы напрасно мне не доверяете. Я еще не стал до конца мусульманином, и по мне, так пророк еще тот жулик, не верю я ни его пресловутым чудесам, ни Корану.

— Потише, капитан. Вас могут услышать.

— Мы одни. Турки, по крайней мере настоящие, спят. А скажите-ка, что сталось с Капитаном Темпестой?

— Не знаю, думаю, его убили на бастионах.

— Разве он не сражался с вами вместе?

— Нет, — благоразумно отвечал венецианец.

— А с чего бы вдруг Дамасскому Льву пришло в голову шататься ночью по улицам? Я знаю, за ним приходил Эль-Кадур, — сказал поляк, нагло расхохотавшись. — Вот видите, вы все-таки мне не доверяете.

— Я вам повторяю, что ничего не знаю ни об Эль-Кадуре, ни о Капитане Темпесте.

— О Капитанше, — поправил Лащинский.

— Что вы несете?

— Ох, скажите пожалуйста! Можно подумать, я не заметил, что это девушка, а вовсе не мужчина. Тысяча чертей! Ну и рука у этой женщины, ну и мужество! Клянусь кровью Магомета! Хотел бы я так владеть мечом, как она! Кто был ее учителем?

— Думаю, капитан, вы сильно заблуждаетесь.

— Ладно, не хотите — не верьте тому, что я вам сказал. Могу я быть вам полезен?

— Да нет, мне ничего не нужно.

— Имейте в виду: турки стоят большим лагерем вокруг Фамагусты. Если вас поймают, могут посадить на кол.

— Я буду осторожен, — ответил лейтенант.

— На случай, если с вами случится беда, что вполне возможно, не забывайте, меня зовут Юсуф Хаммада.

— Я этого имени не забуду.

— Удачи, лейтенант.

Капитан свернул направо, но венецианец притворился, будто не заметил, куда тот направился, и, надвинув капюшон, продолжил было свой путь, то и дело оглядываясь и наполовину вынув ятаган из ножен.

Поляк отошел уже довольно далеко, бормоча что-то себе под нос и ругаясь. Какое-то время лейтенант не спускал с него глаз, потом, свернув за угол старой башни, служившей фундаментом маленькой церквушки, спрятался за воротами. Железная калитка была полностью разбита палицами мусульман и валялась на земле.

— Надо проверить, не следит ли он за мной, — пробормотал он. — Человек, отрекшийся от веры, уважения не заслуживает, к тому же этот авантюрист явно затаил злобу на герцогиню. Ему доверять нельзя.

Не прошло и двух минут, как капитан снова появился. Он все еще что-то бубнил, но теперь шел на цыпочках, видимо полагая, что венецианец идет своей дорогой и может услышать его шаги. Ворота он миновал, не остановившись, и быстро исчез в темном переулке.

— Давай, давай, ищи меня, мошенник, — прошептал лейтенант.

Он быстро свернул назад и, двигаясь в темноте почти на ощупь, бросился к нескольким лачугам, совсем засыпанным камнями.

— Они должны быть где-то здесь, — проговорил он, перелезая через полуразвалившуюся стенку.

Сдвинув несколько камней, он оказался перед маленькой решеткой, прижался лицом к прутьям и несколько раз позвал:

— Папаша Стаке! Папаша Стаке!

Сначала никто не ответил, потом откуда-то из глубины погреба раздался глухой, хриплый голос:

— Это вы, лейтенант? Долго же вас не было. Я уж думал, вам отрубили голову или посадили на кол.

— Открывай засов, старина. А как там Симоне, жив еще?

— Еле живой, лейтенант, медленно помирает от голода и страха.

— Вылезайте быстро: скоро у вас будет и более надежное убежище, и еда.

— Ох, от этих двух слов кровь сразу быстрее побежала по жилам, — прохрипел голос. — Я поставлю двадцать свечек святому Марку и четыре — в церкви Святого Николая. Вставай, Симоне, шевели ногами, мой мальчик, если хочешь погрызть сухарика.

Засовы открылись, и оба, старик и молодой парень, с трудом протиснулись в дверцу.

— Идите за мной, папаша Стаке, — сказал лейтенант. — Опасности нет.

— Клянусь всеми хорватами Катара, у меня ноги подгибаются, синьор лейтенант, и сдается мне, что и у Симоне они не крепче моих.

— Это с голодухи, — уточнил его товарищ.

— Плохой ты моряк, — сказал старик, силясь улыбнуться.

— Пошли скорее, пока нас не застукал какой-нибудь патруль, — скомандовал Перпиньяно.

— Если вы о турках, то надо удирать. Мне что-то не улыбается быть посаженным на кол.

— Тогда ноги в руки, папаша Стаке.

Они отошли от домика и почти бегом бросились к башне, которая смутно виднелась в темноте. Все трое вскарабкались на груду обломков, затем Перпиньяно отвалил камни и пропустил обоих моряков внутрь.

— Это мы, Эль-Кадур, — сказал он.

Араб взял факел и принялся разглядывать вновь прибывших.

Первый, папаша Стаке, судя по имени уроженец Далмации, был красивый старик лет шестидесяти. Его морщинистое, очень смуглое лицо оттеняла длинная белая борода, серые глаза смотрели живо, мускулистую грудь атлета венчала крепкая, как у быка, мощная шея.

Несмотря на возраст, он, должно быть, обладал недюжинной силой и при случае мог бы справиться сразу с двумя турками, попадись они в его мозолистые руки.

Второй был высокий, сильно исхудавший парень лет двадцати, черноглазый, с едва пробившимися усами. Он выглядел более измученным и изнуренным, чем помощник капитана, которого мощная стать делала устойчивым и к голоду, и к постоянному страху неминуемой и ужасной смерти.

Старик спокойно дал арабу себя рассмотреть, потом, увидев герцогиню, стащил с головы берет и сказал:

— Да ведь это Капитан Темпеста! Как это здорово, что такой храбрец спасся от турецких сабель.

— Хватит болтать, папаша Стаке, лучше берите-ка на абордаж вот это, — сказал лейтенант, пододвигая к изголодавшимся морякам корзины с едой, которые принесли рабы Мулея-эль-Каделя.

— Ешьте и пейте сколько хотите, турки принесут еще, — уточнила герцогиня.

— Так это турки притащили! — не унимался неисправимый болтун. — Тем охотнее мы все съедим, синьор Капитан. Жаль только, что тут нет зажаренной головы Мустафы. Слово папаши Стаке, я бы ее сожрал в два счета, и тогда бы, наверное, в мое тело вселилась окаянная душа этого мошенника, да еще и души его четырех жен в придачу. Эй, Симоне, уж ты бы мне помог ее умять, а?

Парню отвечать было некогда. Он уже вовсю работал челюстями, как акула после месяца диеты, запивая еду старым кипрским вином, и казалось, все это исчезает в бездонном колодце.

— Как бог свят! Если ты и дальше так будешь стараться, мне ни кусочка не останется. Эй, давай поделись со мной!

Герцогиня и лейтенант глядели на них с улыбкой. Только араб оставался невозмутимым, как бронзовая статуя.

— Синьор Капитан Темпеста, — произнес судовой плотник, наевшись до отвала, — у меня недостанет слов, чтобы отблагодарить вас за такую щедрость.

Вдруг он осекся и уставился на герцогиню плутоватыми серыми глазами.

— То ли папаша Стаке ослеп от дыма кулеврин, то ли вообще стал хуже видеть?

— Что вы хотите сказать, друг мой? — со смехом спросила она.

— Хотя мне больше доводилось водить знакомство со швартовыми да со смолой, чем с женщинами, я бы все-таки поклялся всеми акулами Адриатики, что вы…

— Ложитесь спать, папаша Стаке, — сказал Перпиньяно, — и дайте отдохнуть герцогине дʼЭболи, или, если вам так нравится, Капитану Темпесте.

Старый морской волк отвесил герцогине шутливый поклон, с трудом согнув спину и сняв берет, а потом пошел следом за своим юным спутником, бормоча себе под нос:

— Поступил приказ задать храпака, и я подчиняюсь, ибо приказ отдал победитель, вернее, победительница первого клинка негодяев-мусульман.

Перпиньяно подождал, пока тот задремлет, потом подошел к герцогине и тихо сказал:

— За нами следят.

— Кто? Янычары? — с опаской спросила герцогиня.

— Капитан Лащинский.

Герцогиня вздрогнула:

— Как? Он еще жив? А вы не обознались, Перпиньяно?

— Нет, синьора. Он принял мусульманство, чтобы спасти свою шкуру.

— А кто вам это сказал?

— Он сам.

— Сам?

— Я его только что встретил, он рыскал по развалинам, а незадолго до этого он видел Мулея-эль-Каделя вместе с Эль-Кадуром.

— Может быть, он выискивает наше убежище, чтобы сдать нас в руки Мустафе?

— От этого отступника, синьора, который отрекся от своей веры, можно ожидать любого скверного сюрприза. Если бы у меня был не ятаган, а меч или был бы запален фитиль пистолета, я бы не раздумывая напал на него. Он тайком за мной шел…

— До этого места?

— О нет, мне удалось его перехитрить, и он не узнал, где мы прячемся.

— Интересно, почему этот человек, в прошлом христианин, так храбро сражавшийся с Дамасским Львом, так меня ненавидит?

— Вероятно, за то, что вы, женщина, оказались храбрее его, заслужили большее уважение и одолели Дамасского Льва.

— И он догадался, что я женщина?

— Я в этом не сомневаюсь.

Араб, который все это время молчал, стоя по другую сторону ложа, на этот раз вмешался:

— Синьор Перпиньяно, — сказал он, по обыкновению холодно и решительно, — вы думаете, капитан и дальше будет шататься возле нашего убежища?

— Вполне возможно, — ответил венецианец.

— Ладно, пойду и убью его. Одним врагом и одним турком станет меньше.

— Эль-Кадур! — крикнула герцогиня. — Ты хочешь на всех навлечь беду?

— Я никогда не промахиваюсь, когда стреляю, госпожа, и запалить фитиль — пустяковое дело, — отвечал дикий сын Аравии.

— Но выстрел может привлечь дозор янычар, и тебя схватят.

— Что мне моя жизнь, когда дело идет о помощи госпоже? Разве я не твой раб?

— Они могут обнаружить и наше убежище.

— Я на них наброшусь с ятаганом и поломаю их мечи, — сказал Эль-Кадур, глядя на герцогиню сверкающими в полутьме глазами. — Я отступился от веры предков, я христианин, но достоинства не потерял: мой отец был великим аравийским воином, и я ему в этом не уступлю, госпожа. Я его сын. Он доблестно принял смерть, с оружием в руках защищая свое племя. Так почему же я не могу умереть, защищая дочь человека, который вызволил меня из рабства?

Араб выпрямился, откинув назад плащ, возвращенный лейтенантом, и в дымном красноватом свете факела его фигура обрела гигантские размеры. В руке он крепко сжимал ятаган, и лезвие посверкивало яркими искрами.

Казалось, сын пустыни превратился в льва, гораздо более свирепого, чем Дамасский Лев.

— Я его убью, — в исступлении повторял араб. — Он — соперник… синьора ЛʼЮссьера!

— Ты не выйдешь отсюда, — властно сказала герцогиня. — Повинуйся!

Эль-Кадур выронил ятаган.

— Повинуйся мне, мой верный Эль-Кадур, — повторила она гораздо мягче. — Ты должен меня охранять.

При этих словах свирепое выражение слетело с лица араба, как по волшебству.

— Да, госпожа, я впал в безумие, — проговорил он, медленно опустившись на камень. — Я потерял осторожность.

Из темного угла послышался голос папашы Стаке:

— Клянусь китовой тушей! Что, в Фамагусте вообще невозможно уснуть? Эти собаки-турки вечно устраивают дьявольский грохот своими ятаганами.

На следующий вечер, около десяти, Мулей-эль-Кадель, как и пообещал накануне, появился в каземате, соблюдя все предосторожности. С ним пришли уже не двое, а четверо чернокожих рабов, вооруженных до зубов, в тяжелых кольчугах, и каждый нес большую корзину.

Эль-Кадур уже поджидал их за баррикадой из камней и сразу открыл вход маленькому отряду.

— Синьора, — произнес Дамасский Лев, приблизившись к ложу, где лежала герцогиня. — Я поклялся на Коране, и я выполнил все, что обещал, и даже более того. Со мной турецкая одежда, оружие и шесть лучших коней албанской конницы. Есть также и ценные сведения.

— Я не сомневалась, Мулей-эль-Кадель, что вы проявите честность и великодушие, — сказала девушка, протянув ему руку. — Женское сердце трудно обмануть.

Тут посчитал нужным вмешаться папаша Стаке, который занялся вместе со своим другом бутылкой кипрского вина, принесенной накануне чернокожими рабами.

— Я никогда бы в это не поверил, но теперь вынужден признать, что среди турок есть порядочные люди. Это настоящее чудо, все равно что встречный ветер вдруг задул бы в корму.

— Мулей-эль-Кадель, — сказала герцогиня, не обращая внимания на болтовню старого моряка, — вы не заметили, не следил ли кто-нибудь за вами?

На лице турка отразились удивление и тревога.

— Почему вы об этом спрашиваете, синьора?

— Не встретился ли вам кто-нибудь по дороге?

Дамасский Лев на минуту задумался, потом ответил:

— Ну да… капитан янычар, но мне показалось, он был пьян.

— Это он! — воскликнул Перпиньяно.

— Кто? — спросил турок, внимательно на него поглядев.

— Медведь Польских Лесов, — сказала герцогиня.

— Тот капитан, которого я вышиб из седла и который потом отрекся от своей веры?

— Да, — ответил венецианец.

— И этот человек осмелился шпионить за мной? — нахмурив брови, произнес Дамасский Лев.

— Возможно, он хочет нас выследить и сдать в руки Мустафе раньше, чем мы покинем Фамагусту, — прибавил лейтенант.

Турок презрительно усмехнулся:

— Мулей-эль-Кадель значит гораздо больше, чем жалкий отступник. Пусть только попробует перейти мне дорогу, если осмелится.

Потом, сменив тон, повернулся к герцогине и сказал:

— Вы хотели знать, где мои соотечественники содержат виконта ЛʼЮссьера?

— Да, — отвечала герцогиня, рывком поднявшись и зардевшись.

— Я знаю, где он находится!

— Его увезли с Кипра?

— Нет, он в замке Хусиф и останется там до тех пор, пока Венецианская республика не захочет подписать мирный договор.

— Как вы сказали? — спросила герцогиня.

— В замке Хусиф.

— И где этот замок?

— В бухте Суда.

— Его охраняют?

— Возможно, но точно сказать не могу.

— И как туда можно добраться?

— По морю, синьора.

— Мы сможем найти какую-нибудь галеру?

— Об этом я тоже позаботился, синьора, — сказал Мулей-эль-Кадель. — Я знаю, кому можно вас поручить.

— Туркам?

— По моему приказу они тотчас же освободят небольшое судно. Вам только надо будет соблюдать осторожность и делать вид, что вы мусульмане, а не христиане. А в Суде вы найдете достаточно отступников, не принявших сердцем нашу веру, — с улыбкой добавил Дамасский Лев, — и они будут счастливы вам помочь. Мы знаем, чего стоят те, кто принял нашу веру, но так глубоко чувствовать ее, как мы, они не могут. Синьора, вы сможете сесть в седло?

— Надеюсь, — отвечала герцогиня. — Моя рана не так серьезна, как казалась поначалу.

— Я бы вам советовал уезжать этой же ночью. Янычары или этот польский отступник могут обнаружить ваше убежище, и моей популярности среди мусульманского войска будет недостаточно, чтобы вас спасти.

— А как же мы сможем пройти через патрули, которые мусульмане выставили вокруг Фамагусты? — спросил Перпиньяно.

— Я проведу вас сквозь посты внешней охраны, — отвечал Мулей-эль-Кадель. — Меня остановить не посмеют. Достаточно будет моего имени, чтобы вас пропустили.

— Надо уходить без промедления, госпожа, — сказал Эль-Кадур, наклонившись к герцогине. — Я опасаюсь проклятого поляка.

— Помоги мне, — попросила девушка.

Араб вздрогнул и на секунду смешался, но потом бережно обвил ее сильными руками и поднял легко, как ребенка.

— Я смогу держаться в седле, — сказала герцогиня, приветливо улыбнувшись Мулею-эль-Каделю. — Или я не Капитан Темпеста?

Турок не отвечал, только с восхищением глядел ей в глаза.

— Где лошади? — снова заговорила герцогиня.

— У подножия башни, за ними присматривает мой слуга. Наденьте турецкое платье, что я вам принес. В вашей одежде вас легко узнают.

Он открыл одну из корзин и вынул богатый албанский костюм с золотыми пуговицами, короткую курточку с широкими галунами и двойными манжетами из зеленого шелка и просторную белую юбку с туго накрахмаленными складками.

— Это для вас, синьора, — сказал он. — Капитан Темпеста станет блестящим албанским капитаном, способным вскружить головы всем женщинам из гарема Мустафы.

— Благодарю, Мулей-эль-Кадель, — отвечала герцогиня, пока араб бережно освобождал ее от кольчуги, разорванной осколком каменного ядра.

Рабы между тем вытаскивали из корзин другую одежду, арабскую и египетскую, для моряков и синьора Перпиньяно. Вслед за одеждой из корзин появились богатые пистолеты с инкрустированными перламутром рукоятками и длинными стволами с узором, канджары[7] и ятаганы тончайшей стали, острые как бритва.

— Черт возьми! — вскричал старый морской волк, который выбрал себе костюм египетского мамелюка. — Я прямо как настоящий шейх, а стать-то какая! Эх, жаль, нет у меня тысячи верблюдов и племени, чтобы командовать…

— Ага, и ста тысяч баранов, — отозвался Перпиньяно, который надевал богатый костюм арнаута.

— Нет, синьор, у этих удачливых разбойников в темных углах шатров стоят сундуки с цехинами, и эти сундуки ценнее баранов.

— Вы становитесь привередливы, папаша Стаке, — заметила герцогиня, заканчивая одеваться.

— Что же вы хотите, синьора: как только я увидел себя в одежде, расшитой золотом, — это я-то, кто в жизни не носил ничего, кроме морской робы, — во мне тут же пробудились амбиции. Сказать по правде, поздновато, но я же еще жив!

— В седельной сумке твоего коня, моряк, ты сундучка не найдешь, а вот цехины там будут, — улыбаясь, сказал Мулей-эль-Кадель.

— Ну, тогда, синьор, я назову вас не Дамасским Львом, а Золотым Львом.

— Как хочешь, моряк. Однако надо поспешить. В полночь сменяется караул у форта Эриццо, и мне не хотелось бы объясняться с тамошними командирами. Синьора, вы готовы?

— Да, Мулей-эль-Кадель.

— Тогда попытаемся воспользоваться моментом.

Они подвесили оружие к поясам и вслед за рабами вышли из убежища.

Эль-Кадур и Перпиньяно поддерживали герцогиню, все еще слабую после ранения.

У подножия башни их поджидал еще один чернокожий раб, который держал, собрав в руке все уздечки, десять великолепных арабских скакунов, с бархатной шкурой и длинной гривой, в турецкой сбруе, то есть с короткими широкими стременами, под красными чепраками, шитыми серебром, и с легкими и удобными седлами.

Мулей-эль-Кадель подвел герцогиню к самому красивому жеребцу и помог ей сесть в седло со словами:

— Он помчится как ветер, и никто не сможет догнать вас, синьора. За это я отвечаю. В седельных сумках вы найдете хорошие пистолеты и кошельки с цехинами.

— Но как я смогу с вами расплатиться?

— Об этом не думайте, синьора. Мой отец — богатейший паша в Малой Азии, и он будет рад, что я выказал великодушие к той или к тому, кому я обязан жизнью. Умри я, он бы тоже умер, и никакое богатство не оплатило бы обе эти смерти.

— А теперь по коням! У нас мало времени! — обернулся он к морякам, арабу и лейтенанту.

Все поспешили выполнить команду, включая папашу Стаке, который не преминул, однако, заметить:

— Оседлаем этот живой флагшток и будем держаться крепче! Дьяволы-кони устроят нам приличную бортовую качку, как при хорошем сирокко в Кварнаро. Вцепись в фор-марсель, Симоне, или воткнешься башкой в палубу.

— Вперед! — скомандовал Мулей-эль-Кадель.

Негр, державший коней под уздцы, отпустил их и отошел в сторону, и кони пустились быстрым галопом.

Открывали кавалькаду четверо рабов, принесших корзины, двое моряков ее замыкали. По бокам от герцогини ехали Перпиньяно и Дамасский Лев, готовые при необходимости сразу поддержать ее.

В несколько мгновений они миновали южную часть города, почти свободную от турок, и оказались перед опускной решеткой бастиона Эриццо, которую охранял отряд янычар.

Вперед вышел капитан янычар и крикнул:

— Стой, стрелять буду!

Перпиньяно и герцогиня вздрогнули, услышав этот голос, а Эль-Кадур с глухим рычанием молниеносно выхватил из ножен ятаган.

— Лащинский! — вскрикнули все трое разом.

Мулей-эль-Кадель сделал знак герцогине и остальным остановиться, потом пришпорил коня, и тот гигантским прыжком оказался перед поляком, стоявшим посередине моста с обнаженной саблей.

За ним, в трех шагах, застыли как статуи двенадцать янычар, держа аркебузы с зажженными фитилями.

— Кто ты такой, чтобы осмелиться загородить мне дорогу? — спросил Мулей, обнажив саблю.

— По крайней мере, нынче ночью я комендант бастиона, — отвечал поляк со своей обычной насмешкой.

— И тебе известно, кто я?

— Черт возьми! — воскликнул авантюрист, коверкая турецкий язык. — Мне хватило длинного рубца на шее, чтобы узнавать вас, не видя, господин Мулей-эль-Кадель, сын паши Дамаска.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Вы уже позабыли Медведя Польских Лесов, который едва не переломал вам кости?

— А, это ты, отступник! — воскликнул Дамасский Лев, презрительно поморщившись.

— Я, может, теперь еще более правоверный мусульманин, чем вы, — нагло отвечал Лащинский.

— И чего тебе надо, когда ты знаешь, кто я?

— Клянусь гибелью Креста! Мне надо не дать вам пройти до рассвета, господин Мулей-эль-Кадель. У меня приказ никого не выпускать из Фамагусты, и я не собираюсь ради ваших прекрасных глаз подвергаться опасности исполнить свой последний танец на колу.

— Дорогу Дамасскому Льву! — угрожающе крикнул Мулей-эль-Кадель. — Полученный тобой приказ не распространяется на сына паши Дамаска, близкого родственника великого султана Селима.

— Да будь вы хоть сам Магомет, без бумаги, подписанной Мустафой, вы не пройдете.

Потом обернулся к неподвижно стоявшим янычарам и скомандовал громовым голосом:

— Сомкнуть ряд и приготовиться к команде «огонь»!

В глазах Мулея-эль-Каделя сверкнул гнев.

— И вы станете стрелять в Дамасского Льва? — крикнул он, грозя кулаком янычарам.

Затем, повернувшись к своим спутникам, скомандовал не менее громким голосом:

— Сабли из ножен, и вперед! В атаку! Ответственность беру на себя!

Еще раз пришпорив коня, он заставил его сделать такой неожиданный прыжок прямо на поляка, что тот рухнул на землю, не успев отскочить в сторону.

— Ах ты, мошенник! — заорал капитан, кувырком полетев в ров. — Янычары, огонь!

— Вперед! — крикнул Мулей-эль-Кадель.

Десять всадников ринулись на подъемный мост с саблями наголо, но янычары, вместо того чтобы стрелять, быстро отскочили к парапету, выстроились, взяли на караул и все как один крикнули:

— Да здравствует Дамасский Лев!

Отряд, как ураган, пронесся сквозь ворота и вылетел на равнину. Папаша Стаке, крепко ухватившись за гриву коня, с явным удовлетворением пробормотал:

— Невозможно поверить, но этот турок, похоже, и впрямь славный парень. Никогда бы не подумал, что среди этих каналий попадаются такие ребята!

Мулей-эль-Кадель держался в голове отряда и показывал дорогу. Вдали виднелись огни турецкого лагеря, разбросанные по всей равнине, и время от времени слышался звук трубы.

А дальше ничего не было видно, только сумрак.

Турок старался подальше объезжать лагерные стоянки, чтобы их снова не остановили часовые и они не потеряли время. А потом решительно повернул на восток, где над мрачным горизонтом еле виднелась маленькая светящаяся точка, которую можно было принять за звезду.

— Это маяк в Суде? — спросил Перпиньяно.

— Да, — ответил Мулей-эль-Кадель.

— Когда доедем до берега моря?

— С такими лошадьми мы будем там примерно через полтора часа. Вам непременно надо отплыть до рассвета, чтобы избежать расспросов турецких властей.

— А мы сможем сразу найти судно? — поинтересовалась герцогиня.

— Я все предусмотрел, синьора, — отвечал турок. — Вчера утром я послал в Суду двоих людей, и они зафрахтуют для вас галиот. Когда мы приедем, все будет уже готово, и вам останется только поднять паруса.

— Как же вы к нам внимательны!

— Я плачу вам долг признательности, и никто не был бы так рад, как я, спасти самую красивую и отважную женщину из всех, кого я до сих пор знал.

Он немного помолчал, потом, поглядев на герцогиню, ехавшую рядом, прибавил с грустью:

— Я был бы счастлив сопровождать вас и помочь вам… но между мной и вами — пророк, ведь я рожден турком, а вы христианка.

— Вы и так слишком много сделали для меня, Мулей-эль-Кадель, и я никогда не забуду великодушия Дамасского Льва.

— Я тоже никогда вас не забуду, — еле слышно ответил турок.

— Наверное, по возвращении у вас будут неприятности с Мустафой? — спросила герцогиня, сменив смущавшую ее тему разговора.

— Мустафа не посмеет и пальцем тронуть сына паши Дамаска. Не бойтесь за меня, синьора.

Он снова пришпорил коня, заставив его скакать быстрее. Остальные всадники, христиане и чернокожие рабы, сделали то же самое, чтобы миновать опустошенные войной поля, которые за несколько месяцев из бесценных виноградников превратились в вытоптанную степь.

К часу пополуночи отряд, скакавший без остановки, добрался до маленькой деревушки из двух-трех дюжин лачуг, кое-как угнездившихся вокруг маленькой бухты, где слышно было, как накатывают на берег волны Средиземного моря.

На краю крошечного мыса расположился небольшой маяк с горевшим наверху немигающим фонарем. Из-за крыши почти целиком развалившегося домика высунулись двое негров, словно поджидавших всадников на краю деревни:

— Стой! Кто идет?

— Хозяин, — сразу отозвался Мулей-эль-Кадель, остановив коня таким резким рывком, что тот чуть не распластался по земле. — Галиот готов?

— Да, господин, — ответил один из негров.

— Кто на веслах?

— Десять греческих отступников.

— Они знают, что те, кто сядет на корабль, христиане?

— Я им сказал.

— И они согласились?

— С радостью, хозяин, и обещали слушаться христиан.

— Ведите нас.

Двое негров провели их по темной, пустой деревне к маяку, возле которого, поскрипывая, качался на волнах длинный и узкий стотонный двухмачтовый галиот с латинскими[8] парусами и очень высокими шканцами.

У берега дожидалась шлюпка с шестью гребцами, наполовину вытащенная на песок.

— Вот хозяин, — сказал один из негров, указывая на Мулея-эль-Каделя, который уже спешился и помогал сойти с лошади герцогине.

Все шестеро гребцов почтительно сняли фески и поклонились до земли.

— Проводите нас на борт, — сказал Мулей-эль-Кадель. — Я тот самый человек, что зафрахтовал судно.

Парусник, который щедрый турок предоставил в распоряжение герцогини дʼЭболи, чтобы она могла добраться до замка Хусиф, где томился пленный французский виконт, был красивый торговый галиот, из тех, которыми в то время пользовались для плавания между островами Греческого архипелага. Скорее всего, его захватили турки, ставшие настоящими пиратами в морях Малой Азии.

Как мы уже говорили, он был не более ста тонн водоизмещением, но представлял собой настоящий скоростной корабль благодаря необычайной длине мачт и обтекаемой форме. Для своего малого размера вооружен он был солидно: две кулеврины на палубе и еще четыре — у правого и левого бортов. В то время все парусники, ходившие по Средиземному морю, которое становилось все более опасным из-за возраставшего влияния турок, заклятых врагов христиан и торговцев, были более или менее вооружены. Надо было защищаться от мусульманских корсаров, непрерывно курсировавших между портами Малой Азии, Египта, Триполитании, Туниса, Алжира и Марокко.

Едва ступив ногой на верхнюю палубу, папаша Стаке окинул взглядом мачты и экипаж, набранный из бывших христиан, и остался доволен увиденным.

— Крепкий корпус, прекрасная оснастка, моряки с Архипелага, в чьи сердца наверняка еще не просочился свет истины этого мошенника Магомета, отличное вооружение… Да мы сможем посмеяться над галерами этого шута Али-паши, верно, Симоне?

— Хороший парусник, — коротко ответил молодой моряк. — Это точно, если Али-паша попробует нас настигнуть, мы обратим его в бегство.

Мулей-эль-Кадель подошел к экипажу, который выстроился перед грот-мачтой.

— Кто капитан?

— Я, господин, — отозвался энергичный моряк с длинной черной бородой. — Хозяин доверил командовать мне.

— Сдашь командование вот этому человеку, — сказал турок, указав на папашу Стаке, — и получишь премию в пятьдесят цехинов.

— Я к вашим услугам, господин. Хозяин велел мне слушаться человека, который зовется Дамасским Львом.

— Это я.

Грек низко поклонился.

— Эти люди — христиане, — продолжал турок. — Ты обязан им подчиняться, как если бы командовал я. Я беру на себя ответственность за все, что может случиться, учитывая возможную опасность экспедиции.

— Хорошо, господин.

— Кроме всего прочего, предупреждаю тебя: ты головой отвечаешь за свою преданность, и, в случае если попробуешь нанести любой вред этим людям, я найду тебя и накажу.

— Раньше я был христианином.

— Поэтому я и выбрал тебя. Я турок и не доверяю никаким вашим обращениям в ислам, но я не собираюсь вас за это упрекать. Как тебя зовут?

— Никола Страдиот.

— Я запомню, — сказал Мулей-эль-Кадель.

— Клянусь китовой тушей! — пробормотал папаша Стаке, который присутствовал при этом разговоре. — Если бы я был Мустафой, я немедленно назначил бы этого великолепного турка адмиралом мусульманского флота. Он командует как настоящий капитан и говорит как по-писаному. Для турка он просто чудо! И он совсем не твердолобый.

Мулей-эль-Кадель повернулся к герцогине, взял ее за руку и проводил на нос корабля, сказав с грустной улыбкой:

— Моя миссия окончена, синьора, наша партия сыграна. Я снова становлюсь врагом христиан, а вы — врагом турок…

— Не говорите так, Мулей-эль-Кадель, — прервала его девушка. — Как вы не забыли, что я спасла вам жизнь, так и я не забуду вашего великодушия.

— Любой на моем месте поступил бы так же.

— Нет. Вот Мустафа никогда не смог бы забыть, что он прежде всего мусульманин.

— Визирь — это обычный тигр, а я — Дамасский Лев, — с гордостью ответил турок.

Затем, сменив тон, продолжил:

— Я не знаю, синьора, чем кончится ваше приключение и как вы, женщина, хотя и гордая и смелая, сможете освободить господина ЛʼЮссьера. Боюсь, вам придется столкнуться с большими опасностями, поскольку весь остров сейчас в руках моих соотечественников, а они во все глаза следят за любым иностранцем из страха, что он христианин. Я оставляю вам своего раба Бен-Таэля, человека верного и отважного, не менее чем Эль-Кадур. Если когда-нибудь вы окажетесь в опасности, пошлите его ко мне, и клянусь, синьора, я попытаюсь сделать все от меня зависящее, чтобы спасти вас.

— А ведь вы только что сказали мне, Мулей, будто снова стали врагом христиан.

— Вы неправильно поняли меня, синьора, — ответил он и вспыхнул. — Капитан Темпеста не уйдет так быстро из моего сердца…

— А может быть, герцогиня дʼЭболи? — лукаво спросила девушка.

Сын паши не решился ответить. На несколько мгновений им словно овладела какая-то глубокая и мучительная мысль. Потом, встряхнувшись, он протянул герцогине руку и сказал:

— Прощайте, синьора, но не навсегда. Надеюсь, в тот день, когда вы будете покидать остров, чтобы вернуться на родину, мы встретимся.

Он опустил голову, крепко стиснул маленькую руку и поцеловал ее, может быть, более долгим поцелуем, чем следовало, прошептав при этом:

— Такова воля Аллаха.

Потом, не оглядываясь, быстро спустился по веревочному трапу и спрыгнул в шлюпку, которая уже ждала у правого борта.

Герцогиня стояла неподвижно, тоже, казалось, о чем-то задумавшись. Когда же она обернулась, шлюпка уже коснулась берега.

Сделав несколько шагов по направлению к корме, где дожидались ее приказаний папаша Стаке и Никола Страдиот, она оказалась перед арабом, который смотрел на нее с бесконечной нежностью.

— Что тебе, Эль-Кадур?

— Снимаемся с якоря? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Да, отплываем тотчас же.

— Так будет лучше.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что турки гораздо опаснее христиан и от них надо держаться подальше, синьора. И особенно опасны… турецкие львы.

— Может, ты и прав, — отвечала герцогиня, с досадой тряхнув головой.

Она подошла к грот-мачте и сказала папаше Стаке, который разговаривал с греческим капитаном:

— Поднимайте якорь и ставьте паруса. Будет лучше, если мы еще до рассвета окажемся далеко отсюда.

— На такелаж! — скомандовал старый помощник капитана флота Венецианской республики голосом, достойным капитана. — И поторапливайтесь, акулы Архипелага!

Моряки распустили закрепленные вдоль мачт огромные латинские паруса, потравили шкоты, затем привели в движение лебедку, изо всех сил налегая на кабестан, чтобы достать якорь со дна.

Все это заняло несколько минут. Кливера галиота наполнились, он медленно развернулся, чуть накренился на левый борт и гордо покинул рейд, едва не задевая отвесные скалы.

Он проходил мимо маяка, стоявшего на обрыве, когда герцогиня, подняв глаза, увидела на краю обрыва неподвижно застывшего всадника. Свет маяка блеснул на стальной кольчуге, покрывавшей его грудь, и на шлеме, обернутом тюрбаном.

— Мулей-эль-Кадель! — прошептала она, вздрогнув.

Дамасский Лев, словно угадав, что его заметили, прощально помахал рукой.

И почти сразу же раздался голос папаши Стаке:

— Эй, араб, ты что творишь?

— Убиваю турка, — ответил голос, который герцогиня тотчас же узнала.

Она резко обернулась.

— Эль-Кадур! Что за безумие опять на тебя нашло?

— Хочу его убить, чтобы вы, госпожа, больше не испытывали к нему никакой признательности.

Араб держал в руке длинноствольный пистолет и уже прицелился в Дамасского Льва, который неподвижно стоял на краю скалы, гордо и прямо держась в седле.

Под ним был обрыв, и, если бы пуля настигла его, никто не смог бы его спасти.

— Загаси фитиль! — крикнула герцогиня.

Араб помедлил в нерешительности, но лицо его исказила гримаса жестокой ненависти.

— Дайте мне убить его, госпожа, ведь он враг Креста.

— Опусти оружие! Я приказываю!

Араб склонил голову и резким движением выбросил пистолет в море.

— Повинуюсь, госпожа.

Потом ушел на нос галиота, сел на бухту каната и спрятал лицо в широких складках своего белого плаща.

— Этот дикарь совсем спятил, синьора, — сказал папаша Стаке, повернувшись к герцогине. — Убить такого замечательного человека! Похоже, этот огрызок черного хлеба позабыл, что, если бы не турок, испускать бы нам сейчас последний вздох, сидя на колу. До чего же неблагодарны эти арабские разбойники!

— Не обращайте внимания, господин помощник капитана, — отвечала герцогиня. — Эль-Кадур всегда был очень вспыльчив. Встаньте к штурвалу и посмотрите хорошенько, нет ли у выхода из бухты какой-нибудь галеры Али-паши.

— С таким судном нас не должны беспокоить неповоротливые парусники, синьора, я за это отвечаю. Потравить еще шкоты! Живее, акулы Архипелага! Мне хочется провести хорошую ночь!

Герцогиня снова обернулась к маяку, уже удалившемуся от них шагов на шестьсот-восемьсот, и увидела на краю скалы неподвижную фигуру Мулея-эль-Каделя, которая словно вырастала из тьмы.

— Жаль, что он турок и что он появился после ЛʼЮссьера, — прошептала она.

В этот момент галиот, все увеличивая скорость, покидал рейд, затем обогнул последнюю скалу, и Дамасский Лев исчез из виду.

В открытом море задул свежий восточный бриз, по воде побежали волны и начали глухо ударяться в борта галиота.

Папаша Стаке и Симоне устроились возле подвесного светильника и вели легкий корабль, а Перпиньяно, будучи специалистом по оружию, занялся изучением бортовых кулеврин.

Герцогиня, опершись на левый фальшборт, в странной задумчивости неотрывно смотрела на свет маяка, посверкивающий сквозь мрак.

У галиота была прекрасная оснастка, и он с легкостью преодолевал волны, все увеличивая скорость по мере удаления от берега. Отойдя мили на две, чтобы не налететь на риф, которых в окрестностях Кипра было полно, капитан повернул на север, к замку Хусиф.

— Синьор, — сказал Никола Страдиот, почтительно приблизившись к герцогине. — Я должен исполнять только ваши приказы.

— Да, — отозвалась она.

— Вы желаете подойти к замку днем или ночью?

— А когда мы там будем?

— Ветер хороший, и около десяти мы уже сможем бросить якорь на рейде Хусифа.

— Вам известно, что там содержат узников-христиан?

— Так говорят.

— И что среди них есть один знатный француз?

— Может, и так, синьор.

— Называйте меня синьора, я женщина.

Грек ничем не выдал своего удивления. Видимо, его предупредил папаша Стаке или слуги Мулея-эль-Каделя, которые фрахтовали корабль.

— Как пожелаете, синьора, — сказал он.

— Вы знаете этот замок?

— Да, я сам там просидел три недели.

— А кто комендант замка?

— Племянница Али-паши.

— Турецкого адмирала! — воскликнула герцогиня.

— Да, синьора.

— И что она за женщина?

— Очень красивая и очень энергичная. Хотя, говорят, она жестока с пленниками-христианами. Меня шесть дней держали без еды только за то, что я ей не так ответил, и так побили палками, что следы остались до сих пор, а ведь прошло уже семь месяцев.

— Бедный ЛʼЮссьер! — прошептала герцогиня, не в силах сдержать дрожь. — Как он, такой гордый и не терпящий никакого принуждения, сможет с этим смириться?

Она задумалась, потом спросила:

— А мы сумеем проникнуть в замок, если притворимся, что мы мусульмане и нас послал Мулей-эль-Кадель?

— Вы разыгрываете очень опасную карту, синьора, — ответил грек, покачав головой. — Однако я не вижу, какой еще мотив можно изобрести для того, чтобы проникнуть на эту скалу.

— Мы сможем доплыть до Хусифа без неприятных встреч и столкновений?

— В этом-то и трудность, синьора, — сказал грек. — Возможно, на рейде все время дежурит какой-нибудь корабль паши и его капитан нас задержит и начнет допрашивать, кто мы, откуда приплыли, и еще кучу всякой всячины.

— А замок далеко от моря?

— В нескольких милях, синьора.

— Если там окажется корабль, которого вы опасаетесь, мы его атакуем и захватим, — решительно заявила герцогиня. — Мы готовы на все, и думаю, вы тоже не откажетесь отомстить туркам за дурное обращение, если представится случай.

— Можете на нас рассчитывать, — отвечал грек. — Отступник здесь хуже раба, турки его шпыняют и презирают, христиане над ним насмехаются. По мне, так лучше смерть, чем жизнь в бесчестье. Так и умрешь неотомщенным… С тех пор как я отрекся от Креста, чтобы озверевшие турки не посадили меня на кол, никто не подает мне руки, а ведь я этой самой рукой уничтожил больше двадцати мусульман в Негропонте и в Кандии.[9]

В голосе грека звучала такая боль, что герцогине стало его жалко. Она протянула ему руку и сказала:

— Вот, пожмите руку Капитана Темпесты.

Отступник вздрогнул.

— Капитан Темпеста! — воскликнул он, и на глаза его навернулись слезы. — Так это вы тот герой, что вышиб из седла Дамасского Льва? Вы… женщина!

— Это я, — отвечала герцогиня.

Грек пожал и поцеловал ей руку.

— Я снова стану христианином и свободным человеком! Синьора, можете располагать моей жизнью.

— Я, наоборот, предпочту ее поберечь, Никола. В эту проклятую войну полегло и так слишком много христиан, чтобы еще кем-то жертвовать.

В этот момент подошел папаша Стаке, переваливаясь на мощных ногах, как старый медведь.

— По морю рыскает какой-то любопытный, — сообщил он.

— Что вы хотите этим сказать, папаша Стаке?

— Я заметил на горизонте две светящиеся точки.

— Мы уже находимся в акватории Хусифа, — сказал грек. — Может, это патрулирует один из кораблей паши?

Он ухватился за бакштаг, вскочил на фальшборт и оттуда долго смотрел на север.

— Да, — сообщил он. — Какой-то корабль движется на рейде. Может быть, кто-то предупредил племянницу паши о наших планах?

— О них знает только Мулей-эль-Кадель, но не думаю, что этот человек способен нас выдать после того, как проявил к нам такое великодушие, — заметила герцогиня.

— На какой высоте вы видите эти светящиеся точки, можете сказать? — спросил папаша Стаке, повернувшись к греку.

— Мы пока слишком далеко, чтобы о чем-то судить. Но, во всяком случае, не думаю, что это галера.

— И что вы намерены делать? — спросила герцогиня.

— Плыть дальше. Наш галиот идет со скоростью ветра, его так просто не догонишь. Если мы увидим, что нам угрожает опасность, повернем на другой галс и уйдем в открытое море.

— Я велю на всякий случай зарядить кулеврины, — сказал подошедший Перпиньяно. — Есть на борту артиллерист мне в помощь?

— Они все солдаты, — ответил грек. — Все умеют обращаться и с аркебузами, и с пушками. Они вместе с венецианцами сражались в Негропонте, на Родосе и в Кандии. Давайте пойдем на шканцы, оттуда лучше видно.

— А мы с Эль-Кадуром займемся оружием, надо быть наготове, — сказала герцогиня.

Галиот под умелым управлением Николы, который снова встал к штурвалу, сменив Симоне, быстро шел к рейду. От бухты отделялся небольшой полукруглый полуостров, сильно выдававшийся в море.

На горизонте появились смутные очертания высоких гор.

Папаша Стаке внимательно вглядывался в огни, которые, казалось, перестали двигаться, словно корабль после краткой вылазки в море встал на якорь у берега.

— Огни сидят слишком низко, — сказал он вдруг. — Это никак не может быть галера: ставлю цехин против турецкой фески. Никола, прикажите погасить наши огни.

— Мы их завесим куском паруса.

— Входим в бухту? — спросила герцогиня.

— Сначала посмотрим, с кем имеем дело, синьора, — ответил грек. — Подходите медленно, папаша Стаке.

Помощник капитана уже собрался уменьшить ход, как вблизи бухты сверкнула вспышка и прогремел выстрел.

Папаша Стаке, Перпиньяно и Никола прислушались, но знакомого свиста снаряда не услышали.

— Нас обнаружили и приказывают удалиться, — сказал папаша Стаке.

— А я разглядел, с каким кораблем нам предстоит иметь дело, — сообщил Никола.

— Галера?

— Нет, это шебека, и на борту у нее вряд ли больше двенадцати турок.

— Удобный случай прорваться, — заметил папаша Стаке. — Как думаете, Никола, они нас пропустят?

— Гм… Сомневаюсь. Они сначала пожелают узнать, кто мы такие, потом будут долго задавать разные вопросы, а это опасно.

— И что вы предлагаете? — спросила герцогиня.

— Пойти на двух наших шлюпках на внезапный абордаж и захватить шебеку.

— А у нас хватит сил?

— Здесь мы оставим только двоих матросов, синьора. Этого будет достаточно, чтобы охранять галиот. Сделаем вид, что подчинились и повернули в море.

Корабль быстро поменял галс и, пока моряки снимали с фонарей кусок паруса, направился к оконечности мыса, чтобы заставить турок поверить в то, что меньше всего на свете им хочется подставиться под кулеврины.

Однако, едва завернув за мыс, галиот остановился, и на воду спустили две шлюпки. У всех уже были наготове пистолеты, аркебузы и холодное оружие.

— Вы, папаша Стаке, командуете первой шлюпкой. В нее сажусь я, Перпиньяно, Эль-Кадур и шестеро человек из экипажа, — приказала герцогиня. — Вы, Никола, командуете второй шлюпкой, вместе с четырьмя матросами. Идем на абордаж неожиданно и начинаем стрелять не раньше, чем окажемся под самой шебекой.

Они сели в шлюпки и бесшумно отчалили, двигаясь на веслах в сторону бухты, решительно намереваясь завладеть вражеским судном.

После того единичного выстрела экипаж шебеки не подавал признаков жизни.

Часовые, уверенные, что этого холостого выстрела хватило и галиот повернул назад, должно быть, снова устроились покурить на свернутых парусах.

Обе шлюпки шли в двух кабельтовых друг от друга, намереваясь напасть на шебеку с двух сторон. Гребцы старались как можно осторожнее орудовать веслами.

Папаша Стаке, сидя на кормовой банке рядом с герцогиней, пристально вглядывался в темноту.

— Странное дело! — воскликнул он вдруг. — Я не вижу больше огней шебеки.

— И правда, перед нами сплошной мрак, — отозвалась герцогиня.

— Синьор лейтенант, вы на носу, вам видно огни?

— Нет, — ответил Перпиньяно.

— И перед нами нет ни дамбы, ни скал, — пробормотал старик. — Может, чертовы турки сами хотят застать нас врасплох? Хотя нам гораздо проще вовремя увидеть шебеку, чем часовым заметить нас. Ну-ка, посмотрим, идет ли за нами Никола.

Он обернулся в сторону маленького полуострова, отделяющего бухту. Менее чем в кабельтове по волнам бесшумно скользила тонкая темная линия.

А вокруг слабо поблескивали какие-то огоньки, словно весла рассекали воду, напичканную светящимися моллюсками.

— А может, это ночесветки сыграли с нами шутку? — с тревогой пробормотал себе под нос папаша Стаке. — Даже моллюски Средиземного моря заделались союзниками Магомета и его приспешников!

Потом чуть громче прибавил:

— Только вперед, ребята. Вот войдем в бухту, тогда и увидим, поджидают нас эти акулы или погасили огни, чтобы сладко поспать.

Шлюпка сделала остановку, покачиваясь на волнах, чтобы старый помощник капитана мог внимательно оглядеться, а потом снова двинулась вперед, медленно приближаясь к небольшой бухте Хусифа.

— Папаша Стаке, — сказала герцогиня, — не лучше ли будет нам высадиться незамеченными?

— Тогда турки быстро обнаружат галиот и захватят его. Какое сопротивление смогут оказать оставленные там двое греков?

— Это верно.

— К тому же нам обязательно надо иметь под рукой судно. Если абордаж удастся, нам нельзя будет оставаться здесь, у берега Кипра, дольше часа. Опасность быть посаженными на кол пока никуда не делась, и такая смерть, клянусь, мне вовсе не улыбается. Я однажды видел, как казнили беднягу-отступника, и двух дней его ужасной агонии мне хватило на всю оставшуюся жизнь, я этого никогда не забуду, даже если буду жить тысячу лет, как кит.

— Говорят, из всех казней, что изобрели турки, эта самая ужасная.

— Чувствовать, как тебе молотком вбивают в тело острый кол, а потом висеть в воздухе, как птица на вертеле, — вещь не самая приятная, синьора.

— Прибавьте к этому, что несчастный может прожить в таком виде дня три, а эти собаки-турки придумали, как усилить его мучения. Они намазывают его медом, чтобы его терзали еще мухи и пчелы.

— Вот звери!

— Они настоящие канальи, синьора, достойные своего Магомета.

— Ну, Магомет таким не был.

— Нет, он был пес шелудивый, — отозвался старик. — Стоп, ребята!

— В чем дело, папаша Стаке? — спросил Перпиньяно, перебравшись на корму.

— Шебека не дальше чем в двух кабельтовых.

— Останавливаемся?

— Подождем Николу. Если в нужный момент он нам не поможет, наше дело дрянь. Он не должен быть далеко.

Папаша Стаке выпустил из рук румпель, оглянулся и тихо свистнул.

Вскоре послышался ответный свист.

— Подождем его. Никола понял, что он нам нужен.

Шлюпка грека двигалась очень медленно, чтобы с шебеки не услышали плеска весел, хотя прибой был силен и волны с шумом набегали на песок и бились о скалы. А потому до шлюпки папаши Стаке она добралась не скоро.

— Почему вы остановились? — спросил Никола.

— Сто тысяч акул! Турки загасили огни, — ответил старик, — а я не кошка, чтобы видеть в темноте.

— Я тоже это заметил, однако, мне кажется, для нас это даже хорошо, — сказал грек. — Так легче застать их врасплох. Вы видите шебеку?

— Вижу, но смутно.

— Значит, надо нападать.

— Хотелось бы еще знать, с какой стороны.

— Мы зайдем с кормы.

— Тогда мы — с носа. Только бы его увидеть. Похоже, темнота тоже нынче в сговоре с собаками-мусульманами, не только ночесветки.

— Откройте глаза пошире, папаша Стаке.

— Да, черт побери! Они и так уже распахнуты, как ворота.

— Значит, откройте еще шире.

— Закажете мне потом огромные очки, с линзами, как купол Святой Софии.

— Ну что, выдвигаемся?

— Мы готовы, — ответил старик.

— Вы идете прямо к носу.

— А мы под самую корму. Возьмем турок в клещи.

— Будьте осторожней возле скал.

— Постараемся на них не налететь, — ответил папаша Стаке, — слух у меня хороший, я слышу, как о них разбиваются волны.

— Прощаемся, синьоры, и готовьте оружие, — заключил Никола.

Его шлюпка развернулась и почти сразу исчезла во мраке.

— Вот грек, у которого в жилах течет правильная кровь, — пробормотал папаша Стаке. — Если стану адмиралом, назначу его капитаном галеры. Вперед, ребята!

Шлюпка снова осторожно двинулась к темным очертаниям шебеки, которая, казалось, дремала посреди бухты.

Похоже, турки, дав выстрел из кулеврины, отправились спать. С палубы шебеки не доносилось ни единого звука. Только, когда судно качала волна прибоя, штурвал поскрипывал на петлях, заржавевших от морской соли.

Папаша Стаке прислушивался к шуму волн, разбивающихся о торчащие из воды острые скалы.

Вести тяжелую шлюпку между таких препятствий, которые к тому же были еле различимы во мраке, — дело нелегкое.

Но тем не менее они прошли уже около кабельтова. И вдруг старик глухо вскрикнул.

— Что случилось, папаша Стаке? — спросила герцогиня.

— Видите там, в воде, светящуюся точку?

— Это какая-нибудь фосфоресцирующая рыба?

— Нет, синьора.

— Тогда что же?

— Что-то плоское, а может, скорлупа ореха, и в нее вставлен огарок свечи.

— Кто же ее зажег?

— Несомненно, турки, синьора.

— И что это значит?

— Эти канальи хотят, чтобы мы себя обнаружили. Но я не такой дурак, чтобы подплыть к огоньку, дать им заметить шлюпку и получить вместо приветствия заряд из кулеврины. Хитрецы наверняка не спят и только и ждут, чтобы мы как-нибудь себя обнаружили. Что ж, Магомет им в помощь! Эх! Не может же этот негодяй быть способным на все хитрости сразу. Ребята, пригнись! Мы у цели. Готовься к абордажу!

Герцогиня, Эль-Кадур и Перпиньяно вытащили из ножен ятаганы и сабли.

Они были уже шагах в тридцати от маленькой шебеки, и, похоже, стража не заметила две подплывающие шлюпки.

Папаша Стаке мощным рывком бросил шлюпку вперед и быстрым движением румпеля вплотную подогнал ее к правому борту шебеки. Ухватиться за фальшборт, оседлать его и спрыгнуть на палубу было секундным делом.

Часовой, стоявший у кабестана, увидел, как на судно проник какой-то чужак, бросился вперед и крикнул:

— Тревога!

Железный кулак помощника капитана, настоящая палица, с глухим стуком опустился ему на голову.

Турок свалился замертво, но его крик услышали.

С полуюта выскочил с саблей наголо капитан шебеки.

— Мусульманский пес! — хладнокровно рявкнул папаша Стаке, наставив на него пистолет с зажженным фитилем. — Предупреждаю: дернешься — пристрелю, как зайца. Бросай оружие!

Капитан, молодой турок лет двадцати пяти, был настолько ошарашен неожиданным вторжением и прозвучавшей угрозой, что на несколько мгновений потерял дар речи.

Между тем Капитан Темпеста, Перпиньяно, Эль-Кадур и греки, оставив весла и взяв аркебузы, воспользовались коротким замешательством, чтобы проникнуть на судно и наставить оружие на экипаж, который с громкими криками и руганью вылезал из маленькой носовой каюты.

Капитан Темпеста, с саблей наголо, тотчас же бросился на капитана шебеки, готовясь нанести ему смертельный удар.

— Вы слышали, что сказал этот человек? — крикнул он.

— Кто вы такие? — обрел наконец дар речи турок.

Вместо ответа герцогиня повернулась к Перпиньяно:

— Наступайте на экипаж. Если не бросят оружие — стреляйте!

Потом, пристально глядя на капитана и насмешливо отдав ему честь, сказала:

— Я капитан христиан, и я требую, чтобы вы сдались, если хотите спасти свою жизнь и жизнь ваших людей.

— Христиане! — крикнул капитан и попытался отскочить назад, увертываясь от направленного на него пистолета папаши Стаке.

Но старик прекрасно все видел и быстро схватил его за камзол:

— Э, нет, приятель, уйти от такой старой морской акулы, как я, никакой Магомет тебе не поможет. А попытаешься сбежать — я тебе подарю очень жесткую конфетку, и она тебя отправит прямиком к гуриям твоего рая, если, конечно, ты их там найдешь.

— Вы что же, думаете, турок сдастся христианам? — крикнул капитан шебеки. — Убирайтесь вон, или я велю вас побить, как собак!

— И кто же это нас побьет?

— Али-паша.

— Ну, он далеко.

— Завтра он прибудет сюда.

— Хватит болтать! — рявкнул папаша Стаке. — Мы сюда явились не для того, чтобы разводить дискуссии с тобой, деревянная башка! У нас есть дела поважнее. Сдаешься или нет?

Турок неожиданным рывком высвободился из сильных рук папаши Стаке и попытался выхватить саблю, но тут же оказался в руках Эль-Кадура, и тот его так стиснул, что он взвыл от боли.

— Молодец араб! — со смехом сказал папаша Стаке.

— Ко мне, матросы! — крикнул капитан. — Убейте этих христиан! Такова воля пророка!

Все десять человек экипажа шебеки бросились на отряд Перпиньяно врукопашную, но тут у них за спиной раздался громкий голос:

— Эй, успокойтесь, ребята, полегче! Мы тоже здесь и готовы содрать с вас шкуры! И мы уже не мусульмане!

Это был Никола, который ворвался на полубак, а за ним быстро карабкались по найтовым бушприта его люди.

Турки, видя перед собой греков отряда Перпиньяно, готовых расстрелять их в упор, и услышав за спиной голоса второго отряда, который показался им более многочисленным, чем был на самом деле, остановились.

— Бросайте оружие, канальи! — крикнул грек, подходя к ним с саблей наголо и пистолетом с зажженным фитилем. — Желаете умереть — пожалуйста! Достаточно сделать только шаг. Кто первый? И приготовьтесь выметать остальных, как мусор.

Между тем Эль-Кадур повалил капитана турок на палубу и придавил его коленом, приставив к горлу ятаган.

— Прикончить его, госпожа? — спросил он.

— Пленники всегда пригодятся, и живые ценятся больше, чем мертвые, — сказал папаша Стаке. — Верно, синьора?

— Вы правы, — ответила герцогиня.

— Так ты сдаешься или нет? — тряхнул турка араб.

— Али-паша сумеет за меня отомстить, — ответил капитан шебеки, бросив саблю на палубу.

— Если мы дадим тебе время его предупредить, — вмешался папаша Стаке, — но это вряд ли.

— Вы за это заплатите!

— Мы тебя ждем на Адриатическом море, а лучше — в Венецианской лагуне. Там есть канал Орфано, всегда готовый принять турка с камнем на шее.

— Что вы хотите со мной сделать? — взвыл турок.

— Пока что взять в плен, — ответила герцогиня. — Если бы мы были мусульманами, вы и сами были бы уже мертвы, и ваши люди валялись бы бездыханными. Так что благодарите вашего пророка, что мы христиане, а вы турки. Эль-Кадур, свяжи этого человека и отведи в носовую каюту.

— А вы, лейтенант, — сказал папаша Стаке, — свяжите этих язычников сотней локтей просмоленного каната.

Турецкий экипаж, видя, что его окружили, побросал оружие, понимая, что любое сопротивление плохо кончится.

Греки тут же набросились на пленников и принялись их дубасить кулаками и ногами, и неизвестно еще, не лишились бы турки ушей, если бы не вмешательство Перпиньяно и не присутствие герцогини.

Их быстро связали и затолкали вместе с капитаном в носовую каюту, поставив у люка охрану из двух матросов, вооруженных аркебузами и саблями.

— Синьора, — сказал Никола, подойдя к герцогине, — теперь бухта свободна, и мы можем высадиться. Нас никто не потревожит. Если хотите сойти на берег сейчас, то к рассвету мы будем возле замка Хусиф.

— Черт возьми! — произнес папаша Стаке. — Вот уж не думал, что наша первая попытка пройдет так удачно, без единого выстрела. Вторая будет потруднее.

— Ну, может, она будет и не так трудна, как кажется, — заметила герцогиня. — Мы представимся посланниками Мулея-эль-Каделя, у которых от него поручение к племяннице паши. Разве мы не выглядим как турки?

— Но вы не говорите на их языке, госпожа.

— А я притворюсь арабом. Их ведь немало в войске Мустафы! Эль-Кадур меня научил арабскому языку.

— Хорошая мысль! Мои акульи мозги она бы никогда не посетила, — сказал папаша Стаке. — Араб, да еще какой, синьора! Ни разу такого не видел, а как хорош собой!.. Эх, не знаю, что и сказать… Если бы я не был стариком, клянусь, у меня бы точно голова пошла кругом.

Эль-Кадур бросил на него свирепый взгляд, но старому моряку от того было ни жарко ни холодно. А герцогиня только улыбнулась очередной выходке морского волка.

— Высаживаемся, — сказал Никола.

— А шебека? — спросила герцогиня.

— Двое наших людей отведут ее к галере. Чтобы добраться до товарищей, им хватит и одного паруса. Будут вчетвером охранять турок, которые теперь безоружны. Пойдемте, папаша Стаке, и вы тоже, синьора.

— А кто проводит нас в замок?

— Я, — ответил Никола. — Впрочем, рассвет уже близок.

Он отдал необходимые указания двоим часовым, что стояли возле носовой каморки, и христиане вместе с греками-отступниками снова спустились в шлюпки.

— К берегу! — крикнул Никола. — Теперь нам бояться нечего, а если явится Али-паша, то он сильно опоздает.

Обе шлюпки отделились от шебеки, которая тоже собиралась отплыть, поскольку часовые подняли парус, и направились к берегу. Западный ветер крепчал, и на прибрежный песок накатывали мощные валы прибоя.

Шлюпка папаши Стаке прибыла первой. Он ухитрился не задеть ни одного камня, которые торчали из воды, словно вырастая перед носом, и причалил к песчаному берегу.

Стук брошенных на банку весел растревожил морских птиц, и они вихрем разлетелись в разные стороны и исчезли в темноте.

— Хороший признак, — сказал папаша Стаке, потирая руки. — Если бы здесь были турки, птицы не спали бы на песке.

— Выходите на берег, — сказал Никола, тоже причалив к берегу.

Вооружившись аркебузами, герцогиня, Перпиньяно, Эль-Кадур и остальные сошли на пляж.

Никола их опередил и успел забраться на скалу, откуда внимательно изучал открывшуюся перед ним холмистую равнину, поросшую мощными деревьями.

Нигде, ни внизу, ни на скалистых холмах, что поднимались с другой стороны бухты, не было видно ни одного огонька. Только где-то вдалеке лаяла собака.

— С этой стороны бухту никто не охраняет, — сказал Никола, снова спустившись на пляж.

— Когда мы сможем добраться до замка? — спросила герцогиня.

— Через пару часов, — ответил Никола.

— Может, подождем до рассвета?

— Это ничего не даст, синьора. Я знаю дорогу, тысячу раз по ней ходил, таская на плечах центнеры маиса, и даже бегал под ударами плети тюремщика. Тяжелая тогда была жизнь.

— Значит, пошли?

— Да, синьора, если вы не устали.

— Вперед, и помалкивайте.

Отряд пересек песчаные дюны и спустился на равнину. Грек, который, казалось, видел в темноте, как кошка, шел впереди.

— Вот ведь чертяка! — пробормотал папаша Стаке, толкнув локтем Симоне, который шел рядом. — Эти греки и вправду молодцы, когда собираются насолить туркам. А я-то думал, они сделаны из хлебного мякиша!

— Да, народ что надо, — отозвался молодой моряк, не отличавшийся многословием.

Герцогиня и Перпиньяно вполголоса обсуждали план действий, стараясь все предусмотреть и согласовать, чтобы не допустить ни малейшей оплошности. Ведь за любой промах придется заплатить жизнью, а казнь у турок ужасна…

— Для всех я теперь Хамид, сын правителя Медины, поскольку я хорошо знаю арабский, — заключила герцогиня. — Я ближайший друг Мулея-эль-Каделя. Бен-Таэль, слуга великодушного юноши, подтвердит, что я действительно мусульманин и доблестный воин.

— А вы не скомпрометируете Дамасского Льва? — спросил Никола.

— Он сказал, я могу в любой ситуации воспользоваться его именем, и я им воспользуюсь, — отвечала герцогиня. — С племянницей Али-паши я буду говорить одна.

— Да, синьора, — сказали Никола и Перпиньяно.

— Предупредите наших людей. Мы не должны допустить ни малейшего промаха.

— Иначе всех посадят на кол, — сказал грек. — Племянница паши очень хороша собой, но о ней идет молва, что, если дело касается христиан, она не менее жестока, чем ее дядюшка.

— Я постараюсь укротить эту юную тигрицу, — сказала герцогиня, которой, похоже, в голову пришла какая-то мысль. — Я очень верю в то, что наш план осуществится, как бы дерзок он ни был.

Грек на минуту остановился, чтобы лучше сориентироваться в густой темноте, потом отряд снова двинулся вперед по оврагам, покрытым кустарником, который очень затруднял движение.

Папаша Стаке непрерывно ворчал по поводу буераков:

— Бывают же на свете идиоты, которые утверждают, будто путешествовать по земле — такое уж удовольствие. Они никогда не ступали ногой на палубу галеры, никогда не испытывали прелестей ни бортовой, ни килевой качки. Будь неладен этот Кипр с его турками и киприотами!

К пяти часам утра сумрак начал рассеиваться.

— Видите, синьора? — спросил Никола, указав рукой на обрывистый холм, на вершине которого смутно угадывались очертания огромного мрачного здания.

— Это замок Хусиф?

— Да, синьора.

— Бедный ЛʼЮссьер! Должно быть, он томится в подземелье одной из этих мрачных башен.

— И к тому же наверняка закован в кандалы. Племянница Али-паши не слишком гостеприимна с теми, кто заперт в башне.

Замок Хусиф был одной из самых грандиозных цитаделей, выстроенных венецианцами на средства Катерины Корнаро, чтобы контролировать добрую часть восточного побережья Кипра, непрерывно подвергавшуюся набегам египетских и турецких корсаров, которые хозяйничали на востоке Средиземноморья.

Его возвели на небольшой прибрежной скале, в том месте, где она обрывалась в море, и снабдили массивными башнями с большим количеством амбразур.

Этот бастион оказывал долгое и упорное сопротивление туркам Мустафы, и кто знает, как долго продлилось бы это сопротивление, если бы на помощь Мустафе не пришли сто галер Али-паши.

Крепость нещадно атаковали с моря, ее денно и нощно обстреливали восемьсот кулеврин, и в конце концов она была вынуждена сдаться под натиском пятидесяти тысяч моряков, после чего воины Полумесяца, по своему обыкновению, вырезали весь гарнизон.

Бастионы крепости долгое время подвергались бомбардировкам мощного флота и были сильно разрушены, но их как следует отремонтировали и передали в руки племянницы Али-паши, женщины молодой и, как говорили, очень красивой, отважной и дерзкой. Она, как и адмирал султана Селима, была непримиримым врагом христиан.

При взгляде на замок, который четко вырисовывался в лучах рассвета на краю скалы, у герцогини невольно защемило сердце. Найдет ли она своего жениха ЛʼЮссьера живым, или злобная турчанка уморила его лишениями и жестоким обращением?

Эль-Кадур, казалось, угадал, какая мысль терзала его госпожу, которая стояла на краю обрыва и глядела на замок; он подошел к ней:

— Ты ведь думаешь о виконте, верно, госпожа?

— Да, Эль-Кадур, — с грустью ответила герцогиня.

— Боишься, что племянница паши его убила?

— Как ты догадался, о чем я думаю?

— Слуга привыкает заранее предвидеть желания своего хозяина, — с горечью ответил араб.

— Как ты думаешь, он еще жив?

— Его пощадили после взятия Никозии, значит, решили, что за него можно взять выкуп. Давайте поторопимся, госпожа. Еще немного, и нас обнаружит крепостной гарнизон.

Они ступили на узкую тропу, вырубленную в скале, круто обрывавшейся в море. Эту тропу могла бы оборонять от целого войска горстка людей, даже плохо вооруженных.

Внизу открывалась пропасть, на дне которой мрачно ревело и грохотало Средиземное море.

Никола решительно шагнул на тропу, но сначала попросил герцогиню покрепче прижаться к стене и не смотреть на море, чтобы не закружилась голова.

Пройдя по тропе минут десять и не встретив ни одного патруля, греки и их друзья уже решили, что турки слишком уверены в своей безопасности, чтобы бояться атаки со стороны христиан, и так уже почти уничтоженных. И вдруг тропа вывела их на широкую площадку, над которой высился огромный замок.

Часовой на башне увидел группу вооруженных людей и крикнул:

— Тревога!

На подъемном мосту через опоясывающий замок ров тут же появился отряд янычар во главе с капитаном оттоманского морского флота.

— Мы друзья, — сказал Никола, который хорошо говорил по-турецки и по-арабски, и сделал янычарам знак опустить аркебузы.

— Откуда вы идете? — спросил капитан, не вкладывая саблю в ножны.

— Из Фамагусты.

— Что вам надо?

— Нам поручили сопровождать капитана Хамида, сына паши Медины.

— Где он?

— Я здесь, — сказала герцогиня на прекрасном арабском, которому обучилась у Эль-Кадура.

Турок внимательно ее оглядел, не выказав никакого удивления, потом отсалютовал ей саблей и произнес:

— Да пошлет пророк тысячу лет счастья тебе и твоему отцу. Хараджа́, племянница Али-паши, будет счастлива принять тебя. Следуй за мной, господин.

— Могут ли мои люди тоже войти?

— Они все турки?

— Да.

— Они тоже будут гостями Хараджи. Я об этом позабочусь.

Он жестом приказал янычарам расступиться и дать дорогу и проводил отряд в парадный двор крепости, украшенный по периметру арками в арабском стиле, с хорошо сохранившейся каменной колоннадой, хотя сюда тоже долетали снаряды турецкого флота, судя по нескольким незаделанным ямам в полу.

Турок усадил герцогиню на роскошный ковер в глубине одной из арок и сделал эскорту знак расположиться за колоннами, в тени большой пальмы, широко раскинувшей красивые перистые листья.

Четверо чернокожих рабов принесли шелковые подушки и серебряные подносы с дымящимися чашечками кофе, мороженым и фруктами.

Герцогиня знала восточные обычаи, поэтому сразу выпила чашечку кофе и съела маленький кусочек пирога. Исполнив эту формальность, она уселась на подушку и обратилась к турку, который ждал, что она скажет:

— А где племянница паши? Еще спит?

— Хараджа обычно встает раньше, чем ее воины, — ответил турок. — Когда четвертая стража объявляет о рассвете, она уже на ногах.

— Но почему теперь, когда ты знаешь, кто я, ты не велел послать за ней?

— Ее здесь нет сейчас, — отвечал капитан, помимо своего родного языка, владевший еще и арабским. — Она отправилась проверить, как христиане ловят пиявок. Многие раненые в Фамагусте очень нуждаются в пиявках, а этим маленьким тварям по вкусу христианская кровь.

Герцогиня побледнела:

— Что ты такое говоришь! Хараджа заставляет пленных христиан ловить пиявок?

— Но здесь уже не осталось никого из местных жителей. Не посылать же ей своих солдат, чтобы они капля за каплей теряли кровь, — сказал турок. — Кто же тогда будет защищать крепость, если венецианцы пошлют сюда флот? Лучше уж пусть гибнут христиане, они и так для нас большая обуза, да и хороший выкуп за них вряд ли заплатят.

— Но вы же их так совсем уморите! — вскричала герцогиня с плохо сдерживаемым возмущением.

— Конечно, они все так кончат, — небрежно бросил турок. — Хараджа не даст им передохнуть, чтобы кровь, высосанная пиявками, восстановилась.

— Хоть я и жесточайший враг христиан, но думаю, такая неслыханная жестокость не делает женщине чести.

— Что ты хочешь, господин, такова воля племянницы паши. Здесь распоряжается она, и никому не дозволено ей перечить, даже мне.

— А сколько здесь пленников?

— Около двадцати.

— Всех взяли в Никозии?

— Да, они все из гарнизона и, думаю, принадлежат к знатным фамилиям.

— И ты знаешь их по именам?

— Некоторых знаю.

— А есть среди них капитан по имени ЛʼЮссьер? — спросила герцогиня, и голос ее дрогнул.

— ЛʼЮссьер… — пробормотал турок. — О! Французский аристократ на службе Венецианской республики… Да, он тоже ловит пиявок.

Герцогиня закусила губы: рвущийся из груди крик надо было сдержать. Она нервным движением промокнула капли холодного пота, выступившие на лице, и немного помолчала, чтобы прийти в себя и обрести прежнее спокойствие. Потом сказала:

— Я ведь приехал именно из-за этого офицера.

— Его хотят освободить?

— Мне поручено препроводить его в Фамагусту.

— Кто отдал такой приказ, господин?

— Мулей-эль-Кадель.

— Дамасский Лев! — с удивлением воскликнул капитан. — Но зачем этому смельчаку из смельчаков понадобился ЛʼЮссьер?

— Этого я не знаю.

— Не думаю, господин, что племянница паши вам его отдаст. Мне кажется, она очень держится за своих пленников, и потом, Мулей-эль-Кадель должен будет заплатить за него солидный выкуп.

— Дамасский Лев достаточно богат, чтобы заплатить за свободу пленного.

— Я знаю, что его отец — один из самых влиятельных людей, родственник султана и к тому же обладатель несметных сокровищ.

— Когда вернется племянница Али? Я не могу оставаться здесь надолго, у меня много незаконченных дел в Фамагусте и еще одно поручение от Мустафы.

Турок задумался и ответил:

— Хочешь, я провожу тебя к прудам? Там увидишь и Хараджу, и пленника.

— Это далеко?

— Около получаса верхом. У нас есть отличные арабские скакуны, и я могу их предоставить в твое распоряжение и в распоряжение твоей свиты.

— Согласен, — ответила герцогиня.

— Я пойду отберу лучших и велю их седлать, — сказал турок, вставая. — Через несколько минут мы сможем выехать из замка.

Едва он ушел отдать необходимые распоряжения, как к герцогине подошли Никола и Перпиньяно. Девушка выглядела совсем потерянной.

— Значит, виконт здесь? — спросил венецианец.

— Да, — ответила она. — И кто знает, в каком состоянии мы его найдем.

— Почему, синьора? — спросил грек.

— Его вместе с другими пленными отправили на пруды ловить пиявок.

— Вот канальи! — проворчал грек, и лицо его помрачнело.

— Наверное, это трудное занятие? — поинтересовался Перпиньяно.

— Скорее, опасное, синьор. Я знаю, что это такое, мне довелось несколько дней пробыть на прудах. После месяца пребывания там люди полностью теряют силы, у них возникает малокровие, их начинает лихорадить, и они еле держатся на ногах. А тела превращаются в сплошную рану.

— Но неужели племянница паши могла послать аристократа ЛʼЮссьера умирать среди пиявок? Этого не может быть! — в ужасе воскликнул Перпиньяно.

— Это подтвердил турецкий капитан, — с трудом сдерживая слезы, сказала герцогиня.

— Но мы вырвем его из жестокого ада! — решительно заявил венецианец. — Мы готовы пойти на любой риск, даже на штурм крепости, правда, Никола?

Грек с сомнением покачал головой.

— Здесь, должно быть, много турок, — сказал он. — Придется прибегнуть к насилию, и тогда, вполне вероятно, никто из нас не вернется живым в гавань Хусиф.

— Я знаю, что надо сделать, — сказала герцогиня. — Помериться силами с племянницей паши. И посмотрим, кто победит: турчанка или итальянка. Не забудем, что Дамасский Лев нас поддерживает, а этот доблестный человек слов на ветер не бросает.

Тут громкое ржание и цокот копыт по камням парадного двора прервали беседу. Появился турецкий капитан, а за ним многочисленные слуги вели под уздцы великолепных изящных коней с маленькими головами, длинными гривами и тонкими, чуткими ногами.

— Кони в твоем распоряжении, господин, — сказал турок, обращаясь к герцогине. — К часу полуденной молитвы мы уже вернемся и сможем позавтракать. Я послал гонца к Харадже, чтобы он объявил о твоем приезде от имени Мулея-эль-Каделя, и тебя примут с почестями, приличествующими твоему положению. Она будет счастлива принять посланца Мулея-эль-Каделя.

— Она с ним знакома?

На губах турка промелькнула странная улыбка.

— Еще бы! — вполголоса сказал он. — Полагаю, думая о нем, Хараджа теряет сон и становится еще злее.

— Может, она в него влюблена?

— Так говорят.

— А он?

— Похоже, он о ней даже не думает.

— Ах вот как!

— Прошу на коня, господин! Мы застанем христиан за работой, и это будет отменное зрелище: увидеть, как презренные ползают в болотной жиже, искусанные пиявками. Харадже пришла в голову блестящая идея, я бы до такого не додумался.

— А мне вот пришла идея получше, — прошептал папаша Стаке, который понимал по-турецки. — Сдавить бы тебе, гнусная падаль, шею руками, да так, чтобы язык вывалился!

Через минуту всадники выехали из замка и направились вглубь острова. Турок ехал впереди.

Когда, спустившись со скалы, на которой стояла крепость, всадники выехали на холмистую равнину, где росли только маленькие пальмовые рощицы и высокие опунции с широкими, как лопаты, колючими листьями, солнце стояло уже высоко.

Даже в этом уголке страны, довольно далеко расположенном от Фамагусты, были заметны следы пребывания турок. Эти разрушители оставляли за собой только руины и трупы.

Земля здесь была плодородная, и усадьбы, которые должны бы множиться и процветать, теперь либо совсем исчезли, либо от них остались только почерневшие от огня и дыма стены и чудом не рухнувшие крыши. Кое-где еще виднелись разбитые когда-то виноградники.

Турецкий капитан делал вид, что ничего не видит, но от взглядов христиан, и в особенности папаши Стаке, ничто не укрылось. Ничуть не заботясь о том, что мусульманин может его услышать, смелый моряк непрерывно ворчал:

— Бандиты! Они уничтожили все, и людей тоже. Когда же этих псов настигнет кара? Не может же республика допустить, чтобы все жертвы остались безнаказанными! Если этого не произойдет, я сам заделаюсь турком!

После получасовой бешеной скачки, поскольку приведенные турком кони были чистейших арабских кровей, отряд оказался в низкой лощине, где виднелись многочисленные пруды, густо заросшие тростником с пожелтевшими листьями, что говорило о лихорадке, таящейся в гнилых корнях и на илистом дне.

На берегу одного такого болотца несколько полуголых людей орудовали в воде длинными палками, и казалось, они заняты перемешиванием ила или встряхиванием тростника.

— А вот и первые ловцы пиявок, господа, — сказал турок, сдерживая коня.

— Это пленные, взятые в Никозии? — спросила герцогиня, делая невероятные усилия, чтобы не выдать глубокого волнения.

— Нет, это рабы из Эпира, — отвечал капитан. — Разве не видишь, их охраняют всего четверо янычар? Иди посмотри, как они работают, и ты получишь представление, как работают пленные, взятые в Никозии, и как с ними обращается племянница паши. Уверяю тебя: ловить пиявок — не самое приятное занятие. Лично я предпочел бы умереть посаженным на кол или с шелковым шнурком на шее.

Герцогиня не ответила. Сердце ее сжалось от невыразимой тоски, стоило ей подумать, что ЛʼЮссьер, ее жених, в этот миг испытывает те же муки, что и несчастные эпироты, которых так бесчеловечно эксплуатирует племянница паши.

Капитан направил коня к тростниковому навесу, под которым четверо омерзительных на вид солдат, обвешанных пистолетами и ятаганами, собирались сварить себе кофе, и отдал им приказ немедленно заставить рабов работать, чтобы сын правителя Медины увидел, как ловят пиявок.

Янычары поставили чашки и отсалютовали оружием высокому гостю, удостоившему болота своим визитом. Затем свистом вызвали из-под другого навеса полтора десятка человек, которых увели с берега, как только появился конный отряд.

При виде пленников у христиан невольно вырвался крик ужаса, а капитан разразился хохотом и заявил с циничной жестокостью:

— До чего же они забавны! Собакам и погрызть-то будет нечего, когда эти презренные кончат ловить пиявок. Сразу видно, что труженики болот не курятиной питаются.

Эпироты представляли собой настолько ужасное зрелище, что дрожь пробрала даже папашу Стаке, а старый моряк на своем долгом веку повидал еще и не такое.

Все были невероятно худые, так что можно ребра пересчитать, ноги — кожа да кости, а все тело покрыто ранами от укусов пиявок. Глаза у них гноились, взгляд был мутный, словно перед смертью, и двигались они с огромным трудом. Все они непрерывно дрожали, как в лихорадке.

— Но эти люди вот-вот умрут! — в ужасе всплеснула руками герцогиня.

Турок пожал плечами.

— Это рабы, христиане, — беспечно заявил он. — Мертвые они уже никому не нужны, а живые могут еще на что-нибудь сгодиться. Мне кажется, Хараджа хорошо придумала. А что она, по-вашему, должна была с ними сделать? Содержать за свой счет? Так они хоть какой-то доход приносят, и то хорошо.

— А велик ли доход? Какой-нибудь жалкий цехин, — сказал Никола, который еле сдерживался, чтобы не броситься на турка и не перерезать ему глотку ятаганом.

— Четыре, а иногда и пять цехинов в день, — ответил капитан. — А ты считаешь, этого мало?

— Племянница паши вряд ли нуждается в таких суммах, лучше бы она проявила себя более человечной в обращении с этими несчастными.

— Хараджа очень любит деньги, господин Хамид. Давайте, янычары, гоните их в воду. У нас мало времени.

Солдаты схватили суковатые палки и, угрожающе ими замахиваясь, закричали на эпиротов, которые, как одурманенные, глядели на всадников.

— Лезьте в воду, мошенники! Вы достаточно отдохнули, а если не будете хорошо работать, водки вечером не получите…

Бедняги покорно склонили головы и пошли сквозь тростник к болоту. Немного потоптавшись в нерешительности, они принялись палками будоражить болотный ил.

Пиявок ловят простым методом, каким ловили еще древние греки и персияне, весьма искусные рыбаки. У них в странах множество болот, где обитают мириады этих жестоких, но очень полезных тварей.

Ловцы обычно сами служат приманкой, подставляя ноги болезненным укусам обитательниц грязных, вонючих болот, где в прибрежных тростниках гнездится страшная болотная лихорадка.

И поныне система ловли не изменилась ни в Греции, ни в Персии, ни на Крите, ни на Кипре, то есть в местах, где эта странная индустрия всегда процветала.

Конечно, уже не существует рабов, что занимались бы этим опасным ремеслом, которое постепенно превращает людей в скелеты, и водка, сколько ее ни вливай, уже не поставит их на ноги и не поможет обрасти мускулатурой.

Сейчас эти люди — не греки и не персы. Нынешние ловцы, хлынувшие в восточные города из всех стран Европы, принадлежат к классу неприкаянных. Они берутся за любую работу и выживают как могут.

Это самые настоящие отверженные, и у них только одно желание: как можно больше заработать, пусть даже в ущерб здоровью, и напиться до бесчувствия.

Когда начинается сезон ловли, они появляются возле болот, наскоро сооружают шалаши из ивняка и энергично принимаются за работу. Те, у кого есть немного денег, покупают себе в помощь какую-нибудь старую клячу: она гораздо лучшая приманка, чем тощие ноги ловцов.

Несчастные животные не выдерживают дольше трех-четырех недель, ведь никого не заботит, восстановили они силы или нет.

Их палками загоняют в грязную воду, где в тростниках в огромном количестве водятся пиявки, и насильно там удерживают, пока их ноги, брюхо и бока сплошь не покроются болотными кровососами.

Когда же шкуры животных становятся похожи на скользкое черное копошащееся нечто, их выводят из воды. Прожорливых тварей бережно снимают и осторожно укладывают в дырчатые бочонки, наполовину заполненные обильно смоченным камышом, а животных оставляют на какое-то время в покое, чтобы они вновь набрались сил. После чего жестокая пытка повторяется, пока бедная лошадь, вконец обессиленная, не умрет прямо в болоте или не рухнет на землю, чтобы уже никогда не подняться.

Люди, как мы уже говорили, подставляют в виде приманки только ноги. Они стоят в воде и героически терпят болезненные укусы, а потом, когда вся кожа покроется пиявками, выходят на берег и стараются их снять как можно скорее, чтобы они не отсосали слишком много крови.

К вечеру бедняги уже настолько измучены, что не стоят на ногах и не в состоянии даже приготовить себе еду. Водка или любое другое спиртное, выпитое в солидном объеме, дает иллюзорное ощущение, что силы вернулись, и назавтра можно снова продолжить опасное занятие.

Довольно большие заработки тратятся на алкогольный загул, пока не наступит день, когда в кармане останется каких-нибудь двадцать — двадцать пять лир.

Когда же сезон, который обычно длится три месяца, заканчивается, несчастные ловцы доходят до такого состояния, что все, кто их видит, приходят в ужас.

Это уже не люди, а тени: заострившийся нос, запавшие глаза, высохшие ноги, тело настолько исхудавшее, что кажется, вот-вот начнет просвечивать.

Даже в голосе не остается ничего человеческого, только сип и хрип, едва можно разобрать слова. А все тело еще много месяцев будет сотрясать лихорадка.

И все равно, несмотря на все мучения и страдания, едва начинается новый сезон ловли, они снова возвращаются на топкие берега илистых болот, к своему ремеслу, и редко кто из них доживает до сорока.

Угрожающие вопли янычар, а точнее, узловатые дубины, которые описывали дуги над их головами, загнали эпиротов в воду. Они настолько ослабли от потери крови, что у них не было сил даже протестовать.

Их было пятнадцать человек против четверых янычар, пусть и вооруженных дубинами. Они запросто могли бы одолеть стражников и завладеть их ятаганами и пистолетами, тем более что вряд ли кто-либо из янычар успел бы выстрелить: эти пистолеты не отличались удобством и быстротой в эксплуатации.

Крики и стоны бедолаг оповестили герцогиню и ее отряд о том, что пиявки начали кусаться и высасывать те жалкие капли крови, что пока еще оставались у пленников.

Один из ловцов, которому в икры, видимо, впилось уже изрядное количество тварей, не выдержал боли и попытался выбраться на берег. На него тут же набросился янычар, со свистом вращая дубиной над его головой, и завопил:

— Еще рано, собака! Подожди, пока они покроют ноги целиком. Ты ведь не магометанин!

Папаша Стаке, который спешился, чтобы лучше видеть подробности ловли, не сообразив, что может себя выдать, подскочил к турку с криком:

— Каналья! Ты что, не видишь, что он не в состоянии тебе ответить? А хочешь, я тебя брошу сейчас в болото? Ты настоящий бандит, в тебе даже к собаке нет жалости!

Мусульманин, явно не привыкший к такому обращению, обернулся и с удивлением посмотрел на человека, занесшего кулак над его головой.

— Да он христианин! — вырвалось у него.

— Я больше турок, чем ты, и я тебе говорю, что, если ты сейчас же не дашь этому парню выйти из воды, я швырну пиявкам тебя и не выпущу, пока они не высосут всю твою кровь, — прорычал папаша Стаке, схватив турка за воротник. — Понял, бандит? Ты бесчестишь Магомета и всех его сторонников!

— Эй, ты что делаешь? — крикнул капитан.

— Хочу его придушить, — отозвался папаша Стаке, стиснув руками глотку янычара.

— В отсутствие племянницы паши, Хараджи, здесь командую я!

Герцогиня вскочила с подушки и горящими глазами впилась в капитана.

— Отдай приказ этим ничтожествам убраться! — властно крикнула она. — Я сын паши Медины, и по положению я выше твоей госпожи! Понял? Я победил в схватке Дамасского Льва, и одолеть тебя мне ничего не стоит — так, детские забавы! Повинуйся!

Услышав жесткие и властные ноты в голосе юноши, который уже взялся за рукоять сабли, давая тем самым понять, что готов выхватить ее из ножен, капитан, напуганный еще и решительным настроем эскорта, поспешил крикнуть янычарам:

— Пусть ловцы вернутся в хижины! Объявляю им выходной по случаю визита Хамида, сына паши Медины.

Четверо солдат, привыкших повиноваться приказам начальства, бросили дубины и расступились, давая ловцам пройти.

Герцогиня опустила руку в седельную сумку, которую Дамасский Лев велел наполнить цехинами, и, вытащив оттуда горсть монет, бросила их на землю, надменно заявив:

— Пусть сегодня эти люди получат двойную порцию водки и вдоволь еды. Даю по цехину на каждого. Если к моему возвращению это не будет сделано, я велю отрезать вам уши. Поняли? Остаток цехинов ваш!

Потом, дружеским жестом попрощавшись с ловцами, которые отупело на нее таращились, она пришпорила коня и бросила испуганному капитану:

— Проводи меня к племяннице паши. Я желаю немедленно ее видеть.

— Тысяча чертей! — прошептал папаша Стаке. — Эта женщина — просто чудо какое-то! Мне бы ни за что не удалось заставить всех себе подчиняться, будь я хоть адмиралом турецкой армады! Нет, никогда не устану восхищаться силой духа этой женщины!

Всадники поехали дальше, лавируя между болотцами, заросшими густым тростником. Судя по тому, как шевелилась и подергивалась болотная жижа, ловцы здесь еще не побывали, и легионы пиявок дожидались, пока какая-нибудь старая кляча или тощие ноги ловцов подставят себя под их жадные рты.

Не прошло и десяти минут, как капитан, снова ехавший во главе кавалькады, указал герцогине на просторный красивый шатер красного шелка, разбитый возле довольно большого озера. На макушке шатра утренний ветерок шевелил три конских хвоста, украшенных серебряными полумесяцами.

— Что это? — спросила девушка.

— Шатер племянницы паши, — отвечал капитан.

— Она любит здесь жить?

— Время от времени, чтобы наблюдать за работой христиан и поразвлечься их мучениями.

— И эта женщина надеется на любовь Дамасского Льва, который один великодушнее всего турецкого войска! — с презрением произнесла герцогиня.

— Она лишь надеется на это.

— Лев никогда не станет супругом тигрицы!

— Я об этом не задумывался, — отозвался турок, которого, казалось, поразило такое наблюдение. — Если уж ты друг Мулея-эль-Каделя, как ты говоришь, то Хараджа будет долго его дожидаться. А я и правда об этом не думал. Мы приехали! Приготовься к встрече с племянницей паши.

Они обогнули болото и остановились перед роскошным шатром, вокруг которого, под охраной человек тридцати вооруженных до зубов арабов и азиатов, теснились жалкие лачуги ловцов.

— Ступай, господин, — сказал капитан. — Хараджа сейчас потягивает свой кофеек и курит чубук, наплевав на все эдикты Селима. Она не боится, что ей отрежут нос.

— Проводи меня, — решительно сказала герцогиня, спешившись.

Капитан сделал знак расступиться четырем стражникам-арабам, дежурившим перед шатром с саблями наголо, и нырнул под полог со словами:

— Госпожа, к вам посланец от Мулея-эль-Каделя.

— Входите, — раздался резкий, с металлическими нотками, голос. — Мы рады оказать гостеприимство друзьям доблестного и непобедимого Дамасского Льва!

Хотя сердце герцогини трепетало, она решительно шагнула вперед. Капитан вдруг сделался необычайно учтив и подобострастно приподнял перед ней край алого шелка.

Посередине шатра, положив руку на спинку расшитого золотом дивана, стояла молодая женщина — высокая, стройная и очень красивая. Длинные волосы с вороным отливом обрамляли золотисто-смуглое лицо с маленьким ртом цвета спелой вишни, из-под прекрасно очерченных бровей живо глядели черные глаза.

В чертах ее лица было что-то от греческой статуи, некая упрямая сила, и чувствовалось, что эта женщина наслаждается славой собственной жестокости и больше привыкла властно повелевать, чем подчиняться.

Согласно моде знатных турчанок той эпохи, на ней были великолепные широкие шальвары из расшитого золотом белого шелка, простеганные изнутри, чтобы не просвечивали ноги, и короткая зеленая курточка с серебряным шитьем по краю и пуговицами из бесценных крупных жемчужин. Концы широкого пояса из красного бархата, завязанного узлом спереди, спускались до самых башмачков с загнутыми носами, сшитых из красной кожи с золотым орнаментом. Украшений ни в ушах, ни на руках она не носила, зато на поясе у нее висела маленькая сабля в серебряных ножнах, отделанных перламутром, с золотой рукоятью, инкрустированной сапфирами и изумрудами.

Когда она увидела вошедшую герцогиню в живописном албанском костюме, бледность которой подчеркивала красоту ее огромных карих глаз и пышных темных волос, у нее невольно вырвался крик восхищения:

— Какой красавец-капитан!

Потом, быстро взяв себя в руки и сделав рукой досадливый жест, словно отмахиваясь от случайно вылетевших слов, сказала с наигранной грубоватостью:

— Так чего тебе надо, эфенди?[10]

— Сейчас объясню, кадинадык.[11]

— Кадинадык! — воскликнула Хараджа, иронически усмехнувшись. — Мой милый капитан, так тебе следует называть женщин, что стареют в раззолоченных и благоухающих гаремах, а не племянницу Али-паши.

— Я не турок, я араб, — ответила герцогиня.

— Ах вот оно что! Ты араб? А что, юноши твоей страны все так хороши собой, эфенди? Я представляла себе арабов не такими милыми. Те, кого я видела на галерах моего дяди, великого адмирала, вовсе на тебя не походили. Так кто же ты?

— Я сын паши Медины, — невозмутимо отвечала герцогиня, прекрасно поняв все, что сказала Хараджа, говорившая по-арабски.

— А! А твой отец сейчас в Аравии? — спросила Хараджа, еле заметно улыбнувшись.

— Может, ты с ним знакома, госпожа?

— Нет, просто в детстве я много лет провела на берегу Красного моря. А теперь плаваю только по Средиземному. Так кто тебя послал?

— Мулей-эль-Кадель.

Лицо племянницы великого адмирала едва заметно дрогнуло.

— И что же он от меня хочет? — спросила она, чуть нахмурив брови.

— Он послал меня попросить, чтобы ты уступила ему одного из пленных христиан, взятых в Никозии.

— Христианина! — удивленно воскликнула Хараджа. — Кого из них?

— Виконта Гастона ЛʼЮссьера.

— Того француза, что воевал на службе у Венецианской республики?

— Да, госпожа.

— А по какой причине Дамасский Лев интересуется этим псом-гяуром?

— Не знаю.

— А его преданность Магомету, его вера, случаем, не пошатнулась?

— Не думаю.

— Я нахожу, что Дамасский Лев слишком великодушен.

— Можно сказать, это великодушие рыцаря.

— Турку это не к лицу, — сухо бросила племянница паши. — На что ему сдался этот человек, мой милый капитан?

— Точно сказать не могу, но предполагаю, его хотят отправить в Венецию в качестве посла.

— Кто хочет отправить?

— Думаю, Мустафа.

— И великий визирь не знает, что этот христианин принадлежит моему дяде? — почти в гневе спросила Хараджа.

— Мустафа — главнокомандующий турецкой армией, госпожа, и все, что он делает, одобрено султаном.

— Какое мне дело до великого визиря, — пожав плечами, заявила племянница паши. — Здесь командую я, а не он.

— Итак, ты отказываешься, госпожа?

Вместо ответа Хараджа хлопнула в ладоши. Сразу появились два чернокожих раба и опустились перед ней на колени.

— Есть у вас чем угостить этого эфенди? — спросила она, не удостоив их даже взглядом.

— Есть йогурт, госпожа, — ответил один из них.

— Несите, презренные рабы.

Затем, повернувшись к герцогине с приветливой улыбкой, сказала:

— Здесь мало что есть, но в замке я окажу тебе гораздо лучшее гостеприимство, мой милый капитан. Надеюсь, ты не собираешься сразу от меня ускользнуть.

И тут, сразу посерьезнев, она вытянулась на диване в самой соблазнительной позе, подложив руку под голову и закутавшись в длинные черные волосы, а затем спросила:

— Чем занимается Мулей-эль-Кадель в лагере при Фамагусте?

— Отдыхает и залечивает рану, — ответила герцогиня.

Хараджа вскочила на ноги, как подстреленная львица, бросив на герцогиню пылающий взгляд.

— Он ранен! Кем?

— Христианским капитаном.

— Когда?

— Тому уже несколько дней.

— При штурме?

— Нет, на поединке.

— Он! Непобедимый Дамасский Лев! Первый и самый доблестный клинок армии! О! Этого не может быть!

— То, что я говорю, правда, госпожа.

— Его ранил христианин?

— Да, молодой капитан.

— Он что, бог войны, этот юноша?

— Он, несомненно, сильный боец, госпожа.

— О, как я хотела бы его увидеть! — вспыхнув, вскричала Хараджа.

— Но он же пес-христианин, госпожа.

— Христианин или турок, он, должно быть, великий герой, полубог!

Герцогиня еле заметно улыбнулась, но племянница великого адмирала не заметила иронии.

Обе надолго замолчали. Хараджа неподвижно стояла посередине шатра и нервно теребила рукоять своей сабли, а ее глаза, вспыхнув мрачным огнем, впились в изображение огромного льва на роскошном марокканском ковре, покрывавшем весь пол.

— Сражен! — пробормотала она, словно говорила сама с собой. — Он! Непобедимый Дамасский Лев! Значит, на Кипре нашелся человек сильнее и прославленней его? Сильнее льва! Но его сразить мог только тигр! Кто же он? О! Как бы я хотела познакомиться с ним!

— Я ведь сказал тебе, что Мулея-эль-Каделя победил христианин, — напомнила герцогиня.

Хараджа презрительно подняла плечи:

— Вера! Крест или ислам, какая женщине разница? К ее сердцу это не имеет никакого отношения.

— Может, ты и права, — ответила герцогиня.

Хараджа вскинула на нее глаза, несколько мгновений пристально ее изучала, а потом вдруг спросила:

— А ты герой, мой прелестный капитан?

Вопрос явно застал герцогиню врасплох, она несколько секунд помолчала, потом сказала:

— Если в твоем замке, госпожа, есть достойные шпажисты, можешь им сказать, что я готов сразиться с любыми, один против двоих, и они будут побеждены. Когда пожелаешь!

— Ты одолеешь даже Метюба?

— А кто это?

— Лучший клинок флота.

— Пусть придет.

— А ты не хотел бы, эфенди, помериться силами с Мулеем-эль-Каделем?

— Многие пробовали.

— Но Мулей — твой друг.

— Это верно, госпожа.

— Ты никогда не сходился с ним в поединке?

— Нет.

— Я посмотрю нынче вечером, каков ты в бою. Мне нравятся только смельчаки, которые умеют побеждать и убивать.

— Когда ты прикажешь, госпожа, я покажу, как сражается сын паши Медины.

Хараджа снова на нее посмотрела и прошептала про себя:

— Красив и смел. А что больше? Красив или смел? Ладно, посмотрим.

В этот момент слуги внесли золотое блюдо с двумя серебряными чашами великолепной чеканки, наполненными йогуртом.

— Отведай пока этого, эфенди, — сказала племянница паши. — А я велю седлать моего коня. В моем замке ты гость, и я найду чем тебя занять. Мне нравится твоя компания, и несколько дней ты проведешь со мной.

— А как же Мулей-эль-Кадель?

— Подождет, — небрежно ответила Хараджа.

— Я тебе сказал, что приказ доставить виконта в Фамагусту, возможно, отдал Мустафа.

— И этот тоже подождет. Я не привыкла, чтобы мне кто-то приказывал, даже султан. Кипр — не Константинополь, а Средиземное море — не Босфор. Эй, вы, презренные рабы, седлайте моего скакуна.

— Еще один вопрос, госпожа.

— Говори, эфенди.

— А мог бы я взглянуть на виконта?

— Его здесь нет, — ответила Хараджа. — Нынче утром я отправила его обследовать дальнее болото, мне сказали, что там много пиявок.

— И ты его заставишь их ловить? — спросила герцогиня, еле сдерживая ужас.

— Нет, он будет только руководить работой. Мустафа и Мулей-эль-Кадель найдут его не слишком истощенным. Этот аристократ меня заинтересовал, хотя он такой же пес-христианин, как и все они. Однако он может заплатить хороший выкуп, а люди богатые даже у племянницы адмирала вызывают некоторое почтение. Поднимайся, мой милый капитан. В замке гораздо приятнее, чем на этих вонючих болотах.

Герцогиня доедала йогурт, украдкой насмешливо поглядывая на племянницу паши, а доев, сказала:

— Я готов, госпожа, выезжаем, когда пожелаешь. Женщин не заставляют ждать, как говорят в западных странах.

Хараджу, похоже, заинтересовала последняя фраза, потому что она сразу спросила:

— А ты путешествовал по христианским странам?

— Да, госпожа. Мой отец хотел, чтобы я познакомился с Испанией, Францией и прекрасной Италией.

— Зачем?

— Чтобы я совершенствовался во владении оружием.

— Значит, если представится случай, ты сможешь биться и оружием с прямым клинком?

— Более того, на мой взгляд, такие клинки лучше кривых турецких сабель.

— Берегись. Метюб — прекрасный фехтовальщик, и его не испугают ни итальянская или французская шпага, ни турецкая сабля.

— Кто знает, госпожа.

— А ты уверен в крепости своей руки, эфенди, ведь ты еще так молод!

— При чем тут возраст? Все дело в умении и точности удара, а не в возрасте.

— Ладно, посмотрю на тебя сегодня вечером в поединке с Метюбом.

— Я его не боюсь.

— Не боишься первой и храбрейшей шпаги флота?!

— Ты мне это уже говорила, — ответила герцогиня, улыбнувшись приветливо и немного лукаво. — Мы сразимся, и думаю, ты будешь довольна.

— Я стараюсь свести знакомство с лучшими фехтовальщиками из мусульман. Кафир!

— Я здесь, госпожа, — отозвался слуга, входя в шатер.

— Мой конь?

— Уже готов.

— Капитан, в замке Хусиф нас ожидает завтрак.

— Я к твоим услугам, — сказала герцогиня, склонившись перед грозной турчанкой. — А как же виконт ЛʼЮссьер?

— Он приедет завтра. Это важный вопрос — пиявки в моих болотах. Они могут стать источником больших доходов, а киприоты об этом и не догадываются. Странное дело! Получается, что этим тварям христианская кровь нравится больше, чем мусульманская. Может, она слаще на вкус?

— Может быть, — ответила герцогиня, бросив на племянницу паши мрачный взгляд.

— Мой милый капитан, мы отъезжаем!

Они вышли из шатра. Чернокожий слуга держал под уздцы белого арабского скакуна под длинным красным чепраком с золотым шитьем и с усыпанным мелкими бриллиантами султаном на голове.

— Мой боевой конь, — сказала Хараджа. — Мне прислал его Джебель Шамар. Думаю, на Кипре не найдется коня быстрее его. Я его очень люблю, и ты, как араб, наверное, знаешь, что в сердцах твоих соотечественников первое место занимает конь, а потом уже жена. Это верно, капитан?

— Да, госпожа.

— Странные люди арабы! Ведь, как говорят, в их стране столько красивых женщин! У Магомета тоже, наверное, был недурной вкус. Да, вот еще что: скажи мне, как тебя зовут?

— Хамид.

— Хамид… а дальше?

— Элеонора.

— Элеонора! — воскликнула племянница адмирала. — А что означает это имя?

— Не могу тебе сказать.

— По-моему, оно не турецкое и не арабское.

— Мне тоже так кажется, — с тонкой иронией произнесла герцогиня.

— Может, оно христианское?

— Не знаю.

— Элеонора! Что за странный каприз, что за странная фантазия пришла в голову твоему отцу, когда он давал тебе такое имя? Но оно красивое и звучное. Садись на коня, Хамид-Элеонора. К полудню будем в замке Хусиф.

Племянница паши вскочила в седло без чьей-либо помощи, с ловкостью и быстротой настоящей наездницы, и крикнула, отпустив поводья:

— За мной! Держись рядом, милый капитан! Заставим твою свиту поторопиться!

Отряд безудержно ринулся вперед, ибо Хараджа короткими и резкими ударами руки и дикими криками пустила своего арабского скакуна в бешеный аллюр.

Эта странная женщина, казалось, была в настоящем опьянении от неистовой скачки. Может быть, это напоминало ей лавирование на дядиных галерах, когда ветра Средиземного моря свистели в ушах.

Ни внезапные прыжки скакуна, когда он перелетал через трещины и расщелины, ни тряска ее не трогали и ей не мешали. В седле она держалась прямо, словно слилась воедино с конем.

Лицо ее оживилось, черные глаза горели, длинные волосы развевались по ветру. Она непрерывно пришпоривала коня, вдыхая воздух полной грудью и покрикивая между рывками уздечки и грубоватым похлопыванием по холке:

— Поднажми, капитан, арабский скакун не может отставать!

Герцогиня, прекрасная наездница, превосходившая в этом искусстве многих мужчин, невероятными усилиями заставляла своего коня держаться ноздря в ноздрю со скакуном племянницы паши.

А вот эскорт постепенно отставал, все более отдаляясь, несмотря на крики и безжалостное пришпоривание несчастных животных. Не отставать от женщин удавалось только турку и Перпиньяно.

Эта дьявольская скачка продолжалась минут двадцать и утихла только на площади перед замком.

Молниеносно развернув коня, чтобы заставить его притормозить, герцогиня спешилась и хотела помочь Харадже, но та остановила ее властным жестом:

— Племянница Али-паши спешивается и идет на абордаж без помощи оруженосцев или матросов.

Она ловко спрыгнула на землю, даже не опираясь на стремена, обернулась к герцогине и сказала с вызывающей улыбкой:

— Мой милый капитан, ты гость моего замка, и любое твое желание для меня — приказ.

— Ты слишком любезна, госпожа. Я постараюсь не злоупотребить твоим гостеприимством.

— Напротив, я требую, чтобы ты им злоупотребил, — ответила Хараджа.

— Но тогда уже не я буду командовать, — рассмеялась герцогиня.

Племянница адмирала на секунду задумалась над таким ответом, потом тоже рассмеялась:

— Ты прав, капитан. Я и правда, как обычно, принялась раздавать приказы. Это дурная привычка, но что ты хочешь? Я привыкла приказывать, а не подчиняться. Пойдем, завтрак уже готов: я слышу, муэдзин приступил к полуденной молитве.

Потом, махнув рукой и едва заметно пожав плечами, прибавила вполголоса:

— С пророка хватит и молитвы жреца. А Бог велик, он может сделать для нас исключение, по крайней мере на сегодня.

— Что она за женщина? — прошептала про себя герцогиня. — Она жестока к христианам, потому что они не мусульмане, а сама потешается над религией пророка и Аллаха. Будь начеку, Капитан Темпеста!

Хараджа отдала коней на попечение конюхов, которые бегом прибежали из замка, представила им свиту герцогини и, по-свойски взяв ее за руку, поднялась по лестнице и вошла в просторный зал, где у дверей дежурили двое арабов в длинных белых плащах с большими красными кистями на капюшонах и саблями наголо в руках.

— Завтрак готов? — спросила Хараджа, даже не взглянув на них.

— Да, госпожа, — отвечали стражники, поклонившись до земли.

Зал, как и все гостиные в турецких домах, был обставлен очень элегантно, хотя и просто. Никаких огромных столов или тяжеловесной резной мебели в нем не наблюдалось.

Несколько диванов с шелковой узорчатой обивкой, обилие занавесок и ковров, сверкающих серебряным и золотым шитьем, легкие этажерки по углам, на стенах паноплии[12] с красиво развешенной коллекцией оружия из всех стран Европы и Азии. Там были громоздкие длинноствольные аркебузы без узоров и инкрустаций, аркебузы турецкие и персидские, богато украшенные золотом и резными фигурами, сабли, ятаганы, французские и итальянские шпаги, кинжалы, мизерикордии — клинки с короткими, узкими лезвиями — и еще много всего.

Посередине зала стоял изящно сервированный стол, покрытый желтой, с белыми цветами, шелковой скатертью, и на нем серебряные тарелки с дивной гравировкой, бокалы и рюмки, а также вазы из муранского стекла.

— Садись, мой милый капитан, — сказала Хараджа, уютно устраиваясь в небольшом старинном кресле с парчовой обивкой. — Мы будем завтракать вдвоем и сможем поговорить свободно, никто не будет нам мешать. А об эскорте не беспокойся, эфенди, их отлично примут, и у них не будет повода обижаться на отсутствие гостеприимства. У меня прекрасные повара, а продукты доставляют прямо из Константинополя и с островов Архипелага — все, что пожелаю. Кстати, ты вовремя приехал, я угощу тебя волшебной рыбой из Балаклавы.

— Из Балаклавы! А что это за рыба?

— Как, ты не знаешь легенду о волшебной рыбе?

— Нет, госпожа.

— Я тебе расскажу, когда будем ее есть.

— Нет, все-таки она странная… — пробормотала про себя герцогиня.

Хараджа взяла со стола серебряный молоточек и ударила в золотой колокол.

Вскоре поднялась штора, скрывавшая дверь, и появились четверо чернокожих рабов, которые несли серебряные тарелки с крошечными сладкими пирожками, пропитанными всяческими эссенциями. Мусульманские женщины обожают такие закуски.

— Они возбудят твой аппетит, — сказала Хараджа герцогине. — А потом нам подадут знаменитую рыбу.

Герцогиня попробовала несколько пирожков, оценив их необычный вкус, и в зал вошли еще двое слуг с золотым блюдом, где лежали несколько рыбин с золотой чешуей. Но вот что странно: у каждой рыбины на правом боку было большое черное пятно.

— Это редкое кушанье, и я счастлива тебя им угостить, эфенди, — сказала Хараджа. — Думаю, даже самому султану нечасто доводится его есть: жадные муллы неохотно уступают этих рыб. Мне они стоят очень дорого, думаю даже, что золото гораздо дешевле этих обитательниц водоемов Балаклавского монастыря.

— Я не знаю, что это за монастырь, мне не приходилось воевать за пределами Аравии и Малой Азии.

— Сначала попробуй рыбу, — сказала Хараджа и протянула герцогине ножик с золотым лезвием.

Знатная гостья очистила одну рыбину и принялась за еду.

— Волшебный вкус, госпожа, на Красном море такие великолепные рыбы не водятся.

— Еще бы!.. Монахи не каждому их продадут, они предпочитают сами их есть, — с улыбкой отозвалась Хараджа. — И я понимаю, почему они такие дорогие. Но мне потраченных денег не жалко, ведь я могу предложить тебе блюдо, достойное султана Константинополя. И кто бы мог сказать, что когда-то эти рыбины сами спрыгнули со сковороды?

— Вот эти?

— Их предки.

— Что ты говоришь?

— Самая что ни на есть подлинная история, эфенди. Рассказывают, — продолжала Хараджа, не отрываясь от еды, — что Магомет Второй, наш великий султан, решил в определенный день штурмовать Константинополь.

— Двадцать девятого мая тысяча четыреста пятьдесят третьего года, — сказала герцогиня.

— Ты хорошо знаешь историю, милый капитан. Ты, наверное, неплохо образован?

— Очень мало, госпожа. Продолжай, прошу тебя.

— Так вот, поскольку тебе известно, что происходило в давние времена, ты, наверное, знаешь, что при Константине Одиннадцатом[13] Драгаше, последнем из Палеологов, греки организовали прочную оборону, причем сам Константин предварительно принял покаяние в храме Святой Софии.

— Да, я слышал, мне об этом рассказывали старики-учителя.

— Войска Магомета, которые поклялись любой ценой завоевать древнюю Византию, а из храма Святой Софии сделать самую великолепную мечеть Востока, при первых лучах зари бросились на штурм и сверхчеловеческим усилием начали занимать башни, несмотря на отчаянное сопротивление, которое оказывали воины Палеолога.

Увидев, что наши отважные воины теснят их и без конца наступают, не обращая внимания на ураган стрел, летящих навстречу, греки отправили одного из солдат в монастыри, чтобы предупредить священников о падении города.

В одном из монастырей, под названием Балаклава, как раз жарили рыб особой породы, которых монахи разводили в специальных бассейнах. Рыбы очень высоко ценились из-за вкусного мяса, повар собирался уже снимать готовых рыбин со сковороды с кипящим маслом. Услышав известие, которое принес солдат, он пожал плечами, не поверив, что мусульманам удастся взять город, и крикнул:

«Если то, что сказано, — правда, пусть эти зажаренные рыбы спрыгнут со сковороды и поплывут. Иначе я не поверю в то, о чем рассказывает этот человек».

Едва он произнес эти слова, как все с изумлением увидели, как рыбы выпрыгнули из сковороды, ожили и заскользили по гладкому полу.

Весть о таком чуде достигла ушей Магомета, и он узрел в этом знак могущества пророка, велел разыскать рыб, которые были еще живы, и выпустить их в дворцовый бассейн.

— А те рыбы, что мы едим, произошли от тех самых? — спросила герцогиня.

— Да, эфенди. Посмотри внимательно, и ты увидишь у каждой на правом боку черное пятно. Оно — как фабричная марка. Ты веришь, что это чудо действительно случилось?

— Я в этом сомневаюсь, госпожа.

— И я тоже не верю ни капельки, — с веселым смехом сказала Хараджа. — У пророка в тот день, наверное, были более важные дела, чем рыбы из Балаклавского монастыря. Как бы там ни было, ты же не станешь отрицать, что они очень вкусные.

— Исключительно, — ответила герцогиня, глядя на нее с возрастающим удивлением.

Эта странная женщина, похоже, не только подтрунивала над пророком, она его просто высмеивала.

За рыбой последовали другие кушанья, все поданные на золотых и серебряных тарелках, фрукты из Египта и Триполитании и какие-то сласти с сильным ароматом. А потом слуга принес кофе, который герцогиня выпила с превеликим удовольствием, поскольку в те времена кофе был доступен только очень богатым аристократам в Турции и ценился на вес золота.

Хараджа без умолку болтала и смеялась, а когда слуги убрали со стола кофейные чашечки, велела принести себе резную серебряную шкатулку, украшенную драгоценными камнями. Оттуда она вынула две тоненькие белые трубочки и одну протянула герцогине.

— Что это такое? — спросила герцогиня, с любопытством разглядывая трубочку.

— Их курят, внутри, под тонкой бумагой, табак. Разве ты никогда не видел таких в нашей стране, эфенди?

— Нет, госпожа.

— А что, в Аравии не курят?

— Курят. В основном трубки, и то тайком: за это могут отрезать нос или губы. Ты же знаешь, Селим запретил курить табак, а тех, кто на этом попадется, ждет суровая расправа.

Хараджа снова звонко рассмеялась:

— Думаешь, я боюсь Селима? Он в Константинополе, а я здесь. Пусть только пошлет ко мне своих судей, и посмотрим, что я с ними сделаю. У меня на вершинах башен есть специальные столбы, и эти типы прекрасно будут смотреться в качестве флюгеров. Так что можешь свободно курить, мой милый капитан, и получишь большое удовольствие, когда нежный и ароматный дымок тебя чуть-чуть опьянит.

Она закурила сигарету — их тогда только-только начали производить, — глубоко затянулась и медленно выпустила дым, вытянув трубочкой красивые красные, словно кораллы, губы.

— Селим! Нерадивый и ленивый султан. Ему неохота заниматься делами, и он позволяет втягивать себя в гаремные разборки. Единственное, на что он способен, — это устраивать кровавую резню на потеху своим красоткам. О! Он ни капельки не похож ни на Магомета Второго, ни на Сулеймана. Если бы у него не было таких великих полководцев, как Мустафа и мой дядя Али, Кипр так и оставался бы в руках венецианцев, и не исключено, что галеры республики снова стали бы угрожать Константинополю.

— Но я слышал, госпожа, что и тебе не так уж противны кровавые зрелища.

— Я женщина, эфенди.

— Не понимаю.

— Чем занимаются у вас в Аравии женщины?

— Хозяйством. Смотрят за верблюдами, готовят мужьям еду.

— Значит, им есть чем себя развлечь, — сказала Хараджа, нарочито медленно затянувшись.

— Есть, госпожа.

— А какие развлечения у турецких женщин? Они заперты в гаремах, вдали от городского шума, как заживо погребенные. Им быстро надоедают и изысканные ароматы, и танцы невольниц, и рассказы старух. Ими овладевает глубочайшая скука и властное желание сильных, а значит, жестоких эмоций. Им начинает нравиться зрелище людских страданий, они мечтают о крови и убийствах и постепенно становятся черствыми и злыми. Я провела юность в гареме своего дядюшки. Разве я могла вырасти другой, не такой, как все турчанки? Да все мы одинаковы: что турчанки, что христианки.

— О! — вскричала герцогиня и энергично махнула рукой, словно отметая такой довод.

— Послушай, эфенди. Однажды юная и очень красивая христианка шестнадцати лет от роду резвилась на берегу Средиземного моря под присмотром гувернантки. И вдруг из-за скал стремительно, как газели, выскочили пираты, не обращая никакого внимания на летевшие в них стрелы стражников замка. Они убили гувернантку, а девушку похитили. Она не была турчанкой, она была из знатного итальянского рода. Несмотря на все ее мольбы и слезы, ее привезли в Константинополь и продали как рабыню управляющему султана. Ее красота поразила Сулеймана, и он сделал ее своей любимой женой. Девушка забыла свою страну, свою религию, отца, который, наверное, ее оплакивал, и очень быстро ею овладела все та же глубочайшая скука. Этот недуг поражает не только турчанок. И христианка стала настоящим жестоким монстром. Когда она почувствовала, что все завидуют роскоши и благополучию, которые она любила выставлять напоказ, ее жизнь превратилась в сплошное исполнение смертных приговоров. Фавориток своего супруга и повелителя она передушила шелковым шнурком и велела бросить в Босфор. Дочерей Сулеймана она тоже не пощадила: эта тигрица в юбке однажды ночью выбросила их в Черное море, зашив в один мешок с петухом и котом, чтобы их агония была мучительной. Что еще? Она с улыбкой повелела зарезать старших дочерей султана прямо в его шатре, благо он в то время был на войне. И с той же улыбкой, даже со смехом, она пыталась отравить юного наследника трона, угостив его засахаренными фруктами. Так кто она была — турчанка или христианка? Скажи, эфенди!

— А как ее звали?

— Курремсултана.

— Иными словами, Роксолана.

— Да, и так ее тоже называли.

— Может, она надышалась отравленным воздухом Босфора, — сказала герцогиня.

— Может быть, может быть… Ах!

— Что, госпожа?

— Я забыла кое-что очень интересное.

— Что?

— Ты ведь друг Дамасского Льва.

— Я уже тебе говорил.

— И ты утверждаешь, что не побоялся бы сразиться с этим непобедимым смельчаком?

— Думаю, не побоялся бы, — ответила герцогиня, которая держалась настороже, поскольку не понимала, к чему клонит эта странная женщина и чего она добивается.

— Видишь ли, эфенди, порой после обеда меня одолевает та же кровожадная скука, что так часто мучила Роксолану. Я турчанка, следовательно, имею на это больше оснований, чем Курремсултана.

— Не понимаю, госпожа.

— Я бы хотела увидеть, как ты сразишься с капитаном Метюбом, который хвалится, что он лучший фехтовальщик в войске моего дядюшки.

— Если ты того хочешь, госпожа, — отозвалась герцогиня, едва заметно нахмурив брови.

И прошептала про себя:

— Эта женщина заставляет дорого платить за свои обеды. Вероятно, для аппетита за ужином потребуется мертвец?

Хараджа встала и сказала, подойдя к развешенному на стене оружию:

— Смотри, эфенди, здесь есть любое оружие, какое только может пожелать такой воин, как ты: ятаган, персидский кинжал, оружие с прямыми лезвиями из Франции и Италии, кинжалы. Мой капитан владеет всеми, значит, дело за тобой: ты должен выбрать себе оружие.

— Я выбираю прямой клинок, так я смогу лучше всего показать свое искусство, — сказала герцогиня.

— Метюб владеет и прямым клинком, и турецкой кривой саблей, — почти небрежно заявила Хараджа.

Однако в ее голосе все-таки прозвучала нотка раскаяния. Она подошла ближе и сказала, пристально глядя на герцогиню:

— Милый капитан, скажи по совести, ты действительно настолько в себе уверен? Мне будет очень жаль, если ты, такой молодой и красивый, падешь мертвым к моим ногам.

— Хамид-Элеонора никого не боится, — гордо отвечала герцогиня. — Зови своего капитана.

Хараджа ударила серебряным молоточком в бронзовый гонг, подвешенный на консоли, и холодно приказала прибежавшему тотчас слуге:

— Пусть скажут капитану Метюбу, что я жду его здесь. Хочу полюбоваться, как он будет рисковать жизнью.

Спустя несколько мгновений в зал вошел турецкий капитан, тот самый, что сопровождал герцогиню и ее отряд на болота. Вид у него был наглый и дерзкий.

— Ты звала меня, госпожа?

— Да, ты мне нужен, — ответила Хараджа, закурив вторую сигарету и вальяжно развалившись на одном из диванов, что стояли вдоль стен. — Мне скучно.

— Несмотря на компанию этого юного воина? — с легкой иронией спросил турок. — Что мне сделать, чтобы развлечь тебя? Хочешь, я снаряжу лодку для морской прогулки?

— Нет.

— Ну тогда ударами хлыста заставлю своих рабынь плясать для тебя?

— Мне это разонравилось.

— Ну хочешь, индийские борцы обдерут себе кожу с помощью нуки-какусти?[14]

— Может, и захочу, но позже.

— Тогда приказывай, госпожа.

— Я хочу увериться в том, что ты по-прежнему лучший клинок мусульманского воинства.

— Ну, для этого надо, чтобы ты меня бросила под ноги Дамасскому Льву, который, как говорят, и есть лучший мусульманский клинок. Желаешь послать за ним, госпожа?

— Слишком далеко посылать, и потом, он ко мне не поедет.

— Клянусь пророком! Госпожа, ты хочешь, чтобы я сразился со стенами? Если это тебя развлечет, я могу сломать ради тебя штук двадцать лучших клинков.

— Здесь есть с кем сразиться.

— С кем? — спросил турок, удивленно оглядываясь.

Хараджа рукой указала ему на герцогиню, которая стояла у стола с таким видом, словно ее все это не касалось.

Турок разозлился:

— Ты хочешь, госпожа, чтобы я бился с этим мальчиком? — презрительно процедил он.

— С мальчиком! — с иронией вскричала герцогиня. — Ты, должно быть, позабыл, капитан, что я сын паши Медины.

— Может, ты и прав, эфенди, — сказал турок, — но мне все-таки кажется, госпожа могла бы найти для меня противника посолиднее.

— Но ведь ты, капитан, ни разу не пробовал сразиться со мной.

Турок повернулся к Харадже, которая продолжала как ни в чем не бывало спокойно курить, разглядывая то одного, то другого с живым интересом.

— Ты хочешь его смерти? — спросил турок. — Смотри, госпожа, как бы не было неприятностей от Мустафы, если ты станешь так обращаться с сыном высокопоставленной особы.

— А я у тебя совета не спрашиваю, Метюб, — заявила племянница адмирала. — Выполняй приказ, только и всего.

— Но я убью эфенди одним ударом.

— Так много я не прошу, — отвечала Хараджа. — Выбор за тобой, милый капитан. Какое оружие ты предпочтешь?

Пока герцогиня рассматривала арсенал на стенах, Хараджа властным жестом приказала турку подойти.

— Чего ты хочешь, госпожа? — спросил капитан, уже не на шутку разгневанный.

— Смотри: до первой капли крови! Если ты его убьешь, завтрашнего утра тебе не видать.

Метюб склонил голову, с трудом сдерживая досаду, и отодвинул стол, чтобы расчистить место для поединка.

Герцогиня тем временем выбрала три итальянские шпаги с плоским лезвием и крепкой рукояткой и попробовала их на упругость. Она не проявляла никакого беспокойства и тихонько шепнула про себя:

— Может статься, этим я получу возможность освободить ЛʼЮссьера. Один картуш — и дело сделано. Не может быть, чтобы туркам был известен этот секретный выпад неаполитанской школы, которому меня так хорошо обучил отец. Даже если он закроется, я его достану снизу.

Когда она вернулась в центр зала, турок, ни на секунду не выпускавший ее из виду, уже выбрал такую же итальянскую шпагу, хотя ему и хотелось бы сжать в кулаке кривую саблю.

— Мне удивительно, что ты, эфенди, умеешь обращаться с оружием, которым сражаются только христиане.

— Должен тебе сказать, капитан, что меня учил боевому искусству отступник из христиан, — отозвалась герцогиня. — Это оружие лучше, чем кривая сабля, дает проявиться ловкости и быстроте фехтовальщика. В любом случае, настоящий воин должен уметь обращаться с оружием гяуров.

— Ты рассуждаешь лучше, чем пророк, — сказала Хараджа, загасив третью сигарету. — Будь я Селимом, я назначила бы тебя главным по оружию.

Герцогиня снова подумала, что турчанка слишком требовательна и капризна и заставляет слишком дорого платить за свое гостеприимство, однако ответила ей легкой улыбкой.

— Ты готов, Метюб? — осведомилась племянница паши.

— Да, — просто ответил капитан, проверяя гибкость шпаги. — Вот клинок, который просто жаждет крови. — И прибавил: — Когда пожелаешь, эфенди.

Герцогиня заняла позицию в середине зала и насмешливо произнесла:

— Клинок сына паши Медины тоже застоялся без дела и пересох.

— И ему бы хотелось капельку моей крови? — так же насмешливо парировал турок.

— Не исключено.

— Надеюсь, его желание не сбудется, и придется ему и дальше ржаветь на стенке. Ты готов, эфенди?

Вместо ответа герцогиня встала в оборонительную позу, полностью раскрывшись и опустив шпагу во вторую позицию.

— Ух ты! — заметил турок. — Ты, эфенди, излишне уверен в своей ловкости. Я тебе как учитель фехтования говорю: не становись в такую позицию, имея перед собой противника, силу которого не можешь оценить. Ты, эфенди, все-таки слишком открываешься.

— Обо мне не беспокойся, — отвечала герцогиня. — Я не имею обыкновения провоцировать того, кто вышел со мной на поединок.

— Тогда получи вот это, эфенди! — вне себя крикнул турок, сделав молниеносный глубокий выпад.

Не отступив ни на шаг назад, герцогиня также молниеносно парировала посылку и вытянулась в броске. Кончик ее шпаги разорвал шелковую куртку противника на уровне сердца, не поранив тела.

— Клянусь пророком! Да этот мальчишка — чудо какое-то!

Хараджа, не меньше его удивленная поразительной точностью укола, быстро встала и отбросила сигарету в сторону.

— Метюб, — сказала она, — похоже, ты нашел противника, способного вышибить тебя из седла. А ведь ты мне только что сказал, что он совсем мальчик.

Турок взревел.

— Я его сейчас убью, — процедил он сквозь зубы. — Если только…

Грозный взгляд Хараджи оборвал его на полуслове.

— Не забывайся, — сказала она. — Вперед, мой милый капитан! Ты достоин знаменитого Дамасского Льва.

Герцогиня снова заняла оборонительную позу, угрожая турку в третьей позиции. На миг она застыла, а потом так неистово атаковала противника, что тот был вынужден нарушить стойку и отпрыгнуть назад.

— Браво, эфенди! — крикнула Хараджа. — Сдавайся, капитан!

Но Метюб был не из тех, кто легко позволяет себя одолеть, и бросился в атаку, как разъяренный зверь.

В течение двух-трех минут оба противника обменивались уколами, парируя их с необычайной ловкостью, ибо турок тоже был превосходным фехтовальщиком, а потом герцогиня, в свою очередь, нарушила стойку и отскочила назад.

— Ага! Наконец-то ты устал, эфенди! — заорал турок, готовясь к новой атаке.

Хараджа побледнела и уже подняла руку, чтобы остановить турка, но вдруг с удивлением увидела, как герцогиня низко наклонилась, отставив левую ногу.

Метюб в этот момент атаковал с диким воплем.

Клинок герцогини сверкнул под самой грудью противника, а сама она приникла к полу, опершись на левую руку.

— Получи картуш! — крикнула она. — Защищайся!

Метюб вскрикнул от боли. Кончик шпаги вошел ему в тело, но неглубоко, потому что герцогиня вовремя сдержала удар.

— Все, Метюб, удар тебя достал! — захлопала в ладоши Хараджа. — Вот как сражаются доблестные воины!

Турок сделал длинный выпад, надеясь взять реванш, но герцогиня уже выпрямилась и атаковала из четвертой позиции, выбив у него шпагу и оставив безоружным.

— Проси пощады! — крикнула она, приставив ему к горлу конец шпаги.

— Нет! Добей! — прохрипел Метюб.

— Прикончи его, эфенди, — сказала Хараджа. — Жизнь этого человека принадлежит тебе.

Вместо того чтобы атаковать, герцогиня отступила назад и бросила шпагу на пол со словами:

— Нет! Хамид-Элеонора не привык добивать побежденных.

— Моя рана не опасна, эфенди, — сказал турок, — и я мог бы попросить реванша, если позволишь.

— Этого не хочу я, — вмешалась Хараджа. — И покончим с этим.

Посмотрев на герцогиню долгим взглядом, она прошептала:

— Красив, силен и великодушен… Этот юноша превосходит Дамасского Льва.

Потом подошла к обоим противникам, которые все еще стояли, напрягшись, друг против друга, и указала Метюбу на дверь со словами:

— Ступай лечиться.

— Прикажи меня убить, госпожа.

— Ты всегда отличался храбростью, — сказала Хараджа, и голос ее смягчился. — И ты останешься лучшим клинком флота, такие, как ты, для нас слишком ценны.

Турок опустил голову и вышел, держась рукой за грудь, чтобы остановить кровь, уже пропитавшую его зеленую шелковую куртку. Дойдя до порога, он резким, сердитым движением поднял богатую парчовую портьеру и, обернувшись к герцогине, провожавшей его глазами, бросил ей:

— Надеюсь, когда я выздоровею, эфенди, ты не откажешь мне в реванше.

— Когда пожелаешь, — холодно ответил Капитан Темпеста.

— Эфенди, — спросила Хараджа, когда турок вышел, — кто тебя научил так искусно обращаться со шпагой?

— Я уже говорил: отступник из христиан, которого мой отец держал в услужении.

— Ну и как тебе моя необычная идея заставить тебя сразиться с моим капитаном?

— Да никак. Обыкновенный женский каприз, — ответила герцогиня с нарочитой небрежностью.

— Скверный каприз, ведь он мог стоить тебе жизни, эфенди. Ты простишь меня?

— Четыре укола шпаги того не стоят, госпожа.

Хараджа на миг застыла, словно погрузившись в какую-то свою мысль, потом сказала:

— Мне уже не скучно, теперь моя очередь тебя развлекать. Спустимся во внутренний двор. Моих индийских бойцов уже предупредили, и они тебя ждут.

— У тебя есть даже индийские рабы?

— Мне их подарил дядя, когда я уж слишком заскучала в замке Хусиф. Пойдем, мой доблестный капитан.

Они спустились по парадной лестнице и вышли в просторный внутренний двор, где за эти несколько часов уже соорудили два помоста. На одном заняли места спутники герцогини и офицеры гарнизона крепости, а на верхних галереях толпились рабы и рабыни.

Каменный пол двора был посыпан песком, и посередине горделиво возвышались друг напротив друга два гиганта с геркулесовой статью, бритыми головами и бронзовой кожей, отливающей желтизной. На них были только набедренные повязки из белого шелка.

В правой руке у каждого было крепко зажато какое-то странное оружие, полностью покрывавшее пальцы, на котором топорщились длинные, с большой палец, острые металлические шипы.

Хараджа подвела герцогиню к двум удобным креслам, стоявшим на роскошном персидском ковре, и жестом пригласила сесть. Потом вынула из сумочки жемчужное ожерелье, должно быть очень дорогое, и швырнула его на пол шагах в пяти от себя.

— Этот приз будет ждать победителя.

Бойцы вытянули шеи, горящими глазами глядя на ожерелье, которое для них, наверное, было целым состоянием.

— А как будут биться эти бойцы? — спросила герцогиня, не понимая сути поединка.

— Видишь, эфенди, что у них на пальцах?

— Железные шипы.

— Это нуки-какусти, индийское оружие, — пояснила Хараджа. — Оно очень глубоко вонзается в тело и может даже убить.

— И ты, госпожа, позволишь им терзать друг друга?

— Разве я не плачу им, чтобы они развлекали меня? Дядя не для того мне их подарил, чтобы они бездельничали.

— По-моему, это жестоко.

Племянница паши пожала плечами и заявила:

— Они ведь тоже неверные.

И, не дожидаясь возражений, хлопнула в ладоши. Разговоры на помостах стихли.

Индийские бойцы по этому знаку сделали шаг навстречу друг другу и издали короткий дикий крик, видимо боевой клич индийцев.

Хараджа подалась вперед, чтобы не пропустить ни одной детали кровавого зрелища. Лицо ее вдруг вспыхнуло, глаза загорелись, а ноздри задрожали, как у тигра, почуявшего кровь жертвы.

Герцогиню, которая наблюдала за ней, до глубины души поразило жестокое выражение ее лица.

«Да эта женщина — демон! — сказала она себе. — Никогда мне не понять ее души».

Оба индийца, издав боевой клич, разошлись на три шага, смерили друг друга взглядами и бросились вперед, прикрывая грудь левой рукой, чтобы защитить сердце от страшных шипов.

Однако это был финт, ложный выпад, только для того, чтобы оценить силу и ловкость противника.

Они снова разошлись на несколько метров, несколько раз подпрыгнули, проверяя тело на гибкость и упругость, и снова бросились друг на друга, стараясь попасть в противника шипом.

Они друг друга стоили, если судить по быстроте и ловкости, с какой оба уворачивались от ударов.

Хараджа подбадривала их криками:

— Да! Молодцы! Нападайте!

Каждый из бойцов, однако, делал все, чтобы не попасть под удар противника. Они отпрыгивали то в одну сторону, то в другую, то бросались вперед, то отступали, то резко наклонялись, а потом буквально взвивались вверх, словно их подбрасывало пружиной.

Зрители, затаив дыхание, наблюдали за бойцами, следя глазами за каждым движением. Даже герцогиню, помимо воли, увлек этот странный боксерский поединок. Она никогда ничего подобного не видела.

С четверть часа бойцы стойко держали оборону, потом снова стали теснить друг друга яростными ударами.

Не прошло и пяти секунд, как один из бойцов тяжело упал на землю. Железный кулак угодил ему прямо в голову, шипы глубоко проникли в череп, и он мгновенно умер.

Победитель поставил ногу на грудь поверженного противника и в третий раз издал боевой клич. Но и ему не удалось выйти невредимым из этой жуткой схватки.

Кожа у него на лбу висела клочьями, вся левая рука была в крови, а на груди зияла широкая рана.

— Подними с земли жемчужное ожерелье, — сказала Хараджа. — Ты честно его заработал, объявляю тебя доблестным бойцом.

Индус печально усмехнулся, поднял ожерелье, долгим взглядом посмотрел на убитого, на бой с которым его толкнули не вражда и ненависть, а чужая воля, и медленными шагами удалился в галерею, оставляя за собой кровавый след.

— Тебе понравилось, эфенди? — спросила Хараджа.

Элеонора несколько мгновений молчала, потом покачала головой:

— Я предпочитаю войну: там, по крайней мере, ты лицом к лицу с теми, кто принадлежит к другой расе или религии и с кем ты никогда не встречался.

— Но я женщина, и мне порой просто нечего делать, — отвечала Хараджа. — Я тоже предпочитаю участвовать в абордаже, но здесь, в замке, где мне ничто не угрожает, чем мне заняться, эфенди?

— Может, ты и права, — сказала герцогиня, не зная, что ответить.

— Пойдем, эфенди, я не хочу больше предлагать тебе подобные зрелища, по-моему, они тебе не очень по нраву. Прогуляемся по террасам замка, и я покажу тебе всю мощь и прекрасную защиту этой крепости. Взять ее будет долгим и нелегким делом. Мой дядя выставил вдоль рвов не меньше двенадцати тысяч моряков.

— Я к твоим услугам, госпожа.

Турчанка нетерпеливо махнула рукой.

— «Госпожа», все время «госпожа»! — вскричала она почти в гневе. — Ведь ты же не простой солдат, эфенди, ты сын паши. Зови меня Хараджа.

— Как пожелаешь, — отвечала герцогиня с едва заметной улыбкой.

— Пойдем.

Они вышли со двора и по лестнице поднялись к просторным террасам за зубчатой стеной замка, потом турчанка вошла в одну из башен, приглашая герцогиню следовать за ней.

— Отсюда открывается великолепный вид, и здесь можно поговорить, не боясь, что кто-нибудь нас услышит.

Они поднялись по узкой лестнице, на которой двоим было не разойтись, и после утомительного подъема вышли на самую верхнюю террасу, полностью закрытую зубцами стены. На террасе стояли две кулеврины с изображениями Льва Святого Марка на казенниках.

— Смотри, эфенди, — сказала Хараджа. — Замок возвышается и над равниной, и над морем. С башен гарема султана не было видно так далеко.

Перед глазами герцогини открылась прекрасная панорама: башня была самая высокая из всех.

На западе простиралось лазурное Средиземное море, гладкое как зеркало. На нем кое-где виднелись пятнышки, похожие на бабочек. С юга на север тянулись живописные скалистые берега острова, с крошечными мысами и длинными волнорезами, с маленькими бухтами и глубокими расщелинами, напоминавшими знаменитые норвежские фьорды. На востоке зеленела кипрская равнина, а за ней — горная цепь, которая таяла в прозрачной дали где-то на дальнем горизонте.

В одной из бухт герцогиня сразу узнала галиот и шебеку, стоявшие рядом на якоре.

Глаза Хараджи тоже остановились на парусниках.

— Это твое судно, эфенди? — спросила она, указав на галиот.

— Да, госпожа.

— Хараджа, я же тебе сказала.

— Да, Хараджа.

— Как красиво звучит мое имя в твоих устах! — сказала турчанка, проведя рукой по лбу, словно стараясь спрятать прорезавшую его едва заметную морщинку.

Потом пристально взглянула на герцогиню и снова заговорила:

— Ты спешишь с отъездом?

— Я хочу скорее доставить Дамасскому Льву виконта ЛʼЮссьера. Если я задержусь, это может разозлить Мустафу.

— А, ну да, ты же приехал за этим христианином. А если я его пошлю под охраной Метюба? Мне кажется, разницы не будет никакой.

— Ты же знаешь, Хараджа, Мустафа любит, чтобы ему подчинялись, и, если я лично не доставлю ему виконта, это может навлечь на меня немилость и опалу.

— Но ты ведь не какой-то там капитан, ты сын паши.

— Отец велел мне повиноваться великому визирю, который взял меня под свою опеку.

Хараджа облокотилась о парапет, уперлась подбородком в ладони и долго молчала, не отрывая глаз от огромной акватории Средиземного моря. Герцогиня тоже молчала, пытаясь угадать, какая мысль не дает покоя этой странной женщине.

Вдруг Хараджа вздрогнула и резко повернулась к герцогине. Глаза ее горели, лоб был нахмурен.

— А ты бы не побоялся, эфенди, выйти на поединок с Дамасским Львом? — спросила она, и диковатые, грубые нотки, прозвучавшие в ее голосе, выдали неожиданный всплеск ярости.

— Что ты хочешь этим сказать, Хараджа? — удивленно отозвалась герцогиня.

— Отвечай на вопрос, Хамид. Способен ли ты встретить лицом к лицу такого противника, как Дамасский Лев?

— Надеюсь, что да.

— Он твой близкий друг?

— Да, Хараджа.

— И что с того? — прошипела турчанка сквозь стиснутые зубы. — Порой рушится даже самая крепкая дружба, и друзья по ничтожному поводу или из-за ревности становятся заклятыми врагами.

— Я тебя не понимаю, Хараджа, — сказала герцогиня, пораженная внезапным порывом возбуждения, охватившим турчанку.

— Ты лучше поймешь меня сегодня вечером, после ужина, мой милый капитан. Освобождение этого христианина произойдет только здесь, но если Мустафа будет вот так отбирать пленных, захваченных моим дядей, то ему придется иметь дело со мной. Пусть явится и атакует меня, если посмеет! Паша стоит выше великого визиря, и флот сильнее сухопутного войска. Пусть попробует!

Хараджа выпрямилась, руки ее были прижаты к груди, глаза горели гневом.

— Пусть только попробует! — повторила она осипшим голосом.

И вдруг резко сменила тон и снова стала веселой, улыбчивой красавицей.

— Пойдем, мой милый капитан. Вернемся к этому разговору после ужина. Мои вспышки гнева похожи на бури в Средиземном море: ужасны, но коротки, а потом быстро возвращается хорошая погода. Давай пройдем по террасам. Я покажу тебе, в каком месте моряки моего дяди атаковали крепость.

На лице турчанки не осталось ни следа былой ярости. В ее глазах, таких же прекрасных, как у герцогини, больше не светилось мрачное пламя, лоб разгладился, словно неожиданный порыв ветра разогнал затемнявшие его облака.

Она бросила последний взгляд на море, сверкавшее в лучах закатного солнца, и спустилась по узкой лестнице на террасы, которые опоясывали по периметру массивные стены, защищенные зубцами, по большей части разрушенными.

Многочисленные кулеврины, почти все венецианские, смотрели черными жерлами отчасти на море, отчасти на равнину, а вдоль парапетов виднелись пирамиды железных и каменных ядер.

Хараджа провела герцогиню почти по всем террасам, с которых просматривался огромный участок территории, и остановилась перед старинной квадратной башней. Казалось, башню снизу доверху расколол гигантский топор какого-то великана.

— Вот отсюда моряки великого адмирала вошли в замок, — сказала Хараджа. — А я находилась на борту дядиной галеры и могла наблюдать все этапы этого ужасного сражения.

— А, так ты тоже там была, Хараджа…

— Племянница паши не могла больше сидеть без дела в стенах гарема. Это я командовала галерой.

— Ты?

— Тебя это удивляет, эфенди?

— Значит, ты умеешь управлять кораблем?

— Как и положено лоцману паши, — ответила турчанка. — Думаешь, я не избороздила все Средиземное море? Я захватила немало христианских судов и ходила на абордаж вместе с командой. Ты, наверное, не знаешь, эфенди, что мой отец был корсаром в Красном море. Может быть, ты о нем слышал.

— Я не знаю, как его звали.

— Рамаиб.

— Кажется, что-то слышал.

— Его жизнь трагически оборвалась.

— Вот тут я мало что могу сказать, Хараджа.

— Я все тебе расскажу сегодня вечером. Ведь это в обычае у арабов, верно?

— Они проводят ночи напролет, слушая рассказы стариков.

Они продолжили прогулку по террасам, поднимаясь на башни, а потом, когда солнце исчезло за горизонтом, спустились в зал, который освещали четыре прекрасных хрустальных светильника муранского стекла со множеством свечей.

Стол уже был накрыт и украшен большими букетами цветов с сильным, пьянящим ароматом.

Как и утром, к столу никого больше не пригласили. Наверное, гордой племяннице паши были не по нраву доверительные отношения с капитанами.

Стол, как и во время обеда, отличался великолепием и, что было невероятно, уставлен бутылками старого кипрского вина, несмотря на строжайший запрет пророка на напитки, полученные в результате брожения.

— Если уж сам султан, глава правоверных, пьет вино, то и я могу отведать, — ответила Хараджа на упрек герцогини, которая, боясь себя выдать, отстаивала мусульманские традиции. — Пророк, должно быть, не отличался хорошим вкусом, если довольствовался верблюжьим молоком пополам с водой.

И она пригубила сладкое вино, подтрунивая над Магометом и его запретами. Однако в вине она, видимо, искала некий источник энергии, потому что, едва увидев донышко бокала, тут же снова его наполнила, подзадоривая «милого капитана» выпить с ней вместе.

— У пророка нет времени нами заниматься, — говорила она, смеясь. — Пей, Хамид, от этого вина делается хорошо, оно вливает в жилы тот огонь, который никогда не зажжет вода. Твое здоровье!

Однако после ужина и кофе, когда Хараджа закурила сигарету, она вдруг посерьезнела. Казалось, ее душу терзала какая-то тревога.

Она резко поднялась и принялась нервно расхаживать по залу, то и дело останавливаясь перед висящим на стенах оружием.

Герцогиня уже заподозрила, что она замышляет еще один поединок с очередным офицером из свиты, чтобы отвлечься от своей опасной «турецкой хандры», но быстро успокоилась, увидев, что Хараджа уютно устроилась на диване и жестом приглашает ее сесть рядом на продолговатую шелковую подушку, лежавшую на ковре. Возле подушки стоял серебряный ларчик со сластями, которые наверняка содержали гашиш.

— Мой отец, — начала она, — был великим корсаром, идеалом для людей такого рода, ибо никто не мог с ним соперничать ни в жестокости, ни в щедрости. Я тогда была еще совсем девочкой, но мне и сейчас кажется, что я вижу его, как он сходит с корабля: лицо мрачное, борода развевается по ветру, за поясом полно оружия. Он очень любил меня и брата, но нам приходилось плохо, если мы его не слушались. Он мог нас запросто убить, как хладнокровно убивал всех моряков, которые осмеливались ему перечить. Можно сказать, все Красное море принадлежало ему, и даже галеры султана Сулеймана не смогли бы оспорить у него владение этой огромной акваторией между Африкой и Аравией. Он был грозным человеком и наводил ужас даже на меня, хотя, уходя в плавание или возвращаясь, всегда меня обнимал и целовал. Он собрал себе экипаж, который не боялся ни пророка, ни Аллаха, ни дьявола, и с этим экипажем опустошал все побережье от Суэца до пролива Баб-эль-Мандеб.

О его жестокости ходили легенды. Он не пощадил ни одного из моряков, взятых живыми. Всех выбрасывали в море, предварительно связав по рукам и ногам, чтобы никто не выплыл.

С экипажем он никогда не разговаривал и никому не позволял ни малейшей фамильярности. Однако был щедр и добычу делил поровну без всяких предпочтений.

С другой стороны, секрет его необыкновенного, почти гипнотического воздействия на команду заключался прежде всего в необычайной храбрости, делавшей его морским полубогом. К тому же он обладал даром какого-то дикого, первозданного красноречия, которое в моменты самых жестоких и кровавых абордажей подсказывало ему звучные, энергичные фразы. Никакой запах пороха не смог бы так зачаровать и вдохновить команду.

Мой старший брат часто сопровождал его в набегах, и ему приходилось туго, если в моменты наибольшей опасности он проявлял хоть малейшую нерешительность. Этого отец не прощал никому, даже тем, у кого в жилах текла его кровь.

Однажды брат, едва вышедший из детского возраста, после жестокого сражения с португальской галерой, которая была крупнее его галеры и гораздо лучше вооружена, был вынужден бросить жертву и искать спасения в одном из аравийских портов, чтобы не дать понапрасну перерезать всю свою команду.

Когда он появился перед отцом в разодранной в клочья одежде, с окровавленной саблей, но целый и невредимый, тот, вместо того чтобы подбодрить сына, заорал ему в лицо:

— Собака! Скотина! И ты осмелился явиться ко мне без единого пятнышка крови на груди! Сбросьте в море это ничтожество!

По счастью, те, кому была поручена эта печальная миссия, не осмелились связать приговоренного по рукам и ногам. Будучи прекрасным пловцом, он благополучно добрался до берега и спасся.

Прошло много лет, прежде чем брат дал о себе знать. Когда отец понял, что сын жив, то велел ему вернуться в замок и помирился с ним. Спустя несколько недель Осман, так звали моего брата, с честью принял смерть на палубе корабля, победно отразив атаку противника.

— А отец? — спросила герцогиня.

— Он трагически последовал за ним в могилу несколькими месяцами позже. Отец напал на поселок, где, как он знал, жил очень богатый грек, владелец несметных верблюжьих стад. Вместе со своими людьми он ворвался в дом и в комнату, где находился хозяин с молодой красавицей-женой и слугой. Они отчаянно отбивались от аркебуз и ятаганов нападавших.

Отец был уверен в легкой победе и взял с собой всего несколько человек. Остальные занимались богатой добычей.

Грек был убит. Отец с поднятой саблей бросился на женщину, поскольку не щадил никого, но ее слезы и необычайная красота, видимо, подействовали на него, и он на миг застыл в нерешительности. Этот миг и стал для него роковым: женщина быстро подняла с пола пистолет с дымящимся запалом и выстрелила в упор прямо ему в грудь.

Он упал замертво. Пуля попала в сердце.

— А женщина спаслась?

— Не знаю.

Хараджа снова закурила сигарету, осушила еще один бокал кипрского вина и улеглась на диван, положив руку на темноволосую голову юного капитана.

— Меня забрал к себе и удочерил дядя, который прославился своими героическими делами в Средиземноморье, храбро сражаясь с венецианцами и генуэзцами. Сначала меня поместили в гарем, но потом, когда дядя увидел, что там я совсем зачахла, он взял меня на борт адмиральского корабля. Он понял, что я натура деятельная, и научил меня командовать и управлять кораблями. Тогда во мне и пробудились отцовские инстинкты. У меня в жилах текла кровь пирата, и пусть я была женщиной, его устремления стали мне близки. Я быстро сделалась правой рукой дяди и сопровождала его во всех походах по Средиземному морю, соперничая с ним в храбрости и, не стану скрывать, в жестокости. Это я после абордажа мальтийской галеры велела привязать всех выживших к якорям и утопить в море. Это я истребила все население Шио, не пожелавшее мусульманского ига… Шио! Лучше бы я не ступала на эту землю!

Хараджа резко встала, лицо ее исказила ярость, глаза сверкнули, ноздри задрожали. Сжав руками виски, она глубоко вдохнула ароматный воздух зала, потом откинула назад длинные волосы, уронив при этом на пол нитку жемчуга, которая их украшала, и глухо проговорила:

— Я сражалась в сухопутном войске, а моряки нас поддерживали. Я никогда раньше не видела такого красивого, сильного и храброго юноши. Настоящий бог войны! Там, где было опаснее всего, сверкала его сабля и гребень его шлема, и никакие кулеврины или аркебузы не могли его остановить. Он смеялся над смертью и спокойно бросал ей вызов, словно сам пророк дал ему какой-то талисман, который сделал его неуязвимым. И я влюбилась! Я очень сильно любила его, но он не понял моей любви, вернее, не пожелал понять. Слово «любовь» для него было пустым звуком, он жаждал только славы. Сколько бессонных ночей я провела, какое испытала отчаяние из-за него!

Я увидела его только много дней спустя, под стенами Фамагусты. Разлука и средиземноморские шторма не погасили пламени, что сжигало мое сердце. Я говорила с ним, я долго смотрела в его глаза, но он не залился краской, даже не вздрогнул.

А ведь он знает, что я его люблю, вернее, любила… Он как был, так и остался ко мне равнодушен. Я для него всего лишь одна из тех женщин, которые даже взгляда не стоят. Я! Хараджа, племянница великого адмирала! Ненавижу его! Ненавижу! И теперь хочу, чтобы он умер!

Из ее сверкающих глаз выкатились две горючие слезы. Гордая, жестокая и кровожадная племянница паши плакала.

Герцогиня, пораженная таким всплеском отчаяния, смотрела на нее и силилась понять, кто же был тот мужчина, что так глубоко ранил сердце женщины, которая, казалось, вообще была не способна любить.

— Хараджа, — сказала она, помолчав, взволнованная отчаянием, отразившимся на лице турчанки. — О ком ты говоришь? Кто тот воин, что не понял твоей любви?

— Кто? Кто?.. Ведь ты его убьешь, правда?

— Кого?

— Его!

— Кого — его? Я не знаю, кто он.

Хараджа подошла к герцогине, положила ей руки на плечи и страшным, диким голосом произнесла:

— Тот, кто победил Метюба, лучшего из бойцов флота паши, сможет сразить и того, кто считается лучшим клинком мусульманского войска.

— Я все еще не понимаю тебя, Хараджа.

— Ты хочешь, эфенди, получить того христианина?

— Да, ведь я сюда послан, чтобы освободить его и доставить к Мустафе.

— Я тебе его выдам, но только тебе и с двумя условиями.

— Какими?

— Первое: ты вызовешь на поединок Дамасского Льва и убьешь его.

Герцогиня вскрикнула от удивления:

— Мне убить Мулея-эль-Каделя?

— Да, я так хочу.

— Но ты же знаешь, Хараджа, он мой друг, я тебе говорил.

Турчанка пожала плечами и высокомерно усмехнулась:

— Может быть, ты боишься, эфенди?

— Хамид-Элеонора не боится ни шпаги, ни мусульманской сабли. Я это уже доказал.

— Тогда убей его.

— И под каким предлогом я разорву нашу старую дружбу и вызову его?

— Под каким? Мужчина всегда найдет какой-нибудь повод, а тем более мужчина-воин, — сказала Хараджа, залившись визгливым смехом.

— Я в долгу перед Мулеем-эль-Каделем.

— Что за долг? Я готова заплатить.

— Для этого не хватит никакого богатства. Это долг признательности.

— «Признательности»? — с издевкой передразнила Хараджа. — Пустое слово, мой отец его даже знать не желал. Либо освобождение христианина и смерть Дамасского Льва, либо ничего. Тебе выбирать, эфенди. Хараджа не знает жалости.

— Ты не назвала второго условия, — сказала герцогиня.

— Ты вернешься, доставив христианина.

— Для тебя это важно, Хараджа?

— Да. Даю тебе минуту на размышление.

Герцогиня молчала. Осушив еще один бокал вина, турчанка снова растянулась на диване, не сводя с юного капитана пристального взгляда.

— Колеблешься?

— Нет, — решительно ответила герцогиня.

— Убьешь его?

— Попытаюсь, если Дамасский Лев, напротив, не убьет меня.

Турчанкой, казалось, овладело глубокое беспокойство.

— Но я не хочу, чтобы ты умирал! — крикнула она. — Ты что, тоже хочешь погасить пламя волнения, от которого трепещет мое сердце? Значит, все вы, мужчины, свирепые львы?

Если бы не опасность себя выдать и если бы перед ней был кто-то другой, а не эта женщина, от которой можно ожидать жестокой мести, герцогиня не сумела бы сдержать приступ смеха. Но шутить с племянницей паши было слишком опасно, и она остереглась выдать свои мысли, дав волю смеху.

— Я принимаю твои условия, — поразмыслив, сказала герцогиня.

— Ты вернешься? — пылко и порывисто спросила турчанка.

— Да.

— Но сначала убьешь Дамасского Льва, так?

— Убью, если хочешь.

— Хочу ли я? Для турчанки нет ничего более прекрасного и сладостного, чем месть.

Герцогиня ответила еле уловимой улыбкой.

Хараджа снова встала.

— Завтра, — сказала она, — виконт будет здесь.

Герцогиня вздрогнула и вспыхнула.

— Я уже послала гонца на болота, чтобы узника доставили под конвоем.

— Спасибо, Хараджа, — сказала герцогиня, подавив вздох.

— Ступай отдохнуть, эфенди. Уже поздно, я злоупотребила твоим вниманием. Ты, должно быть, устал от всех треволнений. Иди, мой милый капитан, этой ночью Хараджа будет думать о тебе.

Она взяла серебряный молоточек и ударила в гонг.

Тут же появились двое рабов.

— Проводите эфенди в приготовленную для него комнату. До завтра, Хамид.

Герцогиня галантно поцеловала протянутую турчанкой руку и вышла. Впереди шли двое рабов с факелами.

Спустившись по лестнице, рабы остановились перед одной из комнат первого этажа, выходившей во двор, и пригласили герцогиню войти.

В тот самый миг, когда она уже собиралась перешагнуть порог и миновать тяжелую парчовую портьеру, которую приподняли негры, у нее за спиной вдруг раздался знакомый голос:

— Эфенди!

Герцогиня обернулась, а оба раба схватились за ятаганы, висевшие на широких перевязях лазурного шелка. Должно быть, они получили от хозяйки приказ обеспечивать безопасность гостя.

— А! Это ты, Эль-Кадур? — спросила Элеонора, увидев, как он идет к ней сквозь колоннаду.

Потом, заметив, что слуги не опустили поднятые ятаганы, она властно сказала им:

— Остановитесь! Этот человек — мой верный слуга, и он привык спать под моей дверью. Ступайте: здесь нечего опасаться.

— Госпожа приказала охранять тебя, эфенди, — осмелился робко заметить один из рабов.

— В этом нет нужды, — отвечала герцогиня. — Беру ответственность на себя. Оставьте меня одного.

Оба негра поклонились до земли и поднялись обратно по лестнице.

— В чем дело, Эль-Кадур? — спросила Элеонора, когда стихли шаги рабов.

— Я пришел получить твои приказания, госпожа, — ответил араб. — Никола Страдиот беспокоится и хочет знать, что нам делать дальше.

— Пока ничего. Однако надо послать кого-нибудь на наш галиот и предупредить матросов, чтобы завтра были готовы к отплытию.

— Куда? — с тревогой спросил араб.

— В Италию.

— Значит, мы уходим с Кипра?

— Завтра ЛʼЮссьера освободят, и моя миссия закончится.

— Господина освободят?

— Да, Эль-Кадур.

Араб скорчился, словно получил в спину заряд из аркебузы, и уронил голову на грудь.

— Хозяин будет свободен! — прошептал он. — Свободен!

Его лицо словно свело судорогой.

— Все кончено, — сказал он себе, — Эль-Кадур не сможет увидеть счастья своей хозяйки.

Он быстро выхватил из-за пояса ятаган и наставил острие себе в грудь.

Элеонора, не сводившая с него глаз, остановила его руку.

— Ты что делаешь, Эль-Кадур? — властно спросила она.

— Проверяю, госпожа, достаточно ли остро заточен клинок, чтобы убить турка.

— Какого турка?

— Прежде чем покинуть Кипр, я хочу снять кожу с одного неверного и увезти ее с собой! — с недоброй улыбкой отвечал араб. — Я обтяну его шкурой свой боевой щит.

— Ты говоришь неправду, Эль-Кадур. Уж слишком мрачно горят твои глаза.

— Я хочу убить этого человека, госпожа. А потом Мустафа убьет меня. Но что за важность? Он уничтожит простого раба!

В словах Эль-Кадура прозвучала такая горечь, что герцогиню пробрала дрожь.

— Ты снова задумал какое-нибудь безумство?

— Может быть.

— Имя человека, которого ты задумал убить!

— Не могу сказать, синьора.

— Я приказываю!

— Мулей-эль-Кадель.

— Тот самый благородный мусульманин, который меня спас? Так-то вы, арабы, благодарите тех, кто вырвал вас из когтей верной смерти? Вы кто — гиены или шакалы? Но уж не львы, это точно!

Ничего не ответив, Эль-Кадур понурил голову. Из груди его вырвалось глухое рыдание.

— Говори! — приказала герцогиня.

Араб с яростью отбросил назад свой белый плащ и ответил с глубокой горечью:

— Однажды твой отец обещал мне свободу. Но он умер, и я, как верный пес, остался в твоем доме. Я должен был охранять его дочь, и никакие опасности, даже самая ужасная смерть, не смогли бы помешать мне поехать за тобой на этот проклятый остров. Синьора, я выполнил свою миссию: завтра ты и синьор виконт, свободные, счастливые, на всех парусах помчитесь в вашу прекрасную страну, и я уже буду вам больше не нужен. Позволь же бедному арабу следовать своей печальной судьбе. Пророк, видно, не создал меня для радости. У меня одно желание: найти свою смерть, и чем страшнее она будет, тем лучше, раз уж презренный мусульманин не отличается великодушием. Позволь мне убить этого человека, госпожа. Он на тебя заглядывался, он втайне любит тебя. Не забывай, ты христианка. Хоть чему-то послужит жизнь бедного раба: он убьет соперника своего господина.

Герцогиня быстро подошла к арабу, который забился в угол комнаты и весь сжался, словно зверь перед прыжком.

— Ты действительно так думаешь? — спросила она.

— Эль-Кадур все видит, Эль-Кадур наблюдает и не обманывается. Хараджа меня не волнует. Эта женщина сумасбродна, как и все турчанки. Меня беспокоит Дамасский Лев…

— Но почему, Эль-Кадур?

— Потому что раб прочел в сердце своей госпожи.

— Что? Христианка, любящая христианина, не может любить турка, врага своей расы!

Араб развел руками и ответил:

— Судьбы людские в руках Аллаха! Помешай ему, госпожа, если сможешь.

— Господь не Магомет, и его могущество намного превосходит силу пророка. Ты обманулся, Эль-Кадур.

— Нет, госпожа, глаза мусульманина задели твое сердце.

— Но не затронули его. Как мог ты допустить мысль, что я, женщина, покинула бы Италию и отказалась от всех жизненных удобств, чтобы надеть мужское платье и броситься в Фамагусту на бой с жестоким и безжалостным врагом, не щадившим христиан, если бы сердце мое не было целиком отдано виконту? Какая другая женщина осмелилась бы на такое? Скажи, Эль-Кадур. Я люблю ЛʼЮссьера, и никакие глаза Дамасского Льва не заставят меня его забыть.

— И все-таки, — сказал араб, слегка прикрыв веки, — я вижу: на твоем пути встретится мужчина, и это не виконт.

— Выдумки.

— Нет, госпожа, он носит тюрбан поверх шлема, и у него в руке кривая сабля.

— Чушь! — сказала герцогиня, но вид у нее был смущенный.

— Араб не ошибся, госпожа, вот увидишь. Турок одолеет христианина.

— Нет, ты действительно умом повредился, Эль-Кадур. Элеонора не изменит человеку, который ее любит.

— Я вижу тьму вокруг тебя, госпожа.

— Хватит, Эль-Кадур!

— Пусть будет так, госпожа.

Герцогиня принялась в волнении ходить взад-вперед по комнате.

Араб, не двигаясь с места, стоял как бронзовая статуя и пристально наблюдал, как менялось ее лицо.

— Где синьор Перпиньяно и Никола Страдиот? — неожиданно спросила герцогиня, остановившись.

— Их поместили в комнату, которая выходит во двор, вместе с моряками и слугой Мулея-эль-Каделя.

— Ты обязательно должен их предупредить, что назавтра мы выходим в море. Они ничего не знают о решении Хараджи?

— Нет, госпожа.

— Будет благоразумно послать кого-нибудь на наш галиот, чтобы греки удвоили охрану. Если хоть один турок сбежит, никто из нас не выйдет из рук Хараджи живым. Теперь я слишком хорошо знаю, на какую жестокость она способна. Ох ты!

— Что такое, госпожа?

— А как же шебека?

— Я тоже о ней сейчас подумал. Если племянница паши проследует за нами до бухты, как мы объясним исчезновение турецкой команды?

— Мы все можем пропасть из-за какой-то ерунды, — сказала Элеонора, побледнев. Я больше чем уверена, что Хараджа за нами увяжется, и, возможно, с приличным эскортом. Во дворе нет часовых?

— Нет, госпожа.

— Позови Николу. Надо, чтобы кто-нибудь немедленно вышел из замка и поспешил на рейд. Если мы хотим спастись, шебека должна исчезнуть.

Эль-Кадур осторожно и бесшумно прикрыл дверь и выглянул во двор, обведя взглядом аркаду.

— Похоже, все разошлись, я никого не вижу. Да и чего бояться этой крепости теперь, когда рычание Льва Святого Марка стихло?

— Приведи Николу.

Араб бесшумно исчез под сводами аркады.

Несколькими минутами позже грек-отступник, который, видимо, еще не ложился, предстал перед герцогиней.

— Вы уже знаете, о чем пойдет речь, Никола? — спросила герцогиня.

— Да, ваш слуга мне все рассказал.

— И что вы об этом думаете?

— Я думаю, шебека должна исчезнуть навсегда. Мы ее отбуксируем в открытое море и потопим. А племянница паши и ее капитаны пусть думают, что она снялась с якоря и отправилась обследовать берег.

— Кто пойдет предупредить ваших людей?

— Есть у меня один шустрый матрос, ловкий, как обезьяна, и очень смелый, — ответил Никола. — Его я и пошлю на рейд.

— А как он сможет выйти из замка? Подъемный мост наверняка стерегут янычары.

— А он пойдет не через подъемный мост, синьора. Надо рвом есть множество амбразур, и Олао не составит труда выбраться наружу. Я за него отвечаю.

— Вы отдадите приказ потопить шебеку?

— Ничего другого нам не остается, да она нам и ни к чему. Отдыхайте спокойно, синьора, и ни о чем не волнуйтесь. Мой матрос через пять минут будет за пределами крепости. Спокойной ночи.

Едва грек ушел, герцогиня заперла дверь и, не раздеваясь, бросилась на кровать, прошептав:

— Завтра я наконец увижу его. Господи, помоги нам.

Ночью ничто не потревожило сон гарнизона крепости. Должно быть, Олао удалось выбраться, не привлекая внимания часовых, расставленных возле башенных зубцов, потому что в ночной тишине не раздалось ни одного крика тревоги.

Когда при первых лучах рассвета герцогиня вышла во двор к беседкам, ее уже почтительно ждали двое рабов, а посередине двора, под тентом, пили кофе и оживленно беседовали слуги ее свиты.

— Госпожа ожидает тебя, эфенди, — сказал герцогине слуга.

— Христианина доставили? — спросила Элеонора, и голос ее дрогнул.

— Не знаю, эфенди, но кто-то входил в крепость нынче ночью: я слышал, как гремели цепи подъемного моста.

— Подождите меня минуту. Я должен отдать распоряжения своим людям.

Она пересекла двор и направилась к своим. Никола и Перпиньяно, увидев ее, быстро встали и пошли ей навстречу.

— Вашему матросу удалось выйти? — вполголоса спросила она у грека, пожав руку венецианцу.

— Сейчас шебека уже должна быть на дне, — ответил Никола. — Я своими глазами видел, как Олао вылез из амбразуры и спрыгнул в ров. Ни один часовой тревогу не поднял.

— А что виконт? — спросил Перпиньяно.

— Похоже, он уже здесь, — отозвалась герцогиня.

— Итак, еще немного — и вы его увидите.

— Конечно.

— А вы не задумывались, синьора, об опасности, которой себя подвергаете?

— Какой опасности, Перпиньяно?

— Он ведь может сразу вас узнать и непроизвольным возгласом выдаст и себя, и вас.

Герцогиня побелела как полотно. Замечание венецианца ее потрясло.

Вполне возможно, что француз, увидев ее перед собой после долгих месяцев разлуки, не сможет удержаться от крика и рванется к ней. Что же тогда будет?

— Мне страшно, — произнесла герцогиня. — А нельзя его как-нибудь предупредить?

— Предоставьте это мне, синьора, — сказал грек. — Я ведь принадлежу к вашему эскорту и вполне могу взглянуть на пленного. Здесь нам уделяют много внимания и считают почетными гостями. Можно воспользоваться расположением этих турецких псов. Ступайте к племяннице паши и положитесь на меня. Я хорошо знаю мусульман.

— Вы предупредите его, Никола?

— Я попрошу его быть осторожнее.

— Я на вас рассчитываю. Это куда большая опасность, чем шебека на рейде.

— Знаю, синьора. Здесь слишком много народу, чтобы затевать драку: около четырехсот матросов и янычар.

— Готовьтесь уходить.

— По вашему приказу, синьора, — сказал Перпиньяно, — мы будем готовы к любой передряге. Верно, Никола?

— Да, наше оружие соскучилось по мусульманской крови, — отозвался грек.

Элеонора жестом попрощалась с ними и направилась к рабам, которые поджидали ее на первых ступенях лестницы.

— Я готов идти за вами, — сказала она.

Поднявшись на верхний этаж, она не без опасения вошла в тот самый зал, где уже обедала и ужинала.

Хараджа, еще прекраснее, чем прежде, одетая в розовые шелка и широкие лазурные шальвары, ожидала ее за столом, где дымились чашечки с кофе.

Ее длинные черные волосы были перевиты нитками крупного жемчуга, в ушах сияли серьги с бриллиантами и сапфирами величиной с орех, а на ногах красовались сафьяновые туфельки на высоком каблуке, расшитые золотом и драгоценными камнями.

Голову венчал маленький тюрбан красного шелка, отделанный дорогим муранским кружевом, а через плечо был перекинут белый плащ из тонкой шерсти с широкой серебряной вышивкой.

— Ночью привезли христианина, — заявила она, едва завидев герцогиню. — Он нас ждет за пределами крепости.

Элеонора вздрогнула, но изо всех сил постаралась себя не выдать.

— Его доставили прямо с болот? — спросила она как можно равнодушнее. — Может быть, он болен?

— Тлетворный воздух болота никому не идет на пользу, — отвечала Хараджа. — Пей, мой милый капитан, и выбрось из головы этого нечестивца. Если Мустафа действительно собирается послать его в Венецию, то тамошний мягкий климат и нежные ветры Адриатики быстро вернут ему силы. Ты хочешь ехать сразу?

— Да, Хараджа, если ты ничего не имеешь против.

— Меня заботит не христианин, а то, что мне будет недоставать тебя. Никогда не забуду тот чудный вечер, что мы провели вместе. Мне казалось, нет больше никакого замка Хусиф! Ты ведь быстро вернешься, правда, эфенди? — порывисто сказала она. — Ты обещал.

— Да, если Дамасский Лев меня не убьет.

— Убить тебя! Нет, это невозможно! — вскричала Хараджа. И с тоской добавила, словно говорила сама с собой: — Неужели месть будет для меня роковой?

Она резко тряхнула головой, потом положила руку на правое запястье Элеоноры:

— Нет, Дамасский Лев никогда не сможет тебя победить, эфенди. Эту руку я видела в бою, и если она сразила лучшего фехтовальщика флота, то сразит и Мулея-эль-Каделя. Ты самый юный и самый доблестный боец мусульманской армии, и я берусь сообщить об этом самому султану.

Потом серьезно и грустно спросила, с трудом подавив вздох:

— Ты ведь не забудешь меня, эфенди, и скоро вернешься?

— Надеюсь, — ответила Элеонора.

— Ты мне обещал.

— Ты же знаешь, Хараджа, что жизнь человеческая в руках Аллаха и пророка.

— Аллах и Магомет не будут столь жестоки, чтобы уничтожить такое юное, полное жизни создание. Райские гурии тебя еще подождут. Ну что, едем? Я чувствую, тебе не терпится меня покинуть.

— Нет, я еду исполнить свой долг, Хараджа. Я солдат, и главный мой начальник — Мустафа.

— Ты прав, Хамид: прежде всего ты обязан повиноваться. Так поехали скорее. Кони и моя свита уже, должно быть, готовы.

Она набросила на себя широкий плащ из тончайшей шерсти с широкой, вышитой серебром каймой, подняла капюшон с кистями, закрыв голову и часть лица, и спустилась по лестнице. За ней шла герцогиня, а впереди два араба, стоявшие на часах у дверей зала.

На площади перед замком, по ту сторону подъемного моста, в ожидании племянницы паши и сына паши Медины застыли две шеренги всадников.

Одна состояла из греков-отступников, Перпиньяно, Эль-Кадура и папаши Стаке с его юнгой, другая — из двух дюжин вооруженных до зубов янычар с готовыми к бою аркебузами.

Среди всадников, верхом на вороном коне, сидел высокий человек лет тридцати, с бледным, исхудалым лицом, с длинными темными усами и глубоко запавшими черными глазами. Вместо сверкающей, расшитой золотом и серебром одежды, какую любили носить турки той эпохи, на нем была простая темная куртка, широкие штаны и выгоревшая феска с кисточкой, давно утратившей свой огненный цвет.

Его лихорадочно блестевшие глаза сразу остановились на герцогине, и по телу пробежала судорожная дрожь. Он не вскрикнул, не простонал, напротив, до крови закусил губу, чтобы не выдать себя.

Элеонора тоже сразу его заметила и сначала страшно побледнела, а потом залилась краской, словно вся кровь бросилась ей в лицо.

— Вот этот христианин, — указала на всадника Хараджа. — Ты видел его раньше?

— Нет, — отвечала герцогиня, делая над собой невероятное усилие, чтобы выглядеть спокойной.

— Мне сказали, его слегка лихорадит. Конечно, испарения на болотах нездоровые, — небрежно сказала Хараджа. — Думаю, морской воздух пойдет ему на пользу и в Фамагусту он прибудет в приличном виде. Позаботься о нем, эфенди, насколько сможешь, чтобы он не выглядел слишком скверно и никто не мог бы сказать, что я плохо обращаюсь с пленными христианами.

— Обещаю, — глухо ответила Элеонора.

Женщинам подвели двух коней в богатых сбруях, у которых, должно быть, уже огонь пробегал по жилам, и всадницы поспешили вскочить в седла.

— Стерегите христианина! — крикнула Хараджа янычарам. — Вы за него головой отвечаете!

Восемь охранников окружили виконта, и оба отряда, с Хараджой и герцогиней впереди, галопом поскакали к пристани.

Эскорт Элеоноры замыкал движение, соблюдая дистанцию метров пятьдесят до арьергарда янычар. Группу возглавляли Перпиньяно и Никола.

— Неужели все действительно хорошо закончится? — сказал венецианец греку. — Не может быть, чтобы нам все время так везло.

— Если Вельзевул не покажет рога, то надеюсь, что игра нам удалась, — отозвался грек. — Шебека уже, наверное, на дне.

— А если исчезновение парусника вызовет подозрения у племянницы паши?

— Не думаю. Мы не можем отвечать за действия турецкого экипажа.

— Через пару часов мы уже выйдем в море, и пусть тогда племянница паши нас возьмет, если сможет.

— Мне кажется, в этой округе кораблей нет, а флот паши постоянно находится в Никозии. А что вы скажете о синьоре ЛʼЮссьере?

— Меня восхищает его хладнокровие. Я боялся, что, увидев герцогиню, он не сможет не вскрикнуть от радости, это ведь так естественно. Для него это, должно быть, стало большим сюрпризом. Вы его предупредили?

— Эль-Кадур шепнул ему полслова и велел не расслабляться.

— Племянница паши совсем замучила виконта. Она заставляла его ловить пиявок наравне со всеми.

— Хараджа всегда отличалась жестокостью. Я на себе испытал, пробыв у нее в руках три месяца, — отвечал Никола. — Она немногим уступает тигрице, и, если бы не янычары, я бы ей не дал вернуться в замок. Уж я бы залепил ей в грудь свинцовое ядро, чтобы отомстить за несчастных христиан, с которыми она так обращается.

— Не делайте глупостей, Никола, — сказал Перпиньяно. — Янычары сильнее нас, и мы можем все потерять.

— Знаю, потому и воздержусь от любых действий и не запалю фитили у своих пистолетов, хотя мне очень хочется броситься на этих псов и изрубить их в куски ятаганом. Я слишком много выстрадал и как христианин, и как отступник.

— Но между вами герцогиня.

— Ее шпага стоит больше, чем все наши вместе. Я слышал, она победила и разоружила самого Метюба.

— И Дамасского Льва тоже, так что мы должны сохранять спокойствие, Никола.

— И осторожность. Негоже бить яйца, пока они удобно лежат в корзинке.

Оба отряда между тем продолжали скакать галопом уже не по узкой тропе вдоль моря, доступной лишь пешеходам, а по широкой дороге, проложенной по краю скалистого берега, образующего полукруглый выступ перед заливом Хусиф.

Хараджа и Элеонора не разговаривали, обе, казалось, погрузились в свои мысли.

Время от времени Элеонора, будучи уверена, что турчанка на нее не смотрит, оборачивалась назад, чтобы украдкой бросить взгляд на виконта, словно подбадривая его и моля не выдать себя. Француз отвечал ей улыбкой и как бы ожидал ее взгляда. К семи утра оба отряда, не замедляя скачки ни на секунду, уже спускались к бухте.

— Вон там внизу мой корабль, — сказала герцогиня, указывая турчанке на галиот, стоящий на якоре с полуспущенными парусами меньше чем в кабельтове от берега.

— Вот это да! — воскликнула Хараджа. — А почему не видно моей шебеки? Ты должен был увидеть ее, Хамид, когда бросал здесь якорь.

— Она тут и была, — отвечала герцогиня. — Маленький парусник с командой в дюжину человек на борту?

— Она стояла на якоре?

— Больше того, команда пыталась помешать нам сойти на берег.

— Идиоты! Не могут отличить друзей от врагов, метельщики средиземноморские.

— Недоверие — полезная вещь, Хараджа.

— А сколько своих людей ты оставил охранять судно?

— Троих.

— Меня беспокоит отсутствие шебеки, — сказала Хараджа, нахмурив брови. — Может быть, на берегу случилось что-нибудь серьезное?

— Что тебя пугает, Хараджа?

— У венецианцев достаточно галер, — ответила турчанка.

— Что они могут сделать теперь, когда над всеми городами острова триумфально развевается флаг пророка, а христиане потерпели сокрушительное поражение?

— Может, твои люди мне что-нибудь объяснят.

— Надеюсь, Хараджа.

Они спустились к воде, и турчанка первая спрыгнула с седла, больше не заботясь о коне.

Остальные тоже спешились, а от галиота тем временем отделилась шлюпка с двумя матросами, оставленными для охраны, и Олао.

— Здесь стояла на якоре шебека, — сказала Хараджа, когда они сошли на берег.

— Стояла, госпожа, — ответил тот, что ночью выскользнул из крепости. — Но сегодня утром они подняли парус и сказали, что хотят осмотреть берег.

— А вы не видели никакой вражеской галеры на горизонте?

— Вчера вечером перед закатом на юге показался какой-то корабль, он шел прямо к острову. Возможно, шебека вышла в море удостовериться, что это за судно: турецкое или христианское.

— Тогда она быстро вернется, — сказала Хараджа. — Прежде всего возьмите на борт христианина и хорошенько привяжите его на палубе, а лучше заприте в какой-нибудь каюте и поставьте у двери часового.

— Я за это отвечаю, госпожа, — сказал Никола.

Виконт, который держался холодно и спокойно, только изредка украдкой поглядывая на герцогиню, сел в шлюпку под охраной папаши Стаке, Симоне и четверых греков.

— Хамид, — сказала Хараджа, подойдя к герцогине, которая не отрывала глаз от шлюпки, — настало время проститься. Не забывай, эфенди, что я жду тебя с нетерпением и рассчитываю на твою руку в деле мести Мулею-эль-Каделю. Если захочешь, я сделаю тебя начальником крепости Хусиф, мой дядя похлопочет перед султаном. Я велю, чтобы тебе оказали всяческие почести и ты получил бы любые титулы, какие пожелаешь. Придет день, и ты станешь самым могущественным из пашей мусульманской империи. Ты понял меня, мой милый капитан? Хараджа будет ждать твоего возвращения и все время думать о тебе.

— Ты слишком добра ко мне, госпожа.

— Никакой «госпожи», я тебе сказала, называй меня Хараджа.

— Да, правда, я забыл.

— Прощай, Хамид, — сказала турчанка, крепко стиснув руку Элеоноры. — Мои глаза будут провожать тебя в море.

— А мое сердце будет биться для тебя, Хараджа, — отвечала герцогиня с еле заметной иронией. — Вот увидишь, я вернусь, когда убью Дамасского Льва.

Шлюпка, перевозившая на галиот виконта ЛʼЮссьера, вернулась, а за ней еще одна.

Элеонора села в первую шлюпку вместе с Перпиньяно, Эль-Кадуром, слугой Мулея-эль-Каделя Бен-Таэлем и греками, и они отчалила от берега. Остальные усаживались во вторую шлюпку.

Хараджа, прислонившись к коню, которого держала под уздцы, провожала герцогиню глазами, и красивое лицо жестокой турчанки заволокло легкое облачко грусти.

Отступники, остававшиеся на судне, уже подняли паруса и выбирали опущенный с носа якорь.

Едва ступив на палубу, папаша Стаке снова взял командование на себя.

— Живее, ребята! Как только задует северо-восточный бриз, мы полетим, как акулы. И пусть они догонят нас на своих чистокровных арабских скакунах, если смогут. Эх, хорошую шутку мы с ними сыграли! Эх, хорошую шутку! Ну и посмеюсь же я!

На помощь подоспели греки, и якорь быстро подняли.

Галиот прошел метров десять задним ходом, потом развернулся, повинуясь мощным рукам Николы, который держал штурвал, и двинулся к выходу из бухты.

— Я тебя жду, Хамид! — в последний раз крикнула Хараджа.

Герцогиня помахала ей платком и, уже не сдерживаясь, рассмеялась. Ее звонкий смех перекрыл мощный бас папаши Стаке:

— Отдать шкоты, ребята! Мы сделали этих турок!

Хараджа дождалась, пока корабль скроется за выступом скалы, вскочила на своего арабского скакуна и шагом направила коня в обратный путь. Янычары ехали за ней.

Лоб ее перерезала глубокая морщина, и она время от времени придерживала коня, чтобы обернуться и взглянуть в сторону моря. Но галиота уже не было видно: он обогнул мыс и полным ходом устремился в открытое море.

Выехав с берега на обрывистую дорогу, Хараджа резко пришпорила коня и пустила его в бешеный галоп. Через полчаса она уже въехала на площадь перед замком. Свита не могла ее догнать и намного от нее отстала.

Она уже собралась галопом миновать подъемный мост, как вдруг увидела на дороге, ведущей на болота, высокого, толстого, с длинными черными усами капитана янычар на взмыленном гнедом коне.

Хараджа остановилась, а дозорные янычары на башне схватились за аркебузы с зажженными фитилями.

— Стойте! Госпожа! — крикнул всадник и резко развернул коня, чтобы тот остановился на полном скаку.

— Вы, случайно, не племянница великого адмирала Али-паши?

— Кто ты? — спросила Хараджа, нахмурив брови и неприветливо глядя на него.

— Как видите, капитан янычар, — отвечал всадник, — и еду прямо из лагеря в Фамагусте. Клянусь, я скакал на моем бравом коне семь часов, у меня все тело затекло.

— Я племянница Али-паши, — ответила Хараджа.

— Как мне повезло! Я боялся, что не застану вас в замке. Христиане еще здесь?

— Эй, капитан, сдается мне, ты меня допрашиваешь, — сказала Хараджа, слегка задетая. — Я тебе не какой-нибудь там офицер Мустафы.

— Простите, госпожа, но я очень спешу. Мы, знаете, все такие.

— Мы? Кто ты такой?

— Когда-то я был христианином, поляком, а теперь я турок, верный последователь пророка.

— А! Отступник! — с явным презрением бросила Хараджа.

— Можно передумать, госпожа, и перестать поклоняться Кресту, — сурово заявил всадник. — Как бы там ни было, но теперь я турок и явился сюда, чтобы оказать вам ценную услугу.

— Услугу какого рода?

— Я вас спрашивал, здесь ли еще христиане.

— Какие христиане?

— Те, что приезжали освободить некоего виконта ЛʼЮссьера.

— Христиане?! — побледнев, вскричала Хараджа.

— Я так и думал, они выдавали себя за турок.

— Кто ты?

— Когда я был христианином, меня звали капитан Лащинский, — отвечал поляк. — Теперь я ношу турецкое имя, которого вы никогда не слышали. Даже племянница великого адмирала не сможет упомнить имен всех мусульманских командиров. Так они еще здесь? Отвечайте, госпожа.

— Значит, меня обманули? — крикнула Хараджа, придя в неописуемую ярость. — Хамид…

— Ах да! Хамид! Именно это имя взял себе Капитан Темпеста.

— Капитан Темпеста!

— Госпожа, — сказал поляк, увидев, что к ним подходят янычары из свиты Хараджи. — Мне кажется, здесь не слишком подходящее место для доверительного разговора.

— Ты прав, — отозвалась Хараджа, которая бледнела на глазах. — Следуй за мной!

— Говори, — приказала она, захлопнув за собой дверь. — Ты заявил, что Хамид — христианин?

— Это знаменитый Капитан Темпеста, он под Фамагустой победил в поединке Дамасского Льва, который выехал к стенам осажденного города, чтобы помериться силами с христианскими клинками.

— Хамид сразил Льва?

— И даже ранил его, госпожа. И вполне мог убить, но предпочел даровать ему жизнь.

— Значит, неправда, что этот юный христианин — друг Мулея. Он мне солгал.

— Нет, госпожа, не солгал. Турок и христианин больше не враги. Турок спас христианина, когда Мустафа приказал истребить всех до единого защитников злополучного города.

— Хамид — христианин! — тихо повторяла Хараджа, словно о чем-то задумавшись.

Потом вдруг пожала плечами:

— Турок или адепт Креста — какая разница? Он прекрасен, горд и благороден, а пророку не обязательно открывать сердца, свое или чужое.

Поляк ухмыльнулся.

— Прекрасен, а может, прекрасна, госпожа? — с язвительным смешком поинтересовался он.

Племянница великого адмирала поглядела на поляка почти с ужасом.

— Что ты хочешь этим сказать, капитан? — дрожащим голосом спросила она.

— Прошу прощения, госпожа, но прекрасен или прекрасна, горд или горда, благороден или благородна… — с тонким сарказмом продолжал поляк. — Так или иначе, а вы обманулись относительно истинной сущности Капитана Темпесты.

— Что ты сказал! — крикнула Хараджа, и кровь бросилась ей в лицо. — Что ты сказал? — повторила она, схватив капитана за руку и хорошенько тряхнув.

— А то, что этот красавчик Хамид или Капитан Темпеста на самом деле зовется Элеонорой, герцогиней дʼЭболи.

— Он женщина!

— Да, женщина.

Хараджа взвыла, как смертельно раненный зверь, и прижала руки к сердцу. Так она простояла несколько мгновений, бледная как смерть, а потом впала в дикую ярость.

— Меня взяли хитростью! Обманули! Надо мной насмеялись!

Она распахнула дверь и крикнула:

— Метюб!

Мусульманин, который курил, лежа на коврике в углу двора, вскочил и подбежал к ней.

Увидев Хараджу с искаженным лицом, горящими глазами и с пеной на губах, он решил, что поляк ее обидел, и замахнулся правой рукой, чтобы поразить его в горло, а левой выхватил из-за пояса ятаган.

— Нет, — сказала Хараджа. — Где твоя галера?

— Она всегда на якоре на рейде в Доце.

— Бери моего лучшего коня и скачи туда. Вели поднять паруса и догони галиот, который привел сюда этот Хамид… Они все христиане… они всех нас обманули… скачи, плыви и привези мне этого Хамида. Живого, слышишь, Метюб, он мне нужен живым.

— Слушаюсь, госпожа, — ответил турок. — Еще до заката мой «Намаз» догонит галиот, и я отомщу за тот удар шпагой, что нанес мне нахальный мальчишка.

Пока турецкий капитан и поляк-отступник стремительно скакали к берегу, чтобы задержать беглецов, галиот, подгоняемый свежим ветром, летел на всех парусах на юг, чтобы, прежде чем покинуть остров, зайти в залив Суда.

Герцогиня уже решила в последний раз повидаться с Дамасским Львом, которому была обязана собственной жизнью и освобождением виконта. И потом, она должна была вернуть ему корабль и найти себе другой, поскольку греки изъявили желание плыть с ней в Италию, чтобы там по возможности наняться на какое-нибудь судно или поступить наугад на военную службу.

Едва галиот прошел мыс, который скрывал его от глаз янычар и владелицы замка, герцогиня бегом спустилась в кубрик, где ее со вполне понятным нетерпением дожидался виконт.

Два крика раздались почти одновременно:

— Элеонора!

— Гастон!

ЛʼЮссьер обхватил ладонями прекрасное тонкое лицо девушки, глаза его горели. Их блеск усиливала лихорадка, мучившая исхудавшее от потери крови тело виконта.

— Я давно знал, Элеонора, что вы отправились на Кипр, — сказал он. — Надежда когда-нибудь увидеть вас поддерживала меня и позволяла переносить все муки, на которые обрекали меня мусульмане, и не сдаваться.

— Вы знали, Гастон! — вскричала герцогиня.

— Да, молва о подвигах Капитана Темпесты дошла до Хусифа и даже до болот.

— Но каким образом?

— Мне рассказал о нем один пленный христианин, которого схватили, когда он пытался выйти из города. Мы с ним вместе ловили пиявок. Он описал мне ваше лицо, а главное, сказал, что с вами рядом всегда находился Эль-Кадур. И я сразу догадался, что вы и есть тот капитан, которым так восхищается вся Фамагуста. Поверьте, Элеонора, в тот день я чуть с ума не сошел от радости. Вы — в Фамагусте! Я к тому времени уже так исстрадался от унижений и боли, что вряд ли какое-нибудь известие могло меня обрадовать и ободрить.

— И вот вы здесь, рядом, после стольких страхов, после всего этого ужаса… Разве это не кажется сном, виконт?

— Да, и я горд, что своим освобождением обязан вам, вашей храбрости и вашей твердой руке.

— Я сделала то, что любая женщина на моем месте сделала бы или хотя бы попыталась сделать, мой Гастон.

— Нет, моя Элеонора, — с живостью отвечал виконт. — Таким мужеством могла обладать только герцогиня дʼЭболи. Ни одна женщина не отважилась бы явиться сюда, в логово тигров и львов, которое вселяет ужас в самые храбрые сердца воинов-христиан. Думаете, я не знаю, что вы победили первый клинок мусульманского войска?

— Откуда вы узнали?

— Тот солдат, который рассказал мне, что вы и Эль-Кадур здесь, поведал и о поединке.

— Пустяки, — с улыбкой сказала герцогиня.

— Эти пустяки напугали христианских капитанов, — отвечал виконт.

— Им просто не повезло: они не учились искусству владеть оружием у лучшего снайпера и фехтовальщика Неаполя, — шутя произнесла герцогиня. — Этой победой я обязана моему отцу.

— И вашему мужеству, Элеонора.

— Ладно, Гастон, не будем больше об этом. Скоро я вас познакомлю со своим противником.

— С кем? С Дамасским Львом? — удивленно спросил ЛʼЮссьер.

— Мы направляемся к нему, это его корабль, и это он меня спас. Без его помощи мне бы не выйти живой из Фамагусты.

— А он нас не выдаст? — с тревогой спросил виконт.

— Не выдаст, он слишком благороден. И потом, если я обязана ему спасением, то он мне — жизнью.

— Я знаю: вы оставили ему жизнь, хотя имели полное право убить. Но я все равно не доверял бы этому турку.

— Не бойтесь, Гастон, этот мусульманин не такой, как другие.

— Но потом мы сразу отплывем в Италию, верно, Элеонора?

— Да, Гастон, больше нам на Кипре делать нечего. Республика бросила остров на произвол судьбы, и непохоже, чтобы она стремилась снова его завоевать. Мы поедем в Неаполь, счастливо там заживем и позабудем все горести прошлого. Мягкий климат залива быстро восстановит ваши силы после всех мучений, которым вас подвергла безжалостная Хараджа. Поднимемся на палубу, Гастон. Я не успокоюсь, пока мы не увидим берега Италии.

— Какая еще опасность может нам угрожать? — спросил виконт.

— Мне неспокойно, Гастон, — повторила герцогиня. — Я опасаюсь, что Хараджа станет нам мстить. Эта женщина очень жестока, обладает немалой энергией, и потом, в ее распоряжении галеры ее дядюшки.

— Мне говорили, что мусульманский флот стоит в Никозии, — сказал виконт. — Пока они сюда доберутся, мы будем уже далеко.

— Мы остановимся только, чтобы зафрахтовать другой корабль, и сразу отплывем по Средиземному морю на восток.

— Давайте поднимемся на палубу, Элеонора. Морской воздух действует на меня лучше, чем болотные испарения.

Он взял ее под руку и повел на верхнюю палубу.

Галиот уже вышел из бухты и легко скользил на юг по лазурным водам Средиземного моря.

Скалистые, изрезанные фьордами берега Кипра вырисовывались в семи-восьми кабельтовых.

— Как у нас дела, папаша Стаке? — спросила герцогиня у старого моряка, который приближался к ним, держа берет в руке.

— Отлично, синьора, галиот идет быстрее галеры. А синьор виконт доволен нашей изобретательностью?

— Дай руку, моряк, — отвечал ЛʼЮссьер.

— Это большая честь для меня, господин виконт, — смущенно сказал папаша Стаке.

— Жми смело, это встретились руки христиан.

— Честных христиан, синьор, — сказал старый морской медведь, пожав протянутую руку, — и всегда готовых поколотить этих мусульманских свиней. Уф! И зачем только Господь произвел на свет этих злобных бестий! Я бы их всех передушил, — прибавил он, яростно почесав нос, — и скормил бы акулам… нет, крабам!

Вдруг раздался голос:

— Добрый день, хозяин.

— А! Черный хлебушек явился, — пробормотал папаша Стаке, увидев, что за спиной виконта вырос араб. — Что-то у дикаря нынче похоронный вид.

Эль-Кадур молча подошел к виконту. Лицо у него и правда было невеселое, в черных глазах стояли слезы.

— Мой храбрый Эль-Кадур! — воскликнул виконт. — Как я рад тебя видеть!..

— И я рад не меньше твоего, синьор виконт, — ответил араб, стараясь придать лицу жизнерадостное выражение. — Теперь уж мы наверняка вызволили тебя из рабства. Ну вот, теперь ты счастлив, синьор.

— Да, безмерно счастлив. Надеюсь, мусульманам больше не удастся разлучить меня с женщиной, которую я люблю.

По лицу араба на миг, как вспышка молнии, пробежала судорога. Герцогиня, которая не сводила с него глаз, это заметила.

— Господин, — сказал Эль-Кадур, — теперь ты больше не нуждаешься в моих услугах. Я свое предназначение выполнил и хочу попросить тебя об одной милости, в которой хозяйка мне отказала.

— О какой? — спросил удивленный виконт.

— Не бери меня с собой в Италию.

— Эль-Кадур! — властно прервала его герцогиня.

— Бедный раб хотел бы вернуться на родину, — продолжал араб, сделав вид, что не услышал окрика хозяйки. — Наверное, жить мне осталось недолго, я чувствую, силы покидают меня, я страшно устал и хочу вернуться домой. Мне каждую ночь снятся бескрайние пустыни Аравии, зеленые пальмовые рощи с перистыми листьями и шатры, чернеющие на высохшей, но такой прекрасной равнине. Ее целует солнце, ее ласкают воды Красного моря. Мы, дети пустыни, живем недолго, а когда чувствуем приближение смерти, нам нужны только две вещи: ложе из песка и тень наших пальм. Попроси женщину, которую ты любишь, чтобы она дала свободу бедному рабу.

— Значит, ты хочешь покинуть нас, Эль-Кадур? — спросила герцогиня.

— Да, если позволишь.

— Но ведь ты вырос рядом с моей невестой, ты был ей защитой и спутником, почему же ты хочешь покинуть нас, Эль-Кадур? — спросил виконт. — Неаполь лучше Аравии, а герцогский дворец лучше шатра. Говори.

Араб прикрыл глаза. Герцогиня пристально на него смотрела. Она уже поняла, какое тайное пламя сжигает сердце дикого сына пустыни.

— Ты действительно этого хочешь, Эль-Кадур?

— Да, госпожа, — глухо ответил араб.

— И тебе не будет жаль твою хозяйку? Ведь ты с детства был ей другом.

— Бог всемогущ.

— Как только мы отплывем с Кипра, ты получишь свободу, мой верный Эль-Кадур.

— Благодарю, госпожа.

Больше он не сказал ни слова, завернулся в свой широкий плащ и уселся на носу, а виконт и герцогиня приветствовали матросов, выстроившихся вдоль борта.

Папаша Стаке и Никола снова подошли к ним.

— Синьора, — начал папаша Стаке, — вы не забыли, что у нас на борту экипаж шебеки?

— Турецкие моряки?

— Эти шелудивые псы крепко связаны и заперты в трюме галиота. Они могут представлять для нас немалую опасность, а потому я пришел спросить, что с ними делать.

— А вы как думаете?

— Я бы их так и утопил, со связанными руками и ногами, — не задумываясь ответил папаша Стаке.

— А я бы повесил их на реях, — отозвался Никола.

— Но они против нас не воевали и не сделали нам ничего плохого.

— Они турки, синьора.

— Правильно, папаша Стаке, и именно поэтому мы, христиане, должны проявить великодушие. Правда, Гастон?

Виконт кивнул.

— Что же нам, высадить на берег этих негодяев? — спросил старый морской волк, явно несогласный с таким неуместным великодушием. — Если бы мы попали к ним в лапы, то, ставлю мой берет против куска каната, акулы на славу попировали бы человечиной.

— Может, у тебя и есть причины им отомстить, но я, женщина, не могу позволить хладнокровно убить пленных.

Моряк с недовольным видом покачал головой и снова заговорил:

— Я забыл вам кое-что сказать, синьора. Матросы, которым вы поручили потопить шебеку, нашли в ее трюме два больших сундука, явно предназначенных владелице замка.

— Ты велел их открыть?

— Да, там лежали богатые наряды для турчанки. Принести их? Мне кажется, вам больше нет нужды носить мужскую одежду. Теперь рядом с вами синьор виконт, и он будет вам защитой. Это наш мужской долг — защищать вас грудью.

— Что ж, идея превратиться в мусульманскую даму меня забавляет. Больше нет резона оставаться Капитаном Темпестой или Хамидом.

— Вы станете еще привлекательней, Элеонора, — заметил виконт. — А вот дамам кружить головы больше не будете. Я знаю, Хараджа в вас влюбилась до безумия, искренне поверив, что вы мусульманский принц.

— Я могла бы вволю посмеяться над этой идиллией, если бы вы не были пленником. Узнай она всю правду сразу, не знаю, как дорого пришлось бы мне заплатить за обман.

— Да, из когтей этой гиены вы бы живой не выбрались.

— Надеюсь, она меня больше не увидит, разве что отправится меня разыскивать в Неаполь или в Венецию.

— Это будет затруднительно, синьора, — снова вступил в разговор папаша Стаке, который ненадолго отлучился, чтобы отдать матросам приказ принести ящики, предназначенные Харадже. — Мы еще не так далеко ушли, чтобы с уверенностью сказать, что мы выскользнули из ее когтей.

— Никто не мог сказать ей, что я женщина.

— Э! Кто знает, синьора, доносчиков везде хватает.

— Вы стали пессимистом, папаша Стаке?

— О нет, синьора. Я просто хочу поскорее оказаться у берегов Италии или хотя бы Сицилии. Меня беспокоит этот капризный ветер. Бриз слабеет, и боюсь, мы можем угодить в нежданный штиль.

— Но мы уже далеко от Хусифа.

— До него миль двадцать, синьора, не бог весть что.

— Но нам ничто не угрожает.

— Пока не угрожает.

— Тогда велите готовить завтрак, папаша Стаке.

— А я пойду пороюсь в сундуках моей невесты, — со смехом сказала герцогиня.

Подождав, когда она спустится по лесенке в каюту, Гастон взял под руку старого моряка, отвел его на нос и с тревогой спросил:

— Скажите, господин помощник капитана, вы действительно чего-то боитесь?

— Нет, господин виконт. То, что турки станут нас преследовать по морю, маловероятно, тем более мы потопили их шебеку. Но возможно, именно ее исчезновение и вызовет подозрения у Хараджи. Это очень хитрая женщина.

— Но ведь могла же шебека потерпеть крушение.

— При такой тихой погоде?

— Вы уверены, что не видели больше никаких кораблей возле Хусифа?

— Я весьма бегло осмотрел берег и не могу утверждать, что в какой-нибудь закрытой бухте или канале не прячется еще парусник.

— Мы хорошо вооружены?

— Четыре кулеврины на палубе, есть аркебузы, шпаг, мечей и щитов в достатке, патронов тоже хватает. Шебеки нам бояться нечего. Ей придется плохо, если вздумает нас преследовать или, не дай бог, пойдет на абордаж. Этот галиот — крепкое, хорошее судно, и одолеть его сможет разве что галера.

— Я не думаю, что здесь окажутся галеры, — сказал виконт.

— Ну разве что придут со стороны моря. В этом случае нам останется только высадиться на берег, и я это сделаю без колебаний. О! Вот и синьора! Клянусь всеми львами республики! Такая турчанка способна вскружить голову все пашам и самому султану!

Появившаяся на палубе герцогиня была чудо как хороша. До этого никто из присутствующих не видел ее в женском платье, кроме ЛʼЮссьера и Перпиньяно, которые любовались ею в Венеции.

Из предназначавшихся Харадже туалетов она выбрала костюм скорее грузинский, чем мусульманский, который выгодно подчеркивал ее смуглую кожу, черные глаза и длинные волосы цвета воронова крыла.

На ней был очень элегантный кулидже́, — короткая курточка в складку из красной, расшитой золотом парчи, с рукавами ниже локтя, с прорезями спереди, позволявшими видеть белую шелковую рубашку, — пирахен, которую носят грузинки и персиянки. Широкие, до щиколоток штаны из шелковой парчи были расшиты узорами из крошечных жемчужин, а на ногах красовались маленькие туфельки с узким, загнутым вверх носком. Бедра герцогини охватывала широкая полоса голубого шелка, доходившая до нижнего края курточки.

Волосы она заплела в мелкие косички, оставив два локона, обрамлявшие лицо и спускавшиеся до груди, и надела на голову крошечную чалму с круглой шапочкой, которую окружала белая вуаль.

ЛʼЮссьер молча застыл перед ней, не сводя с нее восхищенных глаз, а папаша Стаке, наоборот, вдруг словно обезумел: подбросил в воздух свой берет и заорал во всю глотку:

— Да здравствует наш капитан!

И ему ответил веселый хор мужских голосов:

— Да здравствует капитан!

Едва стих этот вопль восторга, как неожиданно раздалось отчаянное ругательство.

Все повернулись к корме.

На шканцах, сжав кулаки и пригнувшись, как зверь, готовый к прыжку, стоял Никола Страдиот. Лицо его было искажено, а глаза внимательно всматривались в линию горизонта на северном направлении.

— Эй, Никола, ты что, спятил? Какая муха тебя укусила? Все настроение испортил…

— Во имя Креста!.. — хрипло крикнул грек. — Там вдали трехмачтовый парусник обходит мыс Хусиф! Если это не галера республики, значит турецкая, будь она проклята! Вы только поглядите на этого хищника!

Крик Николы сразу охладил восторги экипажа по случаю появления красавицы-капитана.

— Это не просто ушат холодной воды, это уже бомба! — вскричал папаша Стаке, скрипнув зубами.

Виконт побледнел и с тоской взглянул на помертвевшее лицо герцогини.

— Трехмачтовик! — крикнул он и повернулся к Николе, который вглядывался в горизонт, сложив ладони домиком. — А вы не ошиблись?

— Нет, господин виконт, — отвечал грек. — У меня слишком хорошее зрение, чтобы я мог спутать галеру с шебекой или галиотом. Сейчас она развернулась, обогнув мыс Хусиф, и идет в открытое море прямо на нас.

— Шарахни меня сломанным якорем! — проворчал папаша Стаке и нахмурился. — Как же окаянная турчанка догадалась, что мы ничего общего не имеем с этим мошенником Магометом? А ну-ка поглядим… У меня тоже еще зрение хоть куда!..

Он быстро проскочил палубу и взлетел по лесенке на шканцы, а за ним ДʼЮссьер, герцогиня, Перпиньяно и Эль-Кадур.

— Поглядим, поглядим… Может, тебе приснилось, Никола? — ворчал он, подходя к кормовому фальшборту. — Быть того не может, чтобы мусульманские псы уже бросились за нами вдогонку. Что же у них за носы, если они чуют христиан на таком расстоянии? Может, их при случае приспособить трюфели искать?

Не переставая, по обыкновению, бормотать себе под нос, он подошел к греку, который на что-то указывал, протянув руку в северном направлении.

— Где эти паруса? — спросил он.

— Смотри.

— Ах ты, акулий потрох! Не может быть! Действительно трехмачтовик! Похоже, это галера.

— Венецианская или турецкая? — с тревогой спросил виконт.

— У меня на глазах линз нету, господин виконт, — отвечал старик. — С такого расстояния я бы и в подзорную трубу не разглядел, какой флаг на грот-мачте.

— Но ты точно не думаешь, что это венецианская галера? — спросила герцогиня.

— Уф! — фыркнул папаша Стаке, тряхнув головой. — С чего бы сюда явиться галере Светлейшей республики, если Кипр уже в руках турок?

— Значит, галера турецкая?

— Это более вероятно, синьора.

— И мы позволим себя догнать и потопить?

— Нам остается только высадиться на берег, — сказал, подходя, Никола Страдиот. — К несчастью, ветер совсем стих.

— Но берег далеко, — заметил папаша Стаке. — Чтобы преодолеть пятнадцать миль при штиле, нам потребуется не меньше восьми часов.

— Решайте сами, — сказал виконт. — А почему той галере удается поймать ветер?

— Она идет в открытом море, синьор, вне береговых мысов. Я по цвету воды вижу, там ветер не стих.

— Тогда давайте повернем на запад.

— Отойдем от береговой линии.

— У нас есть кулеврины и аркебузы, нас много, и мы, насколько я понимаю, полны решимости.

— Мы готовы скорее умереть, чем снова угодить в рабство, — сказал Никола. — Можете рассчитывать на моих людей, синьор.

— Что скажете, Элеонора? — спросил виконт. — Капитан Темпеста может дать дельный совет.

— В открытое море, папаша Стаке, — ответила герцогиня. — Мы не знаем, что это за судно: дружественное или вражеское. Если увидим, что там мусульмане, вернемся к берегу. Как думаете, папаша Стаке?

— Как бог свят! — воскликнул старик. — Я всегда говорил, что вас надо назначить адмиралом, вы того заслуживаете! Опытный моряк не рассуждал бы разумнее вас, синьора. Потравить шкоты, ребята! Поворачиваем на запад. Там ветер, а галиот не черепаха в болоте. Они нас пока не догнали, и потом, у нас есть пушки и ядра им в подарок. Готовимся к маневру, все огнестрельное и холодное оружие на палубу!

Пока матросы под командованием Перпиньяно, который, как мы уже говорили, знал толк в артиллерии, заряжали и готовили кулеврины, чтобы в случае чего можно было встретить врага бортовым залпом, остальные прилагали все усилия, чтобы вывести галиот в ту зону, где дует ветер.

Задача была не из простых: парусник находился слишком близко от берега, защищенного от ветра мысами. Однако за полчаса частью на парусах, частью на веслах удалось вывести его в открытое море и поймать бриз. Правда, бриз был слабоват и дул порывами.

Виконт и герцогиня с тревогой наблюдали за курсом галеры, которая была гораздо дальше от мысов и имела больше возможностей поймать ветер.

Обмануться насчет курса мощного парусника было уже невозможно. Его нос был нацелен точно на галиот, а все маневры с парусами производились, чтобы его догнать.

Галера была еще далеко, и трудно было определить, турецкая она или венецианская, однако наиболее вероятно, что на грот-мачте у нее развевался флаг пророка с полумесяцем, а не флаг республики со Львом Святого Марка.

— Они нас догонят? — спросила герцогиня.

— Боюсь, что да, — ответил виконт.

— А мы сможем противостоять абордажу?

— Галиот против галеры не выстоит.

— Значит, мы попадем в плен, — с тоской заключила Элеонора.

— Они нас пока не догнали. Этот папаша Стаке мне кажется опытным моряком, он не даст так просто себя схватить.

В этот момент у них за спиной послышался голос:

— Синьора, вы не забыли, что мой хозяин приказал мне заботиться о вас?

Герцогиня быстро обернулась. Перед ней стоял Бен-Таэль, слуга Дамасского Льва.

— Что ты хочешь? — спросила она.

— Мой господин велел мне, в случае если вам будет угрожать опасность, предупредить его, и мне кажется, момент настал.

— Ты тоже думаешь, это мусульманский корабль?

— Я только что слазал на самую макушку грот-мачты и убежден, что над парусами того судна развевается флаг пророка. К тому же у него очень высокий корпус, на галеру республики он не похож.

— И что ты думаешь делать?

— Хочу, чтобы вы разрешили мне добраться до берега и отправиться к хозяину раньше, чем меня схватят.

— Но до берега семь или восемь миль.

Слуга улыбнулся:

— Бен-Таэль — пловец, которому нет равных, к тому же он не боится акул.

— Но у нас пока нет уверенности, что галера нас настигнет. Посмотри: сейчас наш галиот идет очень быстро.

— Это верно, синьора, но на всякий случай надо подстраховаться.

Герцогиня бросила вопросительный взгляд на виконта.

— Можем ли мы рассчитывать на поддержку Дамасского Льва? — поинтересовался Гастон.

— Я твердо в этом уверена, — ответила герцогиня. — Он был очень признателен за то, что я сохранила ему жизнь.

— Тогда, если хочешь, ступай, — сказал ЛʼЮссьер, повернувшись к слуге. — Если мы увидим, что от галеры нам не уйти, мы высадимся на берег, и там ты сможешь нас найти.

— Вблизи Суды есть один потайной залив, мы там прятались. Ну, ты знаешь…

— Да, синьора. Я буду вас там ждать.

Он потуже затянул пояс, проверил, в порядке ли ятаган, сбросил плащ и, оставшись почти голым, легко перемахнул через фальшборт и скрылся под водой.

— Сто тысяч акул! Полундра! Человек за бортом! — завопил папаша Стаке. — Разворачиваемся!

— Успокойтесь, папаша Стаке, — сказала герцогиня. — Это раб Мулея-эль-Каделя направился к берегу.

— Что, этот бездельник испугался своих соотечественников? Пусть только вынырнет, я дам по нему заряд из аркебузы.

— Он плывет с моего разрешения. Хватит о нем. Как там галера?

— Да разбери ее холера! Чтоб она в преисподнюю провалилась! Чтоб лопнул от злости этот пес шелудивый, Магомет! — рявкнул старый моряк, который, похоже, вышел из себя. — Можно подумать, что у этого корабля запас ветра в трюме!

— Догоняет? — спросил ЛʼЮссьер.

— Да, господин виконт. Насколько я вижу, ветер там сильнее, чем здесь.

— Это турок! Турок! — раздался голос с верхушки грот-мачты.

— Да хранит нас святой Марк и его лев! — сказал папаша Стаке, швырнув в сторону свой берет. — Я с самого начала был в этом уверен.

— Что думаете предпринять, господин помощник капитана? — спросил виконт.

— Прижмемся к берегу и постараемся добраться до бухты Суда.

— Это единственное, что мы можем попытаться сделать, — раздался голос Николы Страдиота, который подошел к ним. — Но я сомневаюсь, что галера даст нам время на это.

— Она идет намного быстрее нас, и минут через десять мы окажемся под огнем.

— Потравить шкоты, готовься к развороту! Меняй кливера! — скомандовал грекам папаша Стаке.

Галиот, который шел на запад, повернул на восток.

К несчастью, у берега ветер был совсем слабый и неблагоприятный. Галера же, которая шла в открытом море при попутном ветре, быстро приближалась.

Минут через десять она почти поравнялась с галиотом и дала первый холостой залп, требуя, чтобы галиот остановился и поднял флаг.

— Вот мы и влипли! — крикнул папаша Стаке, готовый рвать на себе волосы. — При этом проклятом штиле мы дойдем до берега не раньше чем через три четверти часа. Господин виконт, вы, синьора, и все остальные, готовимся отразить нападение.

— Элеонора и Перпиньяно, на батарею! — скомандовал Гастон. — Там легче укрыться, чем здесь.

— А вы? — с тревогой посмотрела на него герцогиня.

— Мое место на палубе с Николой, Эль-Кадуром и папашей Стаке. Пока турки не пошли на абордаж, в вашей доблестной шпаге нет необходимости. Быстрее, Элеонора, они собираются дать по нам бортовой залп. Доверимся Богу и нашей храбрости.

Увидев, что она колеблется, он мягко, но властно взял ее за руку и увел на батарею, где Перпиньяно с семью греками уже готовил кулеврины к бою.

— Берегите себя, Гастон, — сказала герцогиня, обвив руками его шею. — Помните, я люблю вас.

— Я не подставлюсь под турецкие пули, — с улыбкой отвечал виконт. — Мы с ними старые знакомые, и как они не достали меня в Никозии, так и здесь облетят стороной. Не бойтесь, Элеонора.

— Но у меня нехорошее предчувствие.

— Оно у всех бывает перед боем, даже у самых храбрых. Вы это знаете, наверное, лучше меня, Элеонора, ведь вы были при штурме Фамагусты.

Его прервал второй пушечный выстрел, последовавший за холостым, и громкое ругательство Николы.

— Мое место на палубе, — сказал виконт, отстраняясь от герцогини. — Я должен быть там.

— Ступайте, храбрый мой.

Гастон ЛʼЮссьер обнажил шпагу и быстро взбежал по лесенке, а Перпиньяно уже кричал грекам:

— Готовьтесь к бортовому огню!

Когда Гастон ЛʼЮссьер выскочил на палубу, галера была не более чем в восьмистах шагах и шла параллельно берегу, пытаясь перерезать дорогу галиоту.

Мачты у нее были гораздо выше, и фор-брамсели набирали достаточно ветра, чтобы двигать корабль, обходя маленькие мысы и подъемы, а бедному галиоту доставались лишь редкие дуновения.

Первый боевой выстрел мусульман был сделан без промаха. Ядро, пущенное с хорошим прицелом, снесло верхушку флагштока латинского паруса с фок-рея. Падая, она чуть не ранила одного из греков.

Отправив первое железное послание, галера развернулась поперек ветра и показала все десять люков левого борта, из которых торчали черные жерла кулеврин.

Мусульманское судно было солидное: очень высокий ют и шканцы, широкие латинские паруса под марсом и прямой парус сверху. Тоннажем оно превосходило галиот по крайней мере раз в шесть.

На обеих палубах толпилось множество солдат в кирасах и шлемах, с пиками и саблями. Они выжидали момент, чтобы пойти на абордаж.

— Как думаете, — сказал виконт, подойдя к папаше Стаке, стоявшему у штурвала, — успеем мы дойти до берега раньше, чем турецкие пушки отправят нас на дно?

— Об этом надо спросить Магомета, господин виконт, — ответил моряк. — Но вполне вероятно, что именно в данный момент этот паршивый пес окажется немым и глухим. Чтоб его дьявол утопил в чане с расплавленной серой!

Тут с галеры прогремел еще один выстрел, и на палубу с грохотом свалилась бизань-брам-стеньга, срезанная чуть выше салинга.

И в тот же миг с батареи донесся голос лейтенанта Перпиньяно:

— Огонь!

Четыре кулеврины, все поставленные на правый борт, выстрелили почти одновременно, продырявив паруса галеры и подняв на воздух часть носового фальшборта, да еще разорвав в клочки немалое число аркебузиров.

— Черт побери! Вот залп, который стоит бутылки кипрского, нет, целого бочонка! — крикнул папаша Стаке. — Попейте кровушки своих солдат, собаки!

Мусульмане не замедлили ответить залпом из всех орудий с левого борта. Один за другим с нарастающим грохотом прогремели десять выстрелов, и на бедный галиот посыпались каменные и железные ядра, а он, из-за отсутствия ветра, не мог даже сманеврировать.

Левый фальшборт снесло напрочь почти целиком, вместе с двумя греками, убитыми наповал каменными осколками. С кормовой рубки сорвало крышу, и рубку сильно попортило, а ядра застряли во флорах и в корпусе, насквозь прошив трюм.

— Это называется «ураганный огонь», — сказал папаша Стаке, чудом увернувшись от летящих ядер. — Еще один такой залп — и нас всех разнесет.

Виконт бросился к люку, ведущему на батарею, и крикнул вниз:

— Раненых нет?

— Нет, — отозвался Перпиньяно. — Огонь, ребята!

Последние слова потонули в грохоте четырех кулеврин.

Галера, которая снова подошла ближе, получила сильнейший залп в бок и завалилась на правый борт, а одно из ядер полетело на шканцы, где было полно солдат, оставляя за собой кровавый след. Мусульмане подняли ужасный крик, а в них тем временем принялись стрелять аркебузы.

ЛʼЮссьер, Эль-Кадур и все, кто был на верхней палубе, вооружились ружьями и залегли за баррикадой, наскоро сооруженной между фок-мачтой и грот-мачтой из ящиков, бочонков и бухт канатов. Это они открыли огонь по юту и шканцам галеры.

Папаша Стаке и Никола пытались подвести галиот к берегу, но очень быстро убедились, что это бесполезно, поскольку с каждым отвоеванным кабельтовым ветер все больше слабел: его не пропускали высокие береговые мысы.

Галера подходила все ближе и ближе, собираясь взять галиот на абордаж. Ее экипаж в шесть-семь раз превосходил численностью экипаж галиота, и справиться с горсткой моряков для них не составило бы труда.

Тем временем пушечные залпы и выстрелы из аркебуз следовали друг за другом с возрастающим грохотом. Артиллеристы галиота под командованием Перпиньяно, непревзойденного наводчика, совершали чудеса, хотя им и не удавалось подорвать кулеврины мусульман.

Спустя четверть часа фок-мачта галиота, срубленная как раз под марсом, с грохотом рухнула на палубу, накрыв парусами и канатами всю баррикаду.

Виконт с трудом выбрался наружу и закричал:

— Все на палубу! Они идут на абордаж!

Но тут пуля, выпущенная из аркебузы, ударила ему прямо в грудь, и он упал, успев только крикнуть:

— О моя Элеонора!

Эль-Кадур и Никола, которые видели, как он упал, бросились к нему, а папаша Стаке вне себя завопил:

— Они ранили виконта!

Крик услышали на батарее. Перпиньяно и герцогиня, в тревоге, бледные как смерть, бросились вверх по лесенке, а солдаты, поняв, что дальнейшее сопротивление бесполезно, прекратили огонь.

Герцогиня кинулась к виконту.

— Гастон! — кричала она, заливаясь слезами.

ЛʼЮссьер, которого поддерживали Эль-Кадур и Никола, улыбнулся:

— Пустяковая рана… Не пугайтесь, Элеонора… Пуля прошла грудь навылет… может быть…

Больше говорить он не мог. По телу прошла судорога, он смертельно побледнел, широко открытыми глазами посмотрел на герцогиню и упал на руки Эль-Кадура и Николы.

Элеонора пронзительно вскрикнула, потом выпрямилась и погрозила галере кулаком:

— Гнусные подлецы! Вы его убили!

Она подняла шпагу, которую выронил виконт, и с отчаянным криком рассвирепевшего зверя бросилась на шканцы:

— За мной, мои храбрецы! Перебьем этих презренных гадов и сами погибнем!

Эль-Кадур, поручив ЛʼЮссьера Николе, одним прыжком поравнялся с герцогиней.

— Госпожа, — сказал он, — что ты делаешь? Синьор виконт всего лишь ранен. Зачем тебе искать смерти, если он может поправиться?

— Отойди, дай мне умереть!

— Нет. Мне велено тебя оберегать, госпожа. Тебя доверил мне твой отец. Смотри, турки тоже прекратили огонь, и Метюб делает нам знаки, чтобы мы сдавались.

— Метюб! — воскликнула герцогиня. — Капитан Хараджи! Мы пропали!

Силы вдруг покинули ее, она упала на бухту каната, закрыв руками лицо, и глухо зарыдала.

Тем временем галера вплотную подошла к галиоту с кормы, и мусульмане принялись бросать толстые кранцы, чтобы смягчить удар при абордаже, и закидывать абордажные дреки между вантами и линями грот-мачты.

Первым на шканцы галиота прыгнул Метюб в сверкающей кирасе и тяжелом бронзовом шлеме с поднятым забралом, а за ним человек двенадцать турок, все, как и он, в железных доспехах, вооруженные длинными пистолетами с дымящимся запалом и кривыми саблями с широким клинком.

— Счастлив увидеть тебя снова, синьора, — с насмешкой сказал он, обращаясь к герцогине. — Ты восхитительная женщина, и в этом платье нравишься мне гораздо больше, чем в том, что ты носила в замке. Так, значит, ты дочь паши Медины, а вовсе не сын. К несчастью для Хараджи.

Услышав эти издевательские слова, герцогиня вскочила, как львица, схватив шпагу, которую только что уронила.

— Ты, ничтожество! — крикнула она. — Однажды я тебя ранила перед племянницей Али-паши, а теперь я тебя убью! Защищайся, женщина тебя вызывает! Ты ведь хвастал, что ты лучший клинок мусульманского войска! Выходи, если не трусишь!

Турок отскочил назад и быстро выхватил из рук солдата пистолет.

— Струсил! Хочешь убить меня пулей! — кричала герцогиня в запредельном возбуждении. — А я ведь тебя атакую шпагой! Покажи, какой ты рыцарь, турок! Я женщина, но ты-то мужчина!

По толпе окруживших их моряков прокатился ропот. И этот ропот явно не одобрял поведение капитана Хараджи.

Красота и мужество герцогини поразили даже самых свирепых приверженцев пророка.

Один из офицеров схватил Метюба за руку и не дал ему выстрелить в храбрую женщину.

— Эта христианка принадлежит Харадже, и ты не можешь ее убить.

Капитан не сопротивлялся и дал себя разоружить.

— Рассчитаемся в Хусифе, синьора, — сказал он, и румянец залил его щеки. — Сейчас не время обмениваться ударами шпаги или сабли.

— Рассчитаешься с той, что победила Дамасского Льва и тебя! — крикнула герцогиня.

— Женщина!.. — раздались удивленные голоса.

— Да, я женщина, но я справилась с обоими!

Потом, отшвырнув шпагу, презрительно бросила:

— А теперь делай со мной что хочешь.

Турок стоял в нерешительности, колеблясь между глубоким восхищением, которое вызывала эта женщина, и ненавистью: ведь он-то сам перед всем экипажем выглядел рядом с ней ничтожным и жалким.

— Я вас арестую, — заявил он. — Я обязан доставить вас в замок Хусиф.

— Тогда свяжи меня, — с иронией отвечала герцогиня.

— Такого приказа я не получал. На моей галере имеются каюты.

— А что ты думаешь сделать с моими друзьями?

— Это Хараджа будет думать и решать.

— Немного подумаю и я, — раздался голос человека в костюме капитана янычар, который проталкивался сквозь толпу моряков.

В это время Перпиньяно отбивался от семи или восьми мусульман, а папаша Стаке поддерживал его, с небывалой щедростью раздавая тумаки, которые вряд ли нравились недругам Креста. Услышав голос капитана янычар, Перпиньяно вдруг встрепенулся, раскидал противников и бросился к нему.

— Изменник! — бросил он в лицо янычару. — Получай!

И, сильно размахнувшись, изо всех сил влепил ему пощечину, похожую по звуку на удар хлыста.

Капитан янычар выругался и крикнул:

— Ага! Ты меня узнал? Я очень рад, но за эту пощечину ты мне ответишь, и расчет пойдет не на цехины и не на партии в кости!

— Лащинский!

Герцогиня с презрением отпрянула, словно брезгуя прикоснуться к этому человеку.

— Он самый, Медведь Польских Лесов, — отозвался капитан с нехорошей улыбкой. — Христианин дал Кресту пинка и сделался правоверным магометанином.

— Подлый отступник! — крикнула Элеонора. — Ты позоришь христианство!

— Зато взамен я приобрел симпатии прелестных гурий, что населяют магометанский рай, — отвечал поляк в своей обычной издевательской манере.

— Покончим с этим, — вмешался Метюб, начиная терять терпение. — Отведите эту женщину в каюту, отнесите раненого в лазарет, а всех остальных гоните в трюм. Не стоит терять время на пустые разговоры. Повинуйтесь, матросы.

— Вот как турки отплатили честным людям, которые пощадили пленных, — сказал обессиленный папаша Стаке. — Я говорил, их надо было скормить акулам.

— На что ты намекаешь, старик? — спросил Метюб. — Что за пленные?

— Да те, которые сидят в трюме моего галиота и которых мы имели неосторожность пощадить.

— Это экипаж шебеки, что ли?

— Да.

— Значит, желая показать вам, что и мы можем быть великодушными, они вас не закололи.

— Ну да, и Фамагуста тому пример, — сказал Перпиньяно.

— Меня там не было, — сухо бросил мусульманин.

Потом, обернувшись к своим людям, сказал:

— Поторопитесь, ветер крепчает.

— Пусть раненого понесут мои люди, — властно сказала герцогиня.

— Пускай несут, — ответил турок. — Дайте дорогу, расступитесь.

ЛʼЮссьера положили на покрытую тканью доску, Никола постарался по возможности остановить обильно текущую из раны кровь, и четверо греков подняли носилки.

Бедный виконт, и так обескровленный болотными пиявками и измученный жестокими лишениями, которым его подвергла племянница паши, так и не пришел в себя.

Бледный как мертвец, с закрытыми глазами, он, казалось, не подавал никаких признаков жизни.

Герцогиня подошла к нему. Она была так же бледна, как ее жених, но на этот раз в глазах ее не блеснуло ни слезинки.

Мусульманам, которые внимательно ее разглядывали, ей хотелось показать себя достойной того имени, что она носила в Фамагусте. Капитан Темпеста, будь он мужчина или женщина, не мог проявить слабость даже перед лицом такого страшного несчастья.

Она осторожно взяла в руки голову раненого и долгим поцелуем поцеловала его в лоб.

— Ступай, мой храбрец, — шепнула она, словно он в своем беспамятстве мог ее услышать. — Элеонора за тебя отомстит.

Потом сделала знак грекам, державшим носилки.

Ряды турок расступились.

Четверо греков, за которыми шли Элеонора, Эль-Кадур и экипаж галиота, прошли по перекидному мостику на ют галеры.

Их быстро догнали Метюб и поляк, послав своих людей освободить экипаж шебеки, сидевший в трюме галиота в цепях.

— Несите его в лазарет, — сказал капитан Хараджи. — А ты, госпожа, следуй за мной.

— Почему ты не оставишь меня возле него? — спросила Элеонора. — Он мой жених.

— Я не получал приказа на этот счет, — ответил Метюб. — Это будет решать Хараджа, когда мы прибудем в Хусиф.

— Позволь хотя бы навестить его до захода солнца, перед тем как твоя галера причалит в заливе.

— Если это сможет доставить тебе удовольствие, я разрешу. Хотя ты и жестоко оскорбила меня перед матросами и победила в поединке перед лицом племянницы паши, развеяв легенду, что ни один клинок не может меня одолеть, кроме разве что Дамасского Льва, я тобой восхищаюсь.

Герцогиня удивленно смотрела на него: ей не верилось, что в этом мусульманине, наверное не менее жестоком, чем его соотечественники, может теплиться искра великодушия.

— Да, я восхищаюсь тобой, госпожа, — повторил турок, заметив ее удивление. — Я прежде всего солдат, и, будь мой противник мужчина или женщина, турок или христианин, я высоко ценю смельчаков, может даже выше, чем их ценит Хараджа. И я горд, что померился силами с той, что победила Дамасского Льва.

— Поэтому ты и позволишь мне навестить виконта?

— Да, нынче вечером.

— Ты велишь, чтобы его лечили?

— Как моего брата. Но при одном условии.

— Каком?

— Ты научишь меня, госпожа, тому секретному приему, о котором я даже не слышал, но которым ты меня сразила, клянусь пророком! Если бы ты захотела окончательно меня победить, я бы не командовал сейчас этой галерой. Я на твоем месте, наверное, не был бы столь великодушен, особенно в присутствии такой женщины, как Хараджа.

— А как ты думаешь, что сделает со мной племянница паши?

— Не знаю, госпожа, — ответил турок. — Хараджу невозможно понять до конца и тем более угадать, о чем она думает. Она капризна, как ветер, как волны Средиземного моря. Пойдем. Мне надо организовать буксировку галиота и еще много чего надо сделать.

Как ни хотелось герцогине пойти в корабельный лазарет, она покорно спустилась за турком в каюту на корме.

Они прошли кубрик, и Метюб остановился перед массивной дверью.

— Входи, госпожа, и будь спокойна. Пока ты на борту моей галеры, тебе нечего бояться.

— Я беспокоюсь о виконте.

— Сейчас с ним рядом корабельный врач, и он будет заботиться о нем, как если бы это был я.

Он открыл дверь и впустил герцогиню в уютную каюту, обставленную с поистине восточной роскошью. Он быстро запер за ней дверь и приказал двоим матросам, вооруженным саблями и пистолетами, которые спустились следом за ними:

— Никого не впускать. Вход разрешен только капитану янычаров.

Когда он снова поднялся на палубу, матросы уже взяли галиот на буксир, и галера медленно двинулась на север, снова поймав бриз, который возле берега был совсем слабым.

Не успел Метюб отдать несколько распоряжений офицерам и бригадирам гребцов, как к нему подошел поляк, который только что вышел из корабельного лазарета.

— Раненый очень плох, — сказал он. — Пулю извлечь невозможно, к тому же этот кусок свинца повредил важные органы.

— Легкое задето? — нахмурившись, спросил мусульманин.

— Левое пробито насквозь.

— Значит, он умрет?

— Ну… — сказал поляк, покачав головой, — удар меча был бы менее опасен.

— Это меня очень беспокоит, — сказал турок после короткого молчания. — Я обещал Харадже доставить их всех живыми.

— Подумаешь, одной помехой меньше.

— Зачем ты так говоришь, капитан?

— Мне пришла в голову одна идея. Скажи мне, ведь ты давно знаешь Хараджу. Как думаешь, что она сделает с Капитаном Темпестой?

— Тот же вопрос мне только что задала эта женщина. Пойди догадайся, что у шальной девицы на уме. Я не могу тебе ответить.

— Она ее убьет?

— Сдается мне, она сильно разъярилась против этой опасной фехтовальщицы.

— Я этого не допущу.

Мусульманин улыбнулся почти с сочувствием:

— Слушай, капитан, разве ты не знаешь, что Харадже покровительствует великий адмирал и плевать она хотела на Мустафу и даже на самого Селима?

— Ни боже мой!

— Эй, ты что, позабыл, что ты мусульманин? — рассмеялся Метюб.

— Ну, значит, клянусь бородой пророка!

— И что ты думаешь предпринять?

— Если я донесу на эту женщину, что она христианка, она должна будет принадлежать мне, — сказал поляк.

— Не думаю, что Хараджа с этим согласится, капитан.

— Горе ей, если задумает убить пленницу! — угрожающе рявкнул Лащинский.

— Ха! — хитро осклабился турок. — Тебе что, так нужна жизнь этой христианки?

— Я не обязан тебе объяснять, капитан.

— Ну и не надо.

— Где эта женщина?

— В третьей каюте по левому борту.

— Мне надо ее увидеть.

— Я не получал приказа тебе это запрещать, — сказал турок. — Но помни: ты не должен к ней прикасаться или прибегать к какой-нибудь грубости.

— Дьявол бы тебя побрал, пес турецкий, — прошептал поляк, уходя. — Будьте вы все прокляты, вместе с вашим Магометом!

В мрачном расположении духа он спустился по лестнице и сделал часовым знак отойти. Ключ торчал в замочной скважине, он повернул его и вошел в каюту:

— Вы позволите, синьора?

Герцогиня сидела на диване возле окна, выходившего на корму, погрузившись в свои мысли. Глаза ее пристально глядели в море, и, судя по слезам, блестевшим на длинных ресницах, мысли эти были невеселые.

— Синьора, — повторил поляк, решив, что она его не расслышала из-за шума волн, бившихся о корабль.

Герцогиня и теперь не пошевелилась.

— Да будь она неладна, эта борода пророка, и все турчанки, вместе взятые! — крикнул капитан, начав сердиться. — Сколько можно повторять? Я вам не раб какой-нибудь!

Герцогиня вздрогнула и вдруг вскочила, как львица, гордо выпрямившись перед Польским Медведем. Глаза ее горели, лицо залилось румянцем.

— Нет, вы не раб, вы предатель! — сказала она с дрожью в голосе. — Даже бедный раб не отрекся бы от своей веры, как отреклись вы, капитан Лащинский.

— А кондотьеру все едино: что Магомет, что Христос, что Крест, что Полумесяц, — отвечал поляк. — Зато вы не сможете угадать ни что у меня на уме, ни во что я верую в душе. И потом, своя шкура дороже любой религии.

— И вы явились сюда, на Кипр, где герои сражаются, зная, что их все равно ждет смерть, чтобы покрасоваться своей шпагой? Вы кого собрались защищать? Рычащего Льва Святого Марка или Полумесяц?

— А мне хватает просто ввязаться в драку, как и всем настоящим рыцарям удачи, синьора. Вера! Отечество! Для нас это пустые слова. Какая мне разница, на чьей стороне сражаться: русских или германцев, татар или китайцев, мусульман, христиан или буддистов? Но я сюда явился не для того, чтобы дискутировать, синьора. Эти мы займемся в более подходящем месте и в более подходящее время.

— Тогда для чего вы сюда явились, господин Лащинский?

Вместо ответа поляк высунулся в коридор удостовериться, что поблизости никого нет, потом аккуратно закрыл дверь и подошел к герцогине, которая смотрела на него с тревогой.

— Вам известно, куда везет вас Метюб?

— В замок Хусиф, — ответила Элеонора.

— Точнее, к Харадже, к племяннице паши.

— И что?

— Интересно, какой прием окажет вам эта женщина, снискавшая себе печальную славу беспощадной жестокостью?

— Да, она не особенно любезна.

— Могу вам сказать, она разъярена и не простит вам такого ловкого надувательства.

Герцогиня бросила на него быстрый и острый, как игла, взгляд.

— А! — глухо сказала она. — Значит, вы с ней виделись.

— Я этого не отрицаю.

— И конечно, сообщили ей, что я женщина, верно, господин любитель приключений и бывший христианин?

— Этого я вам не говорил, — ответил поляк, но смущенный вид его выдал.

— Врете, как и положено предателю! — гневно крикнула герцогиня. — О том, что я женщина, знали только вы и очень немногие из моих друзей, но они на предательство не способны.

— У вас нет ни одного доказательства, чтобы меня обвинять.

— Доказательство написано у вас на лице.

— Лицо часто обманывает, и хватит об этом. О господи! Не выводите меня из себя и дайте закончить! Я сюда пришел не как враг, а как друг, готовый всем рискнуть, только бы спасти вас.

— Вы!

— Но ведь я еще кое-чего да стою, а, синьора? Хоть я и отступник, мусульмане ценят меня больше, чем ценили христиане. И доказательство тому — форма, которую я ношу.

— И вы явились сюда, чтобы меня спасти?

— И вас, и остальных.

— И виконта?

Поляк секунду колебался, потом сказал:

— Да, если вы так хотите и если он выживет.

— О боже! — побледнев, вскричала герцогиня. — Его рана может оказаться смертельной?

— Смертельной вряд ли, но очень тяжелой — да, и не знаю, сможет ли он выкарабкаться. У этих проклятых турок есть такие специальные пули, которые раскалываются, войдя в кость.

Герцогиня упала на диван, закрыв лицо руками, и разрыдалась.

— Полноте, — сказал поляк. — Мне жаль видеть ваши прекрасные глаза в слезах, да и Капитан Темпеста не должен выказывать слабость ни перед кем. Впрочем, я же не сказал, что корабельный врач считает раненого безнадежным. Я видел, как выздоравливали и не от таких ран, когда воевал с русскими татарами.

— Может быть, вы и правы, — сказала герцогиня, утерев слезы и встав с дивана. — Скажите, чего вы хотите?

— Я уже сказал: спасти вас всех.

— Вы раскаиваетесь, что отреклись от Креста?

— И да и нет, — покачав головой, сказал поляк.

— И как же вы сможете нас спасти?

— Для начала нельзя позволить, чтобы галера причалила к замку Хусиф. Если вы попадете в руки Хараджи, все будет кончено, а я не хочу, понимаете, не хочу, чтобы она вас убила.

— А вам-то что за важность?

— Гораздо больше, чем вы думаете, — ответил поляк, пристально глядя на нее.

— Объяснитесь.

— А вы еще не поняли?

— Нет.

— Спасая вас, я, отступник, подвергаюсь сильнейшей опасности. Если дело вскроется, меня наверняка посадят на кол.

— Несомненно, — сказала герцогиня, которая внимательно его слушала.

— Следовательно, я имею право на компенсацию за риск.

— Вы хотите денег? Я достаточно богата, чтобы заплатить любую сумму, какую назовете.

Поляк поморщился:

— Рыцарям удачи хватает на жизнь доброго меча и жалованья. Они большего не требуют, а если возникает нужда в деньгах, они добывают их грабежом.

— Тогда что же вы просите? — с тревогой спросила она.

— Что я прошу? — поколебавшись, сказал поляк. — Вашу руку.

— Мою…

— Руку!

Герцогиня была так изумлена, что несколько мгновений не могла найти слов, чтобы ответить.

— Вы, должно быть, шутите, капитан, — произнесла она наконец, сделав над собой невероятное усилие, чтобы преодолеть возмущение. — А как же виконт?

— С ним придется расстаться.

— Неужели вы любите меня?

— О господи! Я вас сразу и полюбил, и возненавидел. Полюбил за красоту, храбрость, доброжелательность и ваше имя… А возненавидел за то, что ваша шпага одолела шпагу Польского Медведя. Если вы согласны, то галера загорится и никогда не вернется в Хусиф.

Герцогиня молчала, задумавшись, но глаза ее сверкнули огнем.

— Вы принимаете условие? — спросил капитан.

— Да, — ответила герцогиня. — Виконт — человек уже конченый. Но смотрите, вы должны спасти всех. Поклянитесь!

— Клянусь на Кресте и Полумесяце, — сказал поляк. — Дайте вашу руку.

Герцогиня, содрогнувшись, вложила свою руку в мозолистую ладонь кондотьера.

— Сегодня ночью галера вспыхнет от трюма до макушек мачт. Прощайте, моя нежная невеста. Вы не пожалеете о своем решении.

Он открыл дверь и бесшумно вышел.

Герцогиня стояла неподвижно, нахмурив лоб и прижав руки к груди, в глазах ее разгорался недобрый огонь.

— Проклятый предатель! — воскликнула она наконец. — Я провела Хараджу, проведу и тебя. Я-то ведь на Кресте не клялась.

В то время как в каюте разворачивалась эта сцена, папаша Стаке, запертый в трюме галеры, ругался на чем свет стоит, посылая к дьяволу, на луну, на солнце и в самый ад Магомета и всех его приверженцев.

Неугомонный и очень рассерженный, старый морской волк взрывался, как мусульманское каменное ядро.

— Нас схватили! — орал он, ударяя себя по голове и дергая за редкую седую бороду. — Что же, значит, ни Крест, ни Полумесяц за нас не заступились?.. Ну это уж слишком! Туркам везет, но час настал, пора с этим покончить! Так не может дальше продолжаться, иначе я сам заделаюсь презренным отступником! Что вы на это скажете, синьор Перпиньяно?

Лейтенант, сидевший рядом с Эль-Кадуром, обхватив голову руками, не счел нужным отвечать на гневные вопли помощника капитана.

— Эй, вы, акульи туши, потрошенные, сожранные, а потом зажаренные!.. Вы что там, передохли все?.. Так и дадите себя привезти в замок Хусиф и насадить на те железные жерди, что торчат на башнях? Разорви меня сто тысяч каменных и железных бомб! Я на такое не согласен! У меня нет ни малейшего желания кончить свою жизнь на такой палке или дать содрать с себя шкуру, как со старого осла.

— Ну ладно, папаша Стаке, что вы предлагаете? — спросил лейтенант, очнувшись от апатии.

— Я?! — свирепо крикнул папаша Стаке. — Взорвать, к чертовой матери, эту галеру со всей командой! Кроме нас, конечно.

— Валяйте, — с иронией сказал Эль-Кадур.

— А ты что, корка черного хлеба, думаешь, я не сумею поджечь порох на галере? Ты не венецианец и не далматинец, и потому мне тебя жалко.

— Я тоже чего-нибудь да стою, и в Фамагусте я это доказал.

— А я что, не доказал? — взвился папаша Стаке. — Я взорвал башню, как раз когда турки пошли на нее приступом, и всех их отправил в мир иной: кого в рай, кого в чистилище, а кого в ад, а некоторых на свидание с гуриями, в зависимости от грехов. А ты, черная корка, думаешь, что моряк стоит меньше, чем сухопутный житель, да к тому же еще житель песков?

Эль-Кадур собирался ответить что-то нелицеприятное, но тут Перпиньяно положил конец дискуссии, спросив у разбушевавшегося старика:

— Растолкуйте, папаша Стаке, что вы такое задумали?

— Послать ко всем чертям эту галеру раньше, чем она дойдет до залива Хусиф.

— Я бы тоже не прочь, да не знаю как.

— Надо подумать.

— У вас есть какая-нибудь идея?

— Есть, только, к несчастью, инструментов нет.

— А какие нужны?

— Несколько топоров, стамеска — в общем, те, которыми можно продырявить корпус.

— Продырявить?

— Сделать большую дыру в днище и потопить галеру.

— Но у нас нет даже ножа, папаша Стаке.

— К сожалению, синьор Перпиньяно, — отозвался старый морской волк.

— Похоже, у меня есть идея получше, — раздался вдруг голос Николы Страдиота, который до сей поры даже рта не открывал.

— Давай выкладывай, грек, — сказал папаша Стаке. — Не зря же твои соотечественники слывут самыми хитрыми из всех левантинцев и даже жителям Смирны дают фору.

— Турки отобрали у меня оружие, но оставили огниво и трут.

— Сгодится, чтобы раскурить трубку, если, конечно, иметь хоть немного табаку, — заметил старик.

— А еще сгодится, чтобы поджечь корабль, — очень серьезно сказал грек.

Папаша Стаке подскочил.

— Ну я же говорил, греки хитрее всех! — вскричал он, ударив себя по лбу. — Да у меня просто кроличьи мозги!

— Вы хотите поджечь галеру, Никола? — изумился Перпиньяно.

— Да, синьор: это единственный способ ее остановить.

Сам того не зная, грек высказал ту же идею, что и поляк. С одной стороны, это была, пожалуй, единственная осуществимая идея, но, с другой стороны, он не подумал о том, как удастся горстке безоружных людей справиться с турецким экипажем, в десять раз превосходящим их численностью.

— Что вы об этом думаете? — спросил Никола, видя, что, и старый моряк, и лейтенант молчат.

— Думаю, поджариваться будет не слишком весело, — отозвался Перпиньяно.

— Я собираюсь не трюм поджечь, — сказал грек. — Сначала мы вскроем люк и подожжем склад швартовых и запасных парусов. А если не получится, постараемся пробиться через палубный люк, который изрядно источен червями.

— А если наверху нарвемся на часового?

— Свернем ему шею, — сказал папаша Стаке.

— Как думаете, когда мы войдем в залив Хусиф? — спросил Перпиньяно.

— Не раньше полуночи, — ответил Никола. — Бриз не усилится до захода солнца. Я хорошо знаю здешние ветра, я много лет добывал кораллы на этом участке моря.

— А герцогиня? А виконт? Мы сможем их спасти?

— Берег недалеко, на борту есть шлюпки, и доплыть до берега будет нетрудно. И потом, нам на помощь должен прийти Дамасский Лев. Его слуга уже, наверное, до него добрался.

— Вот замечательный человек, — сказал папаша Стаке. — Пошли проверим люк и посмотрим, удастся ли его вышибить хорошим пинком.

Все трое встали, и, поскольку трюм освещался узенькой полоской света, идущей сквозь щель в люке, найти его не составило труда.

Едва папаша Стаке надавил рукой на люк, как тот вдруг открылся.

— Да он не был закрыт! — удивился он.

— Потому что это я отодвинул железную щеколду, — раздался голос.

Моряк, лейтенант и грек разом вскрикнули:

— Отступник!

— Он самый, — с обычной иронией отозвался поляк. — Явился от герцогини, чтобы вас спасти.

Он спустился по узкому трапу и оказался лицом к лицу с тремя людьми, которые были готовы скорее броситься на него и придушить, чем поверить его словам.

— Вы пришли… чтобы нас спасти? — изумился папаша Стаке, уперев руки в бока. — Вы! Да бросьте шутить, синьор! Шутка может вам дорого стоить, предупреждаю!

Поляк пожал плечами и сказал, обращаясь к лейтенанту:

— Поставьте кого-нибудь из своих людей возле люка, пусть постережет. То, что я вам сейчас скажу, туркам знать не надо, на кону моя шкура.

— На барабан бы ее натянуть, — проворчал папаша Стаке. — Небось, пружинила бы лучше ослиной.

Лейтенант жестом велел Эль-Кадуру подняться по трапу и сказал:

— Если кто-нибудь появится, сразу предупреди.

Араб бесшумно вылез наверх.

— Говорите, капитан, — произнес лейтенант.

— Вы тут кое-что замышляете, верно?

— Мы? — Брови папаши Стаке поползли вверх.

— Я слышал, о чем вы говорили.

— Да, мы говорили о луне, точнее, задавали себе вопрос, есть ли у нее глаза, нос и рот.

— Шутки в сторону, — с раздражением бросил поляк. — Сейчас не время. Вы строили планы, как поджечь галеру.

— Вы что, колдун? — подал голос лейтенант.

— Нет: я вас подслушивал за переборкой. О, не пугайтесь, ваша идея полностью совпадает с моей.

— Как! Вы…

— Я задумал поджечь корабль и уже согласовал это с герцогиней.

— Ничего себе! — воскликнул папаша Стаке. — Невероятное дело! Как могут думать в одну сторону мозг отступника и мозг грека-христианина?

Поляк сделал вид, что не услышал, и продолжал:

— Мне известно, что у вас есть огниво и трут, верно?

— Есть, — ответил Никола.

— И вы хотели подобраться к запасным парусам и флагштокам.

— Верно, — сказал Перпиньяно.

— Я полностью одобряю ваш план. Ночью я приду и отодвину щеколду люка.

— Подождите, синьор, — вмешался папаша Стаке, который никому не доверял. — Где гарантия, что вы нас не надуете? Не устроите засаду и не сдадите нас туркам? Это вполне может случиться.

— Я бы тогда сюда не пришел, — отвечал поляк. — И потом, вовсе не трудно было бы подмешать вам яд в еду и отправить вас в иной мир. Но я даю слово чести.

Папаша Стаке прикрыл глаза и вытянул губы трубочкой:

— Гм! Что-то эта честь больно смердит.

Поляк и на этот раз сделал вид, что не расслышал.

— Ну так что? — спросил он, глядя на Перпиньяно.

— Раз вы даете честное слово нас не выдать, мы готовы пойти на любую авантюру, чтобы спасти герцогиню и виконта ЛʼЮссьера.

— Значит, договорились?

— Да, капитан.

— Минуточку, синьор, — вмешался Никола Страдиот. — Ветер крепчает?

— Нет, все еще держится штиль, и корабль делает не больше двух узлов в час.

— Когда дойдем до рейда Хусифа?

— Если ветер не усилится, то не раньше завтрашнего утра.

— Сколько еще осталось пройти?

— По меньшей мере миль сорок, — отвечал поляк.

— Этих сведений мне достаточно.

— Тебе достаточно, а мне нет, — сказал папаша Стаке. — Я бы хотел знать, есть ли часовые на палубе.

— Никого, — ответил поляк.

— А где хранятся паруса и прочий запасной инвентарь?

— Под рубкой.

Папаша Стаке вздрогнул:

— А мы не сожжем герцогиню, которую держат в каюте под рубкой, насколько я знаю?

— В это время она будет у господина ЛʼЮссьера. Я все продумал и все рассчитал. Можете поджигать, ничего не опасаясь. Постарайтесь наилучшим образом убить время и не сомневайтесь, что в нужный момент люк будет открыт. Скоро увидимся в шлюпках галеры.

Отступник повернулся к ним спиной, осторожно поднялся по трапу и задраил люк.

— Господин лейтенант, — сказал папаша Стаке, когда Эль-Кадур спустился вниз. — Вы доверяете этому человеку?

— Мне кажется, на этот раз он не врет, — ответил Перпиньяно. — Кто знает? Может, в его душу закралось раскаяние…

— Темное дело, очень темное, — покачал головой старый моряк. — Ладно, посмотрим! Умереть от турецких сабель или в пасти акулы — в общем-то, один черт! Раз-два — и конец, и, как говорят у нас, «спокойной ночи всем, и музыкантам тоже».

Полчаса спустя двое юнг и четверо матросов, вооруженных саблями и пистолетами с дымящимся запалом, принесли пленникам две корзинки с оливками, черным хлебом и кусками солонины.

Ни греки, ни друзья герцогини не обменялись ни единым словом с этими мерзкими типами, которые смотрели на них с такой свирепостью, что даже у папаши Стаке мурашки пошли по коже, хотя его трудно было чем-либо напугать.

Когда мусульмане убрались восвояси, а еда была съедена, лейтенант предложил всем немного вздремнуть, учитывая, что им вряд ли придется поспать после заката.

Они поудобнее улеглись на старых, покрытых плесенью грот-брамселях, которыми был завален трюм, и сразу заснули, несмотря на все треволнения.

Папаша Стаке проснулся первым и принялся будить остальных. В трюме царила полная темнота, и ни один лучик света больше не проникал сквозь люк.

— Черт побери! — вскричал старый морской волк. — Мы дрыхли, как сурки! Правда, после побега у нас была бессонная ночь. Эй, сони, просыпайтесь!

Перпиньяно, Эль-Кадур и греки, зевая, поднялись.

— Что, уже ночь? — спросил лейтенант.

— Солнце, должно быть, село уже давно, — отозвался папаша Стаке. — Скорее, не будем терять время и посмотрим, можно ли уже подпалить неверных.

— Все готовы? — спросил лейтенант.

— Все, — в один голос ответили греки.

— Пошли!

Они на ощупь, держа друг друга за куртки, отыскали трап и поднялись к люку. Папаша Стаке шел впереди, уверяя всех, что он хорошо видит в темноте. Он резко толкнул люк, и тот открылся без малейшего сопротивления.

— Надо же! — пробормотал он. — Неужели этот сукин сын действительно раскаялся? Одной души дьявол не досчитается.

Он вылез первым и внимательно вгляделся в темноту. На палубе никого не было, не светилось ни одного огонька.

— Захоти турки сейчас нас расстрелять, им будет трудно собрать нас вместе, — пробормотал он себе под нос.

Он вслушивался и вглядывался в темноту, пока все остальные, сняв башмаки, чтобы не топать, собирались вокруг него.

— Никого? — вполголоса спросил Перпиньяно.

— Подождите, дайте еще послушать.

С верхней палубы доносились тяжелые шаги часовых, на твиндеке[15] поскрипывали пиллерсы, вторя усилию корабля двигаться вперед, в борта мерно бились волны.

— Похоже, никому до нас нет дела, — сказал папаша Стаке. — Молчание и тайна, как выражаются в трагедиях. Держитесь вместе, а появится хоть один турок, душите его немедленно, причем так, чтобы он пикнуть не успел.

— Пора, — прошептал Перпиньяно, — может быть, залив Хусиф уже недалеко.

— Не нагоняйте страху, синьор, — отозвался старик. — Сейчас это ни к чему.

Он прислонился к борту и медленно, с величайшими предосторожностями двинулся вперед. За ним, ухватившись за его куртку, шел Перпиньяно, потом Никола, а потом и остальные, держась за руки, чтобы не потерять друг друга в темноте.

Папаша Стаке и в самом деле видел в темноте, как кошка, он обошел все бортовые кулеврины, ни разу не споткнувшись и не разбив себе носа.

Дойдя до кормовой части твиндека, он пошел вдоль переборки, нащупывая руками дверь, ведущую в склад, где хранились запасные паруса, швартовы и инвентарь.

Найдя ручку, старик повернул ее и толкнул дверь. Она открылась без усилий.

— Отступник сдержал свое обещание, — прошептал он, глубоко вздохнув. — И на этот раз Польский Медведь умрет.

Он обернулся к товарищам и сказал:

— Стойте здесь, а мне дайте огниво и трут.

— Вот они, папаша Стаке, — отозвался Никола.

— Трут сухой?

— Займется сразу.

— Прекрасно: через полминуты все будет сделано. Не шевелитесь, а главное — не разговаривайте.

Старый помощник капитана взял огниво и трут и на четвереньках нырнул в помещение склада. Перед ним громоздились ящики, канаты, флагштоки, цепи, свернутые паруса, нашелся даже бочонок смолы. Чтобы посветить себе, он зажег трут.

— Э, да тут все просмолено, ох и полыхнет! Поджарит Полумесяц!

Бочонок со смолой стоял совсем рядом, и папаша Стаке, собрав несколько горстей пеньки, поджег их, а потом раскидал по парусам и бросил на бочонок.

Сначала он увидел облако дыма, а потом блеснуло пламя, и старик бросился наружу, оттолкнув Николу и Перпиньяно, которые уже собирались лезть за ним.

— Бегом в трюм! — прошептал он. — Через полчаса вся галера будет в огне!

Солнце только что село, когда Метюб, как и обещал, спустился в каюту к пленной герцогине, чтобы сопроводить ее в корабельный лазарет, где метался и стонал виконт, у которого судовой врач безуспешно пытался извлечь пулю из груди.

Герцогиня его ждала. Она провела день в большой тревоге, поскольку ни с кем не виделась и не имела никаких известий о своем женихе. Лащинский тоже не показывался, скорее всего, чтобы не вызвать подозрений. После трагических переживаний, выпавших на долю Элеоноры, ее неуемная энергия, казалось, угасла.

— Ну, как там? — спросила она с тревогой.

— Хусиф еще не показался на горизонте, — ответил Метюб, пребывая в дурном расположении духа. — Штиль продолжается, и галера движется как черепаха.

— Я спросила не про Хусиф, — сказала герцогиня. — Меня волнует состояние виконта.

— Врач пока ничего не может сказать, синьора. Пуля все еще в теле пациента, и извлечь ее не получается.

— Значит, он умрет! — испуганно вскрикнула Элеонора.

— Что ты такое говоришь, синьора? Я в Никозии тоже получил пулю в грудь, и никто не смог ее вытащить, однако я до сих пор жив, и она меня ни капельки не беспокоит. Когда ей надоест шляться по моему телу, она обнаружится где-нибудь под кожей, и я ее сам выну, сделав простой надрез.

— Ох, от ваших слов у меня отлегло от сердца.

— Не могу сказать, что состояние виконта так уж хорошо. Рана тяжелая, и быстро она не заживет.

— Я могу увидеть его?

— Я ведь тебе обещал. Но прежде чем мы дойдем до Хусифа, ты научишь меня твоему знаменитому удару. Мне не терпится его усвоить.

— Научу, но не сейчас. Завтра, когда подойдем к Хусифу, или уже у Хараджи.

— О, только не при ней, — живо отозвался мусульманин. — Другой возможности может уже не представиться.

— То есть вы хотите сказать, что она убьет меня раньше, чем я научу вас этому приему? — сказала герцогиня с горькой иронией.

— Я не в состоянии угадать мысли этой странной женщины, — отвечал Метюб. — Пойдем, синьора, надо торопиться, уже стемнело.

Он снял с себя белый шерстяной плащ с широкой красной полосой по подолу и с серебряными кистями и накинул его на плечи герцогини, надвинув ей капюшон до самых глаз.

— Пойдем, синьора.

Они вышли из каюты и поднялись на палубу. У бортов дежурили редкие часовые, поскольку в этот час море было спокойно, царил штиль, который на недели обездвиживал корабли, курсировавшие в межтропических зонах.

Однако герцогиня сразу заметила человека в длинном темном плаще, он махнул ей рукой.

Это был поляк.

Вслед за Метюбом она пересекла верхнюю палубу, спустилась на батарею, освещенную двумя фонарями, и вошла в узкое помещение, служившее лазаретом.

В палате было две дюжины подвесных коек, чтобы раненые и больные не страдали при сильной качке. На одной из коек, сгорбившись, сидел старый турок с длинной белой бородой, желтым пергаментным лицом и смуглой, как у арабов, кожей.

— Он там, — сказал Метюб, обернувшись к герцогине. — Я подожду тебя на палубе.

Герцогиня подошла к койке, над которой горела подвешенная на стене лампа.

Старый турок, услышав слова капитана, быстро отодвинулся в сторонку.

Виконт, казалось, спал. Он был все так же бледен, лицо покрывали капли липкого пота, под глазами залегли темные синие круги. Он дышал со свистом, и в глубине груди слышалось глухое бульканье, словно кровь пыталась прорваться наружу сквозь рану.

— Он умирает? — спросила герцогиня у врача, который смотрел на нее с живым интересом.

— Нет, госпожа, — ответил старик на мягком наречии сынов пустыни. — Не бойся, по крайней мере пока.

— Он поправится?

— Все в руках Аллаха.

— Если ты настоящий табиб,[16] ты должен знать.

— Магомет велик, — только и сказал врач.

— Гастон! — нежно прошептала герцогиня. — Мой Гастон!

Раненый, видимо, действительно задремал, но он открыл глаза, и в них вспыхнула бесконечная радость. На миг его щеки даже чуть порозовели, но только на миг.

— Вы… Элеонора… — прошептал он еле слышно. — Эта… пуля… эта… пуля…

— Не разговаривайте, — властно приказал врач. — Рана очень тяжелая.

— Ты ведь спасешь его, правда? — сказала герцогиня. — Ты ведь замечательный табиб.

— О да, — пробормотал турок, нервно погладив белую бороду. — Этот господин не умрет.

На губах виконта появилась еле заметная улыбка, он стиснул зубы, чтобы сдержать стон.

Увидев, что он опять собирается заговорить, врач поспешил сказать:

— Не говорите ничего! Вы что, хотите убить себя?

— Да, да, Гастон, молчите, — сказала Элеонора. — Так надо, чтобы выздороветь.

Виконт не разомкнул губ, только взял руку герцогини и лихорадочно ее сжал.

— Нет, — прошептал он. — Нет… вы этого не хотите…

Он на миг прикрыл глаза, потом широко открыл и пристально посмотрел на невесту.

— Что, Гастон? Что вы хотите? — спросила она.

— Любите меня… Пусть смерть… меня уже схватила… видеть вас… как в ту ночь… в Венеции…

— Вам нельзя говорить! — в третий раз вмешался врач. — Я головой отвечаю за ваше выздоровление.

В этот момент раздался отчаянный крик одного из часовых, что стояли на палубе:

— Пожар! Пожар!

Табиб одним прыжком подлетел к двери, а герцогиня ринулась к батарее, крича во весь голос:

— На помощь! Галера горит!

В глубине узкого помещения появился поляк.

— Не пугайтесь, синьора, — сказал он, быстро подойдя к герцогине. — Когда возникнет серьезная опасность, я приду спасти вас и господина ЛʼЮссьера. Никуда отсюда не уходите и полностью мне доверьтесь. Я иду освободить ваших моряков.

— Но в первую очередь виконта, не забывайте об этом, — угрожающе произнесла герцогиня.

— Я поклялся, — сказал поляк. — И не давите на меня, иначе я не сдержу обещания. Будьте спокойны, все кончится хорошо.

— А они не смогут погасить огонь?

На губах поляка заиграла ироническая улыбка.

— А какими помпами? Я все предусмотрел.

И он быстро поднялся на палубу, где уже царила паника.

Все свободные от вахты часовые высыпали из кают-компании и общими усилиями старались справиться с огнем, который разбушевался не на шутку, судя по клубам густого вонючего дыма, вырывавшимся из открытого кормового люка.

Поляк подбежал к Метюбу, который раздавал приказы направо и налево, перемежая их ругательствами.

— В каком месте загорелось?

— Кажется, на складе запасного инвентаря, — в ярости ответил турок.

— А кто мог устроить поджог?

— Кто, кто! Эти собаки-христиане, ясное дело.

— Да ты совсем голову потерял, капитан. Они заперты в трюме на носу, а загорелось на корме. Лучше вели их освободить, и мы пошлем их на помпы. При таких обстоятельствах любые руки не лишние.

— Ты прав, — сказал Метюб. — Иди освободи их и отправь работать.

Поляку только это и было нужно: он боялся, что турки обнаружат открытый засов на люке.

Пока экипаж, немного успокоившись, воевал с огнем, поляк спустился на твиндек, а потом в трюм.

Греки, Перпиньяно, Эль-Кадур и папаша Стаке сгрудились у трапа и внимательно прислушивались к звукам, доносившимся с верхней палубы.

— Вылезайте! — крикнул поляк, просунувшись в люк.

— Загорелось? — спросил Перпиньяно, который стоял ближе всех к выходу.

— Еще как! — ответил поляк.

— А моя госпожа? — с тревогой произнес Эль-Кадур.

— Она вне опасности, не бойся.

— Я хочу ее видеть, — не унимался араб.

— Ступай к ней, если хочешь, и оставайся ее охранять. Она в лазарете. А вы быстрее вылезайте, и упаси вас бог проболтаться.

Отряд бросился на твиндек, уже охваченный густым дымом, сильно пахнущим смолой, и выскочил на палубу.

— Эй, христиане, к помпам! — крикнул Метюб, едва завидев их.

— Только не я, — сказал Никола, подойдя к поляку.

— Это почему?

— А о галиоте вы позабыли, синьор?

— Что ты собираешься делать, Никола?

— Подожду, пока искры попадут сюда, на деревяшку, и подожгут ее, чтобы турки не смогли спастись на галиоте и на нем увезти нас в Хусиф.

— А ты молодец, — сказал поляк.

— Обо мне не беспокойтесь, встретимся на берегу. Пять миль вплавь меня не пугают. В нужный момент я отсюда исчезну.

— К помпам, христиане! — снова заорал Метюб. — Или вы хотите, чтобы я велел гнать вас плетками?

Греки, Перпиньяно, папаша Стаке и Симоне поспешили повиноваться, а Никола, воспользовавшись царившей на галере неразберихой, вернулся на твиндек, намереваясь прыгнуть с борта и вплавь добраться до галиота.

Пожар, который все более разгорался благодаря запасам флагштоков, парусов и прочего запасного инвентаря, скопившегося на складе, приобрел пугающие размеры. Весь склад был охвачен огнем, и длинные языки пламени, вырываясь сквозь борта на юте, лизали обшивку.

Турки, совсем потеряв голову, как сумасшедшие метались взад и вперед, уже не слыша ни Метюба, ни офицеров и призывая Аллаха и пророка, вместо того чтобы выстроиться в цепочку с ведрами.

Греки во главе с папашей Стаке бросились к помпам, чтобы не возбудить подозрений, но, как только начали нажимать на ручки, сразу заметили, что вода совсем не идет.

— Капитан, — сказал папаша Стаке, остановив Метюба, который проходил мимо, — ваши помпы не работают.

— Что ты сказал, пес христианский? — взревел турок.

— Пес я, там, или не пес, а ваши помпы не качают воду, и это говорит вам помощник капитана Венецианского флота.

— Я же их только вчера проверял!

— Не знаю, что и сказать: с такими помпами вы пожар не потушите.

И тут Метюб произнес ругательство, которое вряд ли одобрил бы пророк.

— Осмотрите рукава! — крикнул он своим офицерам, пыхтевшим от старания выстроить цепь.

Двое или трое кинулись выполнять приказ, но очень быстро вернулись, крича от ужаса:

— Рукава перерезаны! Мы пропали!

Папаша Стаке взглянул на поляка, единственного, кто сохранял спокойствие во всем этом бедламе, и заметил, что тот сардонически усмехается.

— Все ясно, — пробормотал старик. — Это он перерезал рукава. Я-то думал, самые хитрые — это греки, а теперь замечаю, и среди поляков попадаются мастера. Но надо поторопиться: галере конец и пора с нее уходить.

Весть о том, что насосы никуда не годятся, ошеломила даже Метюба, но экипаж все-таки не оставлял надежды спасти корабль.

Моряки наконец выстроились цепочкой, чтобы быстро передавать ведра с водой, и вода обильно потекла на склад, под которым находилось много бочонков со смолой, отчего так и разбушевался пожар.

Густые облака дыма вырывались из кормовых люков, заволакивая мачты, и снопы искр грозили поджечь паруса. Никто в суматохе не догадался спустить их на палубу.

Греки и папаша Стаке, чтобы отвести от себя подозрение и обмануть турок, старательно лили воду в это пекло, которое и не собиралось гаснуть, мужественно терпели вихри искр и едкий дым, раздиравший горло. Но все было напрасно. Огонь разрастался, и языки пламени охватили уже почти всю корму парусника.

Они прорывались сквозь обгоревшие палубные доски шканцев и обшивку широких бортов, и капли смолы текли с обшивки на бимсы.

Твиндек и батарейные палубы уже настолько заполнились дымом, что спуститься туда было невозможно. Один за другим с грохотом падали пиллерсы, и занялся степс бизань-мачты.

Метюб все еще не терял надежды сохранить свою прекрасную галеру. Он принял мудрое решение залить водой пороховой погреб, чтобы порох не вспыхнул и корабль не взлетел на воздух, и с превеликой осторожностью велел спускать на воду шлюпки. Пока не поздно, можно было спастись на галиоте, который все еще был на буксире у галеры.

Все эти меры он принял как раз вовремя, потому что полчаса спустя, несмотря на все усилия мусульман, огонь охватил-таки пороховой погреб. Теперь уже пылала вся корма, и столбы искр, подхваченные ночным бризом, дождем падали на галиот, грозя поджечь мачты.

Этого и ждал Никола. В панике и бедламе, царившем на галере, никто не заметил его отсутствия. А он тем временем уже сделал все, чтобы галиот быстро загорелся, рассыпав под палубой порох и разлив смолу и деготь.

К этому моменту Метюб уже понял, что с огнем, быстро пожиравшим все вокруг, бороться бесполезно, и собирался отдать приказ покинуть корабль и спасаться на галиоте. Но вдруг на палубе раздались испуганные крики:

— Он загорелся! Он загорелся!

— В чем дело? — крикнул капитан Метюб, пробираясь сквозь дым.

— Галиот загорелся!

— Это конец, — в гневе произнес мусульманин. — Так хотел Аллах, и так было предначертано.

Вспышку гнева сразу погасил врожденный турецкий фатализм.

Однако он не желал считать себя побежденным.

— Лейте воду, матросы, больше воды! Мы не можем потерять корабль, который нам доверила племянница великого адмирала! — кричал он с необычайной энергией. — Не все еще потеряно.

Но чтобы залить пламя, пожиравшее уже весь корабль, требовались иные средства, а не ведра с водой.

Тут даже помпы не помогли бы, будь они в удвоенном количестве.

Огонь пробил себе дорогу сквозь прогоревший настил шканцев и перекинулся на верхнюю палубу. Начавший крепчать ветер раздувал его все сильнее, и казалось, это мириады чертенят пляшут под палубным настилом, который ходит волнами.

Дерево потрескивало и корчилось, а пламя уже распространялось не только вширь, оно взлетало вверх, пожирая толстые балки из смолистых черноморских сосен.

Вся корма превратилась в огромную печь, из которой, как из жерла вулкана, вылетали клубы красного, желтого, черного и белого дыма, заволакивая все вокруг, насколько видит глаз, и окрашивая в мрачные цвета и море, и паруса, и лица людей.

Неистовый вихрь из искр и пепла кружил вокруг галеры, то и дело слышались хлопки взрывающихся бочонков со смолой и дегтем, и на палубу, сметая все на своем пути, картечью сыпались горящие головешки, заставляя отступать и турок, и христиан.

— Все кончено, — сказал папаша Стаке, отбрасывая прочь ведро. — Если мы отсюда не уйдем, то просто изжаримся, как бифштексы.

Стоявший позади него поляк спросил:

— Ты что, и вправду так думаешь?

— Самое время удирать, капитан, — ответил старый морской волк. — Если еще помедлим, у нас под ногами рухнет палуба, и тогда спокойной ночи всем!

— Где Эль-Кадур?

— Возле виконта.

— Я пойду займусь герцогиней и раненым.

— Поторопитесь, синьор, скоро под нами потечет расплавленная смола.

В этот момент прибежал Метюб, а с ним часть экипажа.

— Так мы уходим? — спросил поляк, остановив его.

— Галере конец, — с отчаянием махнул рукой турок.

— Это и так все видят.

— До берега будем добираться на шлюпках.

— Все поместимся?

— Надеюсь. Ступайте, спасайте синьору.

— Это моя забота, — ответил поляк.

Он бегом бросился через палубу в лазарет, а турки тем временем столпились у бортов, чтобы занять места в шлюпках.

Когда поляк появился в лазарете, Эль-Кадур как раз поднимал виконта на руки.

— Займись госпожой, — сказал ему Лащинский, — а я займусь виконтом. Табиб, помоги мне!

— Уходим с галеры? — растерянно спросила герцогиня.

— Да, синьора, — ответил отступник. — Палуба вот-вот обвалится, и мачты тоже рухнут.

— А Перпиньяно и папаша Стаке?

— Я не знаю, где они. Тут везде такой бедлам… Надо торопиться, синьора, иначе нам не достанется места в шлюпках.

Он завернул в одеяло виконта, снова потерявшего сознание, поднял его на мощных руках и пошел за герцогиней, которую Эль-Кадур почти силой тащил к твиндеку, где уже было полно огня и дыма.

Старый врач ушел вперед, чтобы приготовить для раненого место в шлюпке.

На верхней палубе галеры царила страшная неразбериха. Едва Метюб дал команду покинуть судно и спасаться, как матросы ринулись занимать места в шлюпках, которые были пришвартованы у правого борта, а поскольку все сразу спуститься не могли, то у талей завязалась отчаянная драка. В ход пошли кулаки, пинки и даже ножи.

Метюб и его офицеры тщетно пытались навести на посадке хоть какой-то порядок. Их никто не слушал, дисциплины на борту галеры больше не существовало.

Папаша Стаке прекрасно себе представлял, что сейчас будет твориться на судне, и любой ценой решил получить шлюпку для герцогини и раненого виконта. Он вцепился в трос, соединявший тали и под прикрытием мощных плеч Перпиньяно и Симоне отбивался от напиравших матросов.

— Это шлюпка для синьоры, бездельники! — орал он. — Никто в нее не сядет! Ко мне, синьор Перпиньяно! Бейте этих мошенников!

Группа мусульман набросилась на греков и венецианцев, пытаясь завладеть шлюпкой и свирепо выкрикивая:

— Вон отсюда, гяуры! Спихивай их в воду!

Один из турок кинулся на старого помощника капитана, но папаша Стаке, даже не оборачиваясь, дал ему такого пинка в живот, что тот свалился почти замертво.

Перпиньяно увидел висевший на фальшборте топор, поднял его над головами нападавших матросов и крикнул:

— Назад, или я размозжу вам головы!

Греки и Симоне тоже не бездействовали: они молотили неверных кулаками и ногами, с радостью используя возможность отыграться за все унижения, и еще как молотили! Метюб старался спасти герцогиню, чтобы научиться ее знаменитому секретному удару, и тоже решил вмешаться: он со свистом принялся крутить саблей над головами матросов.

— Пошли отсюда! — взревел он, раздавая направо и налево удары плашмя. — Я должен доставить Харадже эту госпожу и христиан, и я свое слово сдержу. Убирайтесь, или моя сабля прольет мусульманскую кровь!

В этот момент на палубе появились герцогиня с Эль-Кадуром, а за ними судовой врач и поляк несли раненого.

— Расступись! — рявкнул араб. — Сначала синьора!

Пока греки и Перпиньяно, с помощью Метюба, расталкивали турок, чтобы дать дорогу герцогине, между ними и остальными христианами вклинилась группа матросов, старавшихся на бегу увернуться от дождя искр и копоти.

Они оттеснили к противоположному борту поляка, который шел, держа на руках раненого, и не успел дойти до остальных.

— Вот и подходящий момент, — прошептал он про себя. — Да помогут мне дьявол и Магомет!

Не различая в толпе ни герцогини, ни венецианцев, ни греков, которых тоже оттеснили к борту, он обернулся к врачу:

— Спасайся сам, обо мне не думай. Я позабочусь о раненом. И давай быстрее, иначе тебе не достанется места в шлюпке.

Он удостоверился, что его никто не видит, поскольку в этот момент палубу заволокло дымом, быстро перелез через борт, крепко держа бесчувственное тело виконта, и решительно прыгнул в море. Они ушли под воду, подняв тучу брызг и пены, а вынырнул поляк уже один.

— Пусть теперь его выловят, — пробормотал негодяй себе под нос. — В конце концов, он и так был почти мертвец, и вряд ли даже знаменитый табиб смог бы его спасти.

На поляке была тяжела кираса, сбоку болтался меч, и потому он энергично поплыл к галере, обогнув ее с носа.

Он стремился доплыть до шлюпок, которые отчаливали от судна с другой стороны и уже выходили в открытое море.

Одна из шлюпок только что отчалила, в ней сидело с полдюжины мусульман.

— Ко мне, матросы! — крикнул поляк. — Не дайте погибнуть капитану янычар!

— Мы и так перегружены, — ответил чей-то голос.

— А ну, остановитесь, канальи, иначе я отрежу вам уши! Меч еще при мне!

— Одно местечко есть! — отозвался другой голос. — Залезай, капитан.

Поляк отлично плавал, а потому в четыре гребка достиг шлюпки, и моряки помогли ему забраться.

— Гребите прямо к берегу, — быстро сказал он. — Получите пятьдесят пиастров премии.

Он устроился на корме, взял в руки румпель, и шлюпка пошла к берегу, до которого было миль пять-шесть.

Когда они огибали корму галеры, поляк увидел, как в шлюпку спускалась герцогиня, которую охранял Эль-Кадур.

— А остальные пусть себе горят, — пробормотал он. — Мне важно, что она осталась жива. Гребите! И не позволяйте себя догнать, иначе нас потопят!

Галера и галиот горели, словно две серные спички. Огонь, с которым больше никто не воевал, быстро распространялся и уже добрался до мачт.

Занялись паруса и реи, засыпая палубы горящими головешками и лохмотьями парусины.

А на верхней палубе кипела ожесточенная борьба: турки дрались за места в шлюпках, которых не хватало на всех.

Время от времени кто-то падал в воду, а кого-то и сталкивали, и в клубах дыма и отсветах пламени раздавались испуганные крики.

Когда же на оба пылающих корабля подул ветер, стало видно, что по фальшбортам, как призраки, озаренные адским пламенем, мечутся люди в горящей одежде.

Старый седобородый помощник капитана, смертельно бледный, стоял навытяжку на салинге пылающей, как факел, грот-мачты и широко открытыми глазами глядел на пламя. Похоже, он сошел с ума. Беспорядочно жестикулируя, он все повторял знаменитые слова Селима I:

— Вот жаркое дыхание моих жертв! Я чувствую, оно уничтожит и ислам, и мой сераль, и меня самого!

Стоя на корме с румпелем в руке, поляк с ужасом наблюдал эту жуткую сцену, а турки изо всех сил налегали на весла.

И галера, и галиот были объяты пламенем от носа до кормы, от трюма до салингов.

Реи с грохотом падали вниз, калеча или убивая всех, кто еще оставался на борту и не решался броситься в воду. Рушились фальшборты, лопались стекла палубных надстроек, летели в море обломки батарейной палубы и куски обшивки, а посреди этого ада раздавался испуганный вой тех, кто остался в живых.

Все шлюпки, нагруженные сверх всякой меры, спешили отойти от галеры, не заботясь об оставшихся на борту матросах, которые теперь целыми группами бросались в воду под дождем горящих обломков, летевших с мачт.

Поляк, внимательно смотревший по сторонам, заметил и шлюпку, в которую села герцогиня с христианами, и ту, где сидел Метюб.

— Я был бы больше доволен, если бы проклятый турок сгорел, — пробормотал он, нахмурив лоб. — Этот тип может все испортить. Ну да ладно! Неугодного всегда можно потихоньку убрать: нож в спину между лопаток — и дело сделано. А впрочем, кто знает? Может, удастся сделать из него ценного союзника, а также…

Его рассуждения прервал мощный взрыв, напугавший экипажи шлюпок и поднявший волну. На галиоте загорелся и взорвался склад боеприпасов. Мачты маленького парусника завалились, а сам он раскололся на части. Все, включая галеру, заволокло густым облаком, а потом галиот стал стремительно погружаться носом вверх, обнажив бушприт, на котором еще висели кливера.

— Скоро и второй отправится туда же, — проворчал поляк. — Эй, матросы, шевелитесь, навалитесь на весла. Через полчаса будем на берегу.

Матросы-мусульмане вряд ли нуждались в том, чтобы их подбадривали. В страхе, что их настигнут те, кто пустился вплавь, они налегали на весла, упираясь ногами в скамьи.

Легкая шлюпка впереди всех летела по волнам, оставив за собой ту, в которой сидела герцогиня. Греки тоже гребли изо всех сил, стремясь достичь суши быстрее, чем мусульмане, и попытаться убежать.

Около трех часов утра, когда галера тоже начала тонуть, поляк выпрыгнул из своей шлюпки на берег. За узкой береговой полосой громоздились высокие скалы. Они обрывались почти отвесно, и казалось, не было никакой надежды их пройти.

— Надо подготовиться сыграть страшную роль и изобразить ужас и отчаяние, — прошептал кондотьер, который, несмотря на все свое нахальство, выглядел очень бледным. — Как воспримет герцогиня весть об исчезновении виконта? Поверит ли она мне?

К берегу одна за другой приставали еще шлюпки.

Шлюпка герцогини шла все время впереди, шлюпка, где сидел Метюб и полторы дюжины матросов, не отставала от нее ни на шаг. Остальные четыре шлюпки, сильно перегруженные, пришли намного позже.

— Уж лучше бы море поглотило их все, кроме шлюпки герцогини, — прошептал Лащинский. — А теперь я уж и не знаю, когда и как удастся избавиться от этих пиявок.

Шлюпка, где находились христиане, причалила в двадцати шагах. Кондотьер приготовился играть роль и уже прижал к груди намокшую одежду, с которой ручьем стекала вода.

Элеонора выскочила на берег первая и, видимо, сразу догадалась, что случилось несчастье, потому что лицо ее помертвело.

— А где виконт? — выкрикнула она, подбежав к поляку.

— Как! — воскликнул тот, изображая крайнее удивление. — Его разве не спустили в вашу шлюпку?

— Кто?

— Турки и врач, которым я его поручил, когда меня оттеснили к борту какие-то негодяи и попытались вырвать его у меня из рук, чтобы бросить в море.

— Господи! — крикнула герцогиня, пошатнувшись и схватившись за сердце. — Так он был не с вами?

— Был, синьора, но я был вынужден обороняться от этих душегубов, которые пытались его убить. Как видите по состоянию моей одежды, они напали на меня и сбросили с галеры.

— Значит, он погиб! — воскликнула несчастная женщина и упала на руки подоспевшего Перпиньяно.

— Давайте дождемся остальных, синьора, — сказал поляк. — Может быть, его забрал в свою шлюпку Метюб.

Но герцогиня его не слышала. Она не подавала никаких признаков жизни: казалось, ужасное известие убило ее в одночасье.

— Синьора умирает! — крикнул испуганный Перпиньяно.

— Это всего лишь обморок, — сказал папаша Стаке. — Еще бы! Такое услышать…

— Отнесите ее скорее в шлюпку, лейтенант. Эль-Кадур, помогите ему.

Араб легко, как ребенка, поднял герцогиню на руки и бегом помчался к шлюпке, венецианец за ним.

Папаша Стаке остался стоять перед поляком, глядя на него в упор, и взгляд этот не предвещал ничего хорошего.

— Мы слушаем, капитан, — сказал он сквозь зубы. — Где вы оставили виконта?

— Я уже сказал, — ответил кондотьер. — Я поручил его заботам врача и двух преданных матросов.

— И где этот врач?

— Полагаю, в одной из тех шлюпок, что идут вслед за Метюбом.

— Почему вы его бросили? Эль-Кадур мне сказал, что вы сами несли его на руках.

— Несколько фанатиков напали на меня и выхватили его у меня из рук, наверное, хотели бросить в море. Ты уже старик и должен понимать, насколько мусульмане ненавидят христиан.

— И что вы тогда предприняли?

— Слушай, помощник капитана, похоже, ты меня допрашиваешь, причем так, словно тебя вдруг назначили судьей инквизиции…

— Помощник капитана или судья, а я хочу знать, куда делся синьор ЛʼЮссьер, и, как бог свят, вы мне это скажете!

Поляк уже собирался послать его ко всем чертям, но потом подумал, что с этим человеком не стоит ссориться, иначе можно навлечь на себя подозрения.

— Я тебе уже сказал, старик, — ответил он. — И мы до сих пор не можем быть уверены, не остался ли он на галере, и, может быть, его там убили. Я помню, когда меня столкнули в море, табиб кричал кому-то: «Горе тому, кто тронет этого раненого, он принадлежит племяннице паши!»

— А почему я должен тебе верить?

— Ну ты же видишь, насколько промокла моя одежда.

— Ладно, подождем остальные шлюпки.

— А если виконта в этом бедламе все-таки убили? — спросил поляк.

— Я отыщу убийцу или убийц, и им придется иметь дело со мной. Папаша Стаке стар, но еще достаточно крепок, чтобы переломать ребра даже Польскому Медведю.

Кондотьер сделал вид, что не услышал, и повернулся к берегу, куда причалили остальные шлюпки.

Метюб прибыл как раз вовремя, теперь можно было уйти от опасного разговора.

— Христиане, вы все спаслись? — спросил он у старого моряка.

— Все, кроме одного, самого для нас важного, — ответил папаша Стаке.

— А кого нет? — с тревогой поинтересовался турок. — Может быть, синьоры?

— Нет, господина ЛʼЮссьера, — сказал поляк.

Метюб нахмурился и пристально посмотрел на отступника:

— Как! Вы же сами несли его на руках!

— Правильно, но ваши люди выхватили его у меня из рук и столкнули меня в море. Может быть, вслед за мной и раненого тоже.

Мусульманин выругался.

— Вы сможете их узнать? — спросил Метюб. — Укажите на них, и я с ними быстро разберусь.

— Я вряд ли смогу их вспомнить, а потому не хочу подвергать риску невиновных. У меня в голове все смешалось тогда, в той неразберихе, что царила на галере. У меня не было времени их разглядывать: меня схватили четыре или пять пар сильных рук и выкинули за борт.

— Я обещал Харадже доставить ей этих христиан живыми и невредимыми, а герцогине дал слово спасти господина ЛʼЮссьера. Разрази меня гром! Вот я влип! Теперь есть опасность никогда не научиться знаменитому удару!

— Как вы думаете теперь поступить, капитан? — спросил поляк.

— Пока сидеть тут и послать людей в Хусиф за лодками.

Старый моряк, который присутствовал при разговоре, поглядел на поляка долгим взглядом, повернулся спиной и ушел, бормоча себе под нос:

— Ага, сейчас, дожидайся, турецкий недоумок, доставишь ты нас племяннице паши! Как же! Не такие мы дураки, чтобы сразу не поднять паруса или, по крайней мере, не смазать пятки и не сбежать к Дамасскому Льву. Этот храбрый парень наверняка вытащит нас из всех бед.

Бен-Таэль, верный слуга Мулея-эль-Каделя, даром времени не терял.

Во время абордажа он находился на галиоте, милях в четырех от берега, но, поскольку он был превосходным пловцом, ему не стоило особого труда спастись раньше, чем галера напала на маленький парусник христиан.

Спрятавшись на берегу за скалами, он наблюдал жаркий бой и пленение галиота.

Теперь стало ясно, что турки отвезут христиан Харадже и спасти их сможет лишь его хозяин. Как только оба корабля взяли курс на север, раб перелез через скалы, отделявшие побережье от внутренней, равнинной части острова, и во весь дух пустился в Фамагусту. Он был уверен, что хозяин там.

Араб, выросший в пустыне, отличается от араба, выросшего в городском доме. Первый, как и абиссинец, прекрасный ходок, и ему нужно очень мало пищи, как одногорбому верблюду, который может пройти шестьдесят, а то и семьдесят километров за двенадцать часов, довольствуясь мучной болтушкой и табачным дымом, действующим на этих замечательных четвероногих, как хорошая порция кофе.

Так что Бен-Таэль был прекрасно тренирован и помчался со скоростью антилопы, чтобы как можно скорее увидеть хозяина и рассказать, какой грустный итог имела его миссия. Как и все аравийские негры, он умел ориентироваться, повинуясь инстинкту, и ему, как перелетным птицам, не нужен был компас.

Путь был долог, но Бен-Таэль рассчитывал на силу своих ног и надеялся быстро добраться до Фамагусты.

Он бежал всю ночь, потом три-четыре часа передохнул в траттории, неизвестно каким чудом избежавшей разрушительного нашествия орд Мустафы, и снова пустился в путь, нечеловеческим усилием преодолевая милю за милей.

Тем не менее до башен Фамагусты он дошел только на исходе второго дня.

Он был настолько измучен, что не держался на ногах. За все время он съел немного черного хлеба и пару горстей оливок, а спал часов шесть из тридцати шести часов дороги.

Однако феноменальная врожденная выносливость восторжествовала, и организму Бен-Таэля большего не понадобилось.

В восемь вечера, в тот час, когда ворота Фамагусты обычно открыты для редких крестьян, с которых требовали отдавать все лучшее для нужд несметных полчищ Мустафы, Бен-Таэль, весь в пыли, в грязи, обливаясь потом, вошел в несчастный город. Теперь здесь осталась только горстка мусульманского населения: остальных мужчин варварски перебили, а женщины стали рабынями на кораблях паши, стоявших в Никозии, и ожидали отправки на невольничьи рынки Константинополя.

Прошло уже много дней, но улицы и площади все так же лежали в руинах и были заняты мусульманскими отрядами и огромными стаями собак, что прибежали из деревень пожирать трупы последних венецианцев.

Завоеватели пока бездействовали. Мустафа, довольный, что истребил наконец всех защитников многострадального острова, пребывал в праздности и отдыхал, его паши вели себя примерно так же.

Фамагуста не должна возродиться — таков был приказ Селима, — и доблестные мусульмане, слепые орудия султана, попустительствовали полному уничтожению всего, что их окружало. Все напоминавшее о рычащем Льве Святого Марка надлежало разрушить: дома, бастионы, земляные валы, базилики…

Бен-Таэль знал, где живет его господин. Он, все так же бегом, пересек город и оказался перед небольшим домом, который охранял отряд янычар.

— Где мой господин? — сразу же спросил он, властным жестом отстраняя стражников, попытавшихся встать у него на пути. — Дайте пройти! Преданный слуга с нетерпением ожидает встречи с ним.

После таких слов никто не осмелился его остановить. Мулей-эль-Кадель ужинал с одним из пашей, своим приятелем. Услышав голос слуги, он выскочил на лестницу, ведущую в дом.

— Ты! — воскликнул он. — Ты принес мне печальные вести, Бен-Таэль?

— Да, господин. Христиан захватила галера, которой командовал один из капитанов Хараджи.

— Опять Хараджа! — в гневе воскликнул Дамасский Лев. — Ну почему эта тигрица в юбке все время идет по моему следу? Рассказывай.

Слуга за несколько минут рассказал о том, что произошло после того, как он сел на галиот, и при этом не упустил ни одной подробности.

— Хараджа есть Хараджа, — сказал Дамасский Лев, выслушав рассказ слуги. — Всегда непредсказуема и всегда жестока. Как думаешь, Бен-Таэль, куда повезут христиан?

— Наверняка в замок Хусиф, мой господин, — отвечал слуга.

— Командует операцией Метюб?

— Да, хозяин.

— Хараджа вернет мне герцогиню, — сказал Мулей-эль-Кадель, и в голосе его прозвучали свирепые нотки. — Ну, берегись!.. Дамасский Лев достаточно силен, чтобы одолеть эту тигрицу.

— Это страшная женщина, господин! — сказал Бен-Таэль.

На губах гордого юноши заиграла презрительная усмешка.

— Мы еще посмотрим, кто храбрее: Хараджа или тот, кого называют Дамасским Львом! Вели моему полевому адъютанту приготовить тридцать коней и столько же людей, самых верных в моей свите. Если Хараджа вздумала пойти против моей воли, ей придется иметь дело со мной. Мустафа могуществен, паша, может быть, еще могущественнее, но Мулей-эль-Кадель — первый клинок мусульманского войска и пользуется большой славой среди воинов ислама. Я бросаю вызов обоим!

— Значит, в замок Хусиф, господин?

— Не теряя ни минуты, — отвечал Мулей-эль-Кадель. — Эта женщина начнет мстить сразу, и нам надо прибыть раньше, чем привезут пленных. За восемь часов быстрого галопа мы доберемся до стен замка.

— А Мустафа, господин?

— Он пока ничего не должен знать.

— А потом? Ты же знаешь, что ждет тех, кто окажет помощь христианам.

— Да, им преподносят шелковый шнурок, чтобы сами повесились, — улыбнулся Мулей. — Не бойся за меня, мой верный Бен-Таэль. Дамасский Лев убьет себя только ударом меча, и никто из мусульман не осмелится помериться со мной силами, даже Метюб. Ступай, через полчаса конвой должен быть здесь. Выбери лучших из тех, кого я привез с собой из Дамаска, кто предан мне и моему отцу до самой смерти.

Слуга должен был обладать невероятной выносливостью, чтобы не передохнуть после такой долгой дороги хотя бы несколько минут. Но он вскочил и помчался бегом, пока другие слуги седлали для хозяина боевого коня, который числился самым резвым в конюшнях паши.

Не прошло и получаса, как Бен-Таэль появился у дверей дома верхом на прекрасном белом скакуне, а за ним тридцать дамасских рыцарей в железных доспехах, вооруженных длинными мушкетонами, саблями с широкими клинками и железными булавами. Все красавцы, как на подбор, крепкие, с длинными черными бородами, придававшими им разбойничий вид.

— Мы прибыли, господин, — сказал Бен-Таэль, увидев Мулея-эль-Каделя на верхней ступеньке лестницы. — И готовы следовать за тобой повсюду, хоть в ад, если ты того пожелаешь.

Дамасский Лев придирчиво оглядел рыцарей, быстро сбежал с лестницы и вскочил в седло своего боевого коня, который бил копытом и громко фыркал, так ему не терпелось сорваться с места.

— Вперед, мои храбрецы! — крикнул Мулей-эль-Кадель.

И отряд ринулся вперед. Кони летели, стелясь над землей, вслед за гордым юным полководцем и Бен-Таэлем, скакавшим бок о бок с хозяином, поскольку никто лучше его не знал дорогу в замок Хусиф.

Стража не осмелилась их остановить, они беспрепятственно миновали один из бастионов и понеслись по угрюмой равнине, яростно пришпоривая коней.

— Если кони не сдадут, к рассвету будем в Хусифе, господин, — сказал Бен-Таэль. — Посмотрим, как встретит нас Хараджа.

— Ясно, что не особенно хорошо, — ответил Мулей.

Потом, помолчав, сказал:

— Хотя кто знает? Может, она, наоборот, будет рада меня видеть. Знаешь, она ведь долго была в меня влюблена и надеялась стать женой Дамасского Льва.

— Она поделилась этим с герцогиней.

— Хараджа?!

— Мне по секрету сказал Эль-Кадур.

— И как она выражалась в мой адрес?

— Не слишком любезно, насколько я знаю. Похоже, теперь она ненавидит вас больше, чем раньше любила.

— Посмотрим, — с иронической улыбкой ответил юный мусульманин. — Эта женщина жестока, но в то же время очень чувствительна. Пришпорь коня, Бен-Таэль, я боюсь приехать слишком поздно.

Конвой скакал сразу за Мулеем и его слугой, но был вынужден все время погонять коней, чтобы не отстать от двух арабских скакунов, в жилах которых, казалось, бежал огонь, а не кровь.

В два часа ночи отряд сделал получасовой привал перед невысокими холмами, отделявшими равнину от болот с пиявками, чтобы окончательно не загнать лошадей, без остановки проскакавших все расстояние адским галопом. А затем бешеная скачка возобновилась, и всадники въехали в очень узкое ущелье, открывавшееся прямо на заболоченную низменность.

Когда небо стало светлеть, Бен-Таэль указал хозяину на высокие башни Хусифа, что возвышались на огромной скале над морем.

— Мы будем там через полчаса, может быть, через три четверти часа, господин, — сказал он. — Здесь надо ехать помедленнее: вниз ведет очень крутая тропа.

Проехав болота, безлюдные в этот час, конвой начал подъем на скалы, постоянно понукая коней. Несчастные скакуны выглядели совсем измученными.

Едва кавалькада добралась до небольшой площадки, над которой высился замок, как часовые подали сигнал тревоги.

Несколько минут спустя подъемный мост с грохотом опустился, и толпа янычар и матросов, вооруженных мушкетами, рассредоточилась по краю рва, готовая дать отпор всадникам.

Мулей-эль-Кадель велел эскорту остановиться и один выехал навстречу солдатам, уже готовым стрелять.

— Я Дамасский Лев! — крикнул он, подняв правую руку. — Предупредите племянницу Али-паши о моем прибытии.

Из сотни глоток одновременно вырвался крик восторга:

— Здоровья и долгой жизни Мулею-эль-Каделю!

Ряды янычар и матросов смешались, и все ринулись приветствовать знаменитого воина, такого юного, но уже снискавшего себе славное имя в войске мусульман.

— Хараджа еще спит? — спросил Мулей, когда радостные крики поутихли.

— Уже встает, господин, — ответил подбежавший раб. — Ее уже предупредили о вашем прибытии, господин.

— Тогда дайте мне проехать.

Он знаком велел конвою следовать за ним и въехал на парадный двор, где его уже ожидали капитаны.

Тем временем прибежали рабы с блюдами, на которых дымились чашечки с кофе и были разложены сласти.

Едва Мулей-эль-Кадель спешился и выпил чашечку великолепного мокко, как ему навстречу выбежал дворецкий замка со словами:

— Моя госпожа ждет тебя, господин. Не угодно ли следовать за мной?

— Одному?

— Да, она хочет видеть тебя одного, — ответил дворецкий.

Мулей обернулся к Бен-Таэлю, стоявшему сзади, и шепнул ему на ухо:

— Пусть мои люди не разоружаются. Будьте готовы ко всему.

Тот понимающе кивнул головой.

— Пойдем, веди меня, — сказал Мулей дворецкому.

Они поднялись по парадной лестнице, и Мулея провели в просторный зал, где Хараджа и герцогиня когда-то вместе обедали.

Племянница паши, как и в тот раз, сидела, облокотившись на стол. На ней было закрытое платье свободного покроя из белого шелка, с отворотами из голубой камчатной ткани и вышивкой серебром.

— Это ты, Мулей-эль-Кадель, — сказала она тягучим, чуть глуховатым голосом, не двигаясь с места. — Вот уж не думала, что когда-нибудь снова увижу, как ты входишь в этот замок. Зачем ты сюда явился?

— Спросить тебя, нет ли вестей от той христианки, что ты сначала принимала у себя как гостью, а потом послала за ней вдогонку своего капитана.

Глаза Хараджи вспыхнули мрачным огнем, лицо зарделось.

— А! Та самая женщина, что явилась сюда в костюме капитана? — спросила она с сардоническими нотками в голосе.

— Да, та самая, — твердо ответил Мулей-эль-Кадель.

— А! — произнесла еще раз племянница великого адмирала.

— Где она? — спросил Дамасский Лев почти угрожающе.

— Кто знает?

— Она здесь?

— Если бы она сюда явилась, не знаю, Дамасский Лев, нашел ли бы ты ее живой.

— Значит, Хараджа, как всегда, жестока?

— Как всегда.

— Ты должна знать, где она. Я знаю, галера Метюба настигла галиот с христианами на борту и взяла его на абордаж.

Хараджа резко подалась вперед, как дикий зверь, готовый к прыжку.

— Он ее арестовал! — крикнула она, вскочив на ноги, и лицо ее исказила гримаса ярости. — Кто теперь осмелится вырвать ее из моих рук?

— Я здесь для того, чтобы ты мне выдала ее, а заодно и христиан, что ее сопровождают.

— И ты, мусульманин…

— Да, я их поддерживаю, — холодно сказал Мулей-эль-Кадель.

— И ты думаешь, узнай об этом Мустафа или Селим, они закроют на это глаза?

— Пусть только попробуют отдать войскам приказ арестовать меня: я кумир военного лагеря, и никто не посмеет даже прикоснуться к Дамасскому Льву.

— Будет достаточно шелкового шнурка, присланного из Константинополя.

— Константинополь слишком далеко, — насмешливо сказал Мулей.

— Там хватает быстрых галер, и дней через пять-шесть шнурок будет здесь.

— И ты сможешь на меня донести?

Хараджа подошла к нему, положила ему на плечи руки и, посмотрев на него долгим, пристальным взглядом, сказала осипшим голосом:

— Что же ты сделал с моим сердцем, гордый Дамасский Лев? Я знаю, ты сначала сжег его своим взором, а потом изорвал в клочки. А знаешь, Мулей-эль-Кадель, я ведь тебя любила, так сильно, как может любить такая женщина, как я, а ты презирал мою любовь! Но я не просто женщина, я племянница великого адмирала, мой дядя владеет флотом, который оспаривали многие паши. Я не стану тебе рассказывать о своих муках; я одна знаю, сколько бессонных ночей провела, думая о тебе, отважном молодом воине. В мусульманском лагере только и говорили что о твоих героических подвигах. Я много раз видела, как ты скакал по полю боя и тебя не страшили ни копья, ни мечи венецианцев, ни огонь аркебуз и кулеврин. Со своей непобедимой саблей над головой ты был прекрасен и могуч, как бог войны. А теперь ты хочешь, чтобы та самая Хараджа, что страдала и плакала по тебе, да, плакала, Мулей-эль-Кадель, отдала тебе христианку, которая над ней насмеялась и в которую ты влюблен?

Дамасский Лев отрицательно покачал головой.

— Да, влюблен! — вне себя крикнула Хараджа. — Я читаю это в твоих глазах! И чтобы в этом убедиться, достаточно того интереса, что ты к ней проявляешь, и тех опасностей, которым ты бросаешь вызов, чтобы ее спасти.

— Ты ошибаешься, Хараджа, — отвечал Мулей, но его слова прозвучали неубедительно. — Эта храбрая женщина, что сражалась в лагере христиан под именем Капитана Темпесты, спасла мне жизнь. И было бы позором для Дамасского Льва, который славится своим великодушием, если бы он уподобился тем, кто опустошает просторы Аравии, и не помог бы ей.

— Ну конечно, ты ее любишь! — повторила племянница паши, и в ее голосе зазвенело бешенство.

Дамасский Лев вызывающе скрестил руки на груди и сказал, спокойно глядя на нее:

— А если бы и так, Хараджа?

— Христианка принадлежит мне, она в когтях у Метюба, и сбежать от меня ей не удастся! А ее голову, возбудившую столько страстей, я велю выставить на самой высокой башне. Хараджа поклялась в этом на Коране, а ты знаешь, что свое слово я держу.

Дамасский Лев схватился за саблю, но быстро опомнился и сказал:

— Метюб еще не прибыл, и надеюсь, я арестую его раньше, чем он сойдет на берег.

— Метюб! А мои люди не в счет? А его галера? У тебя хоть есть отряд, чтобы отважиться на такую попытку?

— Ты еще увидишь, на что способен Дамасский Лев. Прощай, Хараджа, и на этот раз навсегда.

И он направился к выходу с гордо поднятой головой, немного побледневший, но полный решимости.

— Берегись, султан пришлет тебе шелковый шнурок!

— Прикажи, чтобы он мне его подарил, — бросил Мулей, даже не обернувшись.

Он уже собирался перешагнуть через порог, когда Хараджа, следившая за каждым его движением с какой-то диковатой радостью, вдруг остановила его криком.

Мулей-эль-Кадель резко обернулся, схватившись за рукоять сабли и ожидая какого-нибудь подвоха.

— Ах! Я забыла об одной вещи, — сказала племянница паши, одним прыжком оказавшись возле щита с красиво развешенным оружием.

— Что еще ты от меня хочешь? — настороженно спросил Дамасский Лев.

— Подарить тебе кое-что. Думаю, эта вещь будет тебе дорога.

— Что за вещь?

— Хочу отдать тебе шпагу, которой прекрасный Хамид, точнее, Капитан Темпеста, победил лучший клинок мусульманской армады. Присоедини ее к той, что выбила тебя из седла, и у тебя будут сразу два приятных воспоминания о любимой женщине.

С этими словами она провела рукой по стене и быстро нажала на маленькую позолоченную розу над щитом.

Пол вдруг исчез из-под ног Дамасского Льва. Часть половиц быстро поехала вниз, и Мулей-эль-Кадель провалился в какой-то колодец, вскрикнув от ярости. На его крик эхом отозвался визгливый смех Хараджи.

— Вот ты и в моей власти, доблестный воин, — с бешенством прошипела она, и пол тут же поднялся и стал на место. — Ах, до чего же изобретательны эти венецианцы! Я потеряла Хамида, зато обрела Дамасского Льва, а они друг друга стоят.

Она приникла к полу, внимательно прислушиваясь. Сквозь половицы доносились проклятия и угрозы: видно, Дамасский Лев не очень уютно чувствовал себя в колодце, который, наверное, вел в мрачные подземелья замка.

— Теперь займемся остальными, — произнесла Хараджа, поднимаясь.

Она вышла на галерею, ведущую в просторный парадный двор. Эскорт Дамасского Льва все еще был там. Всадники съехались в середину двора, держа наготове аркебузы с зажженными запалами и обнаженные сабли.

— Тридцать, — сказала Хараджа, пересчитав всадников.

Она нахмурилась и в гневе махнула рукой:

— Мои янычары превосходят их численностью, но разве можно им доверять! Были бы здесь матросы Метюба, дело было бы уже сделано, и все тридцать голов украсили бы башни моего замка. Попробуем потянуть время. Метюб должен быть совсем близко.

Она вернулась обратно, стараясь не показаться на глаза эскорту, и позвала дворецкого. Он ожидал ее приказаний в соседней гостиной, где Хараджа обычно принимала доверенных людей и обедала или ужинала в их компании.

Турок, старый тучный евнух огромного роста, уже догадался, какую шутку сыграла с Дамасским Львом его хозяйка, а потому, когда она вошла, позволил себе осклабиться и хитро подмигнуть.

— Подземелье заперто надежно? — спросила Хараджа.

— Да, хозяйка, — ответил евнух. — Из него есть только один выход, и он закрыт обшитой железом дверью, которая выдержит даже выстрел из кулеврины.

— Ступай позови командира янычар, вели принести эскорту Мулея-эль-Каделя кофе, мороженое и сласти и предложи им разоружиться и передохнуть, пока их господин закончит завтракать со мной.

— А они послушают?

— Ты думаешь, нет?

— Я видел, как Дамасский Лев шепнул что-то на ухо негру, который, кажется, и есть командир эскорта.

— Ступай и больше ни на что не отвлекайся. Об остальном позабочусь я. Жду у себя капитана янычар.

Евнух, хотя и не был убежден в успехе этой затеи, спустился вниз и приказал рабам, ожидавшим на пороге покоев первого этажа, принести обильное угощение для эскорта. Потом решительным шагом направился к Бен-Таэлю, который уже начал нервничать из-за долгого отсутствия хозяина.

— Попроси своих людей загасить запалы аркебуз и спешиться, — сказал он. — Дамасский Лев завтракает с моей госпожой и вернется не раньше чем через час.

Бен-Таэль удивился:

— Мой господин завтракает с племянницей паши? Не может быть!

— Почему? — спросил евнух. — Что в этом такого? Разве Дамасский Лев не был другом моей госпожи?

— Был. Но я не знаю, как сейчас — друг он ей или нет. Во всяком случае, мы вряд ли прибыли сюда как друзья. К тому же я обещал синьору, что мы дождемся его возвращения, не спешиваясь.

— Хараджа посылает вам угощение, чтобы освежиться, — сказал евнух, указав на рабов, державших большие серебряные подносы, уставленные чашками и заполненные сластями всех сортов.

Бен-Таэль пристально посмотрел ему в глаза, словно пытаясь разгадать, что за тайную мысль он скрывает, и решительно ответил:

— Мы ни в чем не нуждаемся. Поблагодари свою госпожу за заботу.

— Так вы отказываетесь?

— Да, — все как один сухо ответили солдаты эскорта.

— Моя госпожа может обидеться.

— Дамасский Лев ее успокоит, — сказал Бен-Таэль. — Мы должны повиноваться его приказу и, пока он не вернется, ничего есть не станем.

— Но он слишком занят, чтобы отвлекать его по пустякам.

— Ничего, мы подождем.

Поняв, что от чернокожего капитана ничего не добьешься, евнух ушел в дурном расположении духа, опасаясь неистовой вспышки гнева своей раздражительной госпожи.

Он нашел ее в обеденном зале. Она вышагивала вокруг стола, как тигрица в клетке, лицо ее было искажено гневом, глаза сверкали.

— Ну что, хоть тебе-то что-нибудь удалось? — крикнула она, как фурия обернувшись к бедному евнуху.

— Эти люди отказались не только отведать твои пирожные и мороженое, они не пожелали разоружиться и спешиться.

— Они что-то заподозрили? — вскинулась Хараджа.

— Они явно чего-то опасаются, госпожа. Они удивлены и обескуражены тем, что их господин согласился позавтракать с тобой.

— А ты, капитан, ты можешь отвечать за верность своих янычар? — обратилась она к командиру стражи.

— Поскольку речь идет о Дамасском Льве, госпожа, я сомневаюсь, что они согласятся напасть на его свиту. Этот юноша очень популярен в мусульманском войске, и я уверен, солдаты взбунтовались бы, если бы услышали такой приказ даже от самого великого визиря Мустафы.

— Хорошо, значит, я сама уничтожу и тех и других! — в страшном возбуждении крикнула Хараджа.

Повернувшись к евнуху, она бросила:

— Объяви сбор всем рабам и арабам моей свиты и вели им занять верхние террасы, а ты, капитан, иди и разоружи всех своих людей: я не могу рассчитывать на их преданность.

Она сорвала со стены боевую саблю, причем выбрала самую легкую и самую богато украшенную, которую носила обычно, чтобы покрасоваться, а не для других целей. Потом подозвала двух арабов, охранявших коридор, велела им запалить аркебузы и следовать за ней во двор.

Эскорт Мулея-эль-Каделя не двинулся с места, а в конце двора столпились янычары, охранявшие подъемный мост и о чем-то оживленно спорившие со своим командиром.

По верхней террасе над двором рассредоточилось человек тридцать слуг и арабов, вооруженных длинными аркебузами.

Бен-Таэль тщательно отбирал людей для конвоя и был в них уверен, а потому без страха глядел на Хараджу, которая приближалась к нему, грозно нахмурив лоб и положив левую руку на рукоять сабли.

— Это ты командуешь эскортом? — презрительно спросила она.

— Да, госпожа.

— Но… я тебя уже видела! Ты был в свите Хамида! Ну конечно.

— А я и не отрицаю.

— И ты осмелился снова явиться ко мне, черномазая собака! — в ярости взвизгнула Хараджа.

— Я должен повиноваться приказам моего хозяина, госпожа, — холодно ответил Бен-Таэль.

— Так ты слуга Мулея?

— Да.

— Сойди с коня и брось оружие.

— Я не могу вас послушаться, госпожа: получать приказы я могу только от Дамасского Льва.

— Ничтожество! Я племянница паши! Разоружайтесь все, или никто из вас не выйдет живым из моего замка!

Никто из тридцати всадников не двинулся с места, не загасил запала, напротив, Бен-Таэль, держа в каждой руке по пистолету, быстро наставил их на владелицу замка.

— Вы меня поняли?! — заорала Хараджа, которая впервые столкнулась с неподчинением.

— Мы разоружимся, госпожа, — сказал Бен-Таэль, — только когда увидим нашего господина. Что вы сделали с сыном могущественного паши Дамаска? Мы хотим это знать.

— Ты действительно этого хочешь?

— Да, госпожа, — отвечал он, повысив голос, чтобы янычары, стоявшие во дворе, его тоже услышали. — Вы арестовали Дамасского Льва, а может быть, и убили его!

По рядам эскорта прокатился угрожающий гул и волна еле сдерживаемого гнева.

— Приведите сюда Дамасского Льва, госпожа! — крикнул Бен-Таэль.

— Ты что, мной командуешь? — сказала Хараджа, багровая от злости. — Ко мне, янычары! Разоружите этих людей и отправьте их в подземелье вслед за Мулеем-эль-Каделем!

К ее величайшему удивлению, ее люди тоже не двинулись с места, хотя их командир несколько раз повторил:

— Вперед! Повинуйтесь!

— Скоты! — взвыла Хараджа. — Я вас всех посажу на кол!

Потом, подняв правую руку в направлении стоявших на террасе арабов, скомандовала:

— Огонь! Разнесите в клочья этих предателей!

Тридцать человек эскорта, все как один, наставили аркебузы на террасы и выстрелили, а Бен-Таэль в это время разрядил свои пистолеты в арабов, сопровождавших Хараджу, и те замертво упали на каменные плиты двора.

Слуги и арабы, охваченные паникой, удрали с террасы как сумасшедшие. А Бен-Таэль, воспользовавшись всеобщим изумленным оцепенением, соскочил с коня, подбежал к Харадже и крепко схватил ее за руку. Потом вытащил из ножен на поясе ятаган и приставил ей к горлу.

— Госпожа, — сказал он, пока его люди быстро перезаряжали аркебузы, — я не причиню вам зла. Отдайте приказ немедленно привести сюда Мулея-эль-Каделя. Если вы откажетесь, клянусь Кораном, я вас убью, что бы потом ни случилось.

Хараджа застыла на месте, не говоря ни слова. Казалось, смелый поступок Бен-Таэля парализовал ее неуемную энергию.

— Дамасский Лев или смерть, госпожа! — повторил он с угрозой.

Хараджа изо всех сил попыталась освободиться из мертвой хватки, но у нее ничего не вышло: под видимой хрупкостью и худобой Бен-Таэля скрывались железные мускулы.

— Вы не уйдете от меня, госпожа, — сказал он. — Сопротивляться бесполезно, предупреждаю: мы пойдем до конца.

— Ко мне, янычары! — крикнула она охрипшим от гнева голосом.

Но и на этот раз свирепые и храбрые воины султана не подняли оружие и не двинулись с места. Только капитан рванулся вперед, ей на помощь, но быстро остановился под дулами четырех наставленных на него аркебуз.

— Не приближайтесь, командир, — крикнул кто-то из эскорта, — иначе я прикажу стрелять!

Перед лицом такой угрозы бедный капитан не осмелился сделать ни шагу. Хараджа наконец поняла, что больше ей рассчитывать не на кого: ни арабы, ни слуги больше не отважатся показаться на террасе после первого залпа, оставившего в их рядах серьезные прорехи.

— Я подчиняюсь насилию, — процедила она сквозь зубы, испепелив Бен-Таэля полным ненависти взглядом. — Но помни, настанет день, и племянница паши жестоко отомстит, она не сможет спокойно умереть, пока не спустит с тебя твою черную шкуру.

— Вот в этот день и сделаете со мной все, что пожелаете, госпожа, — ответил он. — А пока, чтобы спасти свою шкуру, вы немедленно приведете сюда моего господина и хозяина. Даю вам пять минут.

Хараджа повернулась к евнуху, который стоял в нескольких шагах, ни жив ни мертв от страха.

— Приведи сюда Дамасского Льва, — велела она.

— С ним пойдут четверо моих людей. Если он попытается их обмануть, то будет убит, — сказал Бен-Таэль, обращаясь к эскорту.

Четверо всадников спрыгнули на землю и взяли в кольцо несчастного евнуха так, чтобы он почувствовал, как пахнет дымок от запальных фитилей аркебуз.

— Иди вперед и не оборачивайся, — сказал один из всадников, грубо толкнув его в спину. — И голову побереги, а то мне кажется, она тяжеловата для твоей шеи.

Бедняга, дрожа как осиновый лист, повел их к подножию башни, открыл обитую железом дверцу и исчез вместе с ними в подземелье.

Бен-Таэль сразу ослабил хватку и выпустил из рук племянницу великого адмирала, бросив ей:

— Дождитесь возвращения Дамасского Льва, дражайшая госпожа. Может, ему найдется что сказать вам, прежде чем покинуть ваш замок.

Хараджа до крови закусила губы и ничего не ответила.

Прошло несколько минут. Не спешиваясь, дамаскины внимательно наблюдали за террасами, приготовившись выстрелить в любого из арабов или слуг, кто отважится высунуться.

Янычары теперь смотрели на эскорт молодого Дамасского Льва и на Хараджу, не произнося ни слова, загасив запальные фитили аркебуз, и, похоже, ничего не собирались предпринимать против самого популярного героя мусульманского войска, не обращая ни малейшего внимания на гнев своей госпожи.

Вдруг из двери в башне появились четверо дамаскинов с криком:

— Приветствуйте Дамасского Льва!

За ними, спокойно улыбаясь, вышел Мулей-эль-Кадель.

Он на секунду задержался, оглядывая своих людей, радостно размахивающих шлемами, бросил на Хараджу презрительный взгляд, медленно пересек двор и вскочил на коня, которого держал под уздцы Бен-Таэль.

— Поехали, — просто сказал он.

Эскорт выстроился за ним и проехал мимо янычар, поспешивших расступиться и радостно крикнувших:

— Желаем долголетия Дамасскому Льву!

Мулей-эль-Кадель махнул им на прощание рукой и миновал подъемный мост.

С вершины невысокого холма он обернулся и увидел на середине моста племянницу паши, грозившую ему кулаком.

— Тигрица! — пробормотал он. — Попробуй возьми меня теперь, если сможешь.

Пришпорив коня, он быстро оказался возле болот и только здесь поехал чуть медленнее, чтобы его смог догнать Бен-Таэль, ехавший сзади вместе с эскортом.

— Нельзя дать галере Метюба добраться до Хусифа, иначе герцогиня пропала, — сказал он верному слуге.

— Но как это сделать, господин? У нас нет ни одного корабля под рукой.

— В Суде есть множество галиотов, на которых плавают греки или отступники с Архипелага. Кто-то из них наверняка находится в подчинении у капитана Китета. Этот человек многим мне обязан и, кроме признательности, должен мне еще кое-что. Он без труда предоставит в мое распоряжение всю свою флотилию, и посмотрим, сможет ли галера Метюба противостоять полудюжине парусников с экипажами, набранными из решительных, как мы, людей и из отступников, которые спят и видят, как бы подраться с моими соотечественниками. Есть ли здесь дорога вдоль моря?

— Да, господин, вдоль моря до Суды дорога короче всего.

— Ты ее знаешь?

— Так же хорошо, как эту.

— Тогда едем взглянуть на Средиземное море, — заключил Мулей-эль-Кадель. — Только надо поторопиться.

— Часа за четыре обернемся, если лошади не падут.

— Надеюсь, они выдержат этот последний рывок.

Всадники миновали болотистую равнину и повернули на запад, где ее отделяли от побережья невысокие холмы.

Без труда найдя проход между холмами, они спустились к прибрежным дюнам, где местные жители расчистили тропу, засыпанную песками, поднятыми сирокко или западным ветром.

Часа два они скакали галопом, то и дело погоняя коней. Бедные животные двигались с трудом, фыркая и задыхаясь. Вдруг из-за дюны показался обнаженный по пояс, очень загорелый человек, который громко крикнул:

— Стой, Бен-Таэль! Приветствую Дамасского Льва!

Всадники остановились и выхватили из ножен сабли, опасаясь, что за дюнами прячутся люди.

Вдруг Бен-Таэль вскрикнул:

— Никола Страдиот!

— А кто это? — спросил Мулей-эль-Кадель.

— Это грек, он вел галиот, который доставил нас в Хусиф.

— Как ты здесь оказался? — спросил Мулей, жестом подозвав Николу.

— Мы с папашей Стаке подпалили галеру, и она затонула, так что пока нет опасности, что христиан отправят в Хусиф.

— А где герцогиня? — с волнением спросил Мулей.

— Недалеко отсюда.

— Виконт с ней?

— Нет, поляк-кондотьер его убил. Я видел, как этот негодяй нырнул вместе с ним в море, а вынырнул уже один. Я как раз уходил с галиота и стал свидетелем убийства этого благородного человека.

— Садись позади меня и веди нас, но сначала скажи, как ты здесь оказался.

— Я шел в замок в надежде вас встретить. Ведь Бен-Таэль мог бы привести вас туда, не зная, что галера потонула и…

Залп из аркебуз, прогремевший откуда-то из-за линии холмов, не дал ему договорить.

— Садись! — крикнул Мулей-эль-Кадель, выхватывая саблю.

И, повернувшись к эскорту, громко скомандовал:

— Заряжай! Солдат Хараджи не щадить! Вас ведет в бой Дамасский Лев!

Когда герцогиня увидела виконта ЛʼЮссьера во дворе замка Хусиф, она уже тогда смирилась с тем, что может потерять жениха. Долгие лишения, тяготы военной кампании и жестокости Хараджи довели его здоровье до крайне плачевного состояния. А потом случилось это тяжелейшее ранение… Поняв, что он действительно умер, Элеонора потеряла сознание, а придя в себя, долго и безутешно плакала.

Папаша Стаке, Эль-Кадур и Перпиньяно заботливо ухаживали за ней, уложив ее под импровизированный тент из найденного в шлюпке паруса. И был момент, когда они опасались, как бы она не потеряла рассудок.

Но прошли сутки, и кризис, к счастью, миновал. Ему на смену пришло неожиданное спокойствие, и герцогиня смогла немного вздремнуть.

Метюб, у которого из головы не шел тот самый знаменитый удар, боялся, что уже никогда ему не научится. Обустроив в дюнах лагерь для своих шестидесяти спасшихся людей, он то и дело наведывался к герцогине и до того расщедрился, что даже выделил христианам часть продовольствия, которое некоторые запасливые матросы все-таки ухитрились захватить с собой в этом бедламе.

Поляк тоже явился было под тент, но Перпиньяно держался с ним презрительно, а папаша Стаке так на него посмотрел, что он предпочел отойти подальше. На мрачных лицах обоих слишком ясно читалось подозрение, что именно он убил виконта, и кондотьер решил пока на вопросы не нарываться.

— Она все равно попадет в когти Медведя, как вы ее ни стерегите, — сказал мошенник себе под нос, выходя из-под навеса. — А потом и с вами посчитаемся, мои бедные ощипанные петушки.

Однако с того дня он остерегался появляться в лагере христиан.

Итак, сутки спустя герцогиня немного успокоилась и заснула. То был сон выздоравливающего, которого так ждали Эль-Кадур, Перпиньяно и папаша Стаке.

— Нам нужно решиться, — сказал старый моряк. — Еще одна ночь промедления — и мы займем места железных флюгеров на башнях Хусифа. Я знаю, сегодня к Метюбу вернулся гонец, отправленный в ближайшие прибрежные деревни, и он сказал, завтра придет галиот, чтобы забрать нас.

— Это правда? — испугался Перпиньяно.

— Меня заверил в этом помощник Метюба.

— Тогда надо решаться скорее, — сказал Эль-Кадур.

— Нам остается только сняться с места, пока турки спят, — заметил папаша Стаке. — Думаю, если герцогиня поспит четыре-пять часов, она будет в состоянии идти с нами. У нее просто волшебная энергия и сила, она гораздо выносливее, чем этот рыцарь удачи… Клянусь святым Марком! А где этот чертов поляк? Не подслушивает ли где поблизости?

— А я для чего?

— Что ты хочешь сказать, Эль-Кадур?

— У меня всегда под плащом спрятан кинжал, готовый поразить этого негодяя в сердце.

— Спокойно, араб моего сердца, плесни малость воды в твою горячую кровь. Мы тут не в пустыне, и надо быть предельно осторожными.

— А если он снова встанет у нас на пути?

— Вот тогда и сделаешь, что тебе больше понравится. Если же он тоже заснет, как сурок, оставь его в покое.

— Подведем итог, — сказал Перпиньяно. — На какое время назначим побег?

— Чем позже, тем лучше, лейтенант, надо, чтобы герцогиня опомнилась от такого удара. И потом, часа в три-четыре утра сон у всех гораздо крепче, чем в полночь.

— Мы должны где-то раздобыть оружие, утром за нами наверняка будет погоня, — заметил лейтенант.

— Мусульмане прихватили с собой некоторое количество пистолетов, мушкетов и сабель, — сказал Эль-Кадур. — Они сложены в шлюпке, и мне не составит труда пойти и стащить их, пока все спят.

— Ты ценный человек, черный хлебушек, — отозвался папаша Стаке. — Если ты когда-нибудь пойдешь со мной в плавание, я тебя сразу назначу интендантом, а это почти что боцман.

Араб, грустно улыбнувшись, кивнул.

— Эль-Кадур не уйдет с Кипра живым, — сказал он немного погодя.

— Что за мрачные мысли, — ответил папаша Стаке. — Со мной такого сроду не бывало! Да ладно тебе, давай-ка лучше уляжемся возле навеса и вздремнем вполглаза. Надо следить за поляком.

— Я подежурю, — сказал Эль-Кадур. — Отдыхайте спокойно.

Перпиньяно и папаша Стаке вышли из-под навеса, а араб свернулся калачиком возле спокойно спящей герцогини.

Мусульмане разбрелись по дюнам, выкопав себе ямки в песке: в них было гораздо удобнее спать. Они быстро проглотили свой скудный паек, состоявший исключительно из галет, и улеглись в эти импровизированные кровати, будучи уверены, что со стороны соотечественников никакая опасность им не угрожает.

Перпиньяно, папаша Стаке, Симоне и греки-отступники решили последовать их примеру, чтобы в нужный момент вскочить и выйти в море.

Несмотря на все свои благие намерения, старый моряк тоже заснул, и отнюдь не вполглаза. Он устал не меньше молодых, хотя и обладал огромной жизненной силой, а вот отдыха ему требовалось больше.

Спустя несколько часов он вдруг проснулся, потому что кто-то тряс его за плечо.

Он сел рывком и уже собирался кулаками встретить непрошеного гостя, но, увидев Эль-Кадура, успокоился.

— Уже пора?

— Все спят, — ответил араб.

— А синьора?

— Она готова идти с нами.

— Как с оружием?

— Я взял две шпаги, четыре сабли, полдюжины мушкетов с боеприпасом и еще несколько пистолетов. У каждого из нас будет чем обороняться.

— Ты молодец, черный хлебушек.

— Поторопитесь, все наши уже на ногах.

— Я готов. А что поляк? Спит?

— Я его не видел.

— Пошли.

Он встал и огляделся вокруг. Весь лагерь погрузился в темноту, и не было слышно ни звука.

Турки, уставшие не меньше остальных, крепко спали.

— Все в порядке, — прошептал он.

Герцогиня стояла, держа в руке одну из шпаг, принесенных Эль-Кадуром. Казалось, к ней вернулась вся энергия прежнего Капитана Темпесты.

— Синьора, — сказал папаша Стаке, — вы в состоянии идти со всеми?

— Да, — ответила она. — Я снова стала той женщиной, что сражалась в Фамагусте. Я должна вас спасти. Не забывайте, мы все христиане и перед нами наши противники-турки, враги Венецианской республики и Льва Святого Марка. Пойдемте!

Все вооружились и приготовились к любой опасности, предпочитая скорее умереть с оружием в руках, чем дать увезти себя в Хусиф и закончить там жизнь в страшных мучениях.

Они на цыпочках, чтобы не скрипнул песок, вышли из-под навеса и направились к гряде холмов, отделявших равнину от побережья. Эль-Кадур с утра обследовал эти холмы и нашел узкий проход, который позволял без труда миновать прибрежные скалы, на первый взгляд неприступные.

В лагере был слышен громкий храп турок, спящих в своих песчаных норах.

Герцогиня, казалось забывшая в последний решительный момент даже о бедном виконте ЛʼЮссьере, возглавляла отряд, рядом шел Эль-Кадур, держа мушкет с дымящимся запалом.

Они благополучно добрались до скал и уже углубились в найденный арабом проход. Отряд почти целиком скрылся в обрывистых скалах, как вдруг в лагере турок поднялся крик.

— Тревога! К оружию! Христиане сбежали!

Папаша Стаке взвыл:

— Поляк! Ох, этот бандит, Польский Медведь! Он же наверняка не спал и шпионил, такая порода. Бежим! Скорее! Скоро турки нас догонят!

Все пустились бегом, а с берега неслись яростные крики и лихорадочные команды.

— Быстрее! Быстрее! — кричали Перпиньяно и старый моряк.

— Госпожа, — сказал Эль-Кадур, повернувшись к герцогине, — хочешь, я понесу тебя? Ты ведь знаешь, у меня сильные руки.

— Нет необходимости, — ответила Элеонора. — Капитан Темпеста снова обрел силы. Вперед, мои храбрецы!

Прибрежные скалы они проскочили молниеносно и со всех ног бросились бежать по равнине. Небо между тем начало чуть заметно светлеть.

— Вижу внизу какой-то дом! — крикнул Эль-Кадур. — Надо постараться до него добежать.

В полумиле впереди, возле заброшенного виноградника, смутно виднелась маленькая ферма с соломенной крышей.

— Спрячемся внутри, — сказал папаша Стаке. — Там можно будет долго держать оборону и…

Его прервал оглушительный крик. Турки обнаружили проход в скалах и с воплями бежали вниз. Погоню возглавляли Метюб и поляк, разъяренные тем, как ловко их провели.

— Ну! Последний рывок! — крикнул папаша Стаке. — Если попадем к ним в руки, нас разорвут на куски, а наши головы украсят зубцы на стене замка Хусиф! Синьора, вы не устали?

— Вперед! — отвечала герцогиня.

Преодолев полмили, отряд ворвался в дом. Дом был довольно тесный, похоже, владельцы его уже давно покинули, если не были убиты Мустафой, который посылал свою орду прочесывать деревни в поисках голов оставшихся там христиан.

— Организуем оборону, — сказал Перпиньяно, быстро обследовав четыре комнаты, в каждой из которых было по два окна.

— Вы, синьора, вместе с папашей Стаке, Симоне и Эль-Кадуром занимайте две комнаты наверху и возьмите с собой четыре мушкета. Я останусь с греками. Стреляйте только наверняка и по возможности берегите боеприпасы.

— Прежде всего, постараемся всадить унцию свинца в башку поляку, — прибавил папаша Стаке. — Я неплохо стреляю, и, если он хоть чуть высунется, ему конец.

— Быстро! — скомандовал лейтенант. — Мусульмане подходят.

Отряд разделился. Герцогиня с тремя бойцами заняла позицию у окон в двух верхних комнатах, приготовив к бою мушкеты.

— Смерть гяурам! Перережем их всех! Всех сожжем прямо в норе!

Турок было человек шестьдесят, но ружья имелись у троих или четверых, и очень немногие держали в руках сабли или топоры.

Но их было слишком много, чтобы христиане могли надеяться их одолеть.

Увидев в окнах длинные стволы аркебуз, турки остановились шагах в трехстах-четырехстах и залегли, прячась за чахлым кустарником и валунами, которых вокруг дома было полно.

Греки открыли огонь и застрелили двоих стрелков Метюба из четверых, тех, что не успели спрятаться.

И папаша Стаке, разглядев за кустом турка, выстрелом отправил его в компанию прелестных гурий мусульманского рая.

Осаждавшие пришли в ярость от первых потерь и тоже не остались в долгу. А потому в течение примерно двух часов не прекращалась перестрелка из аркебуз, не приносившая осажденным никакого урона, так как их защищали толстые стены дома, которые к тому же позволяли целиться более спокойно и тщательно.

К герцогине вернулось ее ни с чем не сравнимое хладнокровие, и она тоже выпустила несколько зарядов. А поскольку стреляла она очень метко, у нее на счету было четверо или пятеро убитых.

Но долго так продолжаться не могло. Турки не горели желанием позволить себя перестрелять, как кроликов, и приняли отчаянное решение атаковать дом со всех сторон и вступить в рукопашный бой.

Они собрались в кучу и ринулись к дому, вопя на ходу:

— Смерть гяурам!

— Друзья! — крикнула герцогиня. — Настал решающий миг! Как только турки подойдут к дому, все вооружаемся саблями и шпагами!

— А аркебузы используем как кувалды! — прибавил папаша Стаке, не теряющий спокойствия и непобедимого чувства юмора. — Очень хочется сделать первосортный фарш и отправить его на кухню гарема султана.

Турки в один миг пробежали расстояние, отделявшее их от осажденных, потеряв по дороге немало бойцов, поскольку попали под прицелы пистолетов и мушкетов. Но им все же удалось ворваться внутрь, поскольку дверей у дома не было.

После краткого боя Перпиньяно и греки отступили к лестнице, в упор расстреливая противника из мушкетов, потом взялись за сабли и принялись ожесточенно отбиваться от наседавших турок.

Герцогиня со своей частью отряда уже собиралась броситься на помощь венецианцу и грекам, как вдруг часть соломенной крыши рухнула, и сквозь дыру в соседнюю комнату свалились трое из осаждавших, преградив им дорогу.

Герцогиня обернулась, и у нее вырвался крик ярости:

— Лащинский, вы!

— Он самый, синьора, и он пришел за своей добычей, — насмешливо осклабившись, заявил поляк.

— Вы меня получите только мертвую!

И тут появились еще двое: Метюб с тяжелой абордажной саблей в руке и один из его офицеров.

— Капитан, займись женщиной! — крикнул командир галеры. — Иначе нам с ними со всеми не справиться. А так в четыре удара положим всех.

Но турок просчитался. Перед ним были прекрасные фехтовальщики. Эль-Кадур и двое матросов, держа за стволы мушкетоны и действуя ими как палицами, были готовы на все.

А герцогиня тем временем наступала на поляка и так теснила его шпагой, что он был вынужден принять бой.

Остальные трое набросились на Метюба и его младшего лейтенанта, а Перпиньяно и греки стойко обороняли лестницу, храбро сражаясь с превосходящим противником.

С первой же атаки стало ясно, что участь поляка и двоих турок незавидна. Турки под бешеным натиском араба и матросов, которые крушили их ударами мушкетов, забились в угол, а поляк отступил к двери. Хоть он и был отменным фехтовальщиком, ему не под силу было сражаться с той, что победила Дамасского Льва.

Медведь Польских Лесов яростно оборонялся, уже отчаявшись получить герцогиню живой и сделать ее своей женой. Он окончательно рассвирепел и попытался уколоть герцогиню концом шпаги в грудь.

Но его усилия были напрасны. Под натиском Элеоноры он уперся спиной в стену и получил такой удар в сердце, что клинок герцогини, пронзив его грудь насквозь, сломался.

— Сдохни, предатель! — крикнула она.

Поляк раскинул руки, уставился на свою противницу безумными глазами и рухнул на пол, прохрипев:

— Все кончено!..

Почти в тот же миг Метюб упал с размозженной головой под ударом аркебузы папаши Стаке, а офицера трижды достала сабля Эль-Кадура, и он мертвым сполз на землю.

Герцогиня уже спешила им на помощь.

— Дело сделано, синьора, — сказал папаша Стаке, отбросив в сторону аркебузу и подобрав саблю Метюба. — Они отбыли в рай и теперь беседуют с гуриями.

— Бежим на помощь к Перпиньяно! — скомандовала герцогиня.

Они уже направились к лестнице, как вдруг Эль-Кадур, как тигр, прыгнул перед Элеонорой и крикнул:

— Берегись, госпожа!

В тот же момент раздался выстрел, и араб с протяжным стоном распластался на полу.

Стрелял поляк. В предателе еще теплилась жизнь, и, увидев рядом с собой дымящийся запал мушкета, он поджег запал пистолета, что был у него за поясом, и выстрелил, надеясь убить герцогиню.

Папаша Стаке и Симоне, подскочив к предателю, добили его ударами сабель, а герцогиня склонилась над арабом. Лицо его стремительно приобретало землисто-серый оттенок.

— Бедный мой Эль-Кадур! — вскрикнула она в слезах, обхватив голову араба руками.

— Умираю… госпожа… сердце… сердце… — еле слышно прошептал араб. — Прощай… госпожа… будь счастлива…

— Нет, не умирай!

Араб печально улыбнулся и поднял на герцогиню глаза, уже подернутые смертной пеленой.

— Прощай… госпожа… — повторил он. — Я счастлив… что спас тебя… Моя… мука… теперь кончилась… Госпожа… дай мне умереть… счастливым… Поцелуй… поцелуй… своего… верного раба…

Папаша Стаке и Симоне плакали, опустившись на колени перед умирающим, а герцогиня склонилась над ним и прижалась губами к его лбу.

Эль-Кадур вздрогнул, закрыл глаза и отошел в мир иной.

Прошло совсем немного времени после смерти верного Эль-Кадура, и к дому галопом подскакали Мулей-эль-Кадель, Никола Страдиот и тридцать рыцарей.

Услышав цокот копыт, турки, опасаясь облавы, выскочили из дома, оставив на произвол судьбы раненых и убитых.

Без всяких предупредительных криков Мулей-эль-Кадель принялся рубить их направо и налево, а его люди — расстреливать из аркебуз.

В дверях показались Перпиньяно и греки, уже готовые к очередной отчаянной обороне.

— Дамасский Лев! — удивленно вскрикнул венецианец. — И Никола с ним!

— Где герцогиня? — быстро спросил турок, спешиваясь.

— Наверху.

Не дожидаясь других слов, он взлетел по лестнице и вбежал в комнату.

Герцогиня все еще плакала над телом Эль-Кадура.

— Жива! Жива! — крикнул Дамасский Лев, и щеки его зарделись.

— Вы, Мулей! — вскричала Элеонора, вставая.

— Явился, чтобы спасти вас и отомстить за вас, синьора. Где Лащинский, убийца господина ЛʼЮссьера?

— Я его только что убила… но… вы сказали, Мулей, он убийца? — прошептала герцогиня.

— Да, синьора, — выступил вперед Никола. — Я был на галиоте и все видел. Виконта убил он.

Герцогиня на миг застыла, медленно перевела глаза на тело поляка и, тихо вскрикнув, упала без чувств на руки Дамасского Льва.

Четверть часа спустя рыцари, венецианцы и греки покинули дом, наскоро похоронив в саду бедного араба.

Мулей-эль-Кадель держал на руках герцогиню, которая все еще не пришла в себя.

Матросы с галеры разбежались кто куда.

Поздней ночью отряд въехал на окраину Суды. У герцогини начался бред, и ее поместили в живописный маленький домик на берегу моря, принадлежавший греку-отступнику, владельцу множества галиотов.

Две недели мужественная женщина боролась со смертью, и в конце концов жизненные силы восторжествовали. Все это время Дамасский Лев ни на секунду не покидал домика.

Впрочем, никто их и не тревожил, а тридцать всадников, христиане и греки день и ночь патрулировали прибрежные улицы.

Однажды, когда герцогиня окончательно пришла в себя, перед домом появился турок на коне. К кончику копья у него был привязан белый шелковый лоскуток. Он хотел поговорить с Мулеем-эль-Каделем.

Его впустили в дом.

^{В тот же вечер под прикрытием темноты с рейда Суды бесшумно отчалил галиот, взяв курс на Италию.}

Не говоря ни слова, он отвязал от седла маленькую шкатулку и протянул Дамасскому Льву. Тот сильно побледнел. Гонец сказал:

— Это от Селима, нашего султана.

И умчался прочь галопом.

— Что с вами, Мулей? — спросила герцогиня, наблюдавшая эту сцену.

— Взгляните, — в смятении ответил мусульманин.

Он открыл резную серебряную шкатулку и показал ей черный шелковый шнурок, лежавший внутри.

Элеонора вскрикнула от ужаса. Такой шнурок султан присылал тому, кто попал в опалу, чтобы этот человек повесился.

— Что ты думаешь предпринять, Мулей? — с тревогой спросила герцогиня.

— Жизнь рядом с тобой приносит слишком много радости, чтобы покориться решению султана, — отвечал Дамасский Лев. — Я отрекаюсь от религии моих отцов и от Магомета и принимаю твою религию. Увези меня в Италию, Элеонора. С этого момента я христианин, и ты сама знаешь, как я тебя люблю.

В тот же вечер под прикрытием темноты с рейда Суды бесшумно отчалил галиот, взяв курс на Италию.

На борту галиота были герцогиня, Мулей-эль-Кадель, Перпиньяно, двое моряков и греки.

— Голубое знамя с тремя львами, стоящими на задних лапах!.. Это галера паши Дамаска!.. Готовьте нашу галеру к бою!.. Госпожа, час отмщения настал!

Эти слова произнес высокий, крепко сбитый и очень загорелый турецкий офицер, который уже давно наблюдал за кораблем с высокой террасы замка Хусиф. Замок представлял собой мощную крепость венецианской постройки, и, для того чтобы заставить капитулировать последних венецианцев, выживших на Кипре после осады, понадобилось двести турецких галер.

Замок одним фасадом глядел на море, другим — на внутреннюю часть острова. Вздымались вверх высокие башни, на просторных террасах было рассредоточено более пятидесяти кулеврин и около двадцати бомбометов. Голос здоровяка-офицера, громкий, как рев быка, на секунду перекрыл грохот прибоя, вечно бившегося о скалы и заполнявшего эхом весь замок снизу доверху.

Мгновение спустя из башни легким, быстрым шагом вышла молодая, очень красивая женщина лет двадцати двух. Она была высокая и стройная, черные глаза живо глядели из-под прекрасно очерченных длинных, вразлет, бровей, пухлые губы маленького рта напоминали спелые вишни, а по плечам струились длинные, цвета воронова крыла волосы.

В ее лице прекрасной греческой лепки было нечто такое, что сразу выдавало в ней турчанку, в глубине души жестокую. Таких обычно пестовали для себя кровожадные султаны XV–XVI веков.

Согласно моде знатных турчанок той эпохи, на ней были великолепные широкие шальвары из расшитого золотом белого шелка, простеганные изнутри, чтобы не просвечивали ноги, и короткая зеленая курточка с серебряным шитьем по краю и пуговицами из бесценных крупных жемчужин. Концы широкого пояса из красного бархата, завязанного узлом спереди, спускались до самых башмачков с загнутыми носами, сшитых из красной кожи с золотым орнаментом.

Она отличалась от женщин, помешанных на драгоценностях, которые султаны, разграбив очередную провинцию или королевство, расшвыривали направо и налево с щедростью истинных воров. Украшений ни в ушах, ни на руках юная красавица не носила, зато на поясе у нее висела маленькая сабля в серебряных ножнах, отделанных перламутром, с золотой рукоятью, инкрустированной сапфирами и изумрудами.

— Что это мой капитан[17] так раскричался? — спросила она у турка, который пристально что-то высматривал, стоя на краю террасы и заслонив глаза от солнца ладонями. — Ты не забыл, что настало время выпить кофе?

— Лучший кофе сейчас прибудет с моря, госпожа, — отозвался капитан. — Паша Дамаска наконец-то угодил в сети, расставленные твоим дядюшкой, великим пашой.

На лице красавицы появилось жестокое, диковатое выражение, глаза сверкнули мрачным огнем.

— Ты так думаешь, Метюб?

— Я же не слепой! Пророк пока еще не пожелал меня ослепить. Смотри вон туда, вон он, галиот паши, движется спокойно и вальяжно, и на грот-мачте развевается голубой флаг с тремя Дамасскими Львами на задних лапах. Смотри, Хараджа!.. Смотри!..

Прекрасная турчанка, как пантера, бросилась к широкому парапету, где стояли шесть кулеврин с клеймами Венеции, явно захваченных после резни в Никозии и Фамагусте, и тоже загородила глаза рукой: утреннее солнце уже сияло достаточно ярко.

Перед глазами разверзлась пугающая стометровая пропасть, поскольку с этой стороны стены замка обрывались в море. Но ее это ничуть не смутило, и она спокойно прислушалась к грохоту прибоя, долетавшему снизу.

Шагах в тысяче от берега виднелась небольшая галера, водоизмещением примерно в триста тонн, с двумя рядами весел и двумя мачтами, на которых белели огромные латинские паруса. Корабль медленно приближался, скользя по спокойной морской глади и направляясь на северо-запад, к Греческому архипелагу, словно собирался бросить якорь в могущественном Константинополе.

— Восемь кулеврин, — насчитал капитан. — Двадцать солдат и двадцать гребцов на веслах. Неплохой куш для нас. Что скажешь, госпожа? Команда паши постоянно сторожит все пути к Архипелагу?

Смертельно побледнев, Хараджа молчала. Она стояла у края пропасти, на дне которой бился и грохотал прибой, и то и дело запускала пальцы в длинные волосы, будто хотела вырвать прядь. Прекрасный лоб этой странной красавицы был нахмурен, словно в душе у нее бушевала буря.

— Ты меня поняла, госпожа? — спросил капитан. — Неужели теперь, через четыре года, мы позволим, чтобы паша Дамаска, отец храброго воина, который должен был стать твоим мужем, от нас ушел?

Хараджа снова принялась терзать темные пряди и сказала:

— Ох уж эти воспоминания прошлого!..

— О ком ты сейчас думаешь? — не без иронии поинтересовался капитан. — О Дамасском Льве или о красавце-капитане, который оказался женщиной и стал его женой? То, что она женщина, не помешало ей нанести мне мастерский удар шпагой… Она и вправду была известна в Фамагусте под именем Капитан Темпеста.

Красавицу передернуло, лицо ее вспыхнуло ярко-красным румянцем, а в глазах зажглась неукротимая свирепость янычара.

Она повернулась к капитану и спросила срывающимся голосом:

— Метюб, а ты не устал любоваться террасами замка Хусиф?

Здоровяк безмятежно поглядел на нее, скрестил руки на груди и спокойно ответил:

— Если племянница Али-паши желает посмотреть, как человек, описав в воздухе большую дугу, полетит вниз и разобьется о скалы, ей надо только сказать. Я готов прыгнуть…

Он взобрался на парапет и со злостью смотрел вниз, на скалы, готовые изуродовать его по приказу хозяйки. Начался прилив, и море бушевало все громче.

— Так что, госпожа, хочешь? Чего стоит одна человеческая жизнь, когда на Крите тысячи и тысячи христиан и турок падают, сраженные минами, кулевринами или зарубленные мечами и саблями? На Крите люди гибнут уже больше года, и, если ты пошлешь меня туда, может, я и пополню ряды тех пятидесяти тысяч турок, которых малочисленные, но храбрые венецианцы отправили в царство гурий пророка.

— Ты с ума сошел, — сказала Хараджа, схватив его за руку и заставив спрыгнуть с парапета. — Моя галера готова?

— Уже восемь дней, как готова.

— А мое оружие и доспехи?

— На корме.

— Пошли, Метюб. Если я пока не могу схватить Дамасского Льва и его жену, то захвачу хотя бы его отца. А малыша должны были похитить, и он, возможно, уже находится на Крите в руках моего дяди.

— Вряд ли ты найдешь его живым.

— Ему всего три года.

— Однако твой дядюшка ради развлечения иногда велит содрать кожу с парочки христианских младенцев.

— Замолчи!.. Пошли со мной!..

Метюб помог ей сойти с парапета, и оба начали спускаться по бесконечной лестнице, вырубленной прямо в скале. Она была такой узкой, что даже от небольшого войска ее смогли оборонять всего несколько человек. На верхние террасы и на вершины башен высыпали обитатели крепости: ее защитники, а вместе с ними женщины. Но никто не осмелился криком приветствовать галиот паши Дамаска.

Все слишком боялись племянницы грозного Али-паши.

Насчитав по дороге около ста шестидесяти ступеней, капитан вместе с Хараджей спустились в маленькую бухту, посреди которой, посверкивая латунной окантовкой фальшбортов, колыхалась на волнах великолепная четырехсоттонная галера, выкрашенная в красный цвет.

Она была оснащена двумя большими латинскими парусами (на средиземноморском Востоке в то время пользовались только латинскими парусами), тоже красными, в голубую полоску, тремя рядами весел и шестнадцатью кулевринами, расставленными на палубе таким образом, чтобы можно было обстреливать любую сторону горизонта.

Экипаж составляли тридцать прикованных к скамейкам гребцов и сорок отборных турецких солдат в железных и стальных доспехах. Хараджу и капитана уже ожидала шлюпка, готовая доставить их на борт.

— Все на местах? — спросил капитан у сидящих в шлюпке матросов.

— Все! — хором ответили они. — Отчаливаем!..

В один миг промчались они по водной глади, и племянница паши вместе с капитаном по простому веревочному трапу поднялись на галеру. Тридцать воинов, вооруженных тяжелыми аркебузами, саблями и ятаганами, выстроились на палубе, чтобы приветствовать свою повелительницу.

Она же, по обыкновению, не удостоила их даже взглядом и сразу спустилась в каюту. А капитан, оглядев паруса и такелаж, отдал несколько быстрых, резких команд.

Чтобы поднять два якоря, хватило нескольких оборотов лебедки, ибо дно было мягкое. Паруса стали по ветру, тридцать весел мощно задвигались в руках гребцов под окрики и угрозы надсмотрщиков, и красавица-галера покинула бухту, обогнула скалу со стоявшей на ней батареей и горделиво вышла в море, двигаясь на веслах, поскольку ветра почти не было.

Галиот паши Дамаска уже миновал замок Хусиф и спокойно продолжал свой путь тоже на веслах. На губах Метюба заиграла дьявольская усмешка.

— Ну и куда вы собрались, несчастные? — пробормотал он. — Попасть в плен к туркам — дело скверное, но это еще полбеды. Тут вмешается Хараджа, и пощады не будет никому, даже старому паше.

Так рассуждал он сам с собой, сидя верхом на большой кулеврине, отлитой в Константинополе, когда к нему подошла Хараджа.

Она была почти полностью закована в стальные доспехи с тонкой чеканкой на кирасе, в нарукавниках и ножных латах, на шлеме красовались страусовые перья. Элегантную маленькую саблю сменил изогнутый меч, прекрасное оружие для абордажа.

— Уже можно стрелять, Метюб? — спросила она, внимательно посмотрев на галиот паши.

— Когда пожелаешь, госпожа, — ответил капитан. — Между нами не более трех выстрелов из крупной аркебузы.

— Потребуй, чтобы они сдались.

— Паша очень удивится, если его обстреляют соотечественники.

— Но прежде всего видишь ли ты на палубе отца Дамасского Льва?

— Я не вижу среди тех, кто на палубе, ни одного пожилого человека. Подозреваю, старик болен.

Пухлые губы Хараджи скривились в жестокой усмешке. Капитан, не спускавший с нее глаз, покачал головой и тихо проворчал:

— Гм!.. Не хотел бы я оказаться на месте старого паши. Но если на борту галиота окажутся Дамасский Лев и Капитан Темпеста, вряд ли племянница Али-паши рискнет пойти на абордаж, а уж я тем более.

— Ну так что, Метюб? — сухо спросила Хараджа. — Мне кажется, здесь, на моей галере, зря теряют время.

— Мы его быстро наверстаем, госпожа. Подожди минутку…

Он подскочил к широкому центральному люку, позволявшему видеть все, что происходит у гребцов, и громко крикнул голосом, не допускавшим возражений:

— Пусть надсмотрщики возьмутся за плетки и не щадят гребцов. Мы торопимся, понятно?

Потом, когда нутро галеры огласилось криками боли, он вернулся на палубу, где шестеро матросов уже зарядили большую константинопольскую кулеврину.

— Сначала дадим предупредительный залп, — сказал он. — Если они не остановятся, снесем им мачты. Восемь кулеврин против шестнадцати!.. У нас отличное преимущество.

Длинный трехметровый ствол бабахнул холостым, и эхо от выстрела долго металось над водой, отражаясь в волнах, которые постепенно поднимал южный ветер.

Капитан галиота в знак приветствия трижды поднял и спустил флаг паши Дамаска и, вместо того чтобы замедлить ход, приказал гребцам приналечь на весла. Красивые брови Хараджи поползли вверх, глаза загорелись.

— Как! — вскричала она. — Они не подчинились приказу племянницы великого паши?

— Госпожа, — сказал Метюб, — но ведь твой флаг еще не развернули. Да и к тому же на галиоте не какие-нибудь жалкие торговцы, а один из самых могущественных правителей Малой Азии.

— Пусть развернут флаг Али-паши!..

— Тогда галера быстрее уберется.

— Вот тут-то мы и возьмем ее на абордаж, — в гневе бросила Хараджа.

— Но сначала обстреляем как следует, — проворчал Метюб. — А когда она пустится наутек, столкнется с пятьюдесятью галерами, которые дядюшка предоставил в твое распоряжение, чтобы отделаться от твоих капризов… Эй, на корме!.. Поднять флаг великого паши!..

Несколько мгновений спустя на грот-мачте взвился красный шелковый флаг с двумя скрещенными кулевринами в центре, и галера дала еще один холостой выстрел.

Как и предсказал Метюб, на галиоте, вместо того чтобы замедлить ход и остановиться, с удвоенной силой заработали веслами и нацелили на галеру четыре кормовые кулеврины, давая понять, что в случае атаки будут обороняться.

— Что скажешь, госпожа? — с легким оттенком иронии спросил Метюб. — Похоже, флаг не произвел на пашу Дамаска никакого впечатления.

— Этим галиотом командует отец этого гордеца, Дамасского Льва, — сквозь зубы бросила Хараджа. — Огонь! Приказываю смести все, а когда рухнут мачты, посылай наших людей на абордаж. Я четыре года ждала, чтобы отомстить. Обстреливайте палубу, пока паша не высунет нос.

— Огонь из носовых орудий! — крикнул капитан. — Хватит бить холостыми!

Двадцать матросов бросились на полубак, где стояли шесть кулеврин разного калибра, и в галиот, шипя и завывая, полетели ядра.

На галиоте попытались еще раз поднять и спустить флаг, но, увидев, что снаряды вот-вот пробьют палубу, дали ответный огонь из четырех стоящих на шканцах кулеврин.

— Ах вы, щенки азиатские! — вскричал Метюб, услышав, как гудят и с треском попадают в галеру ядра. — Решили показать зубы нам, северным исполинам!.. Артиллеристы! Задайте им жару!

Он снова подошел к центральному люку и крикнул:

— Эй, надсмотрщики, ну-ка, приласкайте гребцов плетками!.. Мы торопимся на абордаж!..

Галера резко увеличила скорость под вопли несчастных гребцов, которые были прикованы цепями к скамейкам и обречены либо погибнуть от пуль, либо утонуть вместе с кораблем. Защититься от града ударов, которые сыпались на них справа и слева от бегавших между скамьями надсмотрщиков, они не могли.

На галиоте гребцов было меньше, но и там прилагали гигантские усилия, чтобы сохранять дистанцию, и упрямо отвечали огнем кормовых кулеврин. Дистанция же, к несчастью, неумолимо сокращалась.

Хараджа сидела посередине палубы на перевернутом ведре и спокойно наблюдала, как матросы заряжают кулеврины и стреляют.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице, казалось даже, она улыбается, когда мимо со свистом пролетали снаряды, разнося в клочья весла гребцов, откалывая куски бортов или продырявливая паруса.

Капитан дважды кричал, чтобы она ушла с палубы, но гордая племянница Али-паши не удостаивала его ответом. Она осталась на месте даже тогда, когда совсем рядом с ней разорвало пополам двоих матросов, румына и албанца, и они рухнули на палубу, изрыгая струи крови из развороченных желудков.

Метюбу не терпелось поскорее покончить со всем этим, да и к тому же он не хотел подвергать опасности свою хозяйку, чтобы потом паша не стал сводить с ним счеты. Он всячески подбадривал артиллеристов и аркебузиров, поскольку оружие меньшей дальнобойности тоже вступило в бой.

Время от времени он разворачивал галеру и менял курс, чтобы задействовать орудия, расположенные между двух мачт. Сражение длилось уже около получаса, дыма и грохота было много, но оба судна шли на веслах, а это очень затрудняло наводку орудий. Подуй сейчас ветер, ситуация сильно изменилась бы и мачты бы рухнули. В ту эпоху мусульмане располагали артиллерией, вполне способной противостоять вооружению Венецианской республики.

Галера, сохраняя преимущество, уже приготовилась к решительной атаке, когда на горизонте плотным строем появились пятьдесят боевых кораблей, препятствуя любому маневру несчастного галиота.

— Паша попался!.. — крикнул Метюб, дав знак артиллеристам прекратить огонь.

Теперь у галиота не осталось ни малейшей надежды уйти: экипаж увидел, что над всеми пятьюдесятью кораблями подняты красные знамена Али-паши. Сделав еще несколько бортовых выстрелов, галиот прекратил огонь, поднял весла и спустил паруса. Флаг паши Дамаска сменился белым полотнищем, что означало капитуляцию.

— Ну, ты довольна, госпожа? — спросил Метюб, отдав гребцам приказ не сбавлять скорости.

— Я что-то не вижу паши, — отозвалась Хараджа с тревогой в голосе.

— Я же сказал, наверное, он болен.

— Но на судне его капитан.

— Это он приказал открыть огонь.

— Вели закрепить на мачтах металлические гребни и приготовить лебедки.

Метюб пристально на нее посмотрел.

— Ты меня понял? — нетерпеливо спросила Хараджа.

— Железный гребень для паши? Поостерегись, госпожа.

— Мой дядя имеет слишком большое влияние в Константинополе. И потом, ты ведь не знаешь, что я собираюсь сделать…

Она встала и вложила саблю в ножны, а возле орудий засуетились аркебузиры, готовясь к массированному огню.

Галера настигла галиот меньше чем за пять минут. Гребцы подняли весла, чтобы не сломать их, и начался абордаж. Из кулеврин не сделали ни одного выстрела.

Когда корабли подошли друг к другу совсем вплотную, Метюб крикнул громовым голосом:

— Сдавайтесь!

Какой-то высокий, сухопарый и очень смуглый воин в полном военном обмундировании протолкался сквозь стоящую на палубе команду галиота и спросил:

— Кому мы должны сдаться?

— Племяннице великого паши!

Дамаскин сильно побледнел и сказал, явно сделав над собой усилие:

— Да знаешь ли ты, кто у нас на борту?

— Паша Дамаска.

— И ты на нас напал? По какому праву?

— По праву сильнейшего, — заявила Хараджа, подойдя к фальшборту. — Перейди на мою галеру сначала ты, с пашой мы разберемся потом. Предупреди своих людей, что при малейшей попытке сопротивления мы всех потопим вместе с гребцами. А теперь давай переходи на галеру!..

На это бесцеремонное требование капитан паши Дамаска ответил решительным протестом и угрожающе поднял в воздух свою тяжелую саблю, стиснув в левой руке длинноствольный пистолет с инкрустированной жемчугом рукоятью. Такими пистолетами весьма успешно пользовались турки Малой Азии.

— Ты меня пока не победила, — гневно произнес он. — Никто из твоих воинов еще не поднялся на галиот и не спустил флаг моего господина.

Хараджа подняла руку и указала на пятьдесят галер Али-паши, стоявших в море на расстоянии не больше мили.

— Попробуй прорваться, если думаешь, что сможешь. А мы на тебя посмотрим.

— А на каком основании вы нас задержали? Моего господина ожидает в Константинополе султан!

— Мы с великим пашой это знаем. Так ты сдаешься?

— Я уже сказал: никто из твоих людей пока не поднялся на мой корабль.

— Метюб, вперед! — крикнула Хараджа.

Комендант замка Хусиф решительно перешагнул через фальшборт галиота, подняв меч.

Капитан паши Дамаска, храбрый, как все турки Малой Азии, заступил ему дорогу, осыпав мощными ударами сабли.

Он мог бы уничтожить противника выстрелом из пистолета, но, как честный воин, отбросил в сторону огнестрельное оружие. В левой руке у него теперь был мощный ятаган с лезвием в три пальца шириной.

Смело атакованный Метюб быстро понял, что с таким противником не шутят, и был вынужден прижаться спиной к фальшборту.

Обе команды застыли, стиснув в руках аркебузы с дымящимися фитилями, и были готовы в любую минуту броситься друг на друга.

Хараджа спокойно наблюдала за поединком, поставив ногу на кулеврину. Она полностью полагалась на умение и сноровку своего капитана.

Воины, оба в железных доспехах и в стальных кольчугах миланского производства, ибо только Милан снабжал оружием и христиан, и неверных во всей Европе и Африке, обменивались оглушительными ударами, которые исторгали у экипажей крики восторга.

Их кирасы грохотали, но пока оставались без пробоин.

Оба храбреца при каждом ударе свирепо вскрикивали, что вызывало у Хараджи довольную улыбку.

Минут пять капитаны пытались сбросить друг с друга шлемы, раз уж им не удалось разрубить кирасы. А потом капитан паши Дамаска оступился и с железным грохотом упал на палубу, выронив саблю и ятаган.

Метюб быстро подскочил к нему и приставил длинный меч к горлу над кирасой.

— Прикончить его? — спросил он Хараджу.

Племянница паши помолчала и ответила:

— Нет, нам есть о чем поговорить с побежденным.

— Встань! — сказал Метюб капитану паши Дамаска.

Дамаскин резко вскочил на ноги, поднял саблю, сломал ее о фальшборт и сказал, пристально глядя на Хараджу:

— Пока что я потерпел поражение только в стычке, которые случаются между мужчинами. Мне известна дурная слава племянницы великого адмирала. Я к твоим услугам!

Он перемахнул через оба фальшборта и спрыгнул на палубу галеры шагах в двух от Хараджи.

— Что тебе нужно? — гневно бросил он, скрестив руки на груди. — Моя жизнь? Возьми ее!

— Мне нужно всего лишь знать, где твой господин, — ответила Хараджа, цепким взглядом удостоверившись, что железные гребни прочно зафиксированы на мачтах напротив друг друга.

— Он у себя в каюте, он болен.

— И что с ним?

— У него болят ноги.

— Они там, у себя в Дамаске, едят слишком много курятины, — с иронией заметила жестокая женщина. — Куры у вас и правда отменные.

— Разве ты видела, как он их ест? Его болезнь вызвана, скорее всего, тем, что ветры засыпают город песком и из-за близости моря ночи становятся очень сырыми.

— Это меня не интересует. Я хотела узнать у тебя другое, и ты обязан мне это сказать.

— Спрашивай.

— Сначала спрошу тебя, потом твоего господина.

— Я слушаю.

— Куда вы направлялись?

— В Константинополь, султан вызвал нас письмом.

— А!.. И оно написано самим визирем султана?

— Я полагаю, да, — ответил капитан, нахмурившись. — Неужели он мог вступить в предательский сговор, чтобы погубить моего господина?

— Отправляйся в Константинополь и спроси его сам.

— Так пропусти меня.

— Только не сейчас. Может быть, потом, когда все скажешь.

— Что еще ты хочешь узнать?

— Хочу знать, где находятся Мулей-эль-Кадель, сын паши, и его жена, известная под именем Капитан Темпеста.

— Ты меня об этом спрашиваешь?

— Твой хозяин доверяет тебе, и ты должен знать, где сейчас Дамасский Лев, которого я уже три года безуспешно разыскиваю в Италии. Мне известно, что счастливая парочка какое-то время жила в Неаполе, где у этой христианки обширные владения, поскольку она герцогиня. Затем они перебрались в Венецию, в палаццо Лоредан, но, когда я туда явилась, чтобы отомстить обоим, они исчезли. Только их сын остался в Царице Лагун, вернее, оставался, ибо сейчас он едет на Восток.

— Ты приказала его похитить!.. — воскликнул капитан, бледнея.

— За отсутствием Дамасского Льва и его жены, я забрала сына.

— Сколько же ему лет?

— Говорят, три года.

— Что же мог сделать племяннице паши такой малыш?

— Не твое дело, — грубо отрезала Хараджа.

— Я не знаю, где сейчас сын моего господина. Женившись на христианке, он порвал все отношения с отцом: паша — правоверный мусульманин, он бы не дал разрешения на этот брак.

— Ты кого хочешь надуть? Меня? Не выйдет, дружок. Где прячутся эти проклятые гяуры? Я должна знать, иначе заплатишь жизнью.

— Ну так возьми мою жизнь, я же тебе сказал.

— А я никуда не спешу, — почти с улыбкой ответила Хараджа. — Ведь ты знаешь, где сейчас сын паши — в Италии или на Востоке?

— Я уже сказал: я ничего не знаю.

— Ах ты пес! — вскричала Хараджа, вскочив на ноги. — Смерти ищешь?

— Мой отец погиб в сражении с курдами, а сын его, похоже, будет убит братьями по религии. Впрочем, настоящий воин смерти не боится.

— Так ты будешь говорить?

— Если ты желаешь знать, что степные курды давно докучают дамаскинам, я могу это подтвердить.

— Да что мне за дело до диких племен, которые надоедают султанам?

— Тогда я могу рассказать, что в Бассере куры быстро набирают вес на рисовых плантациях.

— Ах, ты еще смеешь шутить над племянницей Али-паши? — осипшим голосом крикнула Хараджа. — Метюб, где Хамед?

— Позади тебя, — ответил капитан.

За спиной племянницы паши вырос гигантский негр, сильный, как двое могучих бойцов. На нем не было ничего, кроме короткой юбочки красного шелка, расшитой кораллами.

— «Gioco di boscelli»[18] готова?

— Да, — ответил негр.

— Забери себе этого человека и раздень его.

Не успела она закончить фразу, как Хамед, будто лев, прыгнул на капитана паши Дамаска и повалил его.

Борьба была отчаянной, но короткой. Гигант быстро взял верх, и с бедного капитана сорвали одежду, сняв сначала доспехи, которые не удалось пробить Метюбу.

Между мачтами по шкиву быстро спустилась веревка, и четверо матросов связали капитана по рукам и ногам, пропустили веревку у него под мышками, а потом подняли его на высоту четырех метров.

Перед ним оказались железные зубья размером около трех футов, с загнутыми, остро заточенными шипами на концах, длинной в пять-шесть дюймов каждый.

Капитан паши Дамаска даже не вскрикнул, повиснув на конце веревки.

— Будешь говорить? — злобно крикнула Хараджа.

— Я уже сказал: я ничего не знаю.

— Ах так? Ну, сейчас увидим…

— Я понял: ты хочешь убить меня. Что ж, развлекайся.

— Если все скажешь, я тебя не трону.

— Я ничего не знаю.

— Раскачайте его!.. Посмотрим, может, решит заговорить, когда почувствует шипы на своей шкуре.

— Ты только зря потеряешь время, — ответил храбрый капитан.

— Давай, Хамед!.. — крикнула племянница Али-паши.

Матросы галиота взревели от гнева, увидев, как их капитан раскачивается между страшных железных зубьев, и подняли аркебузы, но восемь кулеврин на правом борту и тридцать вооруженных ружьями матросов галеры усмирили их порыв. Они не стали ввязываться в драку, учитывая, что на горизонте пятьдесят кораблей в боевой готовности только и ждали сигнала к бою.

Великан взялся за одну веревку, а двое матросов потянули за другую, и бедняга-капитан понесся по воздуху между мачт прямо на железные зубья.

— Будешь говорить? — крикнула Хараджа.

— Я ничего не знаю, — ответил храбрец.

— Тогда пусть пророк примет тебя в царство своего бесконечного милосердия.

— Сука проклятая!.. Ты убиваешь человека, в жилах которого течет та же кровь, что и в твоих. Я ведь тоже турок!

— А сколько курдской крови в твоих жилах? — все с той же иронией спросила Хараджа.

В ответ ей прозвучал такой ужасный крик, что даже матросы галиота разом побледнели. Хамед резко дернул веревку, и капитан с размаху налетел на страшный железный зуб, разорвавший ему спину у самого позвоночника.

На какое-то мгновение несчастный остался насаженным на зуб, который, скорее всего, пробил ему легкое, а потом за веревку дернули матросы, и он понесся в другую сторону, орошая палубу крупными каплями ярко-красной крови.

Снова раздался крик, страшнее первого.

Капитан налетел на зубья, закрепленные на второй мачте, и они впились ему в живот, выйдя на спине на целую пядь.

С галиота снова раздалось гневное рычание, однако ни один матрос не посмел возобновить попытку бунта.

Они не просто почувствовали себя побежденными, они поняли, что пропали. Если бы не пятьдесят галер, эти смельчаки не мешкая ввязались бы в отчаянный бой. Ведь малоазиатские турки умеют за себя постоять. Капитан так и остался висеть, насаженный на шипы, скрюченный от боли, из ран обильно текла кровь, из живота вывалились кишки.

Он хрипел, задыхался и проклинал пророка и Аллаха, вместе взятых.

Племянница паши глядела на него безучастно. Можно было подумать, она насадила на зубья какого-нибудь бассорского петуха, а не доблестного дамасского воина.

На палубах обоих кораблей воцарилась мертвая тишина, которую нарушали только хрипы капитана, все более слабевшие. Все затаили дыхание.

Вдруг прозвучал резкий голос Хараджи.

— Метюб, — сказала она, усевшись на кулеврину, — этот тип мне надоел своими хрипами загарпуненной акулы. Пристрели его.

— Не заставляй меня совершить такую мерзость, госпожа, — ответил комендант замка Хусиф. — Дай ему спокойно умереть.

— Но в таком случае ты более жесток, чем я. Агония продлится несколько часов, и нет никакой надежды, что он вернется в Дамаск. Гурии пророка, улыбаясь, ожидают воинов ислама. Так ускорь же его восхождение к ним.

— Может, ты и права. Но эту службу пусть сослужит тебе Хамед. Я воин, но не убийца.

— Ты слышал, Хамед? — повернулась к негру Хараджа.

— Да, госпожа.

— Прикончи его.

Палач с галеры взял из рук одного из матросов аркебузу, раздул запал, тщательно прицелился и выстрелил. Капитан паши Дамаска получил пулю в голову и умер сразу, даже не вздохнув.

— Его душа теперь в объятиях гурий, — сказала Хараджа. — Мужчины-воины получают такое вознаграждение, а вот мы, женщины…

— Думаешь, он там? — с издевкой заметил Метюб. — Он же умер не в сражении с гяурами.

— Пророк великодушен.

Капитан поморщился и покачал головой.

На кораблях снова стало тихо. Экипаж галеры сохранял спокойствие, экипаж галиота глухо роптал. Солдаты паши Дамаска оружия не сложили. Затем Хараджа сказала, обернувшись к Метюбу:

— Ты призадумался о душе капитана паши? Он действительно был твоим собратом.

— Что ты хочешь этим сказать, госпожа? — отозвался турок, которому порядком надоели кровожадные капризы хозяйки.

— Вели этим людям сложить оружие, — произнесла Хараджа, указывая на команду галиота. — Запалы, которые производят в Дамаске, слишком дурно пахнут, чтобы можно было выносить их запах долгое время. Вон там стоят пятьдесят галер, и они только и ждут, чтобы на грот-мачте нашего корабля взвился голубой флаг с желтой полосой. Тогда они разнесут галиот в клочья, как паршивую баржу.

Эти слова были сказаны громко, чтобы их услышали все дамаскины.

Метюб подошел к борту и властно скомандовал:

— Сложить оружие! Такова воля племянницы паши.

Дамаскины зароптали, но потом загасили запалы и с грохотом побросали тяжелые аркебузы на палубу. Сабли и ятаганы полетели в море.

— Исполнено, — сказал Метюб.

— А теперь иди и приведи мне из каюты пашу.

— Что ты хочешь с ним сделать?

— Это я решу сама.

Комендант замка Хусиф подозвал великана-негра и четверых аркебузиров, шагнул на галиот и исчез в каюте высоких шканцев. Спустя минуты две он вышел, неся на руках старика с длинной белой бородой, завернутого в покрывало из великолепного дамасского шелка.

Это был паша, отец Дамасского Льва. Капитан велел сдвинуть вместе две кулеврины и усадил на них старика в двух шагах от Хараджи.

Паше, должно быть, уже перевалило за шестьдесят, он отличался величавой осанкой, лицо дышало благородством и энергией.

Его горящие глаза впились в глаза Хараджи, выдавая пыл и отвагу опытного воина.

— Кто ты такая, — грозно спросил он, — что осмеливаешься обстреливать корабль, на котором плывет к султану паша Дамаска? Разве ты не видела моего флага на грот-мачте?

— А разве ты не видел флага на моей галере? — ответила Хараджа. — Так посмотри!

Паша поднял глаза на макушку грот-мачты и отпрянул с удивлением и гневом.

— Флаг Али-паши! — воскликнул он. — Что нужно от меня великому адмиралу? Он, по-моему, неплохо проводит время возле Крита.

— Это мне кое-что от тебя нужно.

— А кто ты?

— Племянница Али-паши.

— Владелица замка Хусиф?

— Она самая…

Паша сжал кулаки.

— Я знал, что когда-нибудь ты появишься у меня на пути, коварная женщина, — крикнул он. — Ты трижды пыталась покушаться на меня, выманить из Дамаска или схватить на море, что ты и проделала сейчас. Что тебе нужно от меня? Учти, я состою в родстве с Магометом Вторым!

— Он уже умер и не пожелает покинуть райских гурий, чтобы прийти тебе на помощь.

— Я государь, монарх!

— О, сколько монархов уничтожали султанов!.. Они убивали своих братьев, чтобы взойти на трон, и своих детей, когда у них возникало хоть малейшее подозрение, даже надуманное.

— Что хочет этим сказать владетельница замка Хусиф? — с иронией в голосе спросил паша.

— Я хочу сказать, что племянница Али-паши будет обращаться с тобой, как с простым военнопленным.

— Со мной?!

— С тобой, владетель Дамаска.

— Я хочу знать, по какой причине ты обстреляла и атаковала мой галиот…

— Я сделала не только это. Обернись и посмотри, что там висит на фок-мачте, зацепившись за железный зуб.

Паша в гневе обернулся и вскрикнул от ужаса. Его капитан все еще висел наверху, истекая кровью.

— Какая гнусность! — взревел он, и в глазах его полыхнуло пламя.

— Тебя напугала такая малость, паша? — с холодной насмешкой спросила Хараджа.

— Ты убила доблестного воина!

— Когда я это заметила, было слишком поздно. Однако, как я тебе сказала, он сам был виноват. Сказал бы мне, где сейчас твой сын Мулей-эль-Кадель и его жена, христианская герцогиня, что сражалась в Фамагусте под именем Капитан Темпеста, курил бы спокойно свой чубук.

— А! Так ты за это его убила!.. — крикнул паша.

Хараджа со скучающим видом повела плечами и сказала:

— А теперь будешь говорить ты.

— Я?!.

— Берегись! Мы в открытом море, и я велю потопить твой галиот вместе с экипажем. И уверяю тебя, спастись не удастся никому, и никому не удастся отправиться в Константинополь и рассказать все нашему султану Ибрагиму.

— Значит, ты утверждаешь, что, если я не заговорю, ты и меня убьешь, как убила моего капитана, и не имеет значения, что я знатнее тебя, ибо твой дядюшка всего лишь алжирский пират?

Хараджа долго медлила с ответом, потом произнесла:

— Не знаю, там будет видно.

— И что ты хочешь от меня узнать?

— Где находится твой сын.

— А зачем тебе?

Злобный огонь сверкнул в глазах владетельницы Хусифа.

— Разве ты не знаешь, что мы любили друг друга? Я вздыхала по гордому Дамасскому Льву, который под стенами Фамагусты поражал своей храбростью стотысячное войско визиря Мустафы.

— До меня доходили смутные слухи об этом, — сказал паша почти небрежно. — И что?

— Его похитила у меня христианская аристократка! — крикнула Хараджа.

— И это мне известно.

— Где они скрываются? Я уже три года ищу их по всей Италии, от Милана до Венеции. Я наняла лучших людей…

— Лучших — в смысле владения кинжалом, — с иронией заметил паша.

— И обнаружила только след их пребывания в обоих городах, — продолжала хозяйка замка Хусиф, не обращая внимания на его слова.

— Ну и где они теперь?

— Я спрашиваю об этом тебя. Ты отец Дамасского Льва и свекор этой ненавистной Капитанши Темпеста.

Паша вдруг резко встал, отбросив шелковое покрывало, и сказал, пристально глядя на Хараджу:

— Знай, с тех пор, как мой сын отрекся от религии пророка и женился на христианке, я ничего более не знаю о Дамасском Льве.

— Лжешь! — смертельно побледнев, взвизгнула Хараджа и вскочила на ноги. — Ты лжешь!.. Но ты в своем праве. Он твой сын, и ты имеешь право защищать его. Но та, другая, она ведь гяурка, она сражалась против сынов ислама и многих убила, хотя она и женщина. Ты можешь выдать ее мне. Где эта женщина? Я желаю это знать!

— Если у меня нет никаких известий о Мулее, значит нет известий и об этой христианке. Кто знает, где они? У герцогини обширные владения возле Неаполя, на Черном море и на Крите. Должно быть, не чувствуя себя в безопасности, они колесят по Италии и по всей Европе.

— И оставили ребенка в Венеции?

— Теперь, когда все еще бушует война, наши соотечественники лишились свободного доступа в Царицу Лагун. Венецианские купцы не забыли потерю своих колоний в Морее,[19] на Черном море и на Кипре, как не забыли и о пятистах своих солдатах, которые попали в плен к Магомету Второму и которых он велел всех разрубить пополам.

— Султан был в своем праве. К тому же он ведь твой родственник, — с иронией заметила Хараджа.

— Я, может быть, турок гораздо больше, чем все они в Константинополе, но я никогда не учинил бы такой гнусности.

— Нечего им было ввязываться в войну, если не чувствовали в себе достаточно сил.

— Мало того что они перебили под стенами городов Кипра, Крита, Мореи и Причерноморья более двухсот тысяч наших воинов, они еще вместе с мальтийскими рыцарями уничтожили более трехсот наших галер. Это они-то не были готовы к войне?!. За десять лет осады Крита с моря и суши что сделал твой могущественный дядюшка? И что сделал Хусиф-паша?

— Они взяли Канею.[20]

— Но не весь остров. И повсюду, за каждым камнем на острове, лежат кости наших воинов.

— Все это меня не интересует, — сухо заявила Хараджа. — На войну идут, чтобы убивать, а не болтать языком. Оставим этот разговор, паша. Если не хочешь сказать, где твой сын, скажи, где эта христианка.

— Я уже сказал: не знаю, — твердо произнес паша.

— Значит, не хочешь сказать?

— Я ничего не знаю.

— Твой капитан тоже так говорил и настаивал, что не знает. Видишь, как он кончил, насаженный на зубья?

— Что ты хочешь сказать? — спросил паша, побледнев и нахмурившись.

Хараджа повернулась к чернокожему гиганту и приказала:

— Вели принести козлы, два стола и твои бритвенные ножи.

— Будет исполнено, госпожа.

— Что ты сказала?! — взревел паша.

— Да кто ты теперь такой, паша Дамаска? Обыкновенный пленник, и больше никто.

Были среди султанов такие, кто сделал турецкий народ пугающе кровожадным, беспрестанно насаждая непримиримую, не знающую жалости ненависть к христианам. Христианину достаточно было любого прегрешения, чтобы получить смертный приговор.

Но надо сказать, что не таков был основатель османской династии, знаменитый Баязет, подмявший под себя весь исламский мир и покорившийся только непобедимому Тамерлану, который командовал татарскими ордами. Тамерлан его не пощадил и посадил в железную клетку, где султан и умер от разрыва сердца. Не таков был и второй из османских султанов, Магомет I, самый известный, тот, что мягко относился к подданным, прощал мятежников и сохранил жизнь своему брату, который пошел против него при поддержке государя Валахии. Когда в 1421 году он умер в Адрианополе, его оплакивал весь народ и восхваляли даже враги. А вот Магомет II, самый могущественный из турецких султанов, вселял в своих подданных ненависть к христианам и придумывал изощренные пытки даже для своих визирей.

Этот удачливый завоеватель первым водрузил полумесяц над куполом собора Святой Софии в Константинополе, навсегда разрушив Византийское царство. Именно в его правление жестокость турок достигла пугающих размеров.

Свирепый и неумолимый, он не удовольствовался тем, что превратил Черное море в турецкое озеро, ему было мало взятия Крыма и Трапезунда, мало того, что он победно дошел до предгорий Альп. Он наглядно продемонстрировал своим янычарам, как надо обращаться с пленными, приказав зарубить пятьсот венецианцев и заколоть восемьсот эпиротов, а визиря и опальных правителей велел задушить. У себя в серале он учредил такое наказание: женщину, которая разонравилась господину, зашивали в кожаный мешок вместе с кошкой, а какое-то время спустя бросали ночью в Босфор, привязав к мешку железное ядро.

Турецким народом словно овладело кровожадное безумие, которое другие султаны остереглись заглушить, чтобы посеять ужас вокруг себя и заставить дрожать далеких врагов.

Необыкновенно жестоким показал себя Магомет III, прославившийся своими военными победами и варварскими выходками. Когда он взошел на престол, у него было девятнадцать братьев. Боясь, как бы кто-нибудь из них не воспрепятствовал его правлению, он велел прислужникам сераля их всех задушить.

Жадный до славы, он отважился вступить в схватку с Австрией, в то время одной из сильнейших стран Европы, и в кровавом бою наголову разбил герцога Максимилиана, перебив пять тысяч его солдат!.. Пленных не щадили, и все они погибали после жестоких пыток, ибо уже тогда турки считали христиан существами, недостойными жить в этом мире.

Зазнавшись, Магомет III бросил войска на Дунай и в Азию и отправил свои галеры опустошать итальянские берега, повсюду учиняя резню. Видимо, ему мало было убийства девятнадцати братьев, и он совершил очередное преступление, которое заставило ужаснуться не только исламский, но и христианский мир. Его первенец Махмуд, юноша пылкого и благородного нрава, не раз просил отца отправить его на войну, вместо того чтобы держать в гареме среди пятисот красавиц.

Такая настойчивость вселила в кровожадного султана подозрение, что сын желает сколотить большой отряд и выступить против него. И тогда он приказал задушить юношу.

Османская жестокость росла на глазах. Шелковые шнурки душителей и ночная резня в гаремах, виселицы, распиливание пленных живьем, отрезание носов и ушей — все это казалось султану недостаточным. И он придумал острыми как бритвы ножами снимать кожу с живых людей. Эта казнь быстро стала почти популярной и, как видим, была известна даже Харадже.

Однако османскую жестокость распаляли не только султаны. Султанши им ни в чем не уступали, приказывая задушить соперниц или бросая их в Босфор в роковых мешках. Можно сказать, что они соперничали со своими повелителями, обильно поливая серали кровью. Даже христианки, похищенные на итальянских берегах, обретя могущество в гаремах, проявляли не больше человечности.

Среди них прославилась Баффа, венецианская аристократка, похищенная турецкими корсарами и проданная в рабство в Константинополе. Она стала одной из самых могущественных и жестоких султанш в истории османской династии. Она залила сераль кровью, хотя была христианкой и венецианской аристократкой, и так ожесточилась против своих единоверцев, словно Магомет расстроил ее рассудок и сделал из нее бо́льшую мусульманку, чем все мусульманки империи, вместе взятые.

Так стоит ли после этого удивляться, что Хараджа, племянница ставшего знаменитым алжирского корсара, который убивал всех пленников, попавших к нему в руки живыми, будь они капитаны или простые солдаты, бестрепетно применяла казни, изобретенные Магометом III во время коротких привалов между битвами?

Венеция владела обширными территориями на Востоке: на Черном море, на Пелопоннесе, на изумительном Кипре, который достался ей от Катерины Корнаро, носившей корону королевы острова, а также на Крите и на других островах поменьше. Пошатнув своим мощным флотом мусульманское могущество, она всегда держала первую линию обороны христианского мира. Но долгая кровопролитная борьба начала изматывать Венецию.

Теперь рычание Льва Святого Марка доносилось сюда только слабым отголоском и больше не пугало мусульманских завоевателей, давно мечтавших завладеть всей Европой и полностью разрушить все христианские государства.

Год 1600-й выдался особенно тяжелым для мужественных венецианцев, отчаянно и яростно защищавших не только свои владения, но и Крест. Их поддерживали лишь рыцари Мальтийского ордена, как и они, всегда при оружии, как и они, не покидавшие своих галер, но остальные государства, убоявшись ненавистных султанов, совсем позабыли венецианцев.

Первым, кто подготовил падение венецианского могущества на Востоке, был Магомет II, одна из крупнейших фигур в истории. Когда вспоминают его деяния, первым приходит на ум полумесяц, водруженный над Константинополем. Он уничтожил Трапезундское царство, которым правили Комнины, утвердился в Крыму и в Боснии, а потом стал хищным взором заглядываться на венецианские колонии и подчинил себе Пелопоннес и Причерноморье, перебив защищавшие их гарнизоны.

Все эти военные успехи добавили ему дерзости, и он решил, что Венеция уже не в состоянии с ним соперничать, а завоевание Константинополя дает ему право властвовать над всеми византийскими владениями. Он нагло объявил себя правителем Апулии и Калабрии, и его флот первым поднял над Ионическим морем знамя Полумесяца. В 1480 году он захватил Отранто,[23] разграбив город и ввергнув его в пучину несказанного ужаса.

Еще один Магомет, Четвертый, унаследовал притязания своего предшественника, который пошел войной на Венецию и на весь христианский мир. Однако, поскольку царство уже не было таким могущественным, как раньше, он послал свой флот в Адриатику и попытался завладеть Далмацией, где у Венеции были цветущие колонии.

Но на этот раз Лев Святого Марка, хоть и изрядно потрепанный войной, грозно рыкнул. Венецианские галеры под командованием адмирала Мочениго в 1656 году не только выгнали врагов из Адриатики, но и, гордые своей победой, успешно форсировали пролив Дарданеллы, оккупировали Тенедо, Самофракию и Лемуро и появились в видимости Константинополя, угрожая ему блокадой.

Пока флот Магомета приходил в себя, его войска продолжали опустошать сухопутные территории.

Он атаковал правителей Трансильвании и стал господином Трансильванского царства; в битве при Грос-Венедигере он одолел немецко-венгерское войско и продвинул свою победоносную армию до самого сердца России, а между тем его заклятые враги венецианцы наголову разбили флот султана при Мило, уничтожив большую его часть. Тогда султан снова двинулся в пеший военный поход во главе своих непобедимых янычар и объявил войну Австрии. Однако итальянский генерал граф Монтекукколи, командовавший немецкими войсками, нанес ему сокрушительное поражение при деревне Сан-Готтардо в Венгрии и тем самым спас Европу от турецкого вторжения.

Подписав Вашварский мирный договор,[24] дававший ему возможность расширить свои территории за счет Венгрии, Магомет IV снова замыслил войну с венецианцами. Он обновил флот, сухопутное войско одерживало одну победу за другой, и он направил сто тысяч солдат и триста галер под командованием Али-паши на завоевание Кипра.

Венецианцы оказали упорное сопротивление в Никозии и прежде всего в Фамагусте, в течение одиннадцати месяцев храбро сражаясь на полуразрушенных бастионах. Христианский мир удивился, но никто не сдвинулся с места, чтобы помочь. Несмотря на усилия Себастьяно Веньеро, старого и опытного венецианского адмирала, доставить войска, порох, оружие и провизию в несчастный город, превратившийся в кладбище, Фамагуста сдалась на милость Мустафы, который обещал защитникам сохранить жизнь, честь и достояние.

Однако турок, недовольный тем, что у бастионов несчастного города пало более тридцати тысяч его солдат, совершил подлость и не сдержал слова, уверенный в своей безнаказанности. Часть мирных жителей он пощадил, но оставшихся в живых венецианцев велел заколоть, а после этого расправился с командирами. Он приказал задушить Маркантонио Квирини, повесить на рее галеры шестидесятилетнего Лоренцо Тьеполо, изрубить в куски Асторре Бальоне и албанца Маноли Спилото. А с комендантом крепости, героическим Маркантонио Брагадино, он поступил по всем канонам турецкой жестокости. Брагадино отрезали нос и уши и заставили присутствовать при казни товарищей. После этого, изуродованного, его одиннадцать дней таскали по улицам города на потеху янычар, потом привязали к длинному шесту и окунали в море, чтобы он пришел в себя. Наконец, на двенадцатый день, с него целиком содрали кожу, спрашивая под хохот солдат, почему Христос не помогает ему в такой тяжелый момент. Корчась от адской боли, герой шептал Miserere![25]

Вдохновленные успехом, турки положили глаз на остров Крит, последнюю венецианскую колонию на Востоке, последнее место, где царил Лев Святого Марка. Султаном тогда был Ибрагим, самый расточительный из занимавших трон халифов. Османские хронисты с ужасом рассказывают, как он с ненасытной жадностью скупал красивых рабынь для своего сераля, и дошло до того, что цена за каждую выросла до двух тысяч пиастров. У него было семь жен-султанш, и каждая владела доходом от провинций, галерами, лодками и паланкинами, украшенными драгоценными камнями. Желание завладеть Критом возникло из-за женщины, ибо этот султан, который по садам и сералю велел себя носить в паланкине, и не думал связываться с венецианцами, доставившими столько хлопот Магомету II. От одного из своих придворных он получил в подарок красавицу-рабыню, которая должна была вот-вот родить ребенка от грузинского князя. Когда ребенок родился, рабыню сделали кормилицей маленького принца Мухаммеда, рожденного в то же самое время любимой женой султана. По какой-то странной причине султан полюбил сына рабыни гораздо больше собственного, чем вызвал большое недовольство в серале. Это несправедливое предпочтение, быстрое возвышение рабыни почти в статус фаворитки и огромная сумма, выплаченная придворному в награду за такой подарок, не могли не спровоцировать беспорядки. Однажды, когда султан прогуливался по саду с красавицей-рабыней и ее сыном, осыпая мальчика нежными ласками, ему навстречу вышла бывшая фаворитка с маленьким Мухаммедом на руках. Она в ярости бросилась к султану, сунула ему в руки сына и крикнула: «Вот единственный, кто имеет право на вашу любовь и ласку!» Султан в жестокости мало чем уступал своим предшественникам. Вместо того чтобы обнять сына, он схватил его за ножки, подбежал к цистерне с водой и бросил его туда. Если бы ребенка не вытащили подоспевшие евнухи и стража, он вряд ли остался бы жив.

После этой сцены кормилица поняла, что ее жизнь в опасности, несмотря на покровительство султана, и попросила отпустить ее в паломничество в Мекку вместе с придворным, который тоже не был уверен, что увидит рассвет следующего дня. Ибрагим согласился нехотя, поскольку был до странности привязан к сыну рабыни. Он отпустил их в паломничество, взяв обещание скоро вернуться, и отправил с ними эскорт из нескольких галер. Близ Архипелага на них напали мальтийские рыцари, верные союзники венецианцев и яростные противники Полумесяца. Они убили придворного и большую часть экипажа, а прекрасную рабыню вместе с ребенком взяли в плен. Подумав поначалу, что у них в руках сын султана и наследник престола, они обращались с пленными с величайшим почтением и доставили обоих на Крит к венецианцам. Когда ошибка обнаружилась, рыцари вытребовали мальчика себе и воспитали его в христианской вере, сделав из него священника. В историю он вошел под именем Османского Падре, и все считали его сыном Ибрагима. Узнав о победе храбрых рыцарей и прежде всего о пленении рабыни, султан разгневался, потом впал в бешенство и решил покарать венецианцев, давших пристанище рыцарям в своих портах. Тридцатого апреля 1645 года из Константинополя вышла мощная эскадра из четырехсот кораблей с сотней тысяч солдат на борту. После трудного перехода эскадра бросила якорь напротив Канеи, крупнейшего из городов острова. Застигнутые врасплох венецианцы отважно бросились на защиту, и началась жестокая война, которая длилась около четверти века, усеивая поля страны Миноса тысячами и тысячами тел венецианцев, критян и турок.

Немногочисленный гарнизон Канеи после нескольких недель осады сдался под натиском османов, и вскоре кафедральный собор и две городские церкви были переделаны в мечети. В конце июля из Венеции выслали первое подкрепление, но оно прибыло слишком поздно. Город уже пал, и в Константинополе шумно праздновали первую победу. В течение года Хусиф-паша, полководец мусульманского войска, с переменным успехом пытался осадить Кандию, однако, отчаявшись в успехе, поскольку город был прекрасно укреплен венецианцами, отправился обратно в Константинополь за новыми галерами и новым войском. Разгневанный султан обозвал его трусом и приказал вернуться обратно, но адмирал возвращаться не пожелал, и тогда султан, позабыв обо всех его военных заслугах, велел его задушить. Тем временем венецианская эскадра оккупировала Патрос,[26] взяла в плен пять тысяч турок и отправила их гребцами на галеры, в отместку за те пять тысяч своих соотечественников, что Магомет II приказал живыми разрубить пополам. Ибрагим впал в страшную ярость и повелел умертвить всех христиан, находившихся на территории его империи. Если бы этот приказ привели в исполнение, то в одном только Константинополе он стоил бы жизни двумстам тысячам человек, в основном грекам и армянам. Благодаря усилиям министров султана, которые боялись войны со всем христианским миром, резню удалось предотвратить, но война на Крите разгорелась с новой силой и жестокостью.

Злополучного Хусифа сменил знаменитый адмирал Али-паша. В 1646 году он атаковал Ретим и другие критские крепости и встал на якорь напротив Кандии (Ираклиона), столицы острова, которую самоотверженно обороняли тридцать тысяч венецианцев и десять тысяч критян. Помня страшную участь Фамагусты, защитники были готовы скорее погибнуть под развалинами города, чем сдать его. Венеция была доведена до полного истощения, прежде всего в финансовом отношении, и, чтобы поддержать свою последнюю колонию и снарядить туда новые галеры, решила пожертвовать гордостью нации и предметом зависти других государств: знаменитой цепью чеканного золота, хранившейся в сокровищнице собора Святого Марка. Цепь была такая длинная и тяжелая, что несли ее обычно сорок крепких носильщиков. В Венецианской республике она выполняла две основные функции: как военное сокровище и золотой запас на случай непредвиденных расходов на общественные нужды и как знак богатства и роскоши на государственных торжествах. В этих случаях драгоценную цепь вывешивали красивыми фестонами на фасаде Дворца дожей и на двух боковых его стенах, выходивших на набережную Скьявони и на площадь. Для Кандии ее целиком переплавили и пустили на военные нужды, к великому разочарованию народа Венеции.

А битва за несчастный город становилась все более отчаянной и жестокой. Закончив подготовительные действия, турки в 1648 году сделали первые подкопы под стены и заняли, с переменным успехом, все доступные гавани и бухты на побережье, чтобы не пускать венецианский флот под командованием шестидесятидвухлетнего Себастьяно Веньеро и отражать постоянные атаки рыцарей Мальтийского ордена. Транспортировка янычар вынудила турецкого полководца приостановить осаду, которая возобновилась через несколько месяцев с новой силой и упорством и была подкреплена строительством двух новых фортов. Тем временем, слабый и трусливый, словно женщина, султан Ибрагим пал жертвой дворцовых заговоров, и ему наследовал Магомет IV, тогда еще ребенок.

Казалось бы, война должна была прекратиться, однако мать нового султана, узнав, что в морском сражении от рук венецианцев погибли восемьдесят тысяч мусульман, а христиане потеряли всего три тысячи бойцов, послала Али-паше новые галеры и новые войска. На море у турок обозначился явный перевес, но не на суше. Они теряли тысячи и тысячи солдат в попытке завладеть немногими населенными пунктами в глубине острова. Взятая в железное кольцо Кандия, лишенная возможности получить оружие, боеприпасы и провизию с венецианских галер, сопротивлялась с невиданным упорством. Почти все население города вымерло от голода, и из тридцати тысяч защитников осталось едва несколько тысяч, обессиленных боями, болезнями и нехваткой пищи. В 1666 году турки, потеряв под бастионами города около ста тысяч бойцов, решились на последнюю попытку штурма. Из Константинополя прислали великого визиря, чтобы он лично принял на себя командование войсками осаждавших. Зима выдалась очень суровая, и только в мае мусульмане атаковали внутренние укрепления города, забросав их минами. За три месяца осаждавшие истратили двадцать тысяч квинталов[27] пороха. Мины обладали такой взрывной силой, что на воздух взлетали целые группы защитников. В 1669 году Кандия, превратившаяся в пепелище, с четырьмястами оставшимися в живых защитниками, уже неспособными оборонять разрушенные бастионы, лежала в агонии. Однако христианский мир готовил для свирепого турка жестокий урок, и получил он его в других водах.

Двумя днями позже, к закату, галера Хараджи в сопровождении большой эскадры достигла порта Кандии, забитого мусульманскими судами. Шел первый год осады, и город мужественно отражал все атаки, тысячами истребляя мусульман во рвах и под бастионами. Когда галера Хараджи с эскортом вошла в порт, над городом висело облако дыма, делая его невидимым.

С ужасающим грохотом палили и венецианские, и турецкие кулеврины и рвались мины, чтобы после двенадцати месяцев осады часть осаждавших могла проникнуть в город по прорытым траншеям, залитым кровью двадцати тысяч человек.

Деловитый и практичный Метюб провел галеру между военными судами, которые канонадой поддерживали отряды янычар, и пришвартовался к большой галере Али-паши, не без иронии заметив своей госпоже: «Вот ты и дома!»

Великий паша, уже предупрежденный о прибытии владелицы замка Хусиф, отдал повару приказ повременить с ужином и быстро вышел навстречу своей свирепой племяннице. Та, в сопровождении верного капитана, уже поднималась по веревочному трапу с ловкостью заправского марсового. Знаменитому адмиралу, которому суждено было лишиться головы в битве при Лепанто,[28] исполнилось пятьдесят лет. Родом он был алжирец, а потому обладал очень смуглой кожей, редкой бородкой и маленьким ростом, хотя и мощным сложением. Он дал венецианцам несколько жестоких сражений в водах Кипра, у Греческого архипелага, в Ионическом море и возле Кандии, одерживая победы и терпя поражения. Акулам Средиземноморья не на что было жаловаться, поскольку вместе с галерами затонуло около двадцати тысяч турок, венецианцев и мальтийских рыцарей.

Увидев появившуюся над фальшбортом Хараджу, адмирал галантно предложил ей руку и сказал:

— Сын Дамасского Льва у меня.

— Ты еще не содрал с него кожу? — смеясь, спросила владелица замка.

— Ну кто же мог такое предположить?

— Мой капитан.

— Я бы на твоем месте давно бросил его акулам.

— Я его слишком высоко ценю, паша, — ответила Хараджа, убедившись, что Метюб присоединился к экипажу и не может ее услышать. — Где мальчик?

— У меня в каюте. А где паша Дамаска?

— В подземелье замка Хусиф.

— Ты ужасная женщина.

— Вполне достойная Али-паши.

На губах великого османского адмирала заиграла довольная улыбка.

— О тебе действительно много говорят.

— Где мальчик?

— Хочешь его видеть?

— И поскорее, — почти властно сказала Хараджа. — Когда тебе его отдали люди, которых я послала в Венецию его похитить?

— Два дня тому назад.

— Как им удалось его похитить?

— Они проникли в Венецию под видом эпиротов.

— И их никто не тронул?

— Никто. Поэтому им и удалось вынести его из дворца, который ты указала.

— И никого не пришлось убить?

— О! Только кормилицу, мальчик уже не нуждается в молоке.

— Покажи мне его.

— Что за спешка?

— Я не так хладнокровна, как адмиралы.

— Может, ты и права, — ответил Али-паша. — Пойдем, Хараджа.

Они прошли часть кормы большой галеры, миновав Метюба, который ужинал чебуреком: жаренным в масле слоеным тестом с острым, резко пахнущим сыром, — турки их обожают. Затем они спустились на шканцы, богато украшенные и уже ярко освещенные.

— Он здесь, — сказал паша, открывая дверь каюты. — Наверное, уже спит. Не буди его.

Они вошли в маленькую каюту, освещенную масляной лампой с матовым стеклянным колпаком. В кроватке под желтым шелковым стеганым одеяльцем Хараджа увидела сына своих заклятых врагов.

Она рванулась к нему с таким неистовством, что паша испугался, не совершила бы его племянница какой жестокости.

— Осторожнее, — сказал он. — Я сам охраняю маленького пленника.

^{Хараджа откинула одеяльце, и под ним оказался мальчик лет трех, розовый и пухленький, с длинными темными кудрями…}

Хараджа откинула одеяльце, и под ним оказался мальчик лет трех, розовый и пухленький, с длинными темными кудрями, одетый в белую рубашечку с муранскими кружевами.

— Мальчишка красивый и хорошо сложенный, правда? — сказал паша. — Сын мусульманского героя и ужасной христианки. Жаль, что Дамасский Лев на тебе не женился.

— Замолчи, дядя, — сказала Хараджа, впившись в мальчика ненавидящим взглядом.

— Ты не можешь сказать, что он не красив. Смешение мусульманской и христианской крови дает порой хорошие плоды. И мы, и они по природе воинственны. Ты закончила его разглядывать?

Хараджа резко отскочила и бросила одеяльце на малыша, словно нарочно хотела его разбудить. Потом сложила руки на груди и заявила, пристально глядя на пашу:

— Можно подумать, у тебя нет никакой ненависти к этому маленькому пленнику, как ты его назвал.

— Абсолютно никакой, — ответил великий адмирал. — Разве в нем не течет кровь османов?

— Смешанная с христианской!

— Пусть так, но кровь, которую дала ему мать, лучше любой, что течет в жилах пятисот обитательниц сераля, занятых только тем, чтобы убивать друг друга да плести заговоры против султана.

— А тебя, случаем, не ранила эта христианская воительница, Капитан Темпеста?

— Я ею восхищался, когда она, женщина, храбро сражалась и одолела своего будущего мужа, снискавшего славу первой сабли мусульманского войска при осаде Фамагусты, — ответил великий адмирал. — Пойдем ужинать. Поговорим после.

На высоких и просторных шканцах флагманской галеры под красным шелковым тентом, на котором было закреплено множество разноцветных венецианских фонариков, был накрыт ужин для Али-паши. Обычно он приглашал к ужину своих офицеров, но сейчас на столе стояли только два прибора, чтобы он и Хараджа могли свободно поесть и поговорить. Паша ценил хороший стол, и хотя с продуктами даже у осаждавших дело обстояло неважно — ведь бойцов у него было неизменно около ста тысяч, а из Константинополя постоянно прибывало подкрепление, — корабельный кок пока еще ухитрялся творить чудеса, тем более он, должно быть, постарался отметить прибытие на борт племянницы своего могущественного патрона.

На столе стояли миски с пловом, классическим турецким, точнее, персидским рисом и жареные бараньи головы с фасолью, приправленной чесноком. Рядом примостились белые мисочки с йогуртом, то есть со сквашенным молоком, и глиняные плошки с миссиром, вареными кукурузными початками, которые едят с солью. Были и блюда с колечками сладкого миссира, сушеными финиками, жареными белыми каштанами и изюмом с Кипра и Пелопоннеса. В стеклянных вазочках сверкало ядовито-желтое и ярко-фиолетовое драже, а в круглых пиалах подрагивали зеленые, красные и голубые кусочки лукума — пасты, от которой вполне могут слипнуться кишки. Но мусульмане лукум очень любят, особенно когда заедают им чебуреки, пирожки из слоеного теста, испеченные в жире и начиненные сыром с тошнотворным запахом. Вина на столе не было, хотя все знали, что паша, будучи правоверным мусульманином, все равно не меньше султана любил побаловаться кипрским вином. Зато в высоких хрустальных графинах поблескивала вода с ароматом апельсинов и ливанского кедра.

С двух сторон возле трапов дежурили отборные янычары, вооруженные аркебузами с дымящимися фитилями. Великий адмирал проводил Хараджу на ярко освещенные шканцы. Со стороны Кандии слышалась яростная канонада турецких и венецианских кулеврин, и ночную темноту разрывали долгие вспышки огня.

За стол уселись молча, начало трапезы тоже прошло в молчании. Владелица замка едва притронулась к еде, зато паша воздал должное искусству своего кока, запивая яства целыми графинами ароматной воды. Окончив трапезу, он закурил не наргиле, а простой терракотовый чубук. Не обращая внимания на канонаду, которая усиливалась, выбрасывая в воздух клубы красноватого дыма, он развалился на стуле и пристально взглянул на племянницу:

— Итак? Что ты намерена делать с пашой Дамаска, который благодаря мне наконец-то оказался в твоих руках, и с мальчиком?

— Об этом я хотела спросить тебя.

— Меня? — с удивлением воскликнул адмирал. — Если бы ты спросила, как хитрым маневром сбить с толку эскадру, превосходящую силой и численностью, и как ее захватить, я бы тебе сразу ответил. А в мальчиках, в престарелых властителях и уж тем более в твоих планах я не разбираюсь.

— А что бы ты сделал, дядя, чтобы войти в Кандию и лицом к лицу встретиться с Дамасским Львом и его женой?

— Войти в город? Да у него стены, словно из железа, да и люди его защищают железные! Кто же рискнет отважиться на такое, дорогуша?

— Но там этот проклятый Капитан Темпеста, эта проклятая христианская герцогиня!

Паша несколько раз затянулся дымом чубука и сказал:

— А ты помнишь, как Дамасский Лев завоевал любовь итальянки?

— Он вызвал ее на поединок под стены Фамагусты. Но он не знал, что она женщина.

— Не важно. А теперь ты, зная, что эта ужасная женщина скрывается в Кандии, выйди под стену и крикни, что турчанка желает вызвать на поединок христианку. Я знаю, оружием ты владеешь хорошо.

— Даже очень хорошо, дядя. И она примет вызов? И я хочу, чтобы она вышла не одна.

— С Дамасским Львом?

— Да.

— И кого ты пошлешь на поединок с ним?

— Моего капитана.

— Он действительно так силен? До меня доходили слухи о том, что этот человек одинаково искусно владеет и кривой саблей, и христианским оружием.

— Он очень силен.

— Но мне также рассказывали, что несколько лет назад он получил укол шпагой от этой самой Капитанши и ты при этом присутствовала.

— Это верно.

— Если уж учитель получил укол, то сколько их получит ученица? — сказал паша.

— Думаю, ни одного. Ученица давно превзошла учителя и не раз это доказала безо всякого труда.

— Гм!.. А ты не хвастаешь?

— Нет, Али.

— Ну, тогда мы сможем сказать, что если у христианского мира есть непревзойденная фехтовальщица, то и мусульманский мир имеет такую же в лице племянницы паши.

Он осмотрелся кругом, потом вытащил из спрятанной под столом корзины бутылку кипрского, одним ударом великолепного ятагана, подаренного Магометом II, снес ей головку и наполнил бокал со словами:

— Если бы пророк попробовал это вино, он не запретил бы своим верующим его пить. С ним не сравнится никакая ароматная и сладкая вода, оно таит в себе огонь, особенно если его выпить перед боем. Хочешь?

— Но я женщина, — отвечала Хараджа.

— Ты права, но, если выпьешь стаканчик перед поединком с христианкой, наверняка ее убьешь.

— Я женщина, и я верующая, — повторила владелица замка Хусиф.

— Как хочешь, — ответил паша. — Тогда выпью я, за славу нашего знамени.

Он осушил бокал, снова раскурил чубук и продолжил:

— Ты действительно хочешь вызвать христианку?

— Вызвать? — вскричала Хараджа. — Я убить ее хочу!..

Паша расхохотался. Может, это кипрское вино привело его в хорошее расположение духа. Когда-то Магомет II, завладев виноградниками, уничтожил две трети виноградарей.

— Ты ведь хочешь убить свою тайну, племянница?

— Что за тайна? — вспыхнув, вскричала Хараджа.

— Говорят, ты была влюблена в Капитана Темпесту, полагая, что он мужчина и считая его доблестным воином?

— А если бы и так? Она предстала передо мной в форме албанского капитана.

— Христианская герцогиня, наверное, и вправду была хороша?

Хараджа не ответила.

— И ты действительно хочешь ее убить?

— Да.

— А если эта неистовая женщина убьет тебя? Мне было бы жаль, если бы единственная племянница великого адмирала пала под ударами шпаги христианки.

— Я чувствую в себе огромную силу! Я слишком ее ненавижу!

— Ведь прошло уже четыре года!..

— Мне надо было дождаться удобного случая, который привел бы ее сюда, на острова. Не ехать же мне искать ее в Италию!

— Да нет, — сказал паша. — Меня только удивляет, зачем эта женщина, чудом ускользнувшая при осаде Фамагусты, снова сюда вернулась, чтобы вновь оказаться в осажденном городе, в окружении наших войск. Она что, смерти ищет, вместе со своим Дамасским Львом?

— Великий паша сказал мне, что у нее здесь были владения, от которых они, возможно, хотели избавиться перед самой войной. Скорее всего, у них не было времени вернуться в Венецию, и пришлось скрываться в Кандии.

— Возможно, — сказал паша, снова наполнив себе бокал и быстро его опрокинув, пока никто не видит. — И теперь пророк сам бросил ее к твоим ногам?

— Я тоже так думаю, — ответила Хараджа. — И конечно, воспользуюсь случаем.

— Поздновато воспользуешься.

— Ты думаешь, дядя, я не посылала наемных убийц в Венецию и в Неаполь, чтобы уничтожить христианку и заставить плакать Дамасского Льва?

— Ну и что сделали эти бездельники?

— Кого-то убили, а кто-то струсил и сбежал в Триполитанию или в Алжир.

— Ну и храбрецов ты посылала, — с иронией заметил паша.

— Капитан Темпеста и Дамасский Лев лишали сил всех, кого я посылала, хотя им и было хорошо заплачено.

— Я думаю, в замке Хусиф золота хоть отбавляй.

— Благодаря тебе, дядя.

Адмирал пожал плечами и проговорил между двумя затяжками:

— Если у тебя есть какие-то идеи, скажи. Все-таки у меня нет других наследников, кроме тебя.

— Нет, дядя.

— Значит, завтра ты хочешь ее вызвать?

— Да.

— Гляди, не оказалась бы эта затея безумной.

— Нет, я чувствую в себе достаточно сил, чтобы убить ее с первого удара.

Паша еще раз покачал головой и сказал:

— Раз ты так хочешь, я велю завтра прекратить обстрел и пошлю герольда под стены Кандии, чтобы объявил вызов храбрейшей из христианских женщин и храбрейшему из венецианских воинов, хотя он и турок-отступник. Капитан Темпеста и Дамасский Лев поймут.

— И остерегутся бежать из Кандии, — сказала Хараджа. — Кипрское вино порой бывает плохим советчиком.

— Клянусь Аллахом! Я тоже так считаю!.. — рассмеялся паша.

— А Юсуф-паша, который командует осадой, согласится прекратить обстрел?

— Он сделает так, как захочу я, — сказал паша, нахмурившись. — Как ты думаешь, кто командует осадой? Он или я? Кто крушит бастионы Кандии? Мои морские силы или его кулеврины? А?!

Он выпил третий бокал, загасил чубук и сказал:

— Племянница, твоя каюта готова, можешь ложиться спать.

— А ты?

— У адмирала нет свободного времени. Ему надо следить за флотом, который гораздо ценнее ста тысяч солдат, которых сюда прислал султан. Ступай, племянница…

Он галантно подал ей руку и проводил до лестницы на полуют. Турецкая и венецианская артиллерии били без устали, озаряя темноту долгими огненными вспышками.

— Иди за этим евнухом, — добавил паша. — Он предоставлен в твое распоряжение.

Хараджа быстро сбежала по трапу и уже собралась задержаться возле каюты, где спал сын Дамасского Льва, но ей пришлось пройти без остановки. Вход в каюту охраняли два гигантских негра с обнаженными саблями, видимо получившие приказ никого не впускать. Владелица замка, будто что-то разжевывая, скрипнула своими белыми зубками и исчезла за дверью предназначенной для нее каюты, несомненно лучшей на галере.

Великий адмирал Али остался на палубе, наблюдая за вспышками выстрелов и качая головой, словно пребывал в скверном настроении.

— Убить Капитана Темпесту, — пробормотал он, несколько раз выругавшись. — По-моему, моя племянница устала от безделья в замке Хусиф. Она этого хочет?.. Что ж, пусть будет так!.. В конце концов, мне по нраву, что мусульманка бросит вызов христианке. Вот будет торжество, если она победит!.. Мне говорили, она сильна в бою и что…

В этот самый момент он увидел Метюба, который прохаживался по палубе, куря сигарету.

— Ты ведь комендант замка Хусиф?

— Да, паша.

Али внимательно его рассмотрел в свете большого палубного фонаря. Как правило, такие фонари были настоящими шедеврами искусства.

Ладный парень, с крепкими ногами, гибкий, руки сильные, грудь, как у бычка. Но сможет ли он сразиться с Дамасским Львом? Гм!.. Гм!.. Хараджа, похоже, совсем в уме повредилась…

Паша прошелся вокруг капитана, который застыл на месте перед великим адмиралом, потом спросил:

— Это ты обучал мою племянницу владеть оружием?

— Да, паша.

— Говорят, она в этом деле сильна.

— Очень сильна.

— Настолько, что сможет сразиться с Капитаном Темпестой, с той самой христианкой, которую ты хорошо знаешь, если говоришь, что она тебя ранила в поединке?

При этом весьма унизительном для него воспоминании Метюб смертельно побледнел и ответил:

— Думаю, сможет, потому что я научил ее тому секретному удару, который применила тогда христианка и который не смог отразить ни один турок. В фехтовании христиане сильнее нас. У них есть такие приемы, какие не сразу поймешь.

Паша нахмурился:

— То, что ты сказал, очень серьезно. Мне бы не хотелось, чтобы с моей племянницей стряслась беда.

— Твоя племянница, паша, обладает хладнокровием, прекрасным зрением и крепкими мышцами, — ответил капитан.

— А ты бы смог, если представится возможность, помериться силами с Дамасским Львом? Учти, во время осады Фамагусты он был самым опасным клинком мусульманского войска.

— Я знаю, паша. Но я тоже чувствую себя в силах с ним сразиться даже христианским оружием.

— Если ты спасешь мою племянницу, получишь пятьсот цехинов.

— Ну, это вопрос везения…

— Моя племянница стоит дорого.

— А когда поединок?

— Кто знает? Они могут принять вызов, а могут и не принять. Но в наших руках мальчик, и мы заставим их выйти за стены Кандии. А дальше рядом будем мы, и мы сможем в нужный момент спасти положение, если все обернется скверно.

— Ты не веришь в наши силы, паша?

— Не знаю. Вы встретитесь с двумя знаменитыми клинками, которые дадут сто очков вперед всем моим офицерам, вместе взятым. Иди спать, там будет видно…

Он прошел на нос, велел подогнать себе шлюпку с шестью гребцами и исчез среди запрудивших порт галер.

Куда он направлялся? Наверное, к командующему сухопутными войсками, сказать, чтобы тот завтра прекратил обстрел, пока герольд не подъедет под стены города и не объявит о вызове.

Всю ночь турецкие и венецианские кулеврины яростно обменивались каменными и чугунными ядрами, однако с первыми лучами зари грохот стих. Из мусульманского лагеря на великолепном арабском скакуне выехал герольд, держа в руках копье с белым флагом. Так часто бывало: воюющие стороны просили передышки в бою, чтобы похоронить погибших, а их становилось с каждым днем все больше. Оба войска сразу прекратили обстрел. Всадник бешеным галопом пересек лагерь осаждавших, растянувшийся по побережью более чем на две мили. Достигнув зоны обстрела, он трижды махнул флагом в ожидании ответа из крепости. На одном из бастионов тотчас же взметнулся белый флаг. Это был знак, что герольд свободно может приблизиться, не подвергаясь никакой опасности. Турок снова пустил коня в галоп и, доехав до первой линии траншей, где уже столпились венецианцы и критяне, которым не терпелось узнать, чего хочет османский паша, принялся выкрикивать громким голосом:

— Если среди вас есть венецианка, владеющая оружием, как опытный воин, скажите ей, что среди нас есть высокопоставленная мусульманка, которая хочет помериться с ней силами. Если же среди вас есть воин, который не боится сабли, скажите ему, что среди нас есть турецкий капитан, который бросает ему вызов. Я жду ответа.

Осажденные, засевшие в траншеях, на бастионах и башнях, заметно оживились, но герольд прождал напрасно.

В то время нередко случалось, когда турецкие и христианские воины, чтобы нарушить монотонное течение осадной жизни, вызывали друг друга на поединок и храбро погибали на глазах своих войск. Предложение выйти на поединок именно женщине наверняка показалось странным, несмотря на то что осажденные были наслышаны о знаменитом Капитане Темпесте и знали, что герцогиня дʼЭболи, заставившая говорить о себе во время осады Фамагусты, находится среди них. Турок трижды огласил вызов, затем, под защитой белого флага, покинул лагерь неприятеля и вернулся в свой. Пятью минутами позже артиллерия снова завела свою адскую музыку, которой время от времени вторили громкие выстрелы аркебуз.

Паша оставался на своей галере вместе с капитаном и племянницей, уже одетой в легкий стальной доспех, сделанный невероятно искусно, чтобы не стеснять движений. Услышав, как вновь заговорили кулеврины, он понял, не дожидаясь возвращения герольда, что вызов не принят.

— Тебе не повезло, — сказал он Харадже; ее сотрясала дрожь, а глаза метали молнии. — Христианка не приняла вызова.

— Она что, стала трусихой, а может, рука у нее отяжелела? — сжав зубы прошипела владелица замка.

— Мы ее заставим выйти.

— Да, увидев сына, она не сможет остаться в Кандии.

— Да и Дамасский Лев тоже.

— Тут мы ее и сразим.

— Давай подождем, племянница. Не суетись и доверься мне, у меня в таких делах больше опыта, чем у тебя.

— Ты что, не видишь, дядя, я вся горю?

— Ну, твой доспех пока не раскалился, — улыбаясь, заметил паша.

— А если она решит не выходить?

— Выйдет, когда увидит малыша.

— А если мы с Метюбом будем ранены или выбиты из седла, мы позволим его увезти?

— Кого? Малыша? Да ни за что.

Хараджа вопросительно на него взглянула.

— Малыш будет у всадника-араба, а тот приедет на лучшем арабском коне моего войска. Если ты потерпишь поражение, он умчится с огромной скоростью. Ты ведь знаешь, как скачут сыны пустыни, оказавшись на своих скакунах. И потом… есть еще кое-что… Не позволю же я, чтобы тебя убила эта христианка или ее муж.

— Объяснись.

— Нынче ночью я велю выкопать ров, достаточно широкий, чтобы там могли укрыться десять рыцарей. Они в нужный момент прикроют ваше отступление, твое и твоего капитана.

— Но ты готовишь предательство.

— На войне все средства хороши, — отвечал паша. — Венецианцы, конечно же, явятся в наш лагерь с протестом, у них хватит мужества. А я позволю вам сражаться, пока либо одни, либо другие не окажутся на земле.

— Значит, до завтра?

— Надеюсь, ты сможешь наконец скрестить шпаги со своей противницей, — ответил паша. — А теперь позволь мне заняться осадой города, которая, похоже, будет длиться гораздо дольше, чем предполагал султан.

— Могу я пойти проведать малыша?

— Попроси об этом негров, которые сторожат его каюту. Увидимся за обедом.

Владелица замка Хусиф подождала, когда паша сядет в шлюпку, чтобы добраться до суши, и сбежала вниз по трапу, а за ней следом капитан.

Перед каютой, где находился сын Дамасского Льва, дежурили уже два других негра, такие же огромные, как и вчерашние, и также вооруженные аркебузами с дымящимися фитилями.

— Дайте пройти, — сказала Хараджа. — Я племянница паши.

— Не можем, госпожа, — сказал один из негров, угрожающе подняв аркебузу.

— Тебе сказано, каналья, я племянница великого адмирала! — крикнула Хараджа.

— Да будь ты хоть старшая султанша, — ответил негр. — Я тебя не впущу.

— А если бы человек, что идет за мной, был сам султан и он захотел бы видеть ребенка, закрытого в этой каюте?

— Он бы не вошел туда живым.

— Кто же тогда может войти?

— Только сам паша.

— И больше никто?

— Ни султан, ни Магомет, будь он жив, ни сам Аллах…

У Хараджи вырвался крик ярости, и она обернулась к капитану:

— Давай сметем этого негодяя!

Она уже собралась выхватить из ножен свою короткую саблю и броситься на чернокожих гигантов, но тут Метюб произнес:

— Не компрометируй себя перед дядей. Тебе ведь необходимо отомстить за себя.

— Это верно, — сипло сказала она. — Однако паша не мог придумать ничего лучше, чем поставить здесь этих двух остолопов, которые ничего не понимают.

— Кроме приказов хозяина, госпожа.

— В моем замке не найдется таких преданных слуг.

— А я, госпожа?

— Ты единственный…

Она вложила саблю в ножны и пошла прочь, проклиная и Магомета, и Аллаха. А негры тем временем меняли прогоревшие фитили в аркебузах.

За пять лет до этих событий, когда Магомет II уже решил завоевать Кипр, который Катерина Корнаро, королева острова, оставила венецианцам, в Фамагусту прибыл юный воин, почти мальчик, за которым повсюду следовал араб весьма свирепого вида.

Спустя двадцать четыре часа 150 000 турок под командованием знаменитого генерала, визиря Мустафы, окружили город со всех сторон, намереваясь его штурмовать и вырезать все христианское население, которое насчитывало более пятнадцати тысяч человек. За несколько дней до этого после осады и штурма пала Никозия, второй крупный город на острове, и османские орды истребили почти все ее население, не пощадив даже детей. Жизнь сохранили только молодым и красивым женщинам, которым выпала горькая участь пополнить гаремы Константинополя и Адрианополя.

Кто же был этот юный воин, прибывший на итальянской галере? Едва успев его высадить, галера тут же ретировалась, завидев мусульманский флот из трехсот пятидесяти парусов. Храбрец, ищущий славы и готовый умереть вместе с венецианскими защитниками Креста от ненавистного Полумесяца? А может, некая тайная цель привела его сюда, в город, где должны были развернуться сцены ужасной бойни?

Это была прекрасная девушка, которую весь Неаполь обожал за красоту и за необычайное искусство владения оружием. Дочь герцога дʼЭболи, знаменитого фехтовальщика, которого убили соперники, напав на него вдесятером среди ночи на улице Толедо. Юная герцогиня была помолвлена с французским дворянином ЛʼЮссьером, храбрым капитаном, которого Венецианская республика направила служить на Восток. К несчастью, его галеру, шедшую к месту службы, между Кипром и Критом атаковали парусники Али-паши, и ЛʼЮссьер после тяжелого боя, оставшись на галере почти в одиночестве, был вынужден сдаться. Турки не убили его только потому, что надеялись получить за него большой выкуп. К тому же он был француз, а в то время Турцию и Францию связывали прекрасные отношения. Куда поместили пленника? Об этом не знал никто, но, несомненно, его держали на Кипре, уже частично оккупированном мощной мусульманской армией. Юная герцогиня узнала о несчастье только спустя несколько месяцев и сразу приняла решение отправиться на Восток, хотя бушевавшая там война оборачивалась для венецианцев печальными поражениями. Она решила найти и освободить жениха любой ценой, тем более что отец оставил ей завидное состояние. Она села на мальтийскую галеру, поскольку, кроме мальтийцев, уже никто не отваживался появляться в опасных водах, где день и ночь курсировали корабли Али-паши, заклятого врага христиан, и высадилась на Кипре. Герцогиню сопровождал араб, купленный ее отцом в Моке. Он был до безумия влюблен в девушку и готов был умереть за свою юную госпожу.

Как мы уже говорили, герцогиня прибыла в Фамагусту в военной форме. Не прошло и трех дней, как все дороги были перекрыты, так как османы, покорив и разрушив Никозию, устремились к самому крупному и цветущему городу острова с намерением его захватить. Никто не заподозрил, что перед ними девушка: все внимание было обращено на необычайную храбрость и искусство в бою, а красота отошла на второй план. Никто, кроме польского авантюриста, кондотьера без веры и отчизны, нанявшегося в армию Венецианской республики. О французском аристократе не было никаких известий, хотя все утверждали, что он наверняка жив и находится недалеко от Кипра.

Осада, все более напряженная и жестокая, длилась уже много месяцев. Командовал ею великий визирь Мустафа. Однажды утром, во время короткой передышки, под стенами города появился молодой, очень красивый турок, закованный в стальные доспехи, и вызвал самых доблестных воинов на поединок. В мусульманском лагере турка называли Дамасским Львом, он был сыном паши Дамаска, и о его храбрости и искусстве владения оружием ходили легенды. В боях за Никозию он выбил из седла немало воинов: киприотов и венецианцев — и сражался как лев. Накануне вызова между Капитаном Темпестой и поляком, который догадался, кто скрывается под этим именем, вспыхнула ссора, и они договорились разрешить конфликт, сразившись с турком. Оба вышли на поединок, чтобы на законном основании по очереди помериться силами с гордым неприятелем. К всеобщему удивлению, поляк упал, тяжело раненный в шею ударом сабли. На этот раз Полумесяц восторжествовал, и Дамасский Лев подтвердил свою славу непобедимого воина.

Капитан Темпеста, то есть герцогиня дʼЭболи, удивил и осаждавших, и осажденных, с пылом ринувшись на победителя и выбив его из седла ударом шпаги под мышку. Странное дело, но Дамасский Лев не затаил злобы на юного бойца, каковым он его считал, наоборот, впоследствии он очень ему помог и даже спас ему жизнь. После исторической осады все бастионы были снесены минами неприятеля, защитники почти все погибли, а оставшиеся в живых страдали от голода. Мустафа пообещал сохранить жизнь и имущество всем защитникам, если город покорится. И Фамагуста сдалась.

Но это было вероломное обещание турка, поскольку население города уничтожили, капитанов задушили или заживо сняли с них кожу. Юная герцогиня была ранена осколком каменного ядра, смявшего ей доспех как раз в тот момент, когда османские орды с воплями лезли на последние бастионы несчастного города. Верный араб вынес ее из боя и спрятал в полуразрушенном каземате, засыпанном осколками и потому почти невидимом. Вместе с ними укрылся молодой венецианский капитан, чудом спасшийся от ужасной резни.

Араб был темнокож и одевался по-восточному, а потому ему нечего было бояться в лагере турок. Обстоятельства сложились так, что он смог встретиться с Дамасским Львом, который всеми силами пытался усмирить жестокость янычар по отношению к выжившим горожанам, укрывшимся в развалинах домов. Дамасский Лев был по-рыцарски великодушен и, узнав, что его победительница находится в опасности и ее в любой момент могут обнаружить и убить, поспешил ей на помощь. К тому времени он уже узнал от араба, что Капитан Темпеста — юная христианка. Узнал и о том, что привело ее в осажденный город. Благодаря своему высокому титулу сына паши Дамаска он быстро выяснил, что виконт ЛʼЮссьер, попавший в руки корсаров Али-паши, содержится в ужасных условиях в замке Хусиф, где томятся и другие пленные христиане. В замке распоряжалась племянница паши, женщина, не уступавшая в жестокости своему дядюшке. Замок Хусиф, захваченный у венецианцев в ходе долгой осады, располагался недалеко от Фамагусты, в заливе Суда, и добраться туда можно было только по морю. Для «подозрительных личностей» путь по суше был перекрыт, поскольку османские орды во имя Магомета не щадили никого, в ком оставался христианский дух. Красота герцогини, но еще больше ее храбрость и умение владеть оружием произвели на благородного мусульманина глубокое впечатление. Он был хорошо знаком с владелицей замка, поскольку Али-паша после войны прочил ему свою племянницу в качестве первой жены. Это знакомство позволило ему разыскать французского виконта в замке. Однако он боялся, что ненадежное убежище в заваленном каземате с минуты на минуту обнаружат янычары, еще не насытившиеся христианской кровью. Поэтому он решил зафрахтовать небольшую галеру с экипажем из греков-отступников, которые в глубине души оставались христианами, и под видом истинных мусульман отправить в замок Хусиф герцогиню и ее верного араба.

К тому времени он уже узнал, что польский искатель приключений, отрекшись от религии предков, принял мусульманство. Не найдя среди тысяч убитых доблестную герцогиню, поляк повсюду искал ее, чтобы выдать Мустафе. И вот ночью, воспользовавшись помощью Дамасского Льва, который рисковал скомпрометировать себя перед многочисленными османскими ордами, беглецы отплыли к замку Хусиф. Герцогиня и благородный турок расстались очень трогательно. Можно было предположить, что настанет время и им захочется увидеть друг друга, хотя оба были помолвлены и принадлежали к разным религиям: она — христианка, он — мусульманин. После многих опасных приключений галиоту удалось наконец бросить якорь в заливе Суда, напротив великолепного венецианского замка, который когда-то, несмотря на отчаянную оборону, вынудили сдаться тысячи кулеврин Али-паши. Племянница великого адмирала Хараджа, женщина странная, капризная и беспощадная ко всем христианам, которые попали к ней в руки и за которых она рассчитывала получить крупный выкуп, приняла Капитана Темпесту со всевозможными почестями, поскольку он переоделся в форму албанского капитана и назвался слугой Дамасского Льва.

Беглецы получили точную информацию: французский виконт вместе с другими пленными содержался у племянницы паши и жестокая и алчная женщина заставляла их собирать пиявок на болотах. Под надзором янычар, не менее свирепых, чем их хозяйка, несчастные были обречены служить живой приманкой для кровососов. Это страшное занятие в короткий срок обессиливало их и лишало всякой возможности бежать. Французский аристократ тоже не избежал этой участи, хотя за него и ожидали получить большой выкуп.

Герцогиня, к которой Хараджа прониклась неожиданной симпатией, приняв ее за албанского капитана, сумела добиться милости для виконта. Он уже настолько обессилел, что вызывало сомнения, сможет ли он поправиться и снова стать воином. Хараджа все больше влюблялась в албанского капитана и старалась всеми силами удержать его, то есть герцогиню, у себя как можно дольше. Она развлекала ее всевозможными кровавыми зрелищами, где негры неистово бились друг с другом до смерти на железных кистенях. Наконец настал день отъезда, и герцогиня со своей свитой, включая виконта, поднялась на борт галиота, надеясь достичь берегов Крита, где у власти были венецианцы.

Не прошло и нескольких часов после их отплытия, как в замке Хусиф объявился поляк, ставший теперь мусульманином. Он узнал, что ЛʼЮссьер находится здесь, и примчался в надежде найти здесь и герцогиню. Услышав от поляка-отступника, что красавец-капитан — это женщина-христианка, Хараджа никак не могла простить себе оплошность влюбиться в обманщицу и тут же приказала Метюбу любой ценой догнать беглецов и вернуть их в замок. Охота на галиот началась для турок весьма удачно, и они увидели его неподалеку от берегов Кипра, поскольку ветер стих, а у греков на галиоте было мало гребцов. Раб Дамасского Льва, отличный пловец, увидев, что дело плохо, не раздумывая бросился в море, чтобы доплыть до берега и добраться до турецкого лагеря. Почти сразу же произошло короткое и отчаянное сражение между галерой и галиотом, и галиот вынужден был сдаться, во-первых, потому, что греки не выдержали натиска матросов Метюба, сильно превосходивших их численностью, а во-вторых, из-за тяжелого ранения виконта ЛʼЮссьера. Пуля, выпущенная из аркебузы, пробила ему легкое. Герцогиня оказалась во власти польского авантюриста, который присоединился к Метюбу. Однако туркам не везло. Греки-отступники, понимая, какая незавидная судьба их ожидает, если их вернут в замок, подожгли галеру, когда она подошла поближе, чтобы можно было легко достичь берега на шлюпках. Поляк воспользовался всеобщей неразберихой, захватил смертельно раненного виконта и утопил его. Быстрые и ловкие греки завладели большой шлюпкой, с трудом уговорили герцогиню, которая все еще верила, что ее жених спасен, перебраться в нее и быстро поплыли к берегу, который был всего в нескольких милях. Едва найдя проход в скалах, они направились вглубь острова, прекрасно сознавая, что Метюб, поляк и матросы-турки тоже быстро доплывут до берега и пустятся за ними в погоню. Случай привел их в заброшенный дом, и они успели там закрепиться. Враги шли за ними по пятам, уверенные, что вот-вот их настигнут. Беглецы отстреливались из аркебузы, пытаясь сдержать натиск преследователей, которых вел в атаку капитан Хараджи. Они заняли верхние комнаты, продолжая отчаянно сопротивляться. В тот момент, когда греки во главе с венецианским капитаном обороняли лестницу, Метюб, поляк и один из янычар, проломив крышу, буквально свалились на голову герцогине, ее верному арабу и двум матросам.

Завязался поединок между герцогиней и изменником-поляком, и тот упал — шпага герцогини пронзила ему грудь. И почти сразу же Метюб был сражен пулей из аркебузы, которая попала ему в голову, но не убила, поскольку через месяц он снова смог выполнять обязанности военного коменданта. Араб между тем разделался с янычаром ударом сабли. Однако победа христиан была еще не полной. В тот момент, когда герцогиня вместе со своими друзьями спешила на помощь остальным, поляк, несмотря на агонию, сумел выстрелить из пистолета. Он целился в герцогиню, но верный араб закрыл ее своим телом. Турки стали теснить греков, но тут к осажденным пришла неожиданная помощь.

Раб Дамасского Льва, как и все арабы, искусный и выносливый бегун, добрался до своего господина и сообщил, какой опасности подверглась герцогиня. Благородный турок, страстно влюбленный в Капитана Темпесту, устремился в замок Хусиф вместе с тридцатью дамаскинами, преданными своему господину. Но там беглецов он не нашел и, после крупной ссоры с Хараджой, которая пыталась даже заточить его в подземелье замка, бросился вдогонку за ними и успел как раз в тот момент, когда турки с галеры почти взяли верх над греками и Капитаном Темпестой. Непобедимый отряд Дамасского Льва атаковал турок и обратил их в бегство. Один из матросов рассказал о гибели виконта, и тогда любовь Дамасского Льва к герцогине разгорелась с удвоенной силой.

Однако замок Хусиф был близко, и, сознавая всю опасность ситуации, он провел беглецов в залив Суда и поместил заболевшую от горя и потрясений девушку в маленький домик, который им уступил один из греков. Две недели храбрая герцогиня находилась между жизнью и смертью, потом воля к жизни все же одержала верх. Все это время Дамасский Лев не покидал домика, мирно отражавшегося в водах залива. Никто их не беспокоил, а тридцать дамаскинов и верные греки охраняли дороги, ведущие к берегу от замка Хусиф.

Однако когда герцогиня окончательно выздоровела, возле домика появился турецкий всадник с белым шелковым платком, привязанным к древку копья, и потребовал вызвать Мулея-эль-Каделя. Его сразу провели в дом, и он передал благородному дамаскину серебряную шкатулку со словами: «Это от нашего султана». Затем вскочил в седло и умчался прочь. Герцогиня, которая присутствовала при встрече, заметила, как побледнел турок. «Что с вами, Мулей?» — с волнением спросила она. «Смотрите», — ответил тот изменившимся голосом. Он открыл резную шкатулку и показал ей черный шелковый шнурок, лежавший внутри. Это была удавка, которую султан посылал тем, кто впал в немилость, — безмолвный приказ повеситься. Герцогиня, уже успевшая тоже полюбить благородного турка, вскрикнула от ужаса. «И что ты решишь, Мулей?» — спросила она в сильном волнении, впервые сказав ему «ты». «Жизнь рядом с тобой слишком радостна, чтобы на это согласиться, — отвечал гордый Дамасский Лев. — Я отрекаюсь от религии отцов и принимаю твою религию. Возьми меня с собой в Италию, Элеонора. С этой минуты я христианин, и ты сама знаешь, как я тебя люблю».

В тот же вечер, под покровом темноты и с помощью греков-отступников, они на борту галиота отплыли от берегов Кипра, уже павшего под натиском мусульман, и взяли курс на Венецию.

Свадебная церемония с пышностью прошла в палаццо Лоредан. Слава о доблести Капитана Темпесты докатилась и до Венеции. От этого союза родился мальчик, и ему дали имя Энцо.

Но Хараджа о них не позабыла. Она посылала в Италию наемных убийц, которые пытались найти Дамасского Льва в Венеции и Неаполе, где пребывала счастливая чета, но потерпели фиаско.

Когда же султан, одержав победу над киприотами, а вернее, просто их истребив, собрался напасть на Крит, Дамасский Лев и его супруга решили отправиться в Кандию, где у герцогини были обширные владения. К несчастью, мусульмане обрушили на остров мощь трехсот галер и ста тысяч солдат, быстро взяв Канею, и супруги оказались в осаде.

Хараджа тем временем наняла бандитов, чтобы они похитили маленького Энцо, и готовила вместе с Али-пашой засаду на Дамасского Льва.

В то самое время, когда герольд Хараджи выкрикивал вызов на поединок, на балконе уцелевшей башни, выдержавшей уже не одну канонаду, стояли Дамасский Лев и герцогиня дʼЭболи, которые, как мы уже говорили, оказались в осажденной Кандии.

Дамасскому Льву только что сравнялось тридцать лет, он был высок ростом, белокож, с очень темными усами и шевелюрой. Его живые, блестящие глаза выдавали ту неудержимую стремительность, которая отличает истинного мусульманского воина, рожденного в азиатской, а не в европейской части Турции. Герцогиня была намного моложе мужа, очень стройна, элегантна и необычайно красива: черные, как угли, глаза, восхитительного рисунка губы, за которыми поблескивал жемчуг зубов, смуглая, как у всех женщин Средиземноморья, кожа. Оба супруга были облачены в полные боевые доспехи узорчатой стали, на головах у них красовались шлемы, украшенные страусовыми перьями.

Услышав, как турок выкрикнул вызов зычным голосом, долетевшим до балкона главной крепостной башни, супруги посмотрели друг на друга с удивлением, за которым чувствовалась тревога.

— Вызов брошен какой-то женщине-христианке! — воскликнула герцогиня, инстинктивно схватившись рукой за рукоятку шпаги. — Что это за женщина? Может быть, я? Ты что-нибудь понимаешь, Мулей?

Дамасский Лев поначалу ничего не ответил: он внимательно разглядывал всадника, который уже во второй раз, еще громче, выкрикнул вызов, не получив ответа. Однако на этот раз вызов заставил его слегка побледнеть.

— Что ты хочешь, Элеонора, чтобы я тебе сказал? — отозвался он наконец. — Я удивлен не меньше твоего. Вызов брошен какой-то христианке, и ей предстоит сразиться с турчанкой. И есть еще вызов от какого-то капитана… С каких это пор мусульманки, привыкшие жить в гаремах, утопая в ароматах наргиле и благовоний, стали увлекаться оружием? И все-таки, Элеонора, герольд уже в третий раз выкрикивает, что турчанка желает сразиться с христианкой.

— Но кто бы это мог быть? — спросила герцогиня, сняв шлем и откинув назад длинные черные волосы.

Дамасский Лев пристально посмотрел на жену:

— Я вижу, огонь сверкнул в твоих прекрасных глазах, моя Элеонора.

— И о чем тебе это говорит?

— Что ты не прочь сразиться с таинственной турчанкой, которая вызывает христианку.

— Ты угадал, Мулей.

— И ты хочешь принять вызов, хотя ни одна женщина не способна выстоять против тебя: ведь ты ранила и вышибла из седла меня!..

— Хочу, Мулей, и знаешь почему?

— Даже не догадываюсь.

— Потому что подозреваю, эта турчанка — Хараджа.

Дамасский Лев подскочил на месте.

— Жестокая племянница Али-паши?

— Твоя бывшая невеста, — сказала Элеонора со смехом. — Если бы ты на ней женился, она бы сделала из тебя, который всегда вел себя по-рыцарски, настоящего истребителя христиан.

— По счастью, твои глаза и твоя красота меня вовремя остановили, — сказал Мулей.

— И ты остался благородным рыцарем.

— Ты так полагаешь, Элеонора?

— Да, Мулей.

Они ненадолго замолчали, но тишину сразу разорвали выстрелы из кулеврин: поскольку вызов не был принят, осада возобновилась. Дамасский Лев несколько раз провел рукой по вспотевшему лбу, потом сказал:

— Если это действительно Хараджа, я не стану запрещать тебе принимать вызов и сразиться рядом со мной: ведь они требуют еще и капитана-христианина.

— Сердце мне подсказывает, это она. Ты ведь знаешь ее лучше, чем я. Скажи, она хорошая фехтовальщица?

— Говорили, что сильная: ее ведь обучал Метюб, которого твои матросы чуть не убили, когда вы сражались в том заброшенном доме.

— Но прошло уже четыре года, Мулей.

— Ты хочешь сказать, за это время она стала великой шпажисткой?

— О! Я не боюсь этой тигрицы в юбке. Тот капитан, что ее обучал, не стоит и мизинца моего отца.

— Может, это он выйдет на поединок вместе с Хараджей?

— Подозреваю, именно он.

— Его я тоже не боюсь, — сказал Дамасский Лев. — Ты научила меня стольким отличным ударам, каких, конечно, не знает ни один турок.

— Значит, ты решился?

— Если это Хараджа, то да. По крайней мере, после всего этого мы сможем жить спокойно. Головорезы, что пытались убить нас в Венеции и Неаполе, наверняка были турки, переодетые христианами. И натравить их на нас могла только племянница паши.

Герцогиня подошла к широкой лестнице, ведущей внутрь башни, и позвала:

— Мико!.. Мико!..

Прошло несколько секунд, и на балкон поднялся высокий, мощный албанец лет сорока, в живописном костюме, какие носили эти воинственные горцы. Албанцы, чтобы избежать опасности стать мусульманами, героически защищали свои горы от сторонников Полумесяца и эмигрировали в Далмацию, где их завербовывали как наемников и как словенцев привозили в Венецию. Светлейшая республика постоянно нуждалась в солдатах для защиты своих колоний в восточном Средиземноморье, где им угрожали константинопольские султаны. Потеряв верного Эль-Кадура, который погиб, спасая ее от последнего выстрела польского авантюриста, герцогиня взяла к себе на службу албанца. Она хорошо знала, кого берет: этот храбрец был всегда готов обнажить саблю или взяться за кинжал.

— Чего желаешь, госпожа? — спросил он.

— Чтобы ты хорошенько позаботился о наших лошадях: завтра они нам понадобятся.

— Хорошо, госпожа.

— Приготовь также шпоры и щиты.

— Больше ничего?

— Ничего. Затем ступай к начальнику гарнизона Кандии и скажи ему, что, если завтра турецкий всадник, объявивший о вызове, снова появится, пусть велит поднять подъемный мост бастиона Маламокко.

— Хочешь биться?

— Возможно.

— Можно и мне с тобой? Ты ведь знаешь, госпожа, как я ненавижу турок, после того как они истребили десятую часть моего народа и разрушили наши города.

— Знаю. Но биться выйду только вместе с господином. Ступай, Мико.

Албанец ушел, а герцогиня вернулась к Дамасскому Льву, который стоял, опершись локтями на парапет башни рядом со снесенным ядрами зубцом, и наблюдал за перестрелкой.

— Ты решился, Мулей?

— Да, Элеонора, теперь я тоже твердо убежден: это Хараджа. Вот тигрица! Она ведь может пасть под одним из твоих ударов.

— Падет, не волнуйся. Пойдем, сюда уже стали долетать ядра, лучше укрыться в каземате.

И действительно, находиться на бастионах и на площадках башен стало опасно. Турецкая артиллерия, численностью более восьмисот огневых точек, в том числе бомбард и кулеврин, не считая корабельных орудий, усилила обстрел, чтобы прикрыть солдат, рывших траншеи и строивших параллельные им укрепления. Плюс к этому осаждавшие широко пользовались тяжелыми каменными ядрами в полцентнера весом, которыми стреляли специальные огневые точки. Задача была простая: сделать город непригодным для обитания местных жителей и венецианцев. И осаждавшие добивались своего: тяжелые ядра проламывали крыши домов, убивая тех, кто находился внутри. Бастионы и башни, гораздо более прочные, было решено уничтожать минами. Герцогиня и Дамасский Лев спустились по внутренней лестнице башни в комнату, освещенную только двумя узкими амбразурами. Всю меблировку составляли два походных ложа, мешки с провизией, бочонки с водой и ящики со снарядами. Это помещение венецианские капитаны предложили Капитану Темпесте как гораздо более безопасное, чем любой из городских домов, поскольку каменные ядра не могли пробить бреши в толстых башенных стенах.

Едва чета вошла в комнату, как снова появился албанец и произнес:

— Госпожа, там какой-то турок хочет поговорить с тобой.

— Турок?! — воскликнула герцогиня. — Как ему удалось проникнуть в Кандию так, чтобы с него сто раз не спустили шкуру?

— Не знаю, госпожа.

— Он вооружен? — спросил Дамасский Лев, на всякий случай снял со стены длинный пистолет и приготовился запалить фитиль.

— Мне кажется, нет.

— Обыщи его хорошенько, а потом пусть войдет.

Со стороны другой лестницы послышался голос, заставивший вздрогнуть и герцогиню, и дамаскина, и в комнату вошел человек лет сорока, с очень загорелым лицом в обрамлении густой черной бороды. Одет он был, как матрос с мусульманской галеры.

— Вы что, забыли меня? А я вот вас не забыл за эти четыре года: ни сына паши Дамаска, ни Капитана Темпесту, она же Хамид-Элеонора.

Герцогиня вскрикнула с радостным удивлением:

— Никола Страдиот, грек-отступник!

— Он самый, синьора, тот, что четыре года назад по приказу Дамасского Льва командовал галиотом, который должен был доставить вас в Хусиф, где вы впервые познакомились с племянницей великого адмирала.

— Я не забыла тебя, Никола, — сказала герцогиня, шагнув ему навстречу, в то время как Дамасский Лев гасил фитиль. — Откуда ты взялся?

— Из турецкого лагеря, вернее, с флагманской галеры Али. Меня вынудили сражаться против христиан, и я по-прежнему притворяюсь мусульманином, хотя я грек и сохранил в своем сердце веру в Христа.

— Но как тебе удалось войти в Кандию? На тебе же турецкая форма, — спросил Дамасский Лев.

— Мне помог один венецианский офицер, с которым я был когда-то знаком и которого спас от освежевания живьем, — отвечал грек.

Потом, пристально, с тревогой взглянув на герцогиню, сказал:

— Вы что-нибудь знаете о Харадже, синьора?

— Нет, ничего.

— Эта тигрица здесь, в гостях у своего дядюшки, на флагманской галере.

Мулей-эль-Кадель и герцогиня вскрикнули в один голос:

— Хараджа здесь!..

— Жестокая и свирепая, как никогда, — сказал Никола. — Берегитесь, синьора!.. Она поклялась вас убить, а Дамасского Льва схватить, чтобы, может быть, самой примерить на него тот самый шелковый шнурок, что послал ему Селим. Помните, синьора?

— Как если бы это было вчера, — отозвалась герцогиня, с нежностью взглянув на Мулея-эль-Каделя, который слегка побледнел.

— Но есть еще кое-что.

— Говори, Никола.

Грек явно колебался.

— Говори, — приказал Дамасский Лев.

— У меня есть для вас новость, впрочем, она вряд ли доставит вам радость. По пути в Константинополь ваш отец был схвачен: его взяла на абордаж галера Хараджи и корабли флота Али-паши. Теперь он находится в подземелье замка Хусиф.

— Мой отец!.. — вскричал Дамасский Лев. — Мой отец, говоришь? А ты не продал, случаем, свою душу туркам и не явился, чтобы мучить мою? Ведь я теперь воюю только за Крест, словно был рожден христианином.

— Синьор!.. Я ношу турецкую форму, чтобы спасти свою жизнь, которая все время под угрозой, и чтобы при случае быть полезным христианам. Но в Магомета я не верю. Если хотите, вскройте мне сердце, и вы не найдете там ни следа Аллаха или мусульман, этих собак. Я их ненавижу и буду ненавидеть, пока бьется сердце, потому что они зарезали мою жену и сожгли дом вместе с тремя детьми.

Эти страшные воспоминания заставили грека разрыдаться.

— Прости меня, — сказал Мулей-эль-Кадель, положив ему руку на плечо. — Прости, что усомнился в тебе. Я тебе верю. А ты точно знаешь про моего отца?

— В первый вечер, когда Хараджа приехала и ужинала вместе с дядей на шканцах флагманского корабля, я стоял в охране у подножия трапов вместе с четырьмя другими солдатами и все слышал.

— Мой отец узник!.. Мой отец в Хусифе!.. — выкрикивал Дамасский Лев хриплым от горя голосом. — Какая еще жестокость таится в сердце этой женщины?

— Я должен еще кое-что сказать вашей синьоре, хотя и не уверен, что действительно должен.

— Ты, Никола, всегда видел, я вела себя больше как воин, чем как женщина, — сказала герцогиня, которая, однако, тоже сильно побледнела. — Говори.

— Не осмеливаюсь, синьора.

— Мое сердце останется безучастным.

— Не думаю, синьора, речь идет о вашем сыне.

— Энцо!.. Мой маленький Энцо!.. — пронзительно вскрикнула храбрая женщина, бросившись к греку.

— Я знаю, синьора, вашего сына похитили в Венеции, и теперь он находится на галере Али-паши.

— Мой сын!.. Мой сын!..

— А ты не мог перепутать, Никола? — спросил Мулей-эль-Кадель.

Герцогиня громко разрыдалась, бросившись на ложе.

— Нет, синьор, ребенок, которого привезли на флагманскую галеру, — точно ваш сын.

Дамасский Лев в отчаянии схватился за голову, потом завыл, как раненый зверь:

— Мой отец и Энцо!.. Хараджа разорвала мне сердце на куски!..

Он снял шлем и подошел к герцогине, продолжавшей горько плакать.

— Элеонора, — сказал он. — На нас обрушился страшный удар. Но когда-то нас называли Капитан Темпеста и Дамасский Лев. Те, кто носит такие имена, не должны плакать.

— Ты прав, Мулей, — отозвалась герцогиня, изо всех сил стараясь сдержать рыдания. — Но я еще и мать… Ах, проклятая!.. И твоего отца, и моего сына… И все это, чтобы отомстить… Что будем делать?

— Убьем ее. Мы принимаем условия поединка.

Он повернулся к греку, у которого в глазах стояли слезы.

— Моему сыну угрожает какая-нибудь опасность?

— Никакой, синьор. У двери его каюты день и ночь дежурит стража, чтобы Хараджа не могла туда войти.

— Кто отдал такой приказ? — спросила герцогиня, немного успокоившись.

— Паша.

— Великий адмирал печется о безопасности моего сына? — с удивлением вскричал Мулей-эль-Кадель.

— Похоже на то. Может, он боится насилия со стороны этой хусифской тигрицы.

— Ты сможешь вернуться на флагманский корабль?

— Я старший на шканцах и могу подниматься на борт, когда захочу.

— И сможешь перемещаться по лагерю?

— Не волнуйтесь, меня там хорошо знают. Что я должен сделать? Скажите, и я сделаю все, даже если для этого надо будет рисковать жизнью. Я буду счастлив погибнуть за Дамасского Льва и Капитана Темпесту.

— Ты храбрый человек, — сказал дамаскин. — Сам Бог послал нам тебя.

— Только не бог турок, — ответил Никола. — Приказывайте, синьор.

Мулей-эль-Кадель бросил на жену вопросительный взгляд, и они сразу поняли друг друга.

— Возвращайся на флагманский корабль и приложи все силы, чтобы наш сын остался в безопасности. Посмотрим, как будут развиваться события. Как знать, может быть, нам и самим удастся выкрасть его у паши, несмотря на осаду и на стотысячный турецкий лагерь на берегу перед галерами. Мой преданный слуга-албанец отведет тебя к начальнику гарнизона, и тебе выпишут пропуск.

— Когда ты сможешь вернуться хотя бы с каким-то известием о нашем сыне, Никола? — спросила герцогиня, протянув ему руку.

— Сразу после поединка.

— А ты сможешь с ним повидаться и сказать ему, что его отец и мать здесь?

— Это невозможно, синьора: никто, кроме паши, не входит к нему в каюту. Если я попытаюсь, меня сразу повесят на рее.

— Твоей смерти я не хочу, — поспешно сказала герцогиня. — Ты нам нужен живым.

— Располагайте моей жизнью на ваше усмотрение, — сказал грек. — Я уже понял, между вами, вашим супругом и Хараджой с пашой борьба будет не на жизнь, а на смерть. Можете на меня рассчитывать.

— Ты угадал, — сказал Дамасский Лев. — Мы не вернемся в Италию, не освободив моего отца и нашего сына и не покарав эту хусифскую тигрицу. Будь проклят Магомет!..

Тут в ожидании приказаний появился Мико.

Приказания были кратки и точны. Во-первых, надо подписать пропуск у начальника гарнизона, чтобы грек мог входить в Кандию. Во-вторых, надо завтра опустить подъемные мосты, чтобы мог проехать турецкий герольд, что вполне вероятно, так как по обычаю вызов выкрикивают в течение трех дней.

— Ступай, Никола, и береги моего сына, — прерывающимся голосом сказала герцогиня.

— Можете на меня рассчитывать, синьора, — ответил грек. — Моя жизнь принадлежит вам и Дамасскому Льву.

Он поцеловал руку храброй женщине, крепко пожал руку доблестному дамаскину и ушел следом за албанцем.

— Они разбили наши сердца, мой бедный Мулей. Уж лучше бы ты женился на Харадже и не отрекался от Полумесяца, — сказала герцогиня.

— И это говоришь ты, Элеонора? — вскричал Дамасский Лев. — Да, они ранили нас в самое сердце, но мы умеем принимать вызов и умеем держать удар. Придет время — и я займусь судьбой отца, который томится в заточении не в Кандии, а на Кипре, но теперь нам надо собрать все силы, чтобы вызволить нашего Энцо. Как? Пока не знаю, но я убежден, моя Элеонора, мы победим.

— Победим Али-пашу?

— Разве тебе не известно, что Венеция, Испания, Австрия и римский папа готовятся нанести смертельный удар по мощной Турции? Когда? Этого я не знаю, но лига уже сформирована.

— Чтобы насмерть поразить твой народ?

Мулей-эль-Кадель выпрямился и поднес руку к сердцу.

— Женившись на тебе, я отрекся и от Магомета, и от всех турецких зверств, которые меня всегда отталкивали, — сказал он. — Я христианин.

— Да, но чего тебе стоило, однако, отречься от пророка!

— Не думай об этом, Элеонора. Я знаю своего отца, ему достанет терпения дождаться помощи от сына. Ты же знаешь, он не отрекся от меня, хотя я и стал христианином.

— Знаю, Мулей, — ответила герцогиня. — Должно быть, он такой же храбрый и благородный, как ты.

— Дамаск не забудет моего отца, такого паши никогда не было во всей турецкой империи. Так ты решилась?

— Сразиться с Хараджой? Ты еще спрашиваешь, Мулей?

— Лично я твердо решил поразить в самое сердце того мусульманского капитана, что ее повсюду сопровождает. Мы их обоих заставим пасть на глазах у доблестных венецианцев.

— Остерегайся предательства, Мулей.

— Оружие, которым я буду атаковать капитана, — не моя обычная сабля. Она ни в какое сравнение не идет с вашими прямыми, длинными клинками, которыми ты за четыре года обучила меня так хорошо владеть.

— Надеюсь, — ответила герцогиня.

— Ложись отдыхать, Элеонора. Я пойду к начальнику гарнизона, напомню, чтобы все было готово к завтрашнему дню.

— Смотри не попади под пулю.

— Ха!.. Мои соотечественники всегда были плохими стрелками.

Он поцеловал ее в лоб, спустился по лестнице, прошел сквозь казематы, где держали лошадей, и вышел из башни. На Кандию сыпался такой же свинцовый град, как некогда на Фамагусту. Он с грохотом бил по крышам домов, крыши не выдерживали и обрушивались, погребая под собой жителей, которым хотелось скорее умереть, чем жить: в городе свирепствовал голод. Венецианцы отстреливались не менее яростно, тоже поливая свинцом огромный турецкий лагерь и стараясь в первую очередь уничтожить мортиры, наносившие городу серьезный урон. Осажденные уже целый год не имели недостатка в боеприпасах и даже сами их производили: у них хватало и серы, и селитры, и угля. Массивные бастионы, спроектированные лучшими архитекторами Царицы Адриатики, выдерживали массированный огонь неприятеля, а вот город понемногу сдавал, уже больше половины домов лежало в руинах. От этих руин, покрывавших улицы, исходил ужасающий запах, поскольку под ними гибли целые семьи, а у горожан, измученных обстрелами турок, не было возможности ни разобрать развалины, ни похоронить погибших.

Кошки и собаки, как правило многочисленные в городах Греческого архипелага, достаточно быстро исчезли: их съели жители. И поэтому уничтожать трупы на улицах стало некому. Но на Кандию опускались огромные стаи неведомо откуда взявшихся птиц, похожих на индийских марабу. Они прилетали из Малой Азии, а может, из еще более далеких земель и без устали работали клювами, не обращая внимания на канонаду. Зачастую на улицах Кандии можно было увидеть человеческие скелеты, полностью лишенные мышц и нервов.

Держась за вторым поясом крепостной стены, который лучше защищал от осколков, Мулей-эль-Кадель отправился к начальнику гарнизона, чтобы обговорить с ним последние подробности поединка на тот случай, если герольд появится снова, а потом вернулся в башню вместе с Мико. Весь день и с той и с другой стороны вели неистовый огонь, от которого менее защищенные турки страдали гораздо больше венецианцев. Даже ночью стрельба не прекращалась, хоть и немного утихала. С первыми лучами зари все турецкие батареи, как по команде, умолкли, и спустя несколько минут к городу уже скакал вчерашний герольд с белым флагом на конце копья. Венецианцы тоже прекратили огонь: им было любопытно посмотреть, как турчанка бросит вызов христианке, а турецкий капитан вызовет капитана-христианина. Всадник на несколько минут задержался возле самого первого редута, который называли Альберони. Он располагался метрах в шестистах от Кандии, и турки уже брали его штурмом, но удержать не смогли, разбитые наголову венецианской артиллерией. Казалось, герольд внимательно изучил укрепление и потом поскакал по направлению к бастиону Маламокко, где на северном, сильно выдвинутом вперед контрфорсе уже собрались все венецианские командиры. Подъехав под самый бастион, герольд крикнул во второй раз:

— Турецкая женщина вызывает на поединок христианку, а турецкий капитан — капитана христианского. Что мне ответить великому визирю и великому адмиралу? Разве ни у христианок, ни у христианских воинов нет больше ни одной шпаги?

Мулей-эль-Кадель и Элеонора, оба в стальных доспехах, стояли на самом краю контрфорса. Дамасский Лев с готовностью крикнул в ответ:

— Передай Харадже, племяннице Али-паши, что христианка готова сразить ее и капитан-христианин готов выбить из седла вашего так называемого великого воина. Мы готовы биться.

Турок в знак приветствия опустил древко копья и умчался прочь бешеным галопом, снова, однако, притормозив возле редута Альберони. Что-то его явно там привлекало, и это было странно.

— Капитан, — обратился Мулей-эль-Кадель к Морозини, которому была поручена оборона Кандии, — велите опустить подъемный мост. Моя супруга даст суровый урок этой похитительнице детей.

— Остерегайтесь предательства, мои юные друзья, — сказал начальник гарнизона. — Я хорошо знаю и вашу храбрость, и ваше искусство владеть оружием, и за это я спокоен. Но все-таки будьте осторожны.

— Мы не зайдем за пределы редута Альберони, — сказала герцогиня, — и все время будем под защитой ваших кулеврин.

— И наших шпаг! — в один голос крикнули окружившие их капитаны.

— Мулей, где наши кони?

— Мико их держит сразу за подъемным мостом. Надо подождать.

Прошло десять тревожных минут. Бастионы, башни и даже стенные зубцы заполнили защитники крепости. Всем не терпелось присутствовать при очередном триумфе Капитана Темпесты, никто не сомневался, что знаменитая фехтовальщица, снискавшая такое восхищение в Фамагусте, одолеет турчанку. Вдруг с турецких позиций раздался резкий звук трубы, и все увидели, как герольд, по-прежнему с белым флагом, перемахнул через траншею. За ним скакали Метюб на мощном туркменском коне и Хараджа на великолепном арабском скакуне, сером в яблоках, с длинной гривой и хвостом, который доставал почти до земли. Оба тоже были в стальных доспехах, с опущенными забралами, чтобы их нельзя было узнать. Излишняя предосторожность, во всяком случае для Хараджи. Трое всадников остановились у редута Альберони, за которым открывалась просторная площадка, словно специально предназначенная для рыцарских поединков, и герольд, подняв копье с белым флагом, ускакал обратно, оставив на поле только тех, кто должен был сразиться.

— Элеонора! — не без волнения крикнул Мулей-эль-Кадель. — Ты видишь, это Хараджа?

— Да кто же, как не она? — отозвалась герцогиня.

— Вперед, я за тебя не боюсь, моя любимая.

— Будь уверен, Мулей, ни одной женщине не удастся выбить меня из седла.

— Начинай ты, а потом и я разделаюсь с этим капитаном, что явился вызвать меня.

Они пожали руки начальнику гарнизона и всем друзьям, спустились по защищенной от ядер каменной лестнице, ведущей на внутреннюю стену, и подошли к опущенному подъемному мосту, который охраняли словенцы. Мико уже ждал их, с трудом удерживая под уздцы двух красивейших вороных коней в серебряной сбруе.

— Ну, — сказала герцогиня, вскочив в седло, — посмотрим, какого цвета кровь у хусифской тигрицы.

Рядом с дамаскином они поскакали к редуту, а с бастионов, с башен и стен неслись приветствия:

— Удачи, Капитан Темпеста!.. Удачи, Дамасский Лев!..

Герцогиня и ее супруг быстро поскакали к редуту, где их ожидали Хараджа и ее капитан, неподвижно возвышаясь на своих красавцах-конях. Их с обеих сторон провожали тысячи и тысячи взглядов, ибо турки тоже воспользовались передышкой, вылезли из траншей и встали живописным полукругом.

Солнце уже взошло, и в его лучах сверкали оружие и доспехи дуэлянтов. Особенно ярко сияло посеребренное оружие племянницы паши, на котором золотом была выгравирована эмблема: корабль с поднятыми парусами. Шагах в десяти от своего заклятого врага герцогиня резко осадила коня и, подняв забрало, крикнула:

— Открой лицо, я хочу увидеть, что мне, христианке, действительно придется сразиться с турчанкой.

— А ты сомневаешься? — гневно спросила племянница паши. — Мое тело хоть и заковано в сталь, но не менее стройно и изящно, чем твое.

— Я хочу услышать из твоих уст, с кем буду биться, — ответила герцогиня. — Еще немного — и тут появятся убитые, так что мы имеем право посмотреть в лицо своим противникам.

— Ты наверняка знаешь, кто я.

— Так ведь и ты знаешь, я — та женщина, которую в Фамагусте за храбрость называли Капитан Темпеста.

Племянница великого адмирала, немного поколебавшись, подняла забрало, и все увидели ее красное от гнева лицо и горящие злобой глаза.

— Владелица замка Хусиф! — с презрением воскликнула герцогиня. — Что же ей теперь, через четыре года, нужно от смазливого капитана в костюме албанца, который велел называть себя Хамид-Элеонора?

Племянница паши оскалилась, как молодая тигрица, и сильно побледнела. Она не могла себе простить, что несколько дней была влюблена в эту женщину, совершенно искренне считая ее албанским капитаном.

— Что мне нужно, Хамид-Элеонора, жена Дамасского Льва? — хрипло произнесла она. — Отомстить тебе за жестокую шутку.

— Хочешь убить меня?

— Именно.

— И думаешь, получится?

— Не сомневаюсь.

— Это у тебя-то, у похитительницы детей? Что ты сделала с моим маленьким Энцо, которого мы оставили в Венеции под охраной надежных людей?

— Видно, не так уж они были надежны, если мои люди сумели его похитить в самом сердце Венеции и беспрепятственно вывезти по Средиземному морю!

— Что ты с ним сделала?

— Я?.. Пока ничего. Однако, поскольку Дамасский Лев отрекся от веры отцов, на его место мы поставим сына.

— Ты хочешь сделать из моего Энцо мусульманина?

— По крайней мере, надеюсь сделать.

Дамасский Лев взревел и, обнажив шпагу, ринулся к Харадже, которая, не шелохнувшись, сидела на своем великолепном коне.

— Моя жена убьет тебя, сука! — крикнул он.

Красивые губы алжирки скривились в недоверчивой усмешке.

— Да ну! — сказала она, вытаскивая из ножен скимитар, широкую кривую саблю настоящей дамасской стали, которая не ломалась даже при очень сильных ударах. — Это мы еще посмотрим!

— Мне сообщили, презренная, что ты схватила моего отца!

— Да, мы взяли его у берегов Кипра, и нынче он размышляет о тех благах, которыми пользовался в Дамаске и которых нет в подземельях замка Хусиф.

— Тигрица!

— Я просто отомстила за себя, вот и все!

— И теперь надеешься завершить свою адскую месть? — спросила герцогиня.

— Надеюсь!

— А кто тот турецкий капитан, что собирается выйти на поединок с Дамасским Львом?

— Ты его знаешь. Это Метюб.

— Тот самый, кого я ранила у тебя на глазах, когда тебе взбрело в голову приказать ему убить меня? Разве он не умер после того, как ему раздробила череп ружейная пуля?

— Как видишь. И он готов убить Дамасского Льва.

— Мулей-эль-Кадель, — сказала герцогиня, — ты пока подожди. Будем биться по двое, чтобы кони не путались друг у друга под ногами.

— Я хотела предложить тебе то же самое. Если я погибну, Метюб отомстит за меня.

— Ты так в этом уверена?

— Я всегда в нем уверена.

— Тогда начнем, хусифская тигрица!

Мулей-эль-Кадель встал напротив Метюба, который держался на коне очень прямо и не промолвил ни слова, как будто был крайне озабочен исходом поединка, и сказал:

— Не двигайся с места, пока либо турчанка, либо христианка не окажется на земле. Учти: венецианцы будут следить за каждым твоим движением. На тебя нацелены кулеврины.

Метюб бросил поводья коня, давая понять, что не собирается пускать его в атаку, однако меч обнажил. Его меч напоминал те длинные шпаги, которыми венецианцы с успехом отражали атаки турецких сабель.

— Ты готова? — спросила герцогиня, взяв коня в шенкеля и натянув поводья левой рукой.

— Да! Турчанка готова убить христианку! — ответила Хараджа.

Обе опустили забрала и подняли оружие. Несколько мгновений они сверлили друг друга яростными взглядами сквозь щели забрала, потом более импульсивная племянница паши пришпорила своего великолепного арабского скакуна и бросилась вперед. Герцогиня хладнокровно ждала атаки, заняв оборонительную позицию таким образом, чтобы защитить еще и голову коня. Хараджа вихрем пронеслась в нескольких шагах от нее, держа саблю наготове, затем, как все турки на поединках, закружила коня на месте, впиваясь острыми стременами ему в бока и заставляя его совершать невообразимые прыжки. Герцогиня, не новичок в подобных сражениях, все время поворачивала своего скакуна так, чтобы быть лицом к лицу с противником. Шпагу она держала в вытянутой руке и время от времени делала резкие выпады, не затем, чтобы достать врага, а затем, чтобы подготовить руку к решающему удару. Такая игра, очень опасная для обеих женщин, продолжалась несколько минут, потом герцогиня, поняв, что Хараджа пытается атаковать слева, заставила коня сделать гигантский прыжок и бросилась вперед с криком: «Не пройдешь!»

Оба коня столкнулись с такой силой, что едва не выбросили всадниц из седел. Раздался звон оружия и скрежет доспехов. Хараджа, более крепкая физически и более нетерпеливая, чем герцогиня, обрушила на нее шквал беспорядочных ударов, целясь в основном в шлем. Мулей-эль-Кадель, хотя и знал, насколько сильна в обороне его супруга, следил за поединком с замиранием сердца.

— Берегись, Элеонора! — то и дело вскрикивал он.

Внезапно герцогиня прервала битву и пустила коня в галоп, словно обратившись в бегство. Хараджа бросилась вдогонку с поднятой саблей, крича на всем скаку:

— Ага, струсила? Вот так знаменитый Капитан Темпеста!

Галоп продолжался с полминуты, потом конь герцогини замер как вкопанный, ожидая своего арабского собрата. А тот несся на него, и его длинная грива и волнистый хвост развевались по ветру. Хараджа увидела, что противница резко остановилась и заняла твердую оборонительную позицию. Она слишком сильно боялась удара длинной шпаги, а потому заставила коня накрениться, почти упасть, и снова бросилась в атаку, свирепо выкрикивая:

— Вот тебе, красавчик Капитан! Получи от турчанки!.. Получи!.. Получи!.. Мы тоже умеем драться!..

Обе женщины снова стали теснить друг друга. Хараджа наступала, пытаясь заставить герцогиню опустить свою ужасную шпагу, сверкавшую в солнечных лучах, а та просто твердо держалась в седле и ловко отражала сыпавшиеся градом удары.

— Да чтоб ты пропал, Аллах! — выругалась племянница паши, безуспешно пытаясь косыми ударами обезоружить противницу. — Ты что, из скалы сделана, что ли? Но я тебя все равно убью!

В этот момент Мулей-эль-Кадель, с волнением следивший за поединком, увидел, как герцогиня приподнялась в стременах и нанесла короткий удар. Раздался крик, вернее, рев раненого дикого зверя, и племянница великого адмирала с металлическим грохотом рухнула на землю. Шпага непобедимой неаполитанки поразила ее в правую подмышку, в то место, где доспех раскрывался, чтобы рука могла свободно двигаться.

У Мулея-эль-Каделя вырвался вопль радости.

— Прикончи хусифскую тигрицу! — громко крикнул он.

Герцогиня уже собиралась спешиться, когда изо рва с диким воем выскочили человек двадцать-тридцать турок и принялись палить из аркебуз.

— Нас предали! — крикнул Дамасский Лев и бросился к жене, чтобы защитить ее. — Бежим!

Вступать в борьбу с двадцатью-тридцатью солдатами, вооруженными аркебузами, было чистым безумием. При первых выстрелах Дамасский Лев с супругой пришпорили коней и поскакали к бастиону Маламокко.

— Уходим! Скорее, Элеонора! Они стреляют! — кричал Мулей-эль-Кадель.

Воспользовавшись моментом, Метюб спрыгнул с коня, схватил потерявшую сознание Хараджу и, услышав над головой свист ядра, пущенного из кулеврины, бросился в редут, туда, где еще остались целые казематы. Турки выскочили изо рва, где просидели всю ночь, и при следующих выстрелах кулеврин бросились за ним. Герцогиня и Дамасский Лев, как молнии, пронеслись по подъемному мосту бастиона и без остановки его миновали, в то время как из бастиона выскочил отряд солдат-словенцев и открыл неистовый огонь по редуту.

С бастионов, со стен и с башен неслись крики гнева и презрения:

— Трусы!

— Ну и рыцари!

— Канальи без веры и закона!

— Вы еще заплатите за свое гнусное предательство!

С молниеносной скоростью солдаты притащили на бастион Маламокко еще десять кулеврин, и двадцать орудий принялись обстреливать редут и поле за ним, чтобы предатели не могли сбежать в лагерь.

Начальник гарнизона Кандии, багровый от гнева, бросился навстречу герцогине и Мулею-эль-Каделю, которые спешились у внутренней стены.

— Вы не ранены, синьора? — заботливо спросил он.

— Это племянница паши получила хороший удар, синьор губернатор, — с готовностью отвечала отважная фехтовальщица.

— Я видел, как ваша противница упала.

— Но я не успела прикончить ее.

— Трусы! Они совершили гнусное предательство! Вот и доверяй этим османам! Но теперь они все в редуте, и посмотрим, как оттуда выберутся. Мы порох экономить не станем.

И действительно, пороха не жалели для всех двадцати орудий. Канонада следовала за канонадой, с ужасающим грохотом обрушивая на редут ядра и вихри картечи, чтобы не дать Метюбу вынести в лагерь Хараджу, а остальным предателям уйти вслед за ними. Впрочем, все они куда-то исчезли, и только дивный арабский конь владелицы замка Хусиф одиноко гарцевал по выжженной равнине, словно искал свою госпожу и приглашал ее снова вскочить в седло. А конь Метюба гигантским прыжком перескочил через бруствер и прыгнул в редут.

— Куда ты ее ранила? — спросил Мулей-эль-Кадель, помогая Элеоноре сойти с коня.

— Под мышку, — ответила герцогиня. — Я поймала момент, когда она подняла руку, чтобы нанести удар кривой саблей. Это мне и было надо.

— Рана серьезная?

— Ну что я могу сказать тебе, Мулей? Кони все время двигались… Однако я думаю, что хусифская тигрица больше не решится вызывать христианок на поединок. Смотри, кончик моей шпаги все еще в крови.

— Канальи! Мне стыдно, что я родился мусульманином.

— И что теперь? — спросила Элеонора.

— Мне не пришлось сразиться с капитаном, но он от нас не уйдет. Сейчас он там, в редуте, но, если захочет выйти, напорется на мою шпагу, которая, надеюсь, будет не менее удачливой, чем твоя.

— Из редута им не выйти, — сказал начальник гарнизона. — Пока гремят наши пушки, они не решатся покинуть убежище.

— Господин граф, а что, если попытаться их всех взять в плен? — спросила Элеонора.

— Под таким обстрелом? Турки оберегают своих от возможного штурма. Слышите, какой концерт?

Увидев неудачный исход поединка, осаждающие притащили множество кулеврин и бомбард, расположили их на южной оконечности лагеря и начали отчаянную пальбу, чтобы не дать венецианцам предпринять попытку подобраться к редуту. Ядра каменные, железные и чугунные дождем сыпались перед бастионом Маламокко, не считая метко пущенных стрел.

— Кто же отважится высунуться при таком шквальном огне? — сказал граф Морозини Элеоноре, которая, казалось, была раздосадована. — Да отправь я сейчас на редут своих лучших солдат, больше половины не дойдут.

— Отчего же турки не предпримут попытку их вывести? — спросил Дамасский Лев. — Они в семь раз превосходят нас численностью и не обращают внимания на потери.

— Пока наши кулеврины обстреливают равнину, они не осмелятся высунуть нос из укрытия, а уж огонь я обеспечу и днем и ночью, особенно ночью, когда турки могут предпринять отчаянную попытку выйти. Они дорого заплатят за эту вылазку, Мулей-эль-Кадель, если рискнут, ибо я велю разложить костры на террасах башен, сколько хватит древесины, чтобы в нужный момент осветить равнину.

— А если Хараджа и ее люди решат сдаться? — спросила герцогиня.

— Я на это надеюсь, синьора, ведь осада продолжается, а турки вряд ли взяли с собой провиант. Здесь становится опасно. Ступайте в свою башню и доверьтесь мне. Пока у нас есть порох, эти предатели из редута не выйдут.

Все стали покидать бастион, на который падало по десять ядер одновременно, особенно каменных. Опасаясь, что какой-нибудь осколок заденет любимую, Мулей-эль-Кадель послушался совета графа, и, снова вскочив на коней, они отправились к себе в башню. Со всех сторон неслись крики: «Да здравствует Капитан Темпеста!.. Да здравствует героиня Фамагусты!»

Восхищенные солдаты махали шлемами, салютовали шпагами. Между тем противоборство обеих артиллерий до крайности ожесточилось. Турки защищали редут градом снарядов, часть которых падала на город, с грохотом разрушая оставшиеся дома, часть сшибала зубцы бастиона Маламокко, откуда венецианцы отвечали выстрелом почти на каждый выстрел.

Поскольку у венецианцев и орудий было больше, и наводчики лучше, то выбраться из редута туркам не представлялось никакой возможности: любая попытка кончилась бы ужасающей бойней. Разве что они попытались бы выйти ночью. Редут не подавал никаких признаков жизни. Должно быть, предатели укрылись в уцелевших казематах, чтобы их не достала картечь. Никто больше не пытался бежать в сторону мусульманского лагеря, прекрасно понимая, что далеко не убежит. Только конь Хараджи остался на поле. В него много раз целились из кулеврин, но не попали. Несчастное животное с жалобным ржанием скакало вдоль редута, пытаясь найти проход к своей хозяйке. Но долго эта скачка продолжаться не могла: вся грудь коня была уже в кровавой пене. Когда он пробегал мимо оставленного герольдом белого флага, пуля попала ему в голову и снесла половину морды. Он ошеломленно застыл на месте, встал на задние ноги и сделал несколько шагов, потом упал на все четыре и пронесся несколько метров бешеным галопом, ведрами теряя кровь, и наконец упал в ров перед редутом. Венецианские артиллеристы видели, как в него несколько раз выстрелили, он завалился на бок и застыл. Как жаль! Такой конь, даже в те времена, стоил целое состояние, и кто знает, сколько заплатил за него великий адмирал, чтобы сделать подарок племяннице.

Солнце уже клонилось к закату, когда Мулей-эль-Кадель явился в палаццо графа Морозини, еще не полностью разрушенное неприятельскими выстрелами. С ним пришел верный Мико, албанец с берегов озера Скутари, молчаливый, но быстрый на руку и хитрый, как и все его соотечественники.

— Господин начальник гарнизона, — сказал Дамасский Лев, когда каменное ядро снесло два зубца со стены палаццо губернатора. — Нельзя ли на несколько часов прекратить огонь?

— Я ни в чем не могу отказать Дамасскому Льву и герцогине дʼЭболи, которые столько сделали для Светлейшей республики. Известно ли вам, что мой гарнизон, к сожалению скудный, но готовый биться с ненавистными мусульманами, почитает вас, как идолов?

— Я христианин, — сказал дамаскин, — но не обижусь, если вы скажете дурное слово о моих бывших соотечественниках. У меня на груди крест, такой же, как и на груди моей жены.

— Я знаю, Мулей-эль-Кадель, — отвечал граф, который принял его в большом зале палаццо. — Венеция в неоплатном долгу перед вами за ваше отступничество. Что вы хотите? Говорите.

— Хочу попытаться этой ночью вместе с моим албанцем проникнуть в редут и похитить племянницу великого адмирала, если только она не умерла от раны, нанесенной моей женой.

— Вы хотите пойти на это безумие?

— Нет, господин граф. Это мое решение, но мне нужно, чтобы вы на несколько часов прекратили огонь.

Начальник гарнизона, который двадцать лет сражался с турками сначала в Адриатике, потом на Архипелаге и на южных островах, посмотрел на Дамасского Льва с превеликим удивлением:

— Вы ищете смерти?

— Меня хранят два бога: мусульманский Аллах и бог христиан.

— Мне не хватило бы храбрости.

— Но я Дамасский Лев, — сказал Мулей-эль-Кадель с некоторой гордостью. — Позвольте мне попытаться.

— А герцогиня?

— Она дала свое согласие. Вдумайтесь: мы не сможем жить спокойно, пока жива племянница паши. Видите, как она отомстила, и это спустя четыре года!.. Она взяла в плен моего отца и бросила его в подземелье замка Хусиф, она сумела из самого сердца Венеции похитить моего сына.

Граф задумчиво погладил свою седеющую бороду, и его черные глаза пристально взглянули на Дамасского Льва.

— Вам этого хочется? Ладно, пусть будет так, у нас большое преимущество по сравнению с теми, кто сидит в редуте. Мадонна-заступница и святой Марк помогут, и они все равно сдадутся. Это вопрос нескольких дней. Когда они съедят коня турецкого капитана, который должен был сразиться с вами, у них начнется голод. Если я не ошибаюсь, их там больше тридцати человек, а на жаре мясо быстро разлагается. Сдадутся, никуда не денутся.

— Вы так думаете, господин граф?

— Да, Мулей-эль-Кадель.

— Вы недостаточно знаете турок. Они скорее умрут на посту.

— Однако у меня есть идея.

— Какая, господин граф?

— Отпустить их всех на свободу при условии, что Али-паша вернет вам сына, которого Хараджа приказала похитить в Венеции.

— Племянница паши скорее даст себя уморить в каземате редута, если она уже не умерла. Но я должен удостовериться.

— Все-таки хотите попытаться?

— Да. Со мной пойдет мой албанец. Вот увидите, мы проведем этих предателей.

— Когда надо будет прекратить огонь?

— В одиннадцать. Нынче луна восходит поздно.

— Я отправлю на подъемный мост четыре отряда словенцев вам в помощь.

— Нет необходимости, мы с Мико возьмем их хитростью.

— Я все-таки дам вам подкрепление. Защитники Кандии будут очень опечалены, если доблестная шпага Дамасского Льва не сможет больше служить городу. Я жду вас в назначенный час у подъемного моста.

Весь день турки и венецианцы обстреливали друг друга все яростнее, хотя ни та ни другая сторона больших успехов не достигла. После заката канонада продолжалась с удвоенной силой, поскольку в бой вступили орудия, снятые с бастионов, из траншей и, возможно, даже с галер. Ядра градом сыпались на несчастный город, окончательно его разрушая. Если городские стены, бастионы и башни еще выдерживали, то дома рушились сразу, и ядро, попавшее в крышу, либо убивало обитателей, либо тяжело их ранило.

В одиннадцать Мулей-эль-Кадель, пеший, но в доспехах, вооруженный двумя длинными пистолетами, подошел к подъемному мосту бастиона Маламокко. За ним шел Мико, верный албанец, занявший место араба Эль-Кадура. Как и договаривались, начальник гарнизона их уже ждал.

— Так вы все-таки решились, Мулей? — спросил граф, который выглядел очень встревоженным.

— Да, господин капитан, — отвечал Дамасский Лев.

— Для чего вам нужно знать, жива или мертва племянница паши?

— Если она еще жива, я смогу взять ее в плен и обменять на похищенного сына.

— Я не стану препятствовать, но эта вылазка кажется мне чрезвычайно опасной.

— Мы оба в шлемах и оба говорим по-турецки. Скажем, что нас послал эта каналья Али.

— Вы очень отважны, не зря вас называли и называют Дамасским Львом.

Граф протянул ему руку:

— Удачи вам, и рассчитывайте на нас. Мы готовы прикрыть вас, когда будете возвращаться.

— Спасибо, господин граф, велите прекратить обстрел.

Дамасский Лев уже почти миновал подъемный мост, когда его догнал очень стройный и изящный боец. Он сразу узнал, кто это.

— Ты, Элеонора!..

— Не делай глупостей, Мулей, — взволнованно сказала герцогиня. — Позволь мне пойти с тобой. Три шпаги лучше двух, а шесть пистолетов — больше, чем четыре.

Дамаскин покачал головой:

— Если я погибну, кто останется, чтобы спасти Энцо? Ты. Если погибнем мы оба, из нашего сына сделают мусульманина. Нет, Элеонора, побереги свою доблестную шпагу для лучшего случая. Я буду очень осторожен, и, если мне удастся захватить хусифскую тигрицу, исчезнут все наши страхи. Ступай, любимая, ничего не бойся и с верой ожидай нашего с Мико возвращения.

В этот момент венецианцы прекратили огонь.

— Пора, — сказал Мулей. — Мико, за мной!..

Теперь, когда вспышки выстрелов не озаряли равнину, двое смельчаков могли незамеченными пройти к редуту. Турки же продолжали бить по бастионам и башням, что не представляло для обоих никакой опасности.

Мулей-эль-Кадель и албанец бросились сквозь плантацию опунций, которая тянулась до самого редута, и быстрым шагом, но очень осторожно двинулись вперед. Беспрепятственно пройдя плантацию, они внезапно оказались перед тем рвом, куда упал конь Хараджи. За ним находился эскарп, защищенный полуразрушенной выстрелами траншеей.

— Вынь шпагу из ножен, — сказал Мулей, обращаясь к Мико.

По туше коня, как по мосту, они перебрались через ров, который расширялся в этом месте, и вскарабкались до самого ограждения. Они искали, где бы пройти сквозь колья, когда перед ними выросла тень и прозвучал вопрос:

— Кто идет? Турки или христиане?

— Посланцы Али-паши, — с готовностью ответил Мулей-эль-Кадель.

— Проходите, но сначала дождитесь, пока я снова запалю фитиль аркебузы.

Турок принялся дуть на фитиль, который уже почти погас, и слабый огонек осветил грубое лицо янычара. Убедившись, что с ним нет охраны, Мулей-эль-Кадель что-то шепнул албанцу. Горец, проворный, словно волк его родных краев, набросился на турка и вцепился ему в горло, зажав рот и лишив возможности крикнуть. Он мог бы сразу заколоть его одним движением шпаги, но предпочел отбросить оружие, словно угадав мысли своего господина. Крепкий янычар попытался вырваться, но быстро сдался: горец оказался намного сильнее его.

— Прикончить его, господин? — спросил Мико, разоружив янычара и прижав его к земле.

— Нет, оттащи его в ров, только держи крепче, — ответил Дамасский Лев. — Один крик — и мы пропали.

— Я оставил шпагу на бруствере, синьор, но у меня есть еще ятаган, который я воткну ему в глотку.

Мико схватил янычара, приподнял, как ребенка, и спустился с эскарпа, предварительно загасив фитиль аркебузы. Полузадушенный янычар не оказал ни малейшего сопротивления и даже не пикнул. Впрочем, Дамасский Лев прикончил бы его прямым ударом шпагой в сердце прежде, чем он поднял бы тревогу. На верхушке полуразрушенного бастиона не появилось больше ни одного турка, а потому Мулей-эль-Кадель и албанец смогли спокойно спуститься в ров и бросить пленника на убитого коня Хараджи. Из турецкого лагеря продолжали неистовый обстрел, но все ядра улетали за редут, разбиваясь о бастион Маламокко или снося зубцы многочисленных башен. Со стороны венецианцев не доносилось ни единого выстрела. Можно было подумать, они оставили город. Граф Морозини держал свое слово.

— Синьор, — сказал албанец, заметив, что янычар зашевелился, — что ты хочешь сделать с этим парнем?

— Наставь ему на глотку ятаган.

— Готово, господин.

— А теперь дай ему вздохнуть, ты его слишком стиснул, Мико.

— Если горцы сильнее жителей равнины — в том не моя вина.

После удушающей хватки янычар почувствовал укол ятагана и попытался слабо вскрикнуть, но албанец его быстро успокоил, зажав ему рот могучими ручищами.

— Слушай меня хорошенько, — сказал Дамасский Лев по-турецки, наклонившись над пленником, который лежал на трупе коня племянницы паши. — Если хоть пикнешь, чтобы привлечь внимание твоих собратьев, живым отсюда не уйдешь.

— Так ты что, не мусульманин? — хрипло спросил янычар.

— Это тебя не касается, — ответил Дамасский Лев. — Отвечай на мои вопросы. Племянница паши умерла?

— Нет, но рана, похоже, тяжелая. Что же получается: эта сука-христианка непобедима? Хотел бы я с ней сразиться.

— Она тебя продырявит от макушки до лодыжки даже в доспехе. Где племянница паши?

— В одном из казематов.

— За ней ухаживает Метюб?

— Да, ее капитан.

— Куда она ранена?

— В правую подмышку. Если бы клинок вошел слева, наверное, о племяннице паши больше никто бы не заговорил.

— Сколько вас в редуте?

— Двадцать пять, не считая капитана и владелицы Хусифа. Теперь, когда я все сказал, что вы со мной сделаете?

— Давай-ка мы тебе заткнем рот кляпом, а потом свяжем как следует, — ответил Дамасский Лев. — Мико, действуй!

Албанец прыгнул на пленного, заткнул ему рот черным шелковым платком и тонкой веревкой, которую носил при себе, крепко связал ему руки за спиной и щиколотки.

— Не вздумай бежать, — сказал Дамасский Лев пленному, который скатился в ров. — Здесь на равнине у нас рассредоточены еще человек двадцать, и далеко тебе не уйти.

Сказав так, он вскарабкался на эскарп вместе с албанцем, прихватившим с собой аркебузу пленника. Пройдя сквозь частокол мимо валявшейся рядом разломанной венецианской кулеврины, они остановились и хорошенько огляделись по сторонам: неподалеку могли оказаться часовые.

— Ну что, Мико, никого?

— Никого, господин.

— В каком же укрытии скрывается Хараджа? Не видно ни огонька.

Он уже собрался пойти вперед, как албанец схватил его за руку.

— Синьор, — сказал он, — турки прекратили огонь. Что, если Али хочет бросить несколько колонн на штурм редута?

— Тогда наша затея провалилась, потому что венецианцы будут вынуждены тоже открыть огонь, а пули не разбирают, где свой, где чужой.

— Надо спешить, господин!

Они пробрались сквозь второй частокол, наполовину поваленный и забитый металлическими обломками, и спустились по лестнице, наверняка ведущей в каземат. Они уже благополучно дошли до самого дна траншеи, как вдруг с бастиона Маламокко ударила пушка. Это был сигнал к отступлению. Если граф открыл огонь, значит случилось что-то очень серьезное.

— Мы проиграли, — в гневе сказал Дамасский Лев. — Если сейчас же не убежим, попадем меж двух канонад, и тогда неизвестно, кто из нас живым доберется до Кандии.

— Погодите, хозяин.

— Чтобы пули нас изрешетили, все равно чьи, турецкие или венецианские?

— По ночам и пули слепнут. Тут есть каземат, хоть и разрушенный кулевринами, но вполне пригодный, тем более что в нем никого нет.

— Ты убежден?

— У меня горит фитиль аркебузы, и мне все видно.

Канонада тем временем возобновилась с прежней яростью. Венецианцы били прямой наводкой, а турки стреляли из бомбард, чтобы не попасть в редут. Мулей-эль-Кадель и албанец перелезли еще через один эскарп и оказались перед небольшой пещеркой, выложенной кирпичом. Мико подул на фитиль, убедился, что внутри никого нет, и решительно шагнул вперед, готовый выстрелить в любого турка, что окажется перед ним.

— Тут только солома, — сказал он. — Мы без особой опасности можем подождать, пока артиллерийская перестрелка закончится. Христиане и мусульмане устанут тратить порох, и кто знает, может, нам и представится возможность осуществить наш замысел.

— Залезай.

Албанец снова подул на фитиль и осветил каземат, заваленный соломой и обломками ограждения.

— Никого, — сказал он.

— Однако где-то слышен разговор.

— Это турки в соседних казематах.

— Эх, нет у нас мины, чтобы взорвать их всех сразу!

— У нас и пороха нет, синьор.

— Знаю. Давай послушаем.

Турки разговаривали между собой достаточно громко, чтобы слышать их сквозь стену каземата.

— Этюб, — говорил один, — надо было удирать, несмотря на канонаду.

— Дурак, — ответил второй. — Сколько из нас добрались бы до лагеря? У венецианцев кулеврины лучше наших.

— И шпаги тоже.

— С чего ты так говоришь, Хусиф?

— Ты что, не видел, как христианка вышибла из седла племянницу паши?

— Она и вправду так ужасна?

— Скажи лучше — непобедима. Я сам видел в Фамагусте, как она ранила Дамасского Льва, а он считался лучшим клинком султаната.

— Того самого сына паши, который потом стал ее мужем?

— Того самого.

— И убить ее невозможно?

— А ты попробуй.

— Я не возьмусь.

В этот момент ядро из кулеврины, пущенное венецианцами, пробило стенку между казематами, и оба турка, сидевшие у огарка свечи, и Дамасский Лев с албанцем оказались лицом к лицу. Своды выдержали, а потому рухнувшая с грохотом стена не задела никого из них. Турки, увидев перед собой воинов в кирасах, сильно отличавшихся от тех, что были в ходу у бойцов султана, быстро обнажили сабли и бросились в пробоину.

— Вы кто? — спросили они с угрозой.

Мико решительно нацелил на них аркебузу с зажженным фитилем:

— Сдавайтесь, или вы покойники!..

Дамасский Лев уже обнажил шпагу и был готов прийти на помощь верному албанцу. Оба мусульманина переглянулись и, ловко, как белки, выскочив из каземата, заорали:

— Тревога!.. Венецианцы!..

— Бежим, Мико, — шепнул Дамасский Лев. — Нас обнаружили и, если на нас набросятся остальные, убьют наверняка. Их там человек тридцать.

Не уступая мусульманам в ловкости, оба бросились вон из каземата и помчались что было сил.

Турки, засевшие в других казематах, во главе с Метюбом ринулись в погоню, крича на ходу:

— Где они?.. Где они?..

Мулей-эль-Кадель и албанец перемахнули через эскарп и натолкнулись на коня, который был привязан к стойке и, заслышав канонаду, отчаянно пытался высвободиться и убежать. Наверное, это был конь Метюба. При виде оседланного коня обоих христиан посетила одна и та же мысль.

— Прыгай в седло за мной, Мико! — крикнул Дамасский Лев, услышав у себя над ухом свист пули, выпущенной то ли из аркебузы, то ли из пистолета.

— Хорошо, господин, — отозвался албанец. — Дай только выпустить заряд, пока фитиль не погас.

— Давай!

Турки вылезли из казематов, собираясь броситься вдогонку за беглецами.

Мико выстрелил, но только один раз — больше не было пуль. Раздался крик, и кто-то из турок упал. Дамасский Лев перерезал веревку и вскочил на скакуна, крепко стиснув ему бока коленями. Мико одним прыжком очутился у него за спиной и крикнул:

— Бежим, хозяин!

Турки не пользуются шпорами, у них широкие квадратные стремена с очень жесткими и колючими углами.

Мулею-эль-Каделю достаточно было легкого движения, чтобы конь одним прыжком преодолел и развалил старое ограждение. Тут же навстречу беглецам откуда-то с воплями выскочили вооруженные люди, размахивая саблями:

— Бей христиан!

Но их, по счастью, было человек пять-шесть, и все без аркебуз. За несколько мгновений Дамасский Лев и албанец обрушили на их шлемы такой град ударов, что трое или четверо так и остались лежать на земле. Остальные в ужасе обратились в бегство, крича на бегу:

— Христиане вырвались!..

Солдаты Метюба помчались следом, но конь, почуяв, что впереди нет преград, бросился вниз с эскарпа, не обращая внимания на венецианские пули, летевшие с бастиона Маламокко.

— Хозяин! — крикнул албанец. — Мы скачем навстречу смерти!

— Уцепись за меня покрепче и ничего не бойся. Нам надо преодолеть всего шагов пятьсот!.. Ах ты!..

На всех северных башнях Кандии вдруг вспыхнули огни, и теперь света вполне хватало, чтобы различить всадника. Граф Морозини сдержал слово.

— Мико!.. — крикнул Мулей-эль-Кадель, пуская коня в бешеный галоп. — Ори что есть сил: «Мы христиане!»

Но венецианцы, понимая, что опасность для них отнюдь не миновала, продолжали палить, и турки отвечали тем же, пустив в ход свои проклятые бомбарды. Мусульманские каменные ядра градом сыпались на равнину за редутом и, прочерчивая в воздухе огненный след, взрывались, едва достигнув влажной земли. Наибольшая опасность грозила отсюда, хотя и венецианцы вполне могли отдать словенцам, стоявшим у подъемного моста, приказ открыть огонь из аркебуз.

— Кричи, Мико!

Дамасский Лев натянул поводья и вонзил края стремян в бока несчастного коня.

Мощный двойной крик взвился в воздух, на секунду перекрыв грохот кулеврин и бомбард:

— Мы христиане!!!

В тот же миг огонь со стороны венецианцев прекратился, а на террасах в костры подбросили поленьев. Конь, ведомый рукой одного из самых знаменитых всадников Малой Азии, скакал, увертываясь от пуль и ядер и чудом уходя от гибели. Ядра падали дюжинами, с оглушительным свистом, катились по земле еще метров сто, а потом взрывались, разбрасывая осколки во все стороны. С раскаленных осколков сыпались искры, словно их выпустили из жерла вулкана, а не из артиллерийского орудия.

— Скорее!.. Скорее!.. — кричал Мулей-эль-Кадель, варварски впиваясь коню в бока острыми стременами.

— Мы христиане!.. Христиане!.. — неистово орал Мико своим громовым голосом.

Конь, под твердой рукой всадника, пролетел опасную зону со скоростью пушечного ядра и, чудом уцелев, с двумя всадниками на спине доскакал наконец до подъемного моста бастиона Маламокко, где его тут же приняли наемники-словенцы. Спустя мгновение кулеврины снова заговорили, настойчиво обстреливая равнину за редутом. Командир гарнизона, обходивший артиллерийские точки, прибежал вместе с герцогиней, которая в сильной тревоге уже давно покинула башню.

— Вы живы! — воскликнул граф. — Можно сказать, вас хранил Крест!

Мулей-эль-Кадель спрыгнул на землю, подошел к жене и прижал ее к груди.

— Как видишь, — произнес он, — мы вернулись. Мусульман уничтожить легче, чем христиан.

— Ты прошел сквозь шквал огня, Мулей, — отозвалась герцогиня, и голос ее немного дрожал. — А если бы тебя задела пуля?

— Но, как видишь, я вернулся живым и хочу сказать тебе, что Хараджу, насколько я понимаю, ты ранила серьезно.

— Однако она жива, — сказал граф.

— Эта змея невероятно живуча, капитан, — отвечал Дамасский Лев. — Ее следовало бы пригвоздить к стене ударом шпаги и оставить там, пока не испустит дух.

— Сколько народу в редуте?

— Не более тридцати человек.

— Я не отважусь послать людей под шквальный огонь. Нас слишком мало, и никто не заменит погибших. А турки постоянно получают подкрепление из Константинополя. Смотрите, они совсем не берегут людей. На штурм одного редута они собираются бросить две или три тысячи солдат.

— И вы им это позволите? — с тревогой спросил Мулей-эль-Кадель.

— Разве вы не слышите, как грохочут наши кулеврины? Вот уже тридцать часов они сеют смерть среди неверных. И никто из этих людей, хоть и известно, что они храбрецы, не пройдет сквозь наш огненный дождь. Идите на бастион. Там не так опасно, турецкие пули редко туда долетают.

Албанец занялся размещением коня, а командир гарнизона, герцогиня и Дамасский Лев, пройдя сквозь огромное облако дыма, неподвижно висевшее над крепостью ввиду полнейшего безветрия, оказались на площадке бастиона, который из-за своей мощи и размеров почитался скалой Кандии. Две роты артиллеристов вели непрерывный огонь, не давая кулевринам ни минуты передышки. Ядра одно за другим летели в огромную темную массу, отделившуюся от турецких траншей и быстро движущуюся сквозь темную равнину. Несомненно, это шли матросы Али-паши, посланные на помощь Харадже. Сколько их было? По словам командира гарнизона, не меньше двух-трех тысяч. На свою беду, эти смельчаки знали, что идут на верную смерть, а кроме того, их пугали градом сыпавшиеся пули, и продвигались они без особого успеха. После каждого выстрела из кулеврин в их рядах возникали бреши, ряды размыкались, а вот смыкались очень не скоро.

— Что, если они пройдут? — спросила герцогиня у графа.

— Это невозможно. Только Али-паша мог послать столько людей на убой. Наши ядра и пули ложатся сплошным ковром, и эти бедолаги, должно быть, несут большие потери.

— А если им на помощь придут янычары визиря?

— Главнокомандующий слишком осмотрителен, чтобы рисковать своими лучшими силами ради спасения тридцати человек, речь идет лишь о том, чтобы увести отсюда владелицу замка Хусиф, — ответил граф. — Смотрите!.. Турки не выдержали нашего огня и побежали. Ай да кулеврины, мастера истреблять людей!..

И действительно, османы, больше часа принимавшие на себя адский огонь, который выкашивал каждого десятого, ужаснулись огромным потерям и, похоже, решили отказаться от штурма.

Редут был слишком далеко, чтобы добраться до него, тем более под градом пуль.

— Я это предвидел, — сказал начальник гарнизона Дамасскому Льву. — Против тридцати кулеврин в руках лучших артиллеристов Светлейшей республики безнаказанно не пойдешь.

— А они не предпримут штурм снова?

— Пока что вряд ли, Мулей.

— А что же будет с теми тридцатью бойцами, что укрылись в редуте? — спросила герцогиня.

— Если их действительно тридцать, то, полагаю, завтра станет двадцать девять, — неожиданно резко сказал Дамасский Лев.

— Почему? — в один голос воскликнули командир гарнизона и герцогиня.

— Клянусь пророком, поединок не окончен! Метюб еще должен сразиться со мной. Если выйдет из укрытия, отведает моей шпаги, как Хараджа отведала клинка моей жены!

— Вы хотите биться с этими предателями? — спросил граф. — Я бы им не доверял, Мулей.

— Я знаю своих соотечественников. В глубине души они все рыцари и не отступают, получив вызов. Вывесите завтра утром белый флаг над бастионом, запросите передышки — и увидите: Метюб выйдет из укрытия. Рискнете?

— Да, Мулей.

— Тогда подождите.

— Что ты хочешь сделать, дорогой? — с тревогой спросила герцогиня.

— Выпустить на волю коня Метюба, — отвечал дамаскин. — Конь сразу же вернется к редуту, и назавтра мы его увидим с Метюбом в седле. Степные кони чуют хозяина на большом расстоянии и всегда его находят.

Он нырнул в облако дыма и исчез. Хотя турки и отступили к лагерю по выжженной равнине, орудия продолжали обстрел. А вот бомбарды перестали бить по бастиону.

— Что вы сказали, господин граф? — спросила герцогиня, пытаясь расслышать его голос сквозь грохот канонады.

— Я надеюсь взять в плен племянницу этого пса-паши или, по крайней мере, заставить вернуть вам сына.

— Моего Энцо!.. Совершить обмен?

— Да, герцогиня.

— А они согласятся?

— Кто знает? Но я на это надеюсь. Никто не придет, чтобы вызволить их из редута, и рано или поздно им придется сдаться. Редут не устоит перед огнем наших кулеврин. Идите отдохните, мои храбрые друзья, вряд ли ночью что-нибудь случится. А назавтра мы попросим у турок передышки, чтобы завершить вторую часть поединка. Однако остерегитесь, Мулей, сражаться перед самым бастионом. Хватит с вас и одного предательства…

Граф проводил чету до подножия лестницы и вернулся к своим артиллеристам. Ведь он был лучшим наводчиком орудий венецианского флота. Огонь заметно стих. Кулеврины постреливали только время от времени, чтобы дать понять: в Кандии еще хватает пороха и гарнизон готов отразить не одну атаку на редут.

Наутро на всех высоких башнях крепости взметнулись белые флаги — сигнал, что крепость просит передышки. Турки сразу прекратили огонь, и к бастиону галопом поскакал всадник, надменно спрашивая, не собирается ли крепость сдаться.

Мулей-эль-Кадель, в военном облачении, успокоил герцогиню, вскочил на коня и поскакал навстречу, обнажив шпагу.

— Кто ты и чего ты хочешь? — спросил турок.

— Я Дамасский Лев.

— Изменник, отступник!

— Это не твое дело.

— И чего ты просишь?

— Чтобы турки прекратили огонь и дали возможность завершить поединок.

— Разве он не завершен?

— Нет. Христианка успела сразиться с Хараджой, а теперь моя очередь помериться силами с армейским капитаном замка Хусиф.

— Разве племянница паши не ранена? — спросил турок.

— Да, но она пока жива. Ступай к визирю и передай: если огонь не прекратится, еще до заката мы не оставим от редута камня на камне и перебьем всех, даже если кто-то спрятался в каземате.

Лицо турка омрачилось.

— Убить раненую женщину… — произнес он.

— Женщину, которая устроила нам подлую засаду. С ней люди, и они должны были на нас напасть.

— Может, Дамасский Лев и прав, — отвечал турок. — Во всем нужно действовать по закону. Ладно, все скажу, как ты хотел. Вернусь через пять минут.

— Я буду ждать тебя здесь.

Едва всадник ускакал, как Дамасский Лев увидел, что с бруствера редута спускается комендант замка Хусиф в стальных доспехах и в руке у него вместо кривой турецкой сабли прямая шпага… И сидит он на своем верном коне, который нашел хозяина. Великолепный жеребец в несколько прыжков оказался перед Дамасским Львом и застыл как вкопанный.

— Что тебе нужно? — спросил Мулей-эль-Кадель.

— Отомстить за госпожу, — ответил Метюб.

— Я тебя жду, но учти: визирь еще не дал распоряжения прекратить стрельбу.

— Мы будем биться под ядрами и пулями. Дамасского Льва они пугать не должны.

— С чего ты так решил?

— А его ведь теперь защищает Крест, — с иронией сказал Метюб.

— Зато ты под защитой пророка, — отвечал Мулей-эль-Кадель. — Вот и посмотрим, чья защита лучше.

— И ты надеешься меня убить?

— Ну да, под защитой Креста.

— Ишь ты!..

— Так ты готов?

Комендант Хусифа повернулся к турецкому лагерю. Оттуда скакал всадник с белым флагом на конце копья. И был это не простой капитан, а хут-баши, то есть полковник.

— Давай подождем, Дамасский Лев, — сказал Метюб. — Ты ничего не потеряешь, если подождешь. Мы ведь все равно будем биться, даже если все орудия с обеих сторон заведут свою музыку. Воин не может не принять вызова, иначе он будет обесчещен на всю жизнь.

— Я жду, — ответил Мулей-эль-Кадель.

К обоим всадникам подъехал полковник, красавец с огромными усами, одетый в зеленый шелковый костюм с ярким золотым шитьем.

— Передышка согласована, — сказал он. — Мы также чтим закон чести как священный.

— Вы совершили предательство, — крикнул Дамасский Лев. — Как в редуте оказались эти тридцать человек, вооруженных аркебузами? Можешь мне сказать?

— Не могу. Это была скверная идея великого адмирала, он хотел спасти племянницу. Если все это правда, он поступил дурно. Вы станете биться? Я буду свидетелем вместе с венецианцами, что смотрят с бастиона. — И добавил с сожалением: — Турки против турок!.. Так было предначертано…

— Расступитесь! — крикнул Дамасский Лев.

Полковник отъехал в сторону, чтобы не мешать всадникам, и крикнул:

— В атаку! Посмотрим, чья защита лучше: Креста или пророка!

Мулей-эль-Кадель пустил коня в галоп и выехал на площадку, а Метюб не двинулся с места, неподвижно сидя на своем скакуне и держа шпагу острием кверху. Мулей заставил коня прогарцевать несколько минут, крепко взяв его в шенкеля, затем устремился к армейскому капитану. Полковник спокойно наблюдал за поединком, отъехав шагов на пятьдесят. Из редута никто не показывался: видимо, боялись венецианских кулеврин, заряженных картечью и нацеленных на руины укрепления. А на бастионах, наоборот, собрались тысячи осажденных с насаженными на шпаги шлемами.

Дамасский Лев, уверенно держась на коне, яростно бросился в атаку на Метюба, прокричав:

— Зови на помощь своего пророка, ибо я убью тебя!..

— Нет, это я продырявлю тебе сердце, чтобы отомстить за хозяйку, — ответил армейский капитан, подняв коня на дыбы.

— Хороша же твоя хозяйка!.. Ее называют хусифской тигрицей.

— Меня не касается, что там говорят о племяннице великого паши, — ответил Метюб, сделав несколько ложных выпадов.

Дамасский Лев не обратил на выпады никакого внимания и бросился в атаку. Со скрещенных шпаг посыпались искры. Кони под опытными седоками то наступали, то отступали, повинуясь скорее нажиму колен всадников, чем уздечкам. Если бы не удила, кони тоже бросились бы друг на друга, ведь они принадлежали к различным породам. Несколько минут капитан Хараджи и Дамасский Лев обменивались быстрыми уколами, с готовностью их отражая. Видимо, каждый примеривался к противнику. Потом оба снова бросились в атаку с криками:

— Защищайся!

— А вот, получи!

— Ага! Крест тебя защищает!

— А ты зови на помощь твоего пророка!

— Получи, изменник!

— Вот тебе!

Дамасский Лев, стремясь скорее закончить поединок, нанес Метюбу такой удар, что тот едва не вылетел из седла.

— Да будь он неладен, твой Крест! — взревел капитан, быстро восстановив равновесие. — Кто тебя обучил такому удивительному удару?

— Христианка.

— Опять Капитан Темпеста!.. Да есть ли что-нибудь в искусстве фехтования, чего не знает эта женщина? Если бы не кираса, ты пронзил бы мне сердце.

— Думаю, пронзил бы, — отвечал Мулей-эль-Кадель, делая несколько ложных выпадов.

— Плачу сто цехинов, если научишь.

— В другой раз.

— Зато теперь я тебе покажу свои приемы.

— Мусульманские штучки!.. Они ничего не стоят в сравнении с итальянскими и французскими приемами!

— Это мы еще посмотрим!

Метюб заставил коня попятиться, а потом бросился вперед, нанося удар за ударом. К великому удивлению турка, ни один из ударов не достал до кирасы Дамасского Льва.

— Ты что, тоже непобедим? — рявкнул Метюб. — Но я поклялся моей госпоже, что убью тебя, и я тебя убью, пусть мне и самому придется умереть!

В этот момент над толпой венецианцев, стоявших на бастионе, взвился голос:

— Мулей, вспомни о прямом ударе!

Это крикнула герцогиня. Последние слова еще дрожали в воздухе, когда армейский капитан, выругавшись, выронил шпагу и обвис в седле. Дамасский Лев нанес ему тот самый секретный прямой удар, который турок не сумел парировать. Пропоров латы, закрывавшие шею, шпага вошла в горло. Бастионы взорвались криками:

— Побежден!.. Побежден!.. Да здравствует Дамасский Лев!

— Браво, мой повелитель! — крикнула герцогиня.

Несмотря на рану, которая, скорее всего, была смертельной, Метюб все еще держался в седле. Кровь полилась сквозь стальные пластины, обагрив сверкающую кирасу. Мулей-эль-Кадель спешился и подошел к противнику со словами:

— Так ты сдаешься?

Ответ на вопрос дал конь капитана. То ли поняв, что хозяин ранен, то ли повинуясь шенкелям, он поднялся на дыбы, повернулся на задних ногах и бешеным галопом помчался в турецкий лагерь. Метюб вцепился в могучую шею коня и из последних сил терпел скачку, хотя боль доводила его до судорог. Турецкий полковник подъехал к Дамасскому Льву, который собирался преследовать беглеца, хотя догнать его уже не было никакой надежды.

— Будь милосерден к несчастному, — сказал он. — Вероятнее всего, ты его убил.

— Но он не признал себя побежденным, — отвечал Мулей-эль-Кадель.

— Во всем виноват конь.

— Вы поступаете не по закону!.. Сначала вызываете на поединок, а потом бежите или замышляете предательство!..

Тем временем из бастиона галопом выехал всадник, и на его золоченой кирасе играли солнечные блики. Это был граф Морозини.

— Синьор, — резко сказал он турку, подъехав ближе. — Здесь слишком злоупотребляют нашей добротой. Отчего вы не убедили раненого признать себя побежденным?

— Он проскакал как молния, — отвечал полковник. — Да и кто смог бы остановить такого жеребца? Он бы просто опрокинул моего скакуна.

— А люди, которые были спрятаны в редуте?

— Возможно, это паша, который намеревается воспользоваться неприятностями визиря, чтобы выставить его в дурном свете в Константинополе.

— У меня к вам поручение.

— Говорите, капитан.

— Ступайте и скажите Али-паше, что, если он хочет вновь обрести свою племянницу, он должен выполнить только одно условие. Если же он откажется, то слушайте хорошенько: канонадой или минными ударами я сровняю редут с землей и перебью всех, кто прячется в казематах.

— Продолжайте, господин, — сказал турок.

— Паша держит у себя сына христианки, которая вчера выбила из седла Хараджу.

— Я об этом слышал.

— Передайте паше, что, если он передаст мне мальчика, его племянница сможет выйти из редута.

— Живая?

— Живая. Говорят, рана ее не слишком опасна.

Турок просиял:

— И вы уверены, что она не умерла?

— Нет, — подойдя к ним, сказал Мулей-эль-Кадель. — Прошлой ночью она была еще жива, но в каземате она лишена необходимой помощи и ухода.

— Есть у меня десять минут? — спросил турок.

— Хоть двадцать, — отозвался граф. — Но если я пойму, что вы не вернулись, все кулеврины бастиона просто разнесут редут. Пока у нас есть ядра, пули и порох, а этого у нас, слава богу, предостаточно, мы будем держать редут под прицелом.

— Надеюсь, вы не выстрелите мне в спину?

— Мы не мусульмане, — с презрением бросил граф. — Мы люди военные и сражаемся честно. Ступайте, полковник.

Слегка смутившись, турок вонзил стремена в бока коня и ускакал быстро, словно дьявол.

— Господин граф, — с тревогой в голосе сказал Мулей-эль-Кадель. — Вы думаете, паша согласится на такой обмен?

— Уверен, — ответил командир гарнизона Кандии. — Он слишком любит племянницу, чтобы позволить ей погибнуть от наших кулеврин.

— А не готовят ли турки еще какую-нибудь пакость?

— Все артиллеристы у орудий, и они уже получили приказ стрелять на поражение. Уверяю вас, турки не отважатся прорываться сквозь равнину, где наши ядра их сомнут. Они вместе со своими осадными маневрами пока еще очень далеко, хотя прошел уже год осады. Хотите подъехать ближе к редуту?

— Только бы нас не обстреляли!..

— Ну, за нас быстро расквитаются тридцать заряженных картечью кулеврин.

Храбрый венецианец пришпорил коня, по правде сказать сильно отощавшего, поскольку сена в Кандии почти не осталось, и направился в сторону редута, где на брустверах так никто и не появлялся. Он объехал укрытие, потом вернулся к бастиону Маламокко вместе Дамасским Львом, и в них никто не выстрелил из аркебузы. Они уже подъезжали к бастиону, когда услышали бешеный конский топот. По равнине скакали сорок-пятьдесят коней, а всадников было мало. Впереди ехал полковник, держа на руках ребенка.

— Мой сын! — крикнул Мулей-эль-Кадель. — Прошел год, и теперь я его наконец увижу!

Малыш был одет вовсе не по-турецки, а в венецианском духе, в голубую шелковую рубашечку с кружевами. Шапочки на нем не было, и длинные темные волосы развевались по ветру.

Дамасский Лев и граф бросились к полковнику, а по ту сторону редута застыли тридцать коней.

— Это вам, синьор, — сказал полковник, передавая ребенка графу. — Дамасский Лев, я свое слово сдержал. Прощайте!..

И он унесся с такой скоростью, что конь буквально стелился по земле. За ним устремились тридцать турок, сидевших в редуте. Один из них поддерживал на широком османском седле Хараджу.

— Энцо! — крикнул Мулей-эль-Кадель, вглядываясь в малыша, который смотрел на него испуганными глазами. — Ты что, не узнаешь отца?

Он взял мальчика на руки и поднес его к лицу, осыпая поцелуями. Тем временем турки, словно чего-то опасаясь, ускакали прочь бешеным галопом. Это поспешное бегство заронило сомнение в сердце графа.

— Мулей, — сказал он. — Вы давно не видели малыша?

— Больше года, граф.

— Это действительно ваш сын?

— А кто же, по-вашему?

— Поскакали скорее к герцогине.

Они пустили коней в галоп и в несколько секунд оказались на подъемном мосту бастиона Маламокко. Им навстречу выбежала герцогиня, окруженная отрядом военных.

— Энцо!.. Энцо!.. Сынок!..

— Возьми его, — сказал Дамасский Лев, протянув ей мальчика. — Наконец-то мы его обрели.

Элеонора прижала ребенка к себе.

— Энцо, скажи что-нибудь маме. Дай мне услышать твой голос. Я так давно его не слышала!..

Малыш смотрел на нее огромными, полными страха черными глазами, как только что смотрел на Мулея, и молчал.

— Ты не понимаешь меня? Когда мы расставались, ты говорил.

— Синьора, — сказал граф Морозини, — вы уверены, это ваш сын?

— Боже мой!.. Граф!..

— Вглядитесь получше.

— Прошел уже целый год.

— Глаза, волосы… Вглядитесь хорошенько, синьора.

— Граф!..

Вместо ответа начальник гарнизона выхватил кинжал и поиграл им перед глазами мальчика, сказав по-турецки:

— Говори, или я убью тебя!

— Сиди аман,[29] — ответил ребенок.

Со всех сторон раздались крики:

— Это турецкий мальчик!

Гневу военных не было границ, а герцогиня, опустив бедного малыша на землю, горько разрыдалась.

— Эти недостойные в очередной раз нас обманули! — кричали воины.

— Давайте повесим этого ребенка на самой высокой башне Кандии!

— Ну это уж слишком!

— Так войну не ведут!

Граф Морозини тем временем быстро взбежал по лестнице, ведущей к батареям, и окинул взглядом равнину.

Турки, во весь опор скакавшие к лагерю, были уже на расстоянии двух тысяч шагов.

— Огонь по этим канальям! — крикнул граф. — Перебейте их всех!

— Но орудия заряжены картечью, синьор, — заметил главный наводчик.

— Не важно, огонь! Огонь!.. Ядрами их закидаете потом!..

Тридцать кулеврин ужасающе загрохотали, заставив весь бастион содрогнуться. Однако из всех обратившихся в бегство упали только двое, скакавшие позади всех. Остальные уже были вне досягаемости картечи. Когда же кулеврины начали стрелять ядрами, они уже доскакали до лагерного ограждения. Чтобы отвлечь внимание венецианских пушкарей, поспешно заговорила турецкая артиллерия, и прежде всего бомбарды.

— Да, на этот раз пророк оказался сильнее Креста, — с отчаянием махнув рукой, сказал граф Морозини.

Когда он спустился с бастиона, Мулея-эль-Каделя и герцогини, убитых горем, там уже не было. Они ушли к себе в башню, а маленького мусульманина, пережившего настоящий кошмар за последние четверть часа, они забрали у Мико и передали одному из капитанов. Кто же стал бы его убивать? Во всей этой жуткой мистификации за ним не было никакой вины.

Граф, расстроенный очередной мошеннической выходкой Али-паши, отдал офицерам приказ продолжать обстрел и отправился к внутренней стене крепости, чтобы отыскать и утешить несчастных родителей.

От радости, что их затея удалась, турки палили изо всех сил, и ядра падали на город, умножая разрушения.

— Подонки! — пробормотал граф, увернувшись от осколка ядра. — Победу празднуют!.. А у нас нет сил, чтобы их атаковать и уничтожить или хотя бы выгнать в море!.. Бедная Венеция!.. Кипр она уже потеряла, а теперь потеряет и Кандию, несмотря на всю нашу храбрость.

Пройдя вдоль внутренней стены с почти полностью разрушенными зубцами, он добрался до башни, где обитали Дамасский Лев и герцогиня. Мико, не обращая внимания на бомбы, с остервенением чистил коней, не прекращая ругаться.

— А где твои хозяева? — спросил граф.

— Успокойте их, господин граф! — ответил албанец. — Бедная синьора!

Начальник гарнизона был уже не молод, но легко взбежал по лестнице и прошел на второй этаж. Дамаскин метался из угла в угол, как лев, запертый в клетку, а герцогиня, сняв кирасу, отчаянно рыдала, упав на ложе.

— Что вы скажете, господин граф, об этой очередной подлости? — хрипло спросил Мулей-эль-Кадель. — Мне стыдно, что я родился мусульманином и верил в Коран.

— Ваши соотечественники — жулики, — ответил начальник гарнизона. — Ох этот паша! И все-таки я уверен: настанет день и он падет под ударами христиан.

— Нас подло обманули, — сказала герцогиня, вытирая слезы. — А ведь я поверила, что это мой Энцо!.. И глаза похожи, и волосы, и возраст тот же. Этот пес, этот паша — настоящий демон! Пусть выйдет на бой со мной, если осмелится!

— Подлец не примет вызов. Турки слишком боятся Капитана Темпесту.

— Что же нам теперь делать? — бормотал Дамасский Лев, продолжая в гневе метаться по комнате. — Оставить маленького Энцо в руках паши? Скажите, граф…

Начальник гарнизона подавленно махнул рукой и сказал печально:

— Ну как я могу, Мулей-эль-Кадель, бросить своих людей сначала на мусульманский лагерь, а потом против всего флота? Нас едва наберется двадцать тысяч, а этих псов, что свободно бороздят море, снова стало около ста. Конечно, вы бы попытались пойти в атаку с воинами храбрыми, но с обессиленными голодом, страданиями и болезнями? Скажите…

— Нет, господин граф. Трое еще пройдут мимо турецких дозоров, но, если воинов будет больше, я за их жизнь не поручусь.

— Османы постоянно обстреливают равнину?

— Да, господин граф.

— Теперь твоя очередь высказаться, Элеонора, — сказал Дамасский Лев.

— Ночь будет темная, я слышу глухие раскаты грома, — ответила герцогиня. — Иди: ты ведь Дамасский Лев, которого турки, несмотря ни на что, продолжают уважать и бояться.

— Ты этого хочешь, Элеонора?

— Да, — отвечала герцогиня.

— Но кто будет охранять тебя в мое отсутствие?

— Начальник гарнизона Кандии, — торжественно сказал граф Морозини. — Ваша супруга, Мулей, под защитой Светлейшей республики.

— Благодарю вас, господин граф. Если представится возможность, я не только спасу своего сына, но и заставлю Али-пашу заплатить за все подлости.

— Желаю вам удачи. Когда вы отправитесь? — спросил граф. — Я должен предупредить наши аванпосты.

— Мы выйдем из Кандии, как только опустятся сумерки, — ответил Никола. — Я знаю, где расположены главные заставы турок, и мы постараемся их обойти. Эти люди слишком много молятся!..

— Мулей, — сказала герцогиня. — Ты решился?

— Да, — твердо ответил Дамасский Лев. — Смерть меня не возьмет, Элеонора, и потом, я всегда умел за себя постоять.

— Нынче ночью, — сказал начальник гарнизона, — я выведу вас через бастион Каварцере, за которым турки не следят, ну, по крайней мере, кажется, что не следят. Я жду вас, Мулей.

Поздним вечером, когда турки подтаскивали к передовым позициям большие бомбарды, трое мужчин верхом на необыкновенно красивых конях проехали подъемный мост бастиона Каварцере. Мост опустили тихо, чтобы не привлечь внимания наездников из неприятельской армии.

Всадники были полностью закованы в стальные доспехи, у каждого имелась шпага, палица и прикрученная к седлу аркебуза. На плечах вместо белых плащей, призванных защищать от ночной сырости, на всадниках красовались черные, которые полностью сливались с темнотой. Троих смельчаков, покидавших осажденный город и рисковавших в любой момент повстречаться с рассредоточенной по равнине турецкой кавалерией, звали Дамасский Лев, Никола-отступник, или, точнее, отступник притворный, и Мико-албанец. Эти трое несгибаемых и спаянных воинов решительно прошли бы даже сквозь целый эскадрон врагов.

То ли мусульмане что-то заметили, то ли вымещали злость из-за того, что пала сначала Хараджа, а за ней Метюб, тоже весьма популярный как первый клинок султаната, но в эту ночь турки палили из орудий больше, чем обычно.

Ночной мрак прорезали раскаленные каменные ядра, пущенные из бомбард, которые на ночь сильно выдвигали вперед, а с рассветом закатывали обратно на места. Ядра оставляли за собой длинные искрящиеся хвосты, которые всю ночь непрерывно висели над Кандией.

Время от времени было слышно, как ядра падают на крыши домов. Турки во время осады имели привычку стрелять по домам для устрашения, чтобы вынудить командование города сдаться.

В мелких поселениях этот маневр удавался, но в Кандии он не прошел, ибо в городе имелся сильный гарнизон, достаточный, чтобы сдерживать жителей и заставлять их разделять с военными все тяготы осады.

Бастион Каварцере располагался дальше других от осадной линии, и ядра туда почти не долетали, а потому трое всадников смогли беспрепятственно выехать из Кандии и пуститься в путь по темной равнине.

— Ты хорошо знаешь остров, Никола? — спросил Мулей-эль-Кадель.

— Да, синьор, — отвечал грек-отступник. — Я изъездил его вдоль и поперек в любое время и в любую погоду, когда торговал здесь, пока эти проклятые псы все не разрушили.

— Сколько времени нам понадобится, чтобы добраться до Капсо?

— Мы сможем увидеть Капсо не раньше чем через сутки, если кони выдержат и если не случится нежелательных встреч.

— Турецкий флот ведь не знает, что на рейде уже стоят венецианские галеры?

— Пока не знает, могу вам это гарантировать, синьор Мулей. Паша убежден, что венецианцы предпримут отчаянную вылазку в Морею или им взбредет в голову атаковать Константинополь, как когда-то отважно поступил адмирал Мочениго.

— А откуда тебе это известно?

— Мне сказал один критянин-отступник, который больше моего ненавидит турок, потому что под ударами сабель погибла вся его семья. Мы, отступники, тесно общаемся между собой и стараемся друг другу помогать.

— И этот твой друг явился к тебе на флагманскую галеру? — спросил Мулей-эль-Кадель.

— Нет, на это он не решился. Это я по условному знаку встретился с ним в одном из уголков лагеря. Впрочем, он был одет как турок, и никакой опасности для него это не представляло. В армии растет недовольство, а потому ни у кого нет времени заниматься отдельными людьми, даже если они и шпионы.

— И где сейчас находится твой друг?

— У себя на ферме. Она сильно разрушена, но продолжает работать.

— Это далеко от рейда?

— Шесть часов верхом, может, и меньше, — ответил Никола.

— Ты ничего опасного не замечаешь перед собой?

— Нет, синьор.

— А ты, Мико?

— Пока ничего, — отозвался албанец.

— Ты сказал: пока?

— Эти собаки появляются, когда их не ждешь.

— Вытащите шпаги из ножен, и, если увидим, что дорога свободна, пойдем галопом, — скомандовал Мулей-эль-Кадель.

Три лучших коня, отобранных из всех коней Кандии, пустились галопом. А на город продолжали дождем сыпаться турецкие бомбы.

Венецианцы отстреливались довольно вяло, ведь у них не было связи со Средиземноморьем, и они экономили снаряды, в смутной надежде на то, что осаждавшие, тоже изрядно потрепанные, поймут бесполезность осады и уйдут обратно в Константинополь. А может, Светлейшая республика пошлет им на помощь свой мощный флот…

Потери смельчаков, что вдали от своего дивного города и от Большого канала сражались и умирали во славу Льва Святого Марка, были очень серьезны. Однако втрое бо́льшие потери понесли и свирепые османы.

Трое всадников миновали опасную зону и уже готовы были пустить коней во весь опор, когда Никола, у которого были зоркие глаза бывалого моряка, резко остановил своего скакуна и сказал:

— Впереди люди.

— Надо атаковать, — ни секунды не колеблясь, отозвался Дамасский Лев.

— Тогда вперед!

Никола пустил коня в атаку, за ним дамаскин и албанец, подняв готовые к бою шпаги.

Из темноты вынырнули двое всадников и попытались, в свою очередь, атаковать христиан.

Но с такими бойцами, что оказались перед ними, им пришлось бы изрядно попотеть, прежде чем они освободили бы себе дорогу.

— Сдавайтесь! — в последний раз крикнул Дамасский Лев. — Вперед, сейчас эти собаки у нас попляшут!

Пять коней яростно сшиблись, зазвенели о кирасы клинки, и в схватке отнюдь не кони христиан повалились вверх копытами.

— Мой противник упал с разрубленным нашейником!.. — крикнул Мулей-эль-Кадель. — Надеюсь, хоть сейчас я пропорол ему горло.

— А я вышиб своего из седла выстрелом: пуля попала под мышку, — сказал грек. — Надеюсь, она прошла сквозь сердце.

— А у меня, — сказал албанец, — противника просто не оказалось, и я убил беднягу-коня. Эх! Теперь он станет развлекать гурий пророка, если они существуют. Магомет насочинял о них достаточно баек, а турки, как дети, этим байкам верят.

Трое всадников застыли, тревожно вглядываясь в темноту и опасаясь новых неожиданностей. Раскаленные ядра из мусульманских бомбард сюда долетали редко.

— Твой раненый не шевелится, Никола? — спросил Дамасский Лев.

— Кажется, нет, синьор.

— Ну и оставь его, пусть умрет с миром.

— А ваш?

— Мой не поднимался.

— И мой конь тоже не встает, — с отчаянием сказал албанец. — Вот так, у тебя в руке клинок, способный сразить самого сильного врага, а приходится убивать четвероногих бойцов, которым больше хочется удрать, чем идти в атаку. Эх, хозяин!..

— Мы еще пока не в Капсо, — отвечал Мулей-эль-Кадель. — Еще успеешь испытать и клинок, и его острие. Однако меня беспокоит одна вещь.

— Какая, синьор? — спросил грек.

— А что сталось с другим конем?

— Удрал к турецкому лагерю.

— Ты уверен?

— О!.. Османские кони всегда возвращаются туда, где ели и спали.

— Тогда подтянем стремена и поспешим отсюда прочь, поскольку рейд еще очень далеко, верно, Никола?

— Наши кони еще успеют выдохнуться.

Они отпустили поводья, вонзили стремена в бока коней и, не заботясь о турецких всадниках, которые, может, были еще живы, поскакали по равнине, где по дороге им кое-где попадались поля, уже не обработанные, хотя все еще защищенные внушительными бастионами из смоковниц. Кандия осталась далеко, и эхо от взрывов и выстрелов сюда едва долетало. Огненных сполохов на небе тоже не было видно. Поля сменялись полями, и с них тянуло ужасающим смрадом, мало походившим на запах цветущего винограда. Длинные придорожные канавы были заполнены грудами скелетов, ибо турки, со своей обычной жестокостью, перед тем как осадить Кандию, уничтожили почти все сельское население, не пощадив ни женщин, ни детей. Там, где некогда пышно росли, цвели и колосились сады и поля, за которыми почти не надо было ухаживать, теперь громоздились груды костей. Лишь немногим критянам удалось избежать резни, да и те за сохраненную жизнь заплатили отречением. Однако выжили все-таки самые смелые, и рано или поздно они рассчитывали отомстить. Они свято хранили Крест в своем сердце.

Немало турецких отрядов, и янычар, и всадников, застигнутых в пустынных полях, полегло в те самые рвы, где покоились их несчастные жертвы.

Сколько же таких стычек произошло в тех местах, по которым ехали Мулей-эль-Кадель и его товарищи! Запах стоял невыносимый, и кони вязли в человеческих останках.

— Бедный Крит! — с глубоким вздохом произнес Мулей-эль-Кадель. — Сколько разрушений!.. Сплошные руины!.. И повсюду запустение!

— Сейчас ночь, — сказал Никола. — Завтра вы увидите, до чего турки довели здешние земли и фермы. Говорю вам, синьор Мулей, понадобится по крайней мере лет сто, чтобы этот остров, некогда процветающий всем на зависть, а ныне покрытый трупами, стал таким, как прежде.

— Я верю тебе, Никола.

— Янычары визиря сначала всех перебили, а потом все порушили и сожгли.

— Однако на этих выжженных полях еще остались живые люди.

— Их наберется не больше тысячи, кое-кто, конечно, остался в оккупированных городах, и эта тысяча — настоящие львы. Может быть, нам представится возможность увидеть их в деле.

— Моему сыну, моему Энцо, из-за которого пролили столько слез прекрасные глаза моей жены, нужен только Крест.

— Не скрою, господин Мулей: то, что мы затеяли, очень опасно. Но если нам и не удастся вырвать из рук паши вашего сына, мы, по крайней мере, попытаемся спасти вашего отца. Себастьяно Веньеро не испугается замка Хусиф. Он такие замки приступом брал в Морее.

— Мой отец!.. Бедный, это из-за меня он томится в темнице.

— Вы знаете не все.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Хараджа его пытала и вырезала кусок кожи у него с плеча.

— Кто?!. — взревел Дамасский Лев, рывком остановив коня.

— Хусифская тигрица, — ответил Никола. — Мне это рассказал турецкий матрос, который присутствовал при пытке.

— И она осмелилась пойти на такое!..

— А на что не смогла бы осмелиться эта страшная женщина?

— И мой отец прошел через это, как Брагадино, героический защитник Фамагусты?

— Это так, синьор Мулей.

— А потом она заточила его в сырое подземелье Хусифа!..

— Уж лучше туда, чем ловить пиявок, уверяю вас. Вы же прекрасно знаете, Хараджа использовала пленников как приманку для этих проклятых созданий. Я это испытал на собственной шкуре. На болотах долго не живут.

— Знаю, — глухо сказал Мулей-эль-Кадель. — Они угробили виконта ЛʼЮссьера, жениха моей жены.

— Я помню, синьор, до какого ужасного состояния довели этого благородного французского аристократа.

Едва произнеся эти слова, он, в свою очередь, резко остановил коня, заставив его почти припасть к земле, и скомандовал:

— Всем стоять!

Грек внимательно прислушался. Вглядываться было бесполезно, поскольку равнину покрывала кромешная тьма, а из-за густых испарений не было видно даже звезд.

— Что ты услышал? — спустя несколько мгновений спросил Дамасский Лев, у которого слишком пылала кровь, чтобы он хоть на минуту мог оставаться спокойным.

— Я уверен: за нами погоня.

— Турки? Мы ведь убили тех двоих всадников, а если не убили, то они в таком состоянии, что сами до лагеря не доберутся.

— Их мог обнаружить патруль, синьор Мулей, — сказал грек.

— Ну у них тоже не кошачьи глаза. Кто сможет что-нибудь разглядеть в такой темноте? — вступил в разговор Мико.

— А ну-ка, послушай теперь ты, албанец, — сказал Никола. — У горцев почти всегда очень тонкий слух.

Все трое застыли, поглаживая коней, чтобы те не заржали, потом Мико отозвался:

— И верно, я слышу далекий шум, и произвести его может только порядочный конный отряд. Клянусь бородой пророка! Только погони нам не хватало!

— Я не ошибся, — сказал грек. — Тех двоих, что мы вышибли из седла, должно быть, нашли, и теперь их товарищи хотят за них отомстить. Ну, даже если они и на арабских скакунах, то наши кони той же породы и весьма высоких кровей, ведь так, синьор Мулей-эль-Кадель?

— Эти кони преследования не испугаются, — ответил Дамасский Лев, который вовсе не выглядел встревоженным. — Ты вел нас к дому своего друга?

— Да, синьор Мулей. И скорее всего, он будет не один, он смог спасти, заплатив изрядную сумму, двоих своих родственников, знаменитых драчунов.

— Дом еще далеко?

— В четырех-пяти милях.

— И нас там примут, даже если у нас на хвосте будет турецкий конный отряд?

— Мой друг не из пугливых, а уж остальные и подавно. Разжечь запалы аркебуз?

— Сейчас это будет неблагоразумно, да и погоня пока слишком далеко. Поскачем быстрее и постараемся, чтобы нас не настигли раньше, чем будем на ферме.

Теперь кони выбивали копытами безостановочную дробь. Почувствовав острые края стремян, они понеслись по полю галопом, между широких борозд, почти начисто лишенных посадок. Всадники постоянно прислушивались, в надежде различить подозрительный шум, но из-за цокота лошадиных копыт ничего не было слышно.

— И все-таки я уверен: за нами погоня, — ворчал Мико.

Часа два всадники скакали по полям, изредка перемахивая через изгороди из смоковниц, без ухода разросшихся ввысь, потом притормозили перед рощей рожковых деревьев.

— Ферма моего друга уже недалеко, — сказал Никола. — Коням надо продержаться еще с полчаса — и мы в безопасности.

— В безопасности, говоришь? — спросил Дамасский Лев.

— Здешние фермы давно стали арсеналами, и там мы найдем и оружие, и новый запас пороха. Хватит, чтобы одолеть целый эскадрон.

— И как только у тебя получается ориентироваться в такой темноте?

— Сам не знаю. Но я ни разу не заблудился ни на суше, ни на море, даже без компаса. Может, у меня в мозгу какое-то шестое чувство, как у перелетных птиц. И заметьте: у меня есть еще одна особенность, очень ценная для этого острова, который часто страдает от засухи. Я слышу подземные реки и умею их находить. Эй! Осторожно! Смотрите, здесь тоже была резня: все поле усыпано скелетами.

— Христиане? — спросил Мулей.

— О, турок тут тоже хватает. Островитяне, разъярившись от бесконечных побоищ, не сдавались, не запалив последнего фитиля и не разломав чьего-нибудь ятагана. Придержите коней и смотрите, чтобы они не поранились.

Они поскакали по полю, сплошь покрытому костями, источавшими невыносимый запах. Тем временем на небе появились звезды, и путники стали различать развалины ферм, некогда процветавших на острове. Должно быть, между захватчиками и островитянами завязалась нешуточная битва, и захватчики, несомненно более многочисленные, именем пророка безжалостно истребили островитян, за которыми не было другой вины, кроме поклонения Кресту. Остальное довершил огонь.

— Это та самая деревня? — спросил Дамасский Лев, указывая на первый из видневшихся домов.

— Да, господин Мулей, — со вздохом отозвался грек. — Турки перебили здесь больше шестисот мирных крестьян, не щадя ни женщин, ни детей. Вам лучше моего известна османская жестокость.

— И я знаю, какой ужас она внушает, — ответил Дамасский Лев. — Как это подло! Как низко! Настоящий воин бьется только с сильным противником!

Понуждая коней делать большие прыжки, путники миновали страшное поле костей и углубились в рощу рожковых деревьев. Едва они въехали в лес, как со всех сторон раздалось громкое хлопанье крыльев, и их обдало мощным потоком отнюдь не ароматного воздуха.

— Это еще что? — спросил Мулей-эль-Кадель, размахивая шпагой.

— Падальщики, — ответил грек. — Черные птицы с длинными клювами, больше метра высотой. До войны они здесь не водились. Говорят, они налетели из дальних стран, чуть ли не из Персии, и явились сюда после долгого пребывания на полях Кипра.

— Где они порядком разжирели, — проворчал Мико.

— Теперь они здесь. Учтите, иногда они нападают даже на людей, если голодны. Мне дважды приходилось отстреливаться от этих вонючих тварей из аркебузы.

— Обойдемся шпагами, Никола, — сказал Дамасский Лев. — Авось не затупятся, они ведь срубали головы туркам, закованным в железо. А огнестрельное оружие пока в ход пускать не надо. Не забывайте, нас преследуют, и даже один выстрел послужит отличной наводкой.

— Верно, хозяин, — сказал Мико. — Ух ты!.. Они пошли в атаку!.. Мало им мертвецов, так они хотят еще и живых сожрать! Полегче, мои дорогие, эта палка режет, как секира турецкого палача. Берегите головы!..

Падальщики, не найдя чем поживиться на полях, где остались одни прокаленные солнцем кости, принялись пикировать на всадников, в надежде набить себе брюхо свежим мясом. Они были черные, как тьма, что их окружала, с клювами длиною в фут. В таком широко разинутом клюве спокойно мог бы уместиться крупный сокол, а то и еще какая птица покрупнее. Они яростно вопили, будто лисицы, и решительно кидались в атаку, целясь в первую очередь в головы коней, которые не были закрыты броней, в отличие от всадников.

— Вот они, союзники турок! — кричал албанец, нанося удары шпагой во все стороны.

Дамасский Лев и грек тоже вступили в бой, хотя и были уверены, что большого вреда от этих мерзких голодных птиц не будет. Они рубили и кололи направо и налево, и под ноги коням летели птичьи головы, крылья и хвосты. Перепуганные кони пустились вскачь огромными прыжками. Лес рожковых деревьев быстро остался позади, и путники снова оказались в полях.

— Будем надеяться, что те, которые за нами гонятся, тоже повстречаются с этими малосимпатичными приятелями, — сказал Мико. — Все турки в той или иной степени суеверны и вряд ли решатся углубиться в лес.

В этот момент в полной тишине, царившей над полями, раздались два мелодичных удара.

— Что это? — спросил Дамасский Лев, приготовившись остановить коня.

— Этот звон говорит нам, что ферма Домоко совсем близко, — ответил грек. — Здешние башенные часы все еще бьют, и я думаю, они единственные из всех, которые турки, непонятно почему, не разбили.

Снова послышался бой часов — два удара. Звучная бронзовая волна завибрировала в воздухе, как живая, а потом с тихой жалобой замерла вдали. Трое всадников на миг переложили шпаги из правой руки в левую и осенили себя крестом. Затем отпустили шенкеля и крикнули коням:

— Вперед!.. Вперед!..

Когда звук часов угас, вдали снова послышался шум безжалостной погони.

— Спаси нас святой крест!.. — крикнул Мико.

— И будем рассчитывать на наши шпаги, — сказал Дамасский Лев.

Перед ними открылась пустынная равнина без шпалер виноградников, без рожковых деревьев, без смоковниц. Из-под копыт коней вылетали тучи пыли. Расправившись с мирными землепашцами ударами сабель и выстрелами из аркебуз, турки подожгли и дома, и посевы. Огонь уничтожил все. Сторонники Полумесяца приготовили захваченные земли к урожаям, обильно удобрив их «навозом войны»: пеплом и кровью.

Проехав еще с четверть часа, всадники увидели чахлые шпалеры виноградников.

— Посмотрите-ка туда, — сказал грек.

— Дом с башней! — воскликнул Дамасский Лев.

— Это ферма моего друга Домоко.

— Он дома?

— Надеюсь.

Тут отчаянно залаяли собаки, и, судя по громкой басовитости их лая, это были крупные звери. Путники придержали коней и въехали на площадку, посередине которой располагалась ферма: массивный дом с каменными стенами и кровлей, с полуразрушенными навесами по бокам. Туркам не удалось поджечь дом, но они разорили навесы, где несчастные крестьяне, хотя и обращенные с горем пополам в ислам, могли укрывать коней и баранов.

Никола вложил шпагу в ножны, поднес ладони ко рту и трижды протяжно свистнул. В следующий момент, когда собаки залаяли еще громче, словно пытались вырваться из дома, маленькое окошко распахнулось, и чей-то зычный голос спросил:

— Кто там? Ислам?

— Нет, Сан Марко! — ответил Никола. — Открой, Домоко: за нами погоня.

— Что, эти псы в тюрбанах?

— Они.

— Погоди, разбужу своих. Никола, это и правда ты?

— Я, и со мной Дамасский Лев.

Окошко снова закрылось, в доме послышалась какая-то возня и скрип старой лестницы. Потом открылась дверь, и на пороге, на ходу раздувая фитили аркебуз, показались трое высоких, крепких, заросших бородами мужчин.

— Побереги оружие для турок, Домоко, — сказал Никола. — Мы христиане.

— Настали скверные времена, никому нельзя доверять, — отозвался крестьянин. — Мой дом в вашем распоряжении, вместе с погребом и амбаром.

Один из его родственников зажег коптящую допотопную масляную лампу, а другой стал привязывать собак, огромных мастино, которые угрожающе скалились и были, наверное, одинаково опасны и для турок, и для христиан. Всадники спешились, не снимая оружия, в том числе и аркебуз, и вошли в просторную комнату. А мужчины тем временем взяли под уздцы коней и отвели их под навес.

Потолок и стены в комнате почернели от копоти, пол был земляной и потому грязный. Вся обстановка состояла из дюжины глиняных кувшинов для хранения масла, которые в то время были такими массивными, что могли устоять даже перед ружейным выстрелом, длинного, изъеденного жучком столетнего стола и нескольких шатких скамеек. Зато по стенам было развешено множество аркебуз с готовыми трутами и сверкающие ятаганы.

Хозяин фермы отличался богатырской статью и силой, несмотря на то что в его длинной бороде уже посверкивали серебряные нити. Он шагнул навстречу гостям:

— Дамасский Лев?

— Это я, — ответил Мулей-эль-Кадель.

Критянин посмотрел на него с удивлением и восхищением, потом поклонился и сказал:

— Долгой жизни герою Фамагусты, супругу Капитана Темпесты, христианки, которая валила турок, как я валю масличные деревья. Входите, здесь вы у себя дома.

— Погоди, одно слово, — вмешался Никола. — Мне бы не хотелось скомпрометировать тебя перед турками.

— Что ты хочешь этим сказать?

Фермер наморщил высокий лоб.

— Я ведь тебе говорил, за нами погоня.

— Преследователей много?

— Мы пока не знаем.

— Нас шестеро, и с нами Дамасский Лев. Так чего нам бояться этих псов? Дом прочный, оружия и боеприпасов хватает. Не думаю, чтобы визирь снарядил всю свою кавалерию в погоню за несколькими людьми. Эти всадники близко?

— Я думаю, у нас было преимущество в несколько миль, — сказал Никола.

— Кара, — обратился хозяин к одному из своих родственников, который как раз входил в комнату. — Пойди принеси вина, пока оно не кончилось. Христианам оно полезнее, чем мусульманам.

— Они теперь уже не оглядываются на своего пророка, — заметил Мико. — Пьют больше вина, чем воды, уверяю вас.

— Я тоже в этом убежден, парень, — улыбаясь, ответил фермер. — Господин Мулей-эль-Кадель, будь благословенно ваше имя, которое я столько раз слышал, куда вы направляетесь?

— В бухту Капсо, — отвечал Дамасский Лев. — Мне очень надо повидаться с Себастьяно Веньеро. Мы его застанем?

— Да, — ответил критянин. — Его восемь галер стоят на якоре, но с полуопущенными парусами.

Один из свояков хозяина вошел, неся большой кувшин с вином, которое так нравилось туркам. Домоко разлил вино по деревянным чашам, приговаривая:

— Выпьем за погибель ислама!

— За его уничтожение, — поддержали Мико и Никола.

Дамасский Лев не отважился выпить за гибель своего народа, однако вино все же пригубил.

В этот момент мастино навострили уши и грозно зарычали.

— Тихо! — сказал фермер, взяв плетку и хлестнув ею по воздуху.

— Может, они услышали приближение турок? — спросил Никола.

— Да, они издалека чуют этих каналий, но не думайте, что нынче ночью будет битва. Мусульмане слишком любят свет, и мы их увидим не раньше, чем взойдет солнце. Но мы попробуем сделать один ловкий ход. Если не получится, тогда возьмемся за оружие и попытаемся отбиться. А вы что на это скажете, господин Мулей-эль-Кадель? Вы ведь всю жизнь провели в сражениях.

— Говорите яснее, Домоко.

— Сейчас объясню, синьор.

Затем, повернувшись к своякам, которые стояли на страже у дверей, держа наготове аркебузы, сказал:

— Китар, иди и останови часы на башенке.

— Зачем? — удивился грек. — Пусть себе звонят.

— Нет. Когда те немногие крестьяне, что выжили после резни, не услышат привычного звона, они поймут: здесь что-то случилось, и вот увидите, сразу прибегут на помощь, хотя их и очень мало.

— Это условный сигнал? — спросил Дамасский Лев.

— Да, синьор Мулей, но…

Он не договорил. Старые часы, прежде чем их остановили, решили еще раз выполнить свой вековечный долг.

Бронзовая звуковая волна странным образом прошла сквозь дом, заставив зарычать обоих мастино, и растворилась возле открытой двери, отозвавшись в полях.

— Через час взойдет солнце, и турки будут тут как тут, — сказал Домоко.

Он подошел к кувшинам, открыл три из них и долго к ним принюхивался.

— Там внутри была только вода?

— Что ты хочешь сделать? — спросил Никола.

— Тебе не кажется, что внутри такого пузатого кувшина вполне может спрятаться человек?

— И ты думаешь, турки не откроют крышки?

— Ну, тогда я отвяжу собак, и придется драться, — сказал фермер. — Умереть завтра или в любой другой день — разницы никакой. Наша жизнь, несмотря на отречение, все равно полна опасностей.

Тут вошли Китар и его свояк Кара. Оба здоровяка выглядели спокойными. Они привыкли к сражениям, хотя и были еще очень молоды.

— Часы остановлены? — спросил Домоко.

— Больше не идут, — ответил Китар. — Я перерезал веревку, державшую противовес, и камень упал на дно башенки.

— Давайте погасим свет и осмотрим окрестности фермы.

Все шестеро подождали, пока в комнате воцарится темнота, раздули фитили аркебуз и вышли на улицу, а собаки, предчувствуя серьезные события, глухо рычали и отчаянно пытались освободиться от цепей.

За стенами фермы стояла темная ночь, до рассвета было еще несколько часов, и звезды заволокло туманом. Над землей в неподвижном воздухе повисло что-то невидимое и пугающее, оно впитывало каждый звук, каждое легкое движение, каждое дуновение ветра, отчего и небо, и поля казались мертвыми. На ферме тоже царила полная тишина, и оба пса, словно понимая, какая огромная опасность грозит их хозяевам, перестали рычать. Только где-то за виноградниками время от времени раздавались глухие крики птиц, что питаются падалью. Шестеро вышедших из дома людей осторожно прошли метров пятьдесят и залегли в канавах, разделяющих поля, чтобы их не выдали зажженные фитили аркебуз.

— Скверная ночь для сражения, правда, Домоко? — сказал грек.

— Я видал и похуже, — отозвался островитянин своим спокойным, басовитым голосом. — Ох уж эти турки! И ведь эта война не кончится, пока один народ не истребит другой. К несчастью, видимо, они истребят нас.

— Венеция еще жива, — сказал Дамасский Лев. — И, как видите, подвергаясь величайшей опасности и риску, вас не бросает.

— Я знаю, господин Мулей. Но Светлейшая республика не сможет ничего сделать, пока в борьбу не вступит флот.

— Думаете, Веньеро попытается нанести удар?

— Ему уже семьдесят четыре года, а он все еще самый храбрый из всех моряков, кто родился в лагунах. Старость ничего не значит для этого человека. Можно подумать, у него в жилах течет не кровь, а бронза.

— Вы его видели?

— Три дня назад в Капсо.

— Как вам показалось, он собирается дать сражение мусульманам?

— Он прибыл в воды Кандии, чтобы сражаться, а вовсе не на отдых, господин Мулей, — сказал Домоко. — Этот старик, который из-за раны на ноге вынужден надевать под доспехи мягкие сапоги, вряд ли просто спокойно сидит на борту своей галеры.

— Галера мощная?

— Фана́ с шестьюдесятью орудиями и пятью рядами весел. Захватить ее будет не так-то просто даже для турок.

— Тише, — шепнул албанец. — Турки подходят.

— Откуда ты знаешь? — спросил Мулей.

— Я вижу облако пепла, которое поднимают копыта их коней.

— Что вы посоветуете нам делать, Домоко? Садиться на коней и возвращаться?

— Ваши кони хоть и хорошей породы, но сюда прискакали на пределе сил. Они измотаны. Проехать через наши поля очень трудно, и даже лучшие арабские скакуны проваливаются в канавы, забитые костями. Давайте вернемся на ферму и попробуем провернуть одну штуку.

— Вы хотите нас спрятать?

— Да, внутри кувшинов.

— А если турки начнут открывать крышки?

— Я надеюсь их провести.

— Каким образом?

— Китар, Кара, принесите сосуды с лучшим вином и поставьте их на стол.

— Хорошо, отец, — ответили парни, загасили фитили аркебуз и бегом пустились в дом.

— Пойдем и мы тоже, — сказал Домоко. — Мы не знаем, сколько там турок, а с огнестрельным оружием не шутят. Эти канальи тоже отказались от арбалетов.

— Ты что-нибудь видишь, Мико? — спросил Дамасский Лев.

— Да, облако пыли. Оно медленно приближается и растекается в разные стороны, — ответил албанец.

— Значит, они все-таки приближаются?

— Несомненно.

— Кум Домоко, отходим.

Все четверо перебрались обратно через канаву и быстро оказались перед фермой, где уже горел свет. Часы стояли, собаки умолкли. Домоко открыл три кувшина, в которых обычно хранили только воду, и сказал беглецам:

— Быстро залезайте внутрь вместе с аркебузами и шпагами. Может так случиться, что с этими канальями придется драться.

Мулей-эль-Кадель нахмурил лоб:

— Мне — и прятаться?

— Господин, — сказал грек, — на всякой войне приходится делать то, что надо. Часто хитрость оказывается полезнее храбрости. Пуля летит быстро и прошивает сердце или легкое.

— Ты прав…

Они загасили фитили аркебуз и залезли в кувшины, такие огромные, что внутри вполне можно было удобно устроиться. Домоко накрыл кувшины крышками, но так, чтобы внутрь поступал воздух, и отвязал собак. Мастино со свирепым лаем помчались по равнине. Это были два отменных бойца, начисто лишенных страха перед турецкими саблями. Домоко и его родственники погасили свет в доме и устроили во дворе засаду за клетками. В тишине слышался лай собак, но теперь к нему примешивался другой звук: глухой, тяжелый топот, который возвещал о приближении кавалерийского отряда.

— Едут, — сказал Кара. — С рассветом явно будут здесь.

— Я тоже так думаю, — ответил Домоко.

— Думаешь, их много?

— Вряд ли. В такой тишине даже несколько коней будут громко цокать копытами.

— Надеешься спасти наших гостей?

— И ферму тоже, — сказал Домоко. — На этот раз наш виноградник будет удобрен кровью турок, а не христиан. Глядите, чтобы ни один из них не ушел и чтобы визирю никто не доложил о том, что его кавалеристы перебиты.

— Их найдут, отец, — сказал Кара, который, как и второй парень, называл Домоко отцом, после того как всю их родню убили безжалостные враги Креста.

— Мы всех сожжем, и людей, и коней, — ответил силач-критянин. — Дров здесь достаточно, а в подполе есть два кувшина с виноградной водкой.

— А друзья придут на помощь?

— Не услышав боя часов, они снимутся с ферм, и у нас будет пополнение из шести парней, которые бьют перепелку влет.

— Турок будет потолще перепелки, — заметил Китар.

— Они уже близко!

— Не дождались рассвета?

К ферме приближались тени всадников, окутанных облаком пепла, поднятого копытами коней.

Домоко, у которого, несмотря на солидный возраст, было острое зрение, вгляделся в отряд, не особенно спешивший навстречу сражению.

— Тринадцать, — сказал он. — Не больше и не меньше. Нынче вечером они все обратятся в пепел.

Послышался хриплый голос:

— Есть кто живой?

— Не отвечайте, — приказал Домоко.

Прошло несколько секунд, и тот же неприятный голос снова спросил, на этот раз свирепо:

— Эй, вы, христианские собаки, вы отзоветесь или нет? Я каймакан,[30] и со мной кавалерийский отряд.

Трое критян благоразумно отступили назад, не желая себя обнаруживать, поскольку не знали, сколько еще всадников прячется за каймаканом.

— Зажги свет, Китар, — сказал Домоко. — Все равно от этих гостей не отделаться.

Остановившись шагах в двухстах от фермы, каймакан продолжал бушевать, словно обезумев:

— А, христианские псы! Грязные свиньи! Не желаете отвечать? Клянусь бородой пророка, я велю посадить вас на кол, а ваши кишки брошу на съедение падальщикам!

Удерживая собак за ошейники, Домоко подошел к двери.

— Кто там? — крикнул он.

— Ты что, христианская свинья, так крепко спишь, что не слышишь голоса каймакана?

— Я нынче много работал в поле и устал.

— Ты тот, кого зовут Домоко?

— Да.

— Отрекшийся от Креста?

— Да.

— Ты не один?

— Со мной двое моих родственников.

— И похоже, еще собаки.

— Злые собаки, эфенди.

— Сколько их?

— Две.

— Требую, чтобы ты их убил прежде, чем я войду в твою халупу.

— Моих собак? Нет, эфенди.

— Ты что же, грязный христианин, думаешь, если рядишься в мусульманскую одежду, то имеешь право мне перечить?

— Да, — дрогнувшим голосом отвечал Домоко.

— Ты хочешь, чтобы мы тебя спалили вместе с домом?

— Я сейчас спущу собак, и мы с ребятами вам накостыляем, бандиты несчастные!

— Клянусь бородой пророка! Этот парень — настоящий критский петух! Ребята, сейчас нам будет чем поразвлечься, пусть только чуть рассветет.

— Эфенди, — сказал Домоко, — можете проезжать спокойно, собаки вас не тронут. Если хотите действительно дождаться рассвета, я могу послать вам пару кувшинов вина.

— Ага!.. Какой же ты мусульманин, если пьешь вино? Ведь пророк того не позволяет!

— А мне говорили, что сам султан пьет вино.

— Ему все дозволено, и потом, он пьет только кипрское.

— Мое вино ничуть не хуже, такое же золотистое и благородное.

— Грязная свинья! Ты вводишь меня в искушение!

— Так что, да или нет? — спросил Домоко, теряя терпение.

Он прекрасно знал, что относительно Ноева сока турки делают для себя исключение. Всадники хором что-то забормотали, и каймакан крикнул:

— Тащи!

— Пообещай, что оставишь нас в живых.

— Ради вина, что пьют султаны, так уж и быть, мы не тронем тех, кто его принесет.

— Смотри, ты обещал.

Домоко повернулся к парням:

— Ну что, не побоитесь принести вина этим канальям?

— Нет, — ответил Китар. — Мы возьмем с собой собак, и вот увидишь, турки будут вести себя спокойно. Они наших мастино боятся больше, чем христиан.

— Ну да, собаки в любой момент запросто вцепятся в горло и загрызут, — сказал фермер.

— Возьмите четыре кувшина и ступайте. Мы все, как только будет надо, придем вам на помощь.

Китар пожал плечами:

— Какая нам разница, умереть нынче ночью или завтра? Этот остров все равно проклят, и мы это знаем. Пока весь наш народ не истребят, покоя здесь не наступит. Рядом с турками привыкаешь к мысли о смерти, и она уже не впечатляет.

Каймакан начал злиться из-за того, что вино до сих пор не несут.

— Эй, вы, грязные поклонники Креста, вы что, язык проглотили? Несите нам вина, да будет благословенна борода пророка! Наши глотки забиты пылью, и прежде всего — пылью от костей христиан!

— Вот канальи, — сказал Китар. — Ну, сейчас они отведают зубов наших мастино.

Свояки Домоко отвязали собак, которые принялись злобно лаять, взяли в свои могучие руки кувшины с белым вином, вполне способным соперничать с кипрским, и бестрепетно шагнули навстречу туркам. Те, напротив, не сделали ни шагу.

— Глядите-ка, шелудивые псы несут нам выпить! — крикнул каймакан. — Эти поклонники Креста нас боятся. Будь я визирем, я бы им всем отрубил головы, хоть они и отреклись от своей религии. Головы снова не отрастают, клянусь бородой Магомета!

Кара и Китар, ничуть не испугавшись угроз, подошли к всадникам, с трудом таща тяжелые кувшины. Грозно рычавшие собаки были рядом со своими хозяевами. Они пересекли засеянное поле и оказались перед своими заклятыми врагами. Заря еще только занималась, и небо начинало розоветь. Всадников было двенадцать, впереди всех — свирепого вида каймакан, у которого за шелковым поясом торчало множество пистолетов и ятаганов, а на голове красовался огромный парчовый тюрбан с пучком облезлых страусовых перьев посередине.

— Мерзкие псы!.. — раздраженно заорал командир, завидев подходящих парней. — Сдается мне, вы заставляете себя ждать!

— Пророк запретил своим последователям пить вино, — дерзко ответил Кара.

— А у тебя длинный язык, христианин, — сказал каймакан, — если я тебя схвачу, то первым делом его отрежу. Ты за кого нас держишь? За неотесанных мужланов? За константинопольских грузчиков? Ну погоди, я с тобой разберусь!

— Не забывай, теперь я тоже в вере пророка.

— И давно? — с иронией поинтересовался каймакан.

— Шесть месяцев.

— Ты слишком поздно заметил, что наша религия — единственная, истинная и неповторимая.

— Я все время жил среди христиан, — сказал Кара.

— И ты усердно молишься, обратив лицо к Мекке?

— Да, утром, днем и вечером.

Каймакан расхохотался:

— Вскрой я тебе грудь и вынь оттуда сердце, я не нашел бы в нем никакой веры в пророка. Вы, канальи, отрекаетесь от веры ваших отцов, чтобы спасти свои шкуры, только и всего. Гляди, чтобы я тебя не застукал. Я ведь могу сюда быстро добраться и проверить, как ты молишься.

— Проверяй. Я молюсь на улице, и все меня видят.

— Поставьте кувшины и придержите собак, — приказал турок. — Мне их зубов отведать неохота.

Оба парня повиновались и собрались возвращаться на ферму.

— Эй!.. Назад, оборванцы! — рявкнул каймакан, спешившись и схватившись за огромную саблю.

Оба критянина, увидев, что и остальные турки тоже спрыгнули с лошадей и теперь вряд ли смогут их догнать, со всех ног бросились к ферме под защитой собак, которые лаем отпугивали коней.

— Подождите, я сейчас попробую вина и приду, чтобы сказать вам пару слов, — сказал каймакан. — Со мной шутки не проходят, клянусь бородой пророка!

Всадники, обрадовавшись выпивке, уселись вокруг кувшинов с белым, сладким, как сироп, вином, мало отличавшимся от того, что изготавливали из золотистого кипрского винограда, и взялись за него, не обращая внимания на ворчание своего командира. Они, должно быть, привыкли к этим вспышкам гнева и не придавали им значения.

Домоко вышел навстречу парням, на всякий случай прихватив с собой аркебузу: он опасался, что турки, всегда видевшие в христианах, в том числе и в отступниках, добычу, которой нет пощады, откроют стрельбу из пистолетов. Но мусульмане прилипли к кувшинам, ведь вино было таким сладким… А каймакан взял целый кувшин только для себя и с удовольствием пил из него, наплевав на Коран.

— Они собираются сюда заявиться? — спросил Домоко свояков.

— Будут на рассвете, — ответил Капа.

— Если не произойдет чуда, — заметил Домоко.

Он поднял глаза и посмотрел на небо. Звезды, проглядывавшие сквозь клочья тумана, стали постепенно гаснуть. На востоке небо начало светлеть.

— Светает, — тихо произнес Домоко.

Он вошел в комнату, откинул крышки кувшинов, чтобы тем, кто там сидел, легче дышалось, и сказал Мулею-эль-Каделю:

— Может, нам и придется дать сражение, но вы вылезайте только в самый последний момент. Дайте мне вдоволь наиграться с этими канальями.

— Их много?

— Тринадцать.

— Думаю, чтобы их атаковать, мне хватило бы и одного моего албанца.

— Подождите, синьор. Подставиться под турецкую саблю или поймать пулю вы всегда успеете. Вы ведь не хуже меня знаете, что турецкие солдаты бьются умело, не дорожа собственной жизнью.

— Знаю.

— Полезайте обратно, господа, и сидите тихо. Солнце всходит, и они явятся сюда с минуты на минуту.

Было слышно, как турки, придя в хорошее, даже слишком хорошее, расположение духа, галдят возле кувшинов с вином, видимо уже опустевших. Громче всех орал каймакан, на чем свет стоит проклиная христиан и рассыпая направо и налево страшные угрозы. Наконец они взгромоздились на коней и двинулись к ферме, причем с таким шумом, словно собрались брать ее приступом. Китар и Кара приготовили к бою аркебузы и ятаганы, загнали собак вглубь помещения и выглянули наружу.

Солнце уже величаво поднималось, одним махом погасив звезды и заставив туман рассеяться. Первым к ферме, с трудом держась в седле, подъехал каймакан.

— Где хозяин? — крикнул он.

— Вот он я, — отозвался Домоко, бесстрашно приблизившись к янычару. — Что тебе нужно?

— Ты тоже фальшивый мусульманин, ведь верно?

— Я верю в Коран.

— Все вы, отступники, так говорите: боитесь, что вам отрежут нос или уши.

— Я спросил, что тебе нужно, — сказал критянин, начиная понемногу закипать. — А угрозы прибереги для другого раза.

— Клянусь бородой пророка! У этого христианина в жилах течет настоящая кровь!

— Я тебе уже сказал: я мусульманин.

— Ах!.. Ах!.. Ах!.. — иронически заквохтал турок.

Крепко ухватившись за луку седла, он сполз на землю и направился к ферме, его тяжелая сабля поблескивала на ходу. Остальные тоже спешились.

— Сколько вас тут? — спросил каймакан.

— Трое.

— А беглых христиан у тебя на ферме нет?

— Вот уже недели две, как сюда никто не заходил. Теперь с торговлей плохо.

— А ты грязная собака! Ты хочешь меня надуть. Вздумал обмануть каймакана? Ой, ой!.. Можно подумать, ты не знаешь, что мы шли по следу тех троих всадников, что сбежали из Канеи и по дороге убили двоих наших!

— Наверное, они проехали мимо нас нынче ночью, когда мы спали. Мы здесь одни.

— Сдается мне, твой нос в опасности, — сказал турок, размахивая саблей. — А за носом последуют уши, а потом придется убить отступника, который обманывает пророка с утра до вечера.

— Хочешь войти в дом? Войди.

— А ты не устроишь мне засаду?

— У тебя достаточно солдат, чтобы меня покарать.

— О, для этого хватит и одной моей сабли, — заявил османский полковник. — Этих христиан я, не поморщившись, пожираю и утром и вечером.

— Ну да, на завтрак и на ужин, — с иронией сказал Домоко.

— Ты деревенский мужлан, но, похоже, у тебя есть кое-какие мозги. Видно, пророк тебе помогает.

— Верно, когда я ложусь спать, всегда чувствую, как его борода касается моего лица.

— Ты?!.

— Я!..

— Ты изрядная каналья и пытаешься меня провести! — взревел каймакан. — А ну-ка, дай пройти в твою халупу.

— Там собаки.

— Убей собак.

— Ну уж нет!.. Они отменные сторожа.

— Тогда я размозжу тебе башку!

— У меня уже фитиль запален на аркебузе, — отважно ответил крестьянин.

— Ах ты, пес паршивый! Перечишь каймакану?

— Вовсе нет. Я пригласил тебя войти в дом и отведать моего вина.

— Эх, будь благословенны все бороды пророка! Твое вино веселит, только что-то уж очень быстро.

— Оно как кипрское, которое пьют султаны, — не без легкой насмешки сказал Домоко.

— Теперь я понимаю, почему они не моргнув глазом убивают князей и министров. Ладно, сейчас поглядим. Здесь явно чувствуется запах христиан.

Слегка пошатываясь, он шагнул за порог и вошел в комнату, стукнув о землю острием сабли.

— Здесь, должно быть, есть чужие, — сказал он, глядя на Домоко. — Христиане.

— Какие христиане?

— Те, что убили моих товарищей.

— Иди ищи.

— А что в этих кувшинах?

— Застоялая вода.

— А не вино?

— Нет, вина полно в погребе.

— Вели принести.

— Еще?

— Пьет султан, пьют и его кавалеристы.

Тут вошли солдаты, волоча сабли по полу и на ходу раздувая фитили пистолетов. Увидев длинный стол и скамьи, они спокойно расселись в ожидании новой выпивки. Каймакан, однако, спокойным не выглядел и с подозрительным видом стал прохаживаться возле больших кувшинов. Может, он чувствовал, что внутри сидят христиане? С турка станется. Китар, не сводивший с него глаз, держал собак таким образом, чтобы они все время находились перед кувшинами. Каймакан очень боялся этих ужасных мастино, а потому отошел от кувшинов и, ругаясь и проклиная христиан, уселся за стол и принялся выпивать вместе с солдатами. Он уже осушил пару стаканов, как вдруг вскочил с места и заорал:

— Эти паршивые христиане над нами издеваются, говорю вам!

Потом уставился на Домоко, который сильно побледнел, и сказал:

— Открой кувшины, я хочу посмотреть, что там внутри.

— Открой сам, — ответил крестьянин. — Трупов там уже нет.

— Думаешь, побоюсь?

— Начинаю так думать.

— А! Клянусь всеми разбойниками Аравии, нас водят за нос!

Он подошел к одному из кувшинов и поднял крышку. Оттуда выскочил Дамасский Лев с поднятой шпагой, готовый к бою.

— Христианин? — заорал каймакан, схватив свою саблю.

— На данный момент я ни турок, ни христианин: я Дамасский Лев.

Непобедимый фехтовальщик, одним прыжком выскочивший из кувшина, бросился на каймакана.

Увидев Дамасского Льва, турки отпрянули, охваченные невольным восхищением перед могучим воином, их соплеменником. Два других кувшина тоже открылись, и оттуда выскочили албанец и грек, готовые сразиться с ненавистными врагами. Каймакан от удивления потерял дар речи, он даже не смог отдать приказ своим подчиненным. А те с испугом разглядывали шестерых воинов и двух мастино, грозно рычавших в другом конце комнаты и готовых броситься на них в любую минуту.

— Ну так что же тебе нужно от Дамасского Льва? — спросил турок-отступник, подходя к ним с обнаженной шпагой.

— Ты — Дамасский Лев! — наконец выдавил из себя каймакан, отступая назад и быстро размахивая тяжелой кривой саблей. — Паша пообещал пять тысяч цехинов за твою поимку, и я тебя не выпущу, хоть и питаю к тебе большое уважение.

— Ну вот, я здесь, арестуй меня.

— Взять его! — рявкнул каймакан. — Эта добыча стоит чистого золота!

Он с удивлением увидел, что его солдаты, прижавшись спинами к столу, не делают ни малейших попыток напасть на человека, снискавшего себе такую огромную воинскую славу.

— А!.. Подлецы!.. — заорал он. — Я потребую, чтобы паша всех вас посадил на кол. Да кто такой этот Дамасский Лев? Человек, который отрекся от своей религии и которого я сейчас покараю вот этой рукой!

— Ты! — с презрением бросил Мулей-эль-Кадель. — Чтобы сразиться со мной, нужны иные клинки. Ты ведь даже у Метюба не учился.

Турок, возбужденный выпитым вином, отважно бросился вперед, размахивая саблей и выкрикивая:

— А!.. Я у Метюба не учился! А вот я тебе, сын паши, превратившийся в грязного христианина, сейчас покажу, что и сам могу тебя одолеть.

— Без посторонней помощи?

— Я достаточно силен, чтобы одним ударом сабли снести тебе голову!

— Да ты всего лишь жалкий карагёз![31] Шут гороховый! — крикнул Дамасский Лев ему в лицо.

Кавалеристы разразились громким хохотом. Вдвойне разозленный тем, что стал посмешищем для своих, каймакан ринулся на Дамасского Льва, нанося беспорядочные удары. Мулей-эль-Кадель не собирался провоцировать такую атаку, тем более что его шпага была слишком легкой против турецкой сабли. Он принялся прыгать то вправо, то влево, как молодой тигр, выжидая удобной позиции, чтобы нанести смертельный удар. Каймакан, решив, что он испугался, глупейшим образом наступал, рубя воздух перед собой и грозя порушить кувшины. Кавалеристы между тем хохотали, и он злился все больше и больше. Мулей-эль-Кадель развлекался этой игрой, не теряя, однако, бдительности. Он продолжал ждать, когда можно будет вонзить острый конец шпаги в какую-нибудь щель в кирасе противника.

Каймакан, однако, хоть и не лучшим образом выглядел в глазах своих солдат, храбро наскакивал на Дамасского Льва. Он не был хорошим фехтовальщиком, но со своей тяжелой саблей представлял собой изрядную опасность.

Кавалеристы, критяне, албанец и Никола наблюдали за драматическим поединком, ни во что не вмешиваясь. У Николы и албанца была одна забота: удерживать собак, которые рвались с привязи. Борьба длилась пару минут, и один из кувшинов все-таки с грохотом разлетелся на куски под мощным ударом сабли. И тут Дамасский Лев, крикнув: «Ты покойник!», сделал быстрый выпад.

Его клинок исчез под нашейником каймакана, пронзив ему горло. Шлема на турке не было, и он уставился на противника глазами, полными ненависти, потом силы покинули его, и он с грохотом рухнул наземь. Сабля, не сумевшая его защитить, выпала у него из рук.

Кавалеристы, увидев, что их командир упал, вместо того чтобы решительно вступить в бой, бросились бежать сломя голову. За ними неслись мастино, норовя укусить за ноги, защищенные, на их счастье, стальными латами. Добежав до коней, они вскочили в седла и ускакали резвым галопом, остановившись метрах в двухстах от фермы, среди глубоких канав, пересекавших поле.

Каймакан больше не разглагольствовал и не шевелился. Удар, который не удался Дамасскому Льву в бою с Метюбом, на этот раз достиг цели. Шпага пронзила сонную артерию, и кровь потоком хлестала из раны.

Домоко склонился над раненым и сказал Каре и Китару:

— Унесите его прочь, этот человек мертв.

Двое крепких парней взяли турка за ноги и за руки и понесли его в ров, уже забитый прокаленными солнцем костями христиан. Кавалеристы пытались дать по ним несколько выстрелов, но пистолеты не могли стрелять на двести метров.

— Напрасная победа, — сказал Дамасский Лев, отгоняя собак, которые лакали кровь каймакана. — Теперь мы в осаде.

— Не беспокойтесь, синьор, — сказал фермер. — Часы все еще стоят, и вечером здесь наверняка будут те, кто готов на все.

— А я бы этих каналий погнал бешеным аллюром. Уверен, они не выдержали бы нашего натиска.

— Не сомневаюсь, однако пуля, пущенная из пистолета даже наугад, может убить самого храброго из людей, живущих под этим небом. Оставьте их, они потом нам за все заплатят.

— А если они пошлют за подкреплением?

— И об этом не заботьтесь, синьор Мулей, — сказал Домоко. — Китар уже на башне, и у него приказ стрелять из аркебузы в первого же турка, который попытается удрать. Мой парень — прекрасный стрелок, он может без промаха попасть в человека даже с пятисот шагов. Хотите, пойдем посмотрим, чем заняты осаждающие?

— Я только что хотел это предложить.

Они взяли с собой аркебузы, запалили фитили и вышли в сопровождении Николы, албанца, Кары и собак. Даже лишившись командира, кавалеристы, казалось, никуда уходить не собирались. Они уложили коней на землю, чтобы те служили брустверами, и что-то возбужденно обсуждали, размахивая руками.

— Видно, вбили себе в головы, что смогут нас захватить, — сказал Домоко. — Их сейчас двенадцать, но, когда придут друзья с другой фермы, нас будет уже десять, и все готовы к бою. Ну вот, я так и знал!

Один из коней вдруг резко поднялся, и в седло вскочил всадник, направив коня на восток, то есть к турецкому лагерю.

— Оставьте это Китару, — сказал крестьянин, увидев, что Дамасский Лев вскинул аркебузу.

— А если он промахнется?

— Не промахнется.

Всадник проскакал двести-триста шагов, перемахивая через широкие канавы. Вдруг прогремел выстрел. Это Китар выстрелил с башни. Всадник, сраженный пулей, раскинул руки и вывалился из седла.

— Теперь коня!.. — крикнул Домоко.

Мулей уже прицелился. В тишине над залитым солнцем полем прогремел еще один выстрел, и конь, сделав огромный прыжок, поднялся на дыбы, резко дернул головой и упал шагах в пятидесяти от всадника. Перепуганные турки повскакали на ноги и принялись палить из пистолетов, но их пули долетали не дальше двадцати метров. Тогда они подняли лежавших коней и отступили в самую середину виноградника Домоко, где и засели.

— Жаль вашего винограда, — со смехом сказал фермеру Мулей-эль-Кадель.

— О! Я и не надеялся, что в этом году удастся выжать весь виноград, синьор. Если на поле явился турок, он истребит и христиан, и отступников. Я на этот урожай и не надеялся.

— Они нас все-таки караулят, — сказал албанец. — Ну до чего твердолобый народ!

— Но, сказать по правде, в отваге им не откажешь, — отозвался Мулей.

— Мы что, так и будем на них любоваться, не пытаясь ничего предпринять?

— Не спеши, парень, — сказал Домоко. — Дождемся вечера, а поскольку они дали нам передышку, давайте позавтракаем. Мне особенно и нечего вам предложить, сейчас все обнищали, но кое-что найдется.

Кара вошел в дом и быстро собрал на стол. Скудный завтрак состоял из нарезанной свекольной ботвы, сдобренной отменным оливковым маслом, йогурта и грубого черствого хлеба. Поскольку турки на винограднике продолжали галдеть и стрелять из пистолетов, с завтраком расправились очень быстро, не забыв при этом и о Китаре, неотлучно дежурившем на башне. К полудню ситуация не изменилась. Из страха получить пулю от меткого стрелка, который их прекрасно видел даже сквозь густой виноградник, турки не осмелились опять послать гонца.

— Думаю, до вечера ничего не произойдет, — сказал Домоко, предложив Дамасскому Льву чубук, заправленный ароматным светлым табаком. — Турки будут нас стеречь, но на штурм пойти не осмелятся.

И в этот самый момент, словно возражая Домоко, раздался еще один выстрел из аркебузы и вслед за ним крик Китара:

— Тревога!

Пятеро осажденных выбежали из дома и увидели, что все турки снова вскочили на коней, обнажив сабли. Похоже, они изготовились броситься в отчаянную атаку.

— Стой, куда, горячие головы? — крикнул албанец, выстрелив из аркебузы.

Но всадники бесстрашно, с дикими воплями, направили коней прямо на ферму.

— Выпускай собак, Кара! — крикнул фермер.

Оба мастино, едва услышав свист, с грозным лаем вылетели из дома и бросились к коням, кусая их за ноги. Тем временем Мулей, Никола и Мико продолжали стрелять, но без особого успеха, поскольку всадники прятались между рядами густой зелени виноградных лоз. Лишившись командира, мусульмане дрогнули и явно отказались от решительной и стремительной атаки, которая, конечно, привела бы их прямиком к помещениям первого этажа фермы, и бой разразился бы среди кувшинов, столов и скамеек. Привычные к войне собаки изводили всадников неожиданными бросками, ловко увертываясь от пуль. Попасть в них было не так-то легко, ибо кони отчаянно брыкались и норовили скинуть седоков. Спустя полчаса всадникам удалось сгруппироваться и проскакать перед фермой, беспорядочно стреляя из пистолетов.

Тогда-то Мико и сделал удачный выстрел. Увидев, что на него, отпустив поводья и крутя саблей над головой, несется турецкий сержант, он прицелился и выстрелом вышиб турка из седла.

На упавшего всадника тут же набросились мастино и быстро прикончили своими крепкими, как сталь, зубами.

— Теперь их десять, — сказал Мулей-эль-Кадель. — Они тают один за другим, как снег на Ливанских горах. Может, попробуем их атаковать?

— Нет, — ответил осторожный фермер. — Вы мой гость, и я должен сохранить вам жизнь.

— Но эти канальи завопят, едва увидят нас на конях. Велите привести коней, и поскачем вслед за собаками.

Домоко покачал головой:

— Нет, если Дамасского Льва убьют, я навлеку на себя гнев и мусульман, и христиан. Надо подождать, синьор.

Вдруг часы, все это время молчавшие, начали отбивать удары.

Домоко радостно крикнул:

— Подкрепление подходит! Это Китар обновил веревку у часов! Кара, седлай коней, а мы не дадим этим канальям подойти близко.

^{Мико прицелился и выстрелом вышиб несущегося на него турецкого сержанта из седла.}

Тем временем всадники, которым не позволяли спуститься собаки, проскакав мимо фермы, снова сгрудились в винограднике и спрятались за лозами. Мулей, Домоко, албанец и их друзья продолжали стрелять. Китар стрелял с башни, пытаясь еще уменьшить число нападавших, а те все упорствовали в своей безуспешной осаде. Прогремело уже выстрелов двадцать, когда перед входом в дом появился Кара, ведя под уздцы коней.

— Кони оседланы, — сказал он. — Подмога вот-вот подойдет.

У критян тоже были прекрасные кони, даже более мощные, чем у Мулея и его товарищей. В них смешалась кровь арабских скакунов и туркменских степных лошадей.

Вдалеке раздался выстрел из аркебузы, за ним второй. Все вскочили на коней и выехали с фермы. Через поля, с криком «Смерть Полумесяцу!», к ним скакали четверо всадников самого разбойничьего вида.

— Поможем им в этом, — сказал Мулей.

И все сорвались с места, обнажив шпаги, сабли и ятаганы. Увидев, что на них несется такая лавина, турки попытались атаковать и бросились на четверых критян, пришедших на выручку осажденным, с аркебузами в руках. Прогремели выстрелы, и трое всадников вылетели из седла. Остальные попытались вернуться в виноградник, но там их уже поджидали Мулей-эль-Кадель, Домоко и их товарищи. Схватка была жестокой. Звенели кирасы, клинки шпаг бились о клинки сабель, и скоро весь отряд турецкой кавалерии полег в полевой борозде. Собаки свирепо приканчивали раненых, а критяне, слишком натерпевшись от страшной турецкой жестокости, им не мешали.

— Пусть кровь наших отцов смешается с кровью мусульман! — кричали они.

Тех, кого не загрызли собаки, прикончили ударами ятаганов. Этому критян научили турки, которые не щадили ни стариков, ни женщин, ни детей.

Мулей-эль-Кадель, выпрямившись в седле, сжав губы и нахмурив лоб, наблюдал, как добивают его былых собратьев по религии. Он дал решительный толчок сражению, но теперь держался в стороне. Битва была выиграна, и его непобедимой шпаге делать было уже нечего.

— Ну что, Корика, все готовы? — спросил Домоко у критянина, который привел им на помощь четверых бесстрашных всадников.

— Они уже сидят на коленях у гурий, — ответил островитянин. — Счастливчики!..

— Благодаря твоей помощи.

— На моем месте ты поступил бы так же, Домоко, — ответил хозяину фермы Корика.

— Без малейшего колебания. Вы обратили внимание на часы?

— Да. Мы услышали бой часов и решили, что тебя, должно быть, захватили турки. Я взял обоих сыновей и сразу выехал на подмогу.

— Ты видел когда-нибудь этого человека, Корика? — спросил Домоко, указывая ему на Мулея-эль-Каделя, который вместе с Мико и Николой расстреливал турецких коней, чтобы те не убежали обратно в лагерь.

— Отменный воин. Я видел, как он бросился в атаку и дрался за четверых.

— Это знаменитый Дамасский Лев.

— Клянусь всеми акулами Средиземного моря!.. Тот самый знаменитый мусульманский воин, что отрекся от Полумесяца ради Креста?

— Да, Корика.

— И куда он направляется?

— В бухту Капсо. Там еще стоят венецианские галеры Себастьяно Веньеро?

— Все на якоре и ждут момента, чтобы неожиданно напасть на флот паши.

— Дорога туда свободна?

— По пути не встретим ни одного турка, Домоко. И потом, нас ведь теперь много, а вместе с Дамасским Львом вообще бояться нечего. А вот турки потеряли великого воина, в чьих жилах, может быть, течет кровь Магомета Второго.

Мулей-эль-Кадель вернулся вместе с Мико и греком, почти израсходовав фитиль. Все кони, оставшиеся без всадников, пали посреди поля под выстрелами аркебуз. Лишившись хозяев, бедные животные безропотно дали себя застрелить и теперь лежали в том самом винограднике, где пытались укрыться.

— Господин Мулей, — сказал Домоко, подойдя к нему. — Хотите, отправимся в бухту Капсо? Момент как раз подходящий.

— Думаю, да, — ответил Дамасский Лев. — Напрасно мои былые собратья по религии считают, что у вас, критян, в жилах течет вода. Они думают, что вы словно овцы и что вас можно остричь или содрать с вас шкуры, а перед ними оказались волки, и волки бесстрашные.

— Война идет не на жизнь, а на смерть, синьор, — заметил крестьянин. — Вот я принял ислам, пусть на словах, а не сердцем, и думаете, я уверен в том, что встречу утро живым? Вашим былым собратьям нужна наша кровь для удобрения полей, которые когда-нибудь станут их полями, если, конечно, не произойдет чуда. Поехали?

— Я возвращаюсь к себе на ферму, — сказал Корика. — У меня там овцы пасутся в поле, и, если объявятся турки, я не найду ни одной.

— Поезжай, смельчак, и спасибо тебе.

Фермер махнул рукой Дамасскому Льву и его товарищам и вместе с сыновьями галопом поскакал на запад.

— Когда мы сможем добраться до бухты? — спросил Мулей у Домоко.

— Около полуночи, синьор.

— А все эти трупы? Так и оставим их гнить? Правда, турки не дают себе труда хоронить христиан.

— О них позаботятся падальщики, — отозвался критянин, указав на стаю мерзких птиц, кружащих над виноградником. — Завтра никто уже не разберет, кем были мертвые — турками или христианами. Нам надо добраться раньше, чем Себастьяно Веньеро поднимет паруса и двинется на Морею.

Он спешился, запер ворота, и маленький отряд стремглав ринулся в путь навстречу быстро сгущавшимся сумеркам. Огромные стаи падальщиков с жадностью набросились на трупы турок и коней. Они слетались со всех сторон, громко крича и хлопая широкими, мощными крыльями. Все это мясо исчезнет еще до рассвета, а может, и гораздо раньше. Что там гиенам и шакалам Алжира или Триполитании до этих жутких птиц!.. Домоко стал во главе отряда и быстро повел его на север, откуда доносился шум моря. На темной равнине не было видно ни души, однако всадники на всякий случай запалили фитили аркебуз: не исключено было, что турки патрулируют береговую линию. Незадолго до полуночи Домоко сбавил аллюр. С севера потянуло живительной прохладой: это был ветер с моря.

— Еще немного — и мы на месте, — сказал фермер, пристально вглядываясь в темноту, в надежде увидеть фонари венецианских галер.

Они дали коням немного передохнуть, потом снова вонзили им в бока острые стремена.

— Огни, — произнес Никола. — Корабельные огни!

— Вперед! — скомандовал Дамасский Лев.

И они понеслись сквозь поля, где виднелись развалины ферм, почти стертых с лица земли турками. Спустившись к морю, они принялись кричать:

— На помощь!.. На помощь!.. Христиане!..

В бухте Капсо, притаившейся между скалами, стояли на якоре шесть больших галер с тремя рядами весел — лучшие из всех, что смогла собрать в Адриатике Венецианская республика. Услышав крики, матросы дали из аркебуз несколько выстрелов в воздух, потом спустили на воду шлюпку с маленькой, заряженной картечью кулевриной на борту. Из причалившей шлюпки вышел офицер и направился к отряду. Матросы тем временем, опасаясь сюрпризов со стороны турок, запалили фитили аркебуз.

— Кто вы такие? — спросил офицер.

— Передайте, что Домоко вернулся и привел с собой знаменитого Дамасского Льва.

— За вами есть погоня?

— Нет. Мы уничтожили кавалерийский отряд, который за нами гнался, и теперь миль на двадцать вокруг нет ни одного турка.

Матросы подняли фонари и одного за другим внимательно рассмотрели беглецов. Затем офицер сказал:

— Прошу на борт. Лев Святого Марка дает вам убежище на своих галерах.

Себастьяно Веньеро, позднее обессмертивший свое имя в битве при Лепанто, был самым отважным из всех венецианских адмиралов. С юных лет, как это было принято в семьях венецианских патрициев, он и душу, и тело отдал морю. Он ходил в дальние плавания, особенно по водам варварского Востока, где почти всегда была опасность, что несколько турецких галер ринутся на абордаж. Когда же началась война с турками, опытный моряк, возведенный в ранг адмирала, хотя ему и сравнялось уже семьдесят два года, сыграл важнейшую роль в обороне Кипра.

Имея в своем распоряжении несколько далеко не новых кораблей, он поистине творил чудеса, и так могло бы продолжаться и дальше, если бы адмирал Анджело Дзане, спокойно зимовавший в заливе Архипелага, поддержал его и отправили ему на подмогу свой флот. До того как его послали сражаться с турками, Веньеро был главнокомандующим в Брешии, где снискал себе титул Мудрейшего, затем в Удине, в составе делегации республики, он вел переговоры об урегулировании пограничных конфликтов с Австрией с представителями Фердинанда I и показал себя отменным дипломатом.

Однако он был человеком действия, и ситуации, где все решалось на уровне слов, его не устраивали. Он имел достаточный опыт столкновений с турками и люто возненавидел этих варваров.

Османская мощь к середине 1500 года опасно возросла, и турки уже не считались ни с договорами, ни с конвенциями. «Вперед, с нашими саблями и с нашими галерами!» — так орали фанатики, всегда готовые умереть за Магомета.

Хотя Европа и была напугана, однако ничего не предприняла, чтобы с самого начала сбить непомерную спесь с этих обитателей Востока. Их гордыня потом бесславно потонула в битве при Лепанто. Свои колонии и серьезные интересы на Востоке имела одна Венеция. Генуэзцы и испанцы держались в стороне, втайне надеясь уничтожить Светлейшую республику, которая стала слишком могущественной. В конце 1569 года до Константинополя докатилась явно преувеличенная весть о том, что в венецианском арсенале случился пожар и весь флот сгорел. Тогда правил султан Селим, большой любитель кипрского вина, отнюдь не обладавший огромной энергией Магомета II. Решив, что этот пожар одним махом ослабил морское могущество Королевы Адриатики, он, как разбойник с большой дороги, который требует «кошелек или жизнь», тут же объявил войну и отправил к Кипру триста галер с сотней тысяч солдат. Хотя венецианский флот в то время сильно поредел, Венеция, привычная к стычкам с турками, приняла вызов. Не получив поддержки других христианских стран, она послала к восточным берегам Средиземного моря свои галеры под командованием Дзане и Веньеро, который был назначен комендантом злополучного острова. Слишком поздно, остров было уже не спасти.

Несмотря на преклонный возраст, вступив в крупную военную кампанию, Веньеро держался как молодой. Он отважно взял замок Сопото на Корфу, который стойко держали турки, и, чтобы воодушевить экипаж, сам ринулся на штурм, в мягких сапогах, надетых под доспехи, поскольку глубокая рана, полученная в морском сражении с Али-пашой, все никак не затягивалась. Вдохновленный успехом, старый солдат предпринял попытку взять замок Маргарити, неистово атаковал крепость Мойна, расположенную на южной оконечности Мореи, и отплыл к Кипру, хотя и знал, что мусульмане собрали могущественную эскадру.

К несчастью, он прибыл слишком поздно. Никозия была уже разрушена турками, и почти все население перерезано, а Фамагусту взяли в кольцо сто тысяч янычар. Голову Николо Дандоло уже зашвырнули в бастион осажденного города, в устрашение венецианским военачальникам, которые не желали сдаваться. Хотя Себастьяно Веньеро и не получил никакой поддержки от Дзане, он все же предпринял экспедицию на Кипр, однако рана на ноге вынудила его застрять в Кандии для лечения. Даром времени он там не терял и, как подобает настоящему адмиралу, пестовал свои поредевшие экипажи, готовя их к решающему сражению с мусульманами.

Тем временем Венеция, напуганная проявлениями необузданной мощи турок, грозившей лишить ее всех восточных колоний, обратилась к папе Пию V, чтобы тот убедил христианские страны, во имя защиты веры, выслать ей на помощь свой флот. Папа не остался глух к крику о помощи Светлейшей республики, он сумел уговорить короля Испании Филиппа II послать в Италию сильную эскадру под командованием Джанандреа Дориа и предоставил в распоряжение Венеции свои римские галеры под командованием Маркантонио Колонна.

Однако Испания вовсе не была заинтересована в том, чтобы оказывать эффективную помощь Венеции, которая доставила ей немало хлопот на суше, на равнинах Ломбардии. А потому испанский флот долго выжидал, прежде чем взять курс на залив Суду, на остров Крит, где его с нетерпением дожидался пылкий Веньеро, чтобы наконец атаковать эскадры свирепого паши. Но все это было лишь видимостью помощи, ибо никто из союзников не имел желания отведать острых османских скимитаров. Не считая себя достаточно сильными и понимая, что Кипр уже захвачен, а Фамагуста вот-вот падет, они спокойно устроились на зимовку в уютном заливе.

Несмотря на свою рану и на нерешительность Дзане, Себастьяно Веньеро не оставался в бездействии. Лишившись двух эскадр под командованием венецианцев Каналя и Квирини, которые отступили перед галерами паши, уже взявшими курс на Крит, он замыслил сложный план: преградить противнику путь к возвращению. Он хотел попытаться помочь Фамагусте, стоявшей на краю гибели, но, брошенный всеми союзниками, ускользнул от галер паши, уже готовых захватить Кипр, и вернулся в Италию в ожидании лучших времен и более надежной помощи.

Когда Дамасский Лев и его товарищи поднялись на флагманскую галеру, старый адмирал еще не спал и что-то обсуждал с юным, но уже доказавшим свою храбрость племянником Лоренцо, которого собирался сделать настоящим капитаном. Он сидел на просторных шканцах под тентом, положив раненую ногу на стул. Увидев Домоко и Николу, с которыми уже был знаком при других обстоятельствах и успел оценить их преданность Светлейшей республике и ненависть к туркам, он сделал движение, чтобы подняться. Но Дамасский Лев остановил его жестом и подошел как можно ближе.

— Нет, синьор адмирал, — сказал доблестный бывший мусульманин, который уже и в Италии пользовался огромной популярностью. — Вы не должны вставать, чтобы поздороваться с Мулеем-эль-Каделем.

— Дамасский Лев! — воскликнул адмирал, с живым интересом взглянув на него. — Ваше имя слишком известно в Венеции, чтобы венецианец его не вспомнил. Вы едете из Кандии?

— Да, адмирал.

— Как там разворачиваются события? Неужели этот несчастный город закончит так же, как Фамагуста?

— Город сопротивляется, жители бьются день и ночь и умирают во славу Льва Святого Марка, с именем Иисуса на устах.

— Падение города неизбежно?

— Нет, туркам надо еще здорово постараться, чтобы стянуть кольцо осады.

— Если вы, Мулей, отважились выйти из города и прийти ко мне, должно быть, у вас были на то серьезные причины.

— Паша похитил моего сына из палаццо Лоредан на Большом канале.

— Какой негодяй!.. — вскричал старый адмирал. — Чего он хотел этим добиться? Сделать из мальчика маленького мусульманина? Вы расстались с Полумесяцем, так этот разбойник задумал дать пророку нового адепта?

— Все это организовала Хараджа, — сказал Дамасский Лев.

— Владелица замка Хусиф?

— Да, адмирал.

— Она родная племянница паши, и, попадись она мне в руки, я бы ее не пощадил, несмотря на то что она женщина. Где находится ваш сын? На флагманской галере?

— Да, — сказал Никола. — Его держат под стражей в каюте на шканцах.

— С ним плохо обращаются?

— Пока нет. Я покинул флагманскую галеру три дня назад и видел это сам.

— Если не ошибаюсь, ты служил у паши матросом.

— Да, адмирал, — ответил грек.

— Ценный человек, — пробормотал Веньеро. — Сколько галер у паши?

— Двести, синьор. Все в отменном состоянии и прекрасно вооружены.

Адмирал на секунду приуныл, затем былая энергия к нему вернулась.

— Как знать… — произнес он, словно разговаривая с самим собой. — Можно устроить внезапную атаку.

Потом посмотрел в лицо Мулею-эль-Каделю:

— Вырвать вашего сына из лап паши будет нелегко. Но вы оказали Венеции слишком много услуг, чтобы я не попытался вам помочь.

— Я явился сюда еще и с другой целью.

— Говорите, Мулей.

— Хараджа, с помощью нескольких галер флота Али-паши, взяла в плен моего отца, пашу Дамаска. Его пытали, а потом посадили в подземелье замка Хусиф.

— Того самого проклятого замка, который я давно разрушил бы, если бы располагал средствами!..

— Именно так, адмирал.

— И в нем обитает племянница паши?

— Нет, сейчас она находится на борту флагманской галеры Али. Она ранена: моя жена, Капитан Темпеста, нанесла ей меткий укол шпагой перед бастионом Кандии.

— Герцогиня, ваша жена, считается первым клинком христианского мира, — сказал адмирал. — Это правда, Мулей, что она даже вас вышибла из седла под стенами Фамагусты?

— Я никогда не сожалел ни об этой ране, ни о перенесенном унижении, ведь без этого я так и остался бы турком.

— Что верно, то верно. Говорят, вы по-прежнему лучший из фехтовальщиков османской армии.

— Я им был до знакомства с моей женой. Теперь герцогиня затмила и меня.

— Вы так говорите из великодушия.

— Нет, адмирал. Как вы только что изволили заметить, моя жена — самый страшный клинок христианского мира.

Себастьяно Веньеро натянул на раненую ногу мягкий сапог, сшитый специально для него, поскольку носить тяжелые поножи ему было больно, и с усилием поднялся.

— Сражения выигрывают не болтовней, и венецианский сенат это наконец понял. Правда, слишком поздно.

Он без посторонней помощи обогнул кресло и, остановившись перед Мулеем-эль-Каделем, спросил:

— Кого первого: отца или сына?

— Сына, — ответил Дамасский Лев.

— Ах, если бы мне удалось заманить проклятого пашу в засаду из нескольких галер!..

— А почему бы и нет, адмирал? — сказал Никола. — Пусть получит письмо с приказом срочно явиться за распоряжениями к султану. Надо только раздобыть печать султана.

— У меня их две, мне когда-то подарил граф Мочениго, — ответил адмирал. — Он взял их на одной из османских галер во время своего отважного плавания у Константинополя. О! Вот был великий мореплаватель! Если бы у Венеции было два Мочениго, все эскадры Али-паши давно лежали бы на дне Средиземного моря. Но еще не все потеряно. Придет и наш черед, и османская власть будет низвергнута. Так ты говоришь, Никола, надо написать письмо турецкому адмиралу. Гм! Он слишком хитер, чтобы попасться в ловушку, но попытаться можно, нашелся бы только человек, который это письмо передаст.

— Я могу передать, господин адмирал, — сказал Мико. — Паша меня никогда не видел, и я вполне сойду за турка.

— Меня восхищает твое мужество, — сказал Веньеро. — Но учти, турки никого не щадят, и ты можешь плохо кончить: тебя либо задушат, как Лоренцо Тьеполо, либо разрежут на куски, как Асторре Бальоне, либо живьем сдерут кожу, как с Маркантонио Брагадино.

— Жестокость этих негодяев мне известна, — сказал албанец. — Уверяю вас, синьор адмирал, я доставлю письмо, если вы предоставите мне шлюпку и дадите кого-нибудь в спутники.

— Если ты меня высадишь раньше, чем мы дойдем до эскадры паши, я составлю тебе компанию, — отозвался грек.

— По рукам, приятель, — ответил бесстрашный албанец. — Синьор адмирал, теперь дело только за письмом и за вооруженной парусной шлюпкой.

— Решено, — сказал Себастьяно Веньеро. — Я очень хорошо знаю турка, и написать ему не составит труда. Будем надеяться, что паша хотя бы в этот раз оставит в стороне свою чрезвычайную осторожность и явится на встречу.

С помощью племянника он спустился на шканцы, все еще освещенные, а тем временем матросы, которым уже дали команду, спускали на воду самую лучшую и быстроходную шлюпку и ставили на нее маленький латинский парус и широкий кливер.

Взволнованный Дамасский Лев подошел к Мико:

— Сможешь?

— Я вас понимаю, хозяин. Вы хотите, чтобы я попытался забрать у Хараджи вашего сына.

— И получишь целое состояние.

— Нет, хозяин, не надо мне никакого состояния. Но вы доверили мне дело, которое я считаю выше своих сил. И все-таки обещаю вам: если смогу хотя бы попытаться, сделаю это без оглядки.

Тут вернулся адмирал, держа в руке письмо с большими печатями.

— Вот, это передашь паше, — сказал он, протягивая письмо албанцу. — Если он спросит, что в письме, отвечай только, что там известия от султана. Может, ничего и не выйдет, но Али не Магомет, должен же он допустить хоть одну оплошность… Не страшно?

— Нет, господин адмирал, — отвечал храбрый албанец. — Если шлюпка готова, то я пошел, и Никола со мной.

— Я готов, — отозвался грек. — Я один знаю, как расставлена эскадра паши на рейде возле Кандии. Был бы у меня греческий огонь, я без промаха спалил бы флагманскую галеру.

— А мой сын? — вскричал Дамасский Лев.

— Вы правы, синьор. Из-за мальчика мы не можем предпринять слишком дерзкие вылазки.

— Никола, хочешь, я поеду с тобой? — спросил Мулей-эль-Кадель.

— Нет, — отрезал адмирал. — Турки были бы счастливы снять с вас кожу. Пусть действуют эти парни, они смерти не боятся.

— Шлюпка готова? — спросил Мико.

— Готова, — отозвался один из офицеров. — Осталось только в нее погрузиться.

— Пошли, Никола.

— Еще одно слово, — сказал адмирал. — Я думаю, вы доберетесь до залива Кандии часов за двенадцать. Ветер как раз подходящий, чтобы идти на восток. Постарайтесь подойти ближе к вечеру: если паша угодит в наши сети, мы не оставим ему времени сообразить, с кем он имеет дело — с турками или с венецианцами. А теперь вперед, мои храбрецы, и да хранит вас святой Марк.

Грек и албанец прошли по галере в сопровождении двух молодых офицеров и по веревочному трапу спустились в шлюпку, которую удерживали на месте матросы, ибо ветер дул довольно сильный.

Шлюпки такого типа венецианцы называли каиками. У них был короткий и широкий корпус, и они прекрасно шли под парусом, если ими управляла рука опытного рулевого.

— Уступайте место, дальше мы сами, — сказал грек матросам.

— Счастливого пути, синьоры, — отвечали венецианцы, поднимаясь на борт галеры.

— Я на руль, ты на паруса, — сказал грек Мико. — У всех албанцев за плечами хорошая практика в озере Скутари.

— И очень немногие из горцев прошли его от берега до берега, как я, — отозвался верный слуга Мулея-эль-Каделя. — Я бы сразу мог стать марсовым высокого класса.

Фал выбрали вместе с кранцами, каик поймал ветер и начал быстро удаляться на восток. Ночь стояла очень красивая, хотя и безлунная, море едва колыхалось. Дул ровный и довольно сильный западный бриз, и на скалистый берег время от времени набегали волны, разбиваясь с пушечным грохотом.

— Думаю, мы дойдем до Кандии без особых усилий, — сказал грек Мико, затягивая шкот широкого кливера.

— Отлично. Но нам надо договориться, приятель, где я тебя высажу.

— Милях в двух от города находятся скалы, и в них есть пещеры, вполне пригодные для жилья. Там меня и высадишь.

— А я пройду на шлюпке до самой галеры паши.

— Здесь по берегу пройти не получится, можно напороться на выстрел из аркебузы конного арабского патруля. Письмо не успеешь даже достать.

— А как я тебя потом заберу?

— Делай все, что возможно будет сделать. Обо мне не беспокойся. Я знаю остров и все его лазейки и укрытия. Если турки захотят меня найти, им придется очень постараться.

— Как думаешь, паша попадет в наши сети?

— Кто его знает? Он никогда никому не доверял, но сдается мне, получив письмо от султана, медлить не станет и снимется с якоря.

— Эх, удалось бы мне только забрать у них мальчика до того, как они снимутся с якоря!

— Это абсолютно бессмысленная затея, которая может стоить тебе жизни, вот и все. С него не спускают глаз.

— Каюта на шканцах?

— Да, на шканцах.

— Ладно, посмотрим, — сказал албанец; казалось, в голову ему пришла какая-то мысль.

— Особенно остерегайся Хараджи.

— Я знаю, чего стоит эта стерва.

— Она тебя не знает в лицо?

— Нет.

— А ты ее?

— Я видел, как она билась с моей хозяйкой и смог ее хорошо разглядеть. Такую не забудешь.

— Никто не сможет отрицать, что племянница паши очень хороша собой, — сказал грек.

— О нет! — возразил албанец. — Я бы на ней ни за что не женился, и мой господин правильно сделал, что ее бросил.

— Кто знает, был ли бы он сейчас жив. В жилах Хараджи течет дурная кровь, которая, похоже, все время жаждет резни. Отпусти-ка фор-стеньги-стаксель,[32] а парус чуток прибери.

Ветер крепчал, поднявшиеся волны с грохотом бились вокруг шлюпки. Под водой вспыхивали какие-то странные огни. Должно быть, на глубине двух-трех метров скопились медузы и от них шел свет, словно от электрических лампочек. Никола внимательно оглядел довольно низкий, без всяких скал, берег, видневшийся в нескольких милях, потом снова уселся к рулю и сказал:

— Все будет хорошо.

Солнце застало их в четыре утра перед пустынной маленькой гаванью, сильно вдававшейся в берег. Когда-то здесь, наверное, была крупная рыбачья стоянка, однако турки уничтожили не только лодки и сети, но и самих рыбаков. Видимо, резня произошла совсем недавно, поскольку в прозрачной и спокойной воде бухты Никола и албанец разглядели тела двоих обнаженных людей, привязанных к якорю галеры.

— Какая гнусность! — сказал грек, и кровь бросилась ему в лицо. — И трупы, повсюду трупы!.. Мусульманский пес все никак не насытится христианской кровью.

Хотя на берегу не было видно ни патруля, ни янычар, а на море — ни одной шлюпки, они все же из предосторожности спустили паруса и встали на завозный якорь, предварительно запалив фитили аркебуз. В нескольких шагах от берега виднелась полуразрушенная лачуга, которая в случае опасности могла послужить убежищем.

— Если они явятся, мы их встретим, как на ферме у Домоко, — сказал албанец.

Они сошли на берег и приготовили себе завтрак, благо адмирал снабдил их провизией, а потом затаились в песчаных дюнах в ожидании заката. От Кандии они находились достаточно далеко, но время от времени до них долетали выстрелы мусульманских бомбард, расставленных вокруг осажденного города. Гул от венецианских кулеврин долетал с большими промежутками и был почти неразличим. Окончательно успокоившись, грек и албанец дважды готовили себе еду, забравшись в лачугу, чтобы турки не заметили дымка. А потом, когда солнце нырнуло в красную, словно раскаленная медь, воду, снова подняли парус. На небе высыпали мириады звезд, и медузы, словно соперничая с ними, пронизывали темную воду яркими сполохами света. Даже длинная волна Средиземного моря не разбивалась о берег, ибо подул сирокко.

— Часа через два, а может и раньше, будем в Кандии, — сказал Никола. — У тебя сердце колотится?

— Ни капельки, — ответил албанец, пожав плечами.

— То, что ты затеял, напугало бы и смельчака.

— Я бегло говорю по-турецки, молюсь, как муэдзин, кто же заподозрит во мне христианина с письмом к султану? Ты ведь знаешь, в Константинополе полно моих соотечественников.

— И в гаремах тоже, — заметил Никола. — Вам там отдают предпочтение и считают самыми убежденными мусульманами.

— Нет, Албания еще не вся принадлежит туркам, — ответил Мико. — Пусть только явятся к нам в горы, и тогда посмотрим, как Полумесяц поднимет над нашими вершинами свой флаг.

— Эй, смотри! Там свет!

— Сигнальные огни эскадры паши?

— Наверное, — отозвался Никола, который снова встал, чтобы осмотреть берег.

— А как же твое убежище? — спросил Мико, готовясь постепенно спустить латинский парус.

— Подожди пока.

Каик на большой скорости прошел три-четыре мили, потом грек направил его к берегу, где виднелись нагромождения скал. За ними, похоже, был крутой изгиб берега, поскольку оттуда долетал громкий шум прибоя.

— Вот и мое убежище, — сказал Никола. — Там наверху есть несколько пещер, где христиане прятались от турецких сабель. Отсюда до рейда Кандии не более двух миль, и скал, похожих на эти, на берегу больше нет. Сумеешь найти это место и меня забрать?

— Не ошибусь, приятель, — ответил албанец. — Как только вручу письмо, если паша меня потом не повесит, брошу здесь якорь, обещаю тебе.

— В последний раз тебя предупреждаю: даже не пытайся вызволить сына Дамасского Льва. Погибнешь и никому не будешь нужен. Мы позаботимся о том, как вырвать его из когтей хусифской тигрицы.

Он взял узел с продуктами, закинул за плечи аркебузу и, удостоверившись, что ятаган на месте, спрыгнул на берег.

— Уходи сразу, — сказал он албанцу. — С тех пор как пришли эти мусульманские псы, в Кандии полно шпионов.

— Доброй ночи, Никола, и да пошлет нам Господь удачу.

Одним ударом весла албанец отчалил от берега, поставил парус по ветру и быстро растворился во мраке. Грек проводил его глазами, пока тот не скрылся, и полез вверх по скале к хорошо известной ему пещере. Скала была не очень крутая, и через несколько минут он оказался уже на пятидесятиметровой высоте. Немного побродив среди камней, он остановился перед широким темным проемом.

— Ну вот и моя комната. А как там шлюпка?

Он обернулся и посмотрел на море, но каик, как мы сказали, уже исчез из виду.

— Безумная затея. Ну и смельчак этот албанец.

Не успел он это сказать, как почувствовал, что его крепко схватили за плечи, и услышал хриплый крик в два голоса:

— Ага! Попался, христианский пес!..

Нападение было так внезапно, что грек даже не успел ни скинуть с плеча аркебузу, чтобы действовать ею как дубиной, поскольку фитиль был погашен, ни вытащить из-за пояса ятаган.

Это были двое матросов из флота паши, которые выскочили из пещеры, набросились на Николу и схватили его за руки.

— Ты что здесь делал, грязный пес? — спросил тот, что постарше, бородач весьма свирепого вида.

Турки разоружили его и принялись трясти, крепко держа за руки.

— Никакой я не христианин, видите, я говорю по-турецки, как вы, — с готовностью отвечал Никола.

— Ну да, все так говорят, чтобы спасти свою шкуру, — с ухмылкой сказал бородач. — Так мы тебе и поверили.

— Я до последних дней служил паше, был одним из мастеров на флагманской галере.

^{Одним ударом весла албанец отчалил от берега, поставил парус по ветру и быстро растворился во мраке.}

Оба турка, сжимая в руках сверкающие ятаганы и ощупывая пояса с торчащими из-за них пистолетами, разразились хохотом.

— Грязная свинья! — рявкнул бородач. — Пытаешься нас надуть? Мы не из тех, кто бросает пойманную добычу, правда, Китаб?

— Конечно, — ответил второй, — христиане — добыча скудная, они и цехина не стоят.

— Что вы от меня хотите? — спросил грек, даже не пытаясь сопротивляться.

— Что мы хотим! — заорал бородач. — Ах!.. Ах!.. Ты видал таких дураков, Китаб?

— Не-а.

— Я тоже. Господин мастер паши, окажите любезность, отдайте нам свою шкуру. Головы критян идут по цехину за штуку. А на цехин бедный матрос может неделю угощаться кипрским вином, как султан.

— И где же это их скупают? — с иронией спросил Никола.

— На флагманской галере.

— В таком случае, когда паша увидит мою голову и узнает меня, он велит посадить вас на кол.

— Полегче, матрос недоделанный, ты, небось, и на галеру-то никогда не поднимался. Мы еще посмотрим, останется ли голова, которую мы принесем паше, в таком же прекрасном виде. Ладно, паршивый христианин, ты нам порядком надоел, время тебе приготовиться к смерти. Верно, Китар?

— Клянусь бородой пророка! Я не желаю потерять свой цехин.

— Как нам с ним расправиться?

— Канальи! — крикнул грек, изо всех сил пытаясь вывернуться у них из рук.

— Есть идея, — сказал Китаб. — Я ни разу не видел, как взрывается христианская тыква.

— И что? — недоуменно спросил бородач.

— Мы дадим ему в каждую руку по пистолету и заставим его застрелиться. Голова останется христианской, а вот лицо после двух выстрелов в упор станет неузнаваемым. А будет артачиться, зарубим его ятаганами.

— Нет, Китаб, мы привяжем его к якорю нашей шлюпки и тихо опустим в море. Вот увидишь, крабы быстро объедят ему башку.

— Ума у тебя, как у ангорского кота, — сказал Китаб. — Паша скажет, что мы выудили какого-то утопленника, и тогда прощайте, цехины.

— А ты говоришь прямо как Магомет, — сказал бородач. — Ну, тогда будем смотреть, как разлетаются христианские репы. Или ты думаешь, они остаются целыми?

— Нисколько в том не сомневаюсь.

— Даже после выстрелов наших пистолетов? Хочешь, поспорим на цехин?

— Идет.

— Тогда запалим фитили.

Они выпустили грека, который все равно не мог бы сбежать, стоя на самом краю скалы, и преспокойно стали готовить к бою оружие, словно речь шла о том, чтобы пристрелить бродячего пса.

— И что я должен сделать? — спросил Никола, увидев, как задымились фитили.

— Вышибить себе мозги, — сказал бородач. — Мы поспорили на твою голову, и ни я, ни мой приятель не собираемся проиграть. Закрой глаза и жми на курки!

— Давайте. Я все равно уже мертвец.

И двое лоботрясов со словами «Валяй, расшиби вдребезги свой христианский арбуз!» отдали ему пистолеты.

Прогремели два выстрела, и в то же мгновение раздался крик: кричали двое. Никола крепко сжимал два тяжелых пистолета, но, вместо того чтобы выстрелить себе в голову на потеху двум бандитам, отскочившим от него на три шага, открыл по ним огонь, выкрикнув при этом:

— Это я, придурки, полюбуюсь, как разлетятся ваши турецкие арбузы.

И он сдержал слово. Оба мусульманина, получив по пуле в лоб, повалились на землю рядом с пещерой, орошая все вокруг кровью и брызгами мозгов.

— Гурии вас ожидают, добро пожаловать! — грозно произнес грек.

Он разоружил мертвецов, забрал боеприпасы и столкнул их тела со скалы. Послышались два громких всплеска, и все стихло. Турки были уже среди гурий.

Пока грек столь быстро и успешно расправлялся с двумя незадачливыми мошенниками, Мико на всех парусах несся к рейду Кандии. Чтобы не получить шальной заряд из какой-нибудь кулеврины, он зажег фонарь и прижался к берегу, строго держась по ветру. Вдали поблескивали огни турецкой эскадры. Фонари у турок были большие и яркие, некоторые в метр-полтора высотой, все серебряные, а на флагманских галерах — из чистого золота. В открытом море светились сигнальные огни галиотов, курсировавших вдоль рейда, чтобы оградить пашу от любых неожиданностей. Мико, такой же бывалый моряк, как и грек, точно сориентировал паруса и направил каик к полугалере,[33] которая, подняв весла, шла свободным ходом в миле от берега.

Над морем сразу же взвился голос, который с угрозой крикнул:

— Эй, ты, остановись, или мы угостим тебя зарядом картечи, как христианскую собаку! Стой!

— Я турок, иду из бухты Капсо с письмом от султана! — крикнул албанец.

— Подойди ближе!

Албанец спустил паруса и точно и быстро подвел каик к левому борту полугалеры.

— Поднимись! — крикнул тот же голос.

Албанец привязал шлюпку к трапу и легко вскарабкался на палубу.

На него тут же набросились капитан и человек шесть офицеров. Грубо схватив его за горло, капитан сказал:

— Покажи письмо.

— Я должен передать его только в руки самого паши, — ответил албанец.

— Не такой я дурак, чтобы его вскрывать. Великий адмирал меня посадит на мачту, как на кол, а мне вовсе неохота там оказаться. Я хочу сначала увидеть, как разорят Кандию.

Матросы принесли фонарь.

Мико достал письмо, которое хранил во внутреннем кармане, и показал удивленному капитану огромные печати султана.

— Да забери меня все гурии, что бродят по нашему раю! — слегка побледнев, вскричал капитан. — Хорош бы я был, если бы выпустил в этого человека заряд картечи. Разрази меня бомбарда!.. Печати настоящие. Я их знаю…

Потом, внимательно и подозрительно посмотрев на Мико, сказал:

— Кто дал тебе письмо?

— Я не могу тебе сказать. Это касается только паши, и я тоже дорожу своей шкурой.

— Ты прав. Ты еще совсем молод, и, может, тебе доведется увидеть и другие победы ислама.

Он усадил в каик двоих матросов и велел взять его на буксир. Гребцы заработали веслами, и полугалера устремилась к османской флотилии, широким полукругом стоявшей на якоре напротив Кандии. Похоже, и осаждавшие, и осажденные в эту ночь объявили передышку, потому что и кулеврины, и бомбарды молчали. Только на аванпостах время от времени слышались выстрелы из аркебуз. Ловко маневрируя, полугалера прошла мимо двух сотен кораблей эскадры, не задев ни одного, и причалила к борту флагманской галеры. Шканцы флагмана ярко освещали три больших фонаря.

Капитан поднялся на борт и велел провести себя к паше. Тот безмятежно курил наргиле, сидя за большим столом, который накрывали в торжественных случаях, и незаметно осушал одну за другой бутылки старинного кипрского вина. В нескольких шагах от него на оттоманке, у левого борта, возлежала Хараджа. Ночь выдалась душная, и она завернулась в легкое шелковое покрывало. Лицо этой жестокой женщины чуть побледнело, но глаза не утратили блеска.

— Что тебе надо? — спросил паша, увидев, как к нему поднимается капитан полугалеры.

— Есть известия из Константинополя, с печатью султана, господин.

— Письмо?

— Да. Его доставил матрос, приплывший из бухты Капсо.

— Кто такой?

— Я не решился его спрашивать.

— Ну и дурак, — сказал паша, взяв письмо, протянутое капитаном. — Приведи сюда человека, который его привез.

— Письмо от султана! — воскликнула Хараджа, и голос ее дрогнул. — Берегись, дядя: такие послания всегда печальны, а иногда дело кончается шелковым шнурком.

— Да ну!.. Я нужен ему, да и флот настолько мне предан, что я спокойно могу привести его в Константинополь и слегка расшевелить бездельников, которые наводнили гаремы и только и мечтают, как бы совершить очередное преступление.

Он осторожно разломил печати, аккуратно вскрыл конверт из пергамента, вынул письмо и тут же быстро пробежал его глазами.

— Ну что? — спросила Хараджа обеспокоенно.

— Мне предписано явиться на флагманской галере в бухту Капсо и получить секретные распоряжения, которые мне передаст важное правительственное лицо.

— Но почему? Разве султан недоволен тем, как развивается осада Кандии?

— Возможно, — ответил паша, слегка нахмурившись. — Они там что, в Константинополе, думают, что можно за один день сровнять с землей мощную крепость? Пусть сами приедут и отведают венецианских кулеврин и мечей.

— Не обольщайся: в Константинополе вечно затеваются какие-то заговоры, и у тебя там наверняка полно завистников.

— Я это знаю не хуже, чем ты, — ответил паша и принялся расхаживать по палубе, теребя рукоятку сабли. — Если они вздумают отстранить меня от командования эскадрой, то жестоко просчитаются.

В этот момент появился капитан, за ним албанец.

— Вот человек, который привез письмо, — сказал командир полугалеры.

Паша уставился на Мико. Тот прекрасно понимал, что ходит по краю пропасти, но держался со спокойствием, достойным восхищения.

— Так ты прибыл из…

— Из бухты Капсо.

— И как ты сюда добрался?

— На каике, под парусом.

— В Капсо стоит галера?

— Да, мой господин, она специально пришла из Константинополя со срочным приказом не трогать Кандию.

— Как она называется?

— «Струмика».

— Не знаю такой. Наверное, это новый корабль.

— Ее спустили на воду три недели назад.

— Кто ею командует?

— Капитан Родосто, но…

— Почему ты запнулся? — спросил паша, впившись в него глазами.

— Этот капитан, если можно так сказать, больше не командует, после того как султан поставил с ним рядом ферика (старшего бригадира), который ничего не смыслит в морском деле.

— Представляю себе. И ты знаешь, чего от меня хотят?

— Нет, мой господин.

— Если бы ты мог сказать мне одну вещь, я бы тебя щедро наградил.

— Я всего лишь простой матрос и даже помыслить не могу, чтобы расспрашивать старших по званию.

— У тебя странный акцент. Откуда ты?

— Из Албании, мой господин.

— Даже драчливые горцы решились ринуться в море? До Адриатики рукой подать, и там непрерывно патрулируют венецианские галеры.

Паша посмотрел на Хараджу, словно спрашивая у нее совета.

— Что делать? — шепнул он, подойдя к оттоманке.

— Если не повинуешься, султан может прислать тебе шелковую удавку, и не важно, что она будет лежать в золотой шкатулке.

— А если я ослушаюсь тех приказов, что поступят из Константинополя, а не из штаб-квартиры великого визиря?

— Это расценят как мятеж. И что дальше?

— Верно. Мне надо будет идти до конца и разбомбить даже мечеть Святой Софии. Я велю перенести тебя на другую галеру, а сам поеду, не один, конечно, понравится это султану или нет. Я тут нынче рискую жизнью, а он попивает кипрское в окружении фавориток. Я ведь тоже мусульманин.

— Так что ты решил?

— Отправиться с большим эскортом на встречу.

— Кто будет командиром?

— Не беспокойся. В моем распоряжении полно бесстрашных командиров, и огня они не боятся.

Он повернулся к Мико, который навострил уши, боясь пропустить хоть слово.

— Что тебе велел твой капитан?

— Возвращаться как можно скорее.

— Покарай меня пророк! — вскричал паша. — Тебе приказано приготовить мне удавку?

— Я моряк, а не палач, мой господин. Я бы не осмелился даже пальца поднять против величайшего из адмиралов, какие есть в Турции. Вы слишком ценны, особенно в такое время.

— Ты слышишь, Хараджа? — спросил паша. — И ведь этот человек — простой матрос. Если бы я завтра стал султаном, то назначил бы его контр-адмиралом.

— Хм… — вполголоса хмыкнула Хараджа.

Снова обернувшись к албанцу, паша спросил:

— Ты хочешь отплыть?

— Да, если позволите.

— Я дам тебе попутчика, ему будет поручено передать от меня письмо твоему капитану. Я не смогу явиться на встречу раньше рассвета. Могдор!

На зов на шканцы бегом поднялся гигантского роста негр, обвешанный целым арсеналом холодного и огнестрельного оружия.

— Ты будешь сопровождать этого человека, — сказал ему паша. — Если попытается бежать — убьешь.

— Да, мой господин, — ответил негр, покосившись на Мико.

Великий адмирал пошарил за поясом из алого шелка и вынул несколько цехинов со словами:

— Это тебе компенсация за хлопоты. Если тебе когда-нибудь понадобится поддержка высокого лица, вспомни об алжирце Али.

И он протянул монеты Мико, которому вовсе не улыбалось заработать такой подарок, и еще меньше — возвращаться в бухту Капсо в компании огромного негра.

— Благодарю, мой господин, — ответил албанец, стараясь не выдать своих опасений. — Я никогда не забуду щедрости великого адмирала.

— Можешь идти.

Мико пожелал ему спокойной ночи и пошел к борту. Черный гигант не отставал ни на шаг, и казалось, он вот-вот набросится и придушит, даже не прикоснувшись к оружию. Капитан полугалеры уже велел приготовить шлюпку и подогнать ее к сходням.

— Берегись акул, — сказал он Мико. — В гавань только что зашел галиот, и команда видела их великое множество.

— Ничего, у меня есть аркебуза, — ответил албанец.

Несколькими гребками он вывел каик на открытую воду и сел к рулю, а негр уселся напротив, на другую банку, не сводя с него свирепого взгляда выпуклых глаз.

— Ну что ты пялишься без толку? — раздраженно сказал Мико. — Помоги лучше маневрировать.

— Я получил приказ тебя стеречь.

— Вот интересно: куда я могу сбежать?

Вместо ответа негр вытащил из-за пояса два пистолета и с помощью огнива и затравки зажег фитиль.

— Ты что делаешь? — забеспокоился Мико.

— А ты не слышал, что в море полно акул? — ответил негр, положив пистолеты на банку. — Наш каик маленький, и эти твари могут на него напасть.

— Ой!.. И правда, — сказал Мико. — Тогда и я запалю фитиль аркебузы.

— Нет.

— Как так — нет?

— Стрелять буду только я. Дай сюда аркебузу.

— А потом ты и голову мою потребуешь, чтобы захапать цехины, которые мне подарил паша.

— Я получил приказ тебя стеречь, а обворовывать приказа не получал. Цехинов у нас навалом будет в Кандии, когда займем город. Там под каждым домом золотые россыпи.

— Кто тебе это сказал?

— Все в лагере говорят.

— Думаю, вы ничего не найдете, кроме мертвяков, с которых можно будет разве что одежду снять.

— Ты ничего не знаешь.

— Ясное дело, не знаю, я ведь был в море и в ваших лагерях не жил.

— Золото!.. Реки цехинов!..

— Дались тебе эти цехины, лучше за парусами последи.

— Я слежу за акулами.

— Ну и оставался бы себе на флагмане, если уж на твою помощь рассчитывать нельзя.

— Я тебе уже сказал: слежу за акулами.

— Ну да!.. Что-то пока ни одной не видно.

— О!.. Еще появятся, не сомневайся.

— Если хочешь взять аркебузу, дай мне хотя бы один пистолет.

— Я сам позабочусь о твоей защите, — упрямо ответил негр. — И огнестрельное оружие будет лежать рядом со мной, а не с тобой. Кто его знает…

Мико тихо выругался сквозь зубы, выровнял латинский парус и кливер и снова уселся за руль.

— Что бы там ни было, но от такого сторожа надо избавляться, — прошептал он про себя.

Хоть ему и пришлось расстаться с аркебузой, у него еще оставался каджар, обоюдоострый палаш из великолепной стали.

Пока он мучительно соображал, как бы избавиться от назойливого попутчика, в море появились какие-то округлые предметы, которые быстро скользили под водой, отбрасывая зловещие отблески.

— Акулы! — крикнул Мико. — Стреляй, или они перевернут шлюпку!

Негр вскочил, схватил оба пистолета и прыгнул на нос, ибо акулья атака готовилась именно оттуда.

— Ах вы, мерзкие твари!.. — крикнул он. — Чума всех морей! Вот я вас!

Поднявшись на узкий полубак, где было трудно держать равновесие из-за волны, что шла с берега, он принялся стрелять. Он стоял спиной к Мико и не мог за ним следить.

— А теперь я сыграю с тобой славную штуку, — прошептал горец.

Он потихоньку отвязал шкот латинского паруса, потянув на себя рей, и резко дернул рулем.

Негр в это время вооружился мушкетом и, чтобы удобнее было целиться, встал на банку.

— Ну, ты как там? — сказал Мико.

Шлюпка внезапно рванулась, парус развернуло встречным ветром, и он повернулся вокруг мачты вместе с реем. Послышался дикий вопль. Рей сбил негра с ног, и тот упал в море прямо на акул.

— Вылезай как знаешь! — крикнул албанец, закрепляя шкот и снова садясь к рулю.

— Убийца! — орал негр, оказавшись среди фосфоресцирующих акульих зубов. — Вытащи меня сейчас же!

— Если хочешь, могу дать тебе пистолет.

— Паша посадит тебя на мачту флагмана, как на кол.

— Не такой я дурак, чтобы к нему вернуться.

— Вернись, каналья, не то я до тебя доберусь и спущу с тебя шкуру!

— Побереги лучше свою от акульих зубов!

У негра за поясом оставались еще два ятагана. Теперь он был уверен, что албанец не сделает глупости и не станет его вытаскивать, а потому вступил с акулами, нападавшими со всех сторон и норовящими откусить ему то руку, то ногу, в отчаянную схватку. Он был могучего сложения и, как все негры, прекрасно плавал и сдаваться сразу не желал. Море вокруг начало светиться: это поднимались со дна ночесветки и медузы. У Мико не хватило мужества отплыть с этого места, и он прекрасно различал шагах в пятидесяти от носа шлюпки тело чернокожего гиганта. Тот подпрыгивал, как морской зверь, изо всех сил рубил ятаганом направо и налево и устрашающе вскрикивал. Но его вопли не производили на акул, этих тигров моря, никакого впечатления.

— Уж лучше на кол, чем в зубы акулам, — пробормотал Мико, взобравшись на носовую банку и светя перед собой фонарем.

Зрелище было ужасное. Акулы уже откусили негру руку, но он еще продолжал отбиваться, рыча, как дикий зверь. Теперь уже Мико, если бы и захотел, не смог бы вытащить его из стаи голодных акул, почуявших запах крови.

— Уж лучше его прикончить, — прошептал он про себя. — Агония будет короче.

На носовой банке дымились два пистолета. Албанец схватил их и выстрелил в направлении негра. В ночной тьме сверкнули две вспышки и раздался вопль, похожий на мычание молодого быка. Мико поднял фонарь и заглянул в воду.

Все акулы исчезли. Они наверняка утащили труп африканца в глубину, чтобы там спокойно его сожрать. Албанец вытер рукавом пот со лба.

— Жуткие мгновения, — произнес он. — Но чтобы защищаться от жестокого турка, который не щадит даже детей христиан, любые средства хороши. А теперь — к греку. Скалы, должно быть, уже недалеко.

Он из предосторожности перезарядил пистолеты, потуже затянул шкоты и сел к рулю, задав каику направление на запад. Лодка время от времени резко взлетала на длинных волнах, идущих от берега и возникавших из-за отката бурунов. Еще с четверть часа грек продолжал путь, а потом вдруг вскрикнул от радости. Несмотря на ночную темноту, он увидел скалы, где прятался Никола. Албанец схватил оба пистолета и выстрелил в воздух. Спустя несколько мгновений на вершине скалы полыхнула вспышка и раскатилось эхо ответного выстрела.

— Давай сюда! — крикнул сверху зычный голос. — Кто ты?

— Мико, албанец!

— Отлично, подожди минутку.

Каик несколько раз вильнул возле скалы, потом, воспользовавшись тем, что буруны на время стихли, быстро подошел к скале.

Раздался голос, за ним другой:

— Мико!

— Никола!

— Подойди еще чуть ближе!..

Албанец не заставил себя долго просить, и грек, вооруженный мушкетом, быстро прыгнул в шлюпку.

— Давай на паруса, Никола, — сказал албанец. — Флотилия паши, наверное, уже вышла из залива Кандии.

— Только флагман?

— Э!.. Не думаю.

— А сын Дамасского Льва?

— Даже и пытаться было невозможно, слишком много народу.

— Я же тебе говорил. А Хараджа?

— Я ее видел. Похоже, она выздоравливает.

— Тигрицы живучие, — заметил грек, покачав головой.

Ветер был благоприятный, сложных маневров не требовалось, и оба могли рассказать друг другу о своих приключениях.

— Должно быть, Господь нас хранил, — сказал грек. — Но мне бы не хотелось еще раз оказаться в такой переделке.

— И мне тоже, — отвечал Мико. — Передо мной все время маячил этот огромный негр, который так смотрел, будто хотел околдовать.

— Однако акулы его сожрали.

— Да, мне повезло. Иначе пришлось бы с ним драться один на один, а каик не приспособлен для резких движений.

— Так ты думаешь, паша попался в сети, расставленные Себастьяно Веньеро?

— Я слышал, как он говорил Харадже, что поедет, но возьмет эскорт.

— Значит, поедет. А маленькая хусифская тигрица будет командовать флотом. Давай-ка еще подтянем шкоты, чтобы быстрее добраться до бухты Капсо. Теперь нам не угрожает никакая опасность.

— Полный вперед, — скомандовал грек.

Он сориентировал паруса и сел на носовую банку, держа между колен мушкет с погашенным фитилем. А фитили пистолетов негра, лежавших на кормовой банке, все еще дымились.

Они прошли уже много-много миль и думали, что никакая опасность им больше не грозит, когда грек, оглянувшись, заметил пляшущую на волнах светящуюся точку. Он в сердцах выругался.

— Слушай, может, христианам на роду написано все время попадать в лапы туркам? — сказал он, быстро заряжая мушкет. — Ты видишь, Мико?

— Я не слепой. Но что это: просто сигнальный огонь или огромный фонарь галеры?

— Нет, на галерный фонарь не похоже, — ответил грек, внимательно всматриваясь в даль. — Откуда выскочил этот корабль? Мы его раньше не встречали.

— Может, это мирное торговое судно с грузом изюма, идущее с Кипра? — сказал Мико.

— Никто не отважится выйти в море, множество малых судов месяцами стоят на рейде в Морее.

— А что, если паша, не доверяя негру, послал нам вслед галиот?

— Нет, это не галиот.

— Тогда что же?

— Очень маленькое судно. Может, фелюка.

— Сколько еще осталось до Капсо?

— Миль пятнадцать, — ответил грек.

— А мы сможем добраться туда раньше, чем этот парусник нападет на нас и возьмет в плен?

— Мы и так идем быстрее, чем можем. На худой конец, высадимся на берег и дойдем до залива пешком. Попадать в руки паше мне очень не хочется.

— Мне тоже, тем более после того, как я убил человека, которого он приставил меня стеречь. Он вполне может посадить меня на мачту своей галеры, как на кол. Нет, этого человека я боюсь.

Грек встал и вгляделся в огонек, который быстро приближался, ярко выделяясь на фоне сумрачного неба.

— Скорее всего, это фелюка, — сказал он.

— Фелюки очень быстроходны?

— Летят, как чайки, мой дорогой Мико.

— Тогда мы точно окажемся в плену.

— Но пока мы еще не попали к ним в руки. Держись ближе к берегу, только следи, чтобы на него не наткнуться.

— А прибой?

— Каик справится. Вперед!

Шлюпка сменила курс и пошла вдоль береговой линии, лавируя между пенными гребнями прибоя. Грек перешел с фонарем на нос шлюпки и высматривал отмели и скалы.

Фелюка тоже подошла вплотную к берегу, видимо решив захватить беглецов.

— Не хочет оставить нас в покое. Просто прилипла.

В это время в темноте сверкнула вспышка и раздался довольно громкий выстрел, но ни грек, ни албанец не услышали звука летящего снаряда.

— Стреляют холостыми, — сказал Никола. — Требуют, чтобы мы остановились, иначе грозятся потопить.

— Из какого орудия стреляют? — спросил Мико.

— Да так, пугают. Это маленькая кулеврина с трехфунтовыми ядрами.

— Если такая конфетка попадет в нас, мы пойдем ко дну.

— Подождем…

Прошла минута. Шлюпка качалась шагах в двадцати-тридцати от берега, сильно рискуя из-за высокого прибоя и обилия мелких скал, о которые разбивались идущие из открытого моря волны.

— Кончится тем, что мы разобьемся о какие-нибудь камни, — сказал Мико.

— Пока я у руля, ничего с нами не случится. Ты следи за отмелями и камнями, а остальное предоставь мне. Шлюпка будет цела.

— Надо бы погасить фонарь.

— Для турок он — хорошая мишень, но ты ведь не кошка, чтобы видеть в темноте. Пусть лучше горит. Что ты увидишь, если его не будет?

— Вообще ничего.

Бабах!

— Ого, еще выстрел!..

Раздался грохот, потом свист, и в нескольких футах, судя по хвосту из раскаленных искр, над мачтой каика пролетело ядро.

— Да раздери их все акулы Средиземного моря, эти турки отлично стреляют! — сказал Мико. — Еще один выстрел — и они расколют нашу шлюпку пополам. Послушайся меня, Никола, загаси фонарь. Уж лучше напороться на берег.

— Пока рано, — отозвался грек, продолжая светить фонарем перед носом шлюпки.

Над фелюкой прогремел еще один выстрел, и ядро, оставляя за собой яркий сноп искр, упало куда-то в полосу прибоя.

— Упадет ближе — снесет нам головы, — сказал албанец.

Но Никола упорно не хотел гасить фонарь.

— Моя голова пока что на месте, — ответил он. — Я чувствую ее вес. На охоту с кулевринами не ходят. Пусть отведут душу и расстреляют все боеприпасы. Прижимайся все время к берегу и не выходи из полосы прибоя. В шлюпку, прыгающую на волнах, очень трудно прицелиться.

— А если она все-таки расколется?

— Доплывем до берега, делов-то… — с непоколебимым спокойствием ответил Никола.

Фелюка действительно была очень быстроходна и приближалась с каждой секундой, пытаясь подойти как можно ближе, чтобы можно было выпустить по шлюпке заряд картечи. Она уже вошла в полосу прибоя, и волны начали сильно бить ей в борта, но скорости она не снизила.

— Что ты сказал, Никола? — переспросил албанец, перекрикивая прибой.

— Что нам ничего не остается, кроме как разбить каик о какую-нибудь отмель и быстро выбираться на берег.

— Тогда я тараню отмель.

— Нет, пока подожди.

Раздался еще выстрел, и над шлюпкой просвистел заряд картечи.

Маленький бушприт снесло напрочь, вслед за ним упал кливер, а потом и рей латинского паруса. Фелюка подошла уже шагов на четыреста и теперь могла стрелять картечью.

— Впереди мель! — крикнул грек. — Направляй туда шлюпку и смотри не растеряй оружие. Оно нам еще пригодится.

Албанец резко рванул руль.

Каик высоко подпрыгнул на волне, сверкавшей медузами и ночесветками, и с размаху ткнулся в песок.

— К берегу!.. Прыгай в воду!.. — крикнул Никола.

Мико схватил оба пистолета и боеприпас и прыгнул в рокочущие волны. Он сильно ударился лбом о край кормы, но устоял на ногах, держа оружие высоко над головой, чтобы пена прибоя не загасила фитили.

— Скорее, Мико! — кричал грек, который уже вылез на берег. — Старайся прятаться за камни, а то тебя накроет и поджарит турецкой картечью.

На берегу вполне было где спрятаться: отвалившиеся куски скал торчали из воды то здесь, то там, образуя настоящие бастионы, которые не прошибла бы даже тяжелая артиллерия. Беглецы миновали отмель и, не обращая внимания на сильный прибой, устремились в это нагромождение камней. Едва они успели укрыться за огромным валуном, как фелюка выпустила по берегу заряд картечи.

— Не послушайся ты меня и немного замешкайся, сейчас в тебе бы оказалось штук двадцать этих пуль. Врачам пришлось бы немало попотеть, чтобы их вытащить.

— А что используют турки как картечь?

— Гвозди и кусочки ржавого железа, которые могут вызвать неизлечимое заражение.

По скалам снова забарабанила картечь, но беглецы были уже в безопасности.

— Зря только порох тратят, — сказал Никола, сохраняя отменное хладнокровие.

— А они не попытаются высадиться на берег?

— Может, и попытаются, но не раньше, чем рассветет. Так что у нас есть часа два передышки.

— Чтобы добежать до бухты Капсо?

— Ну куда ты так торопишься? Здесь мы все равно что за бастионами Кандии.

— Я хочу скорее увидеться с адмиралом и с моим господином.

— Придется им немного подождать. Ты что, хочешь себе ноги переломать на этих скалах? Подождем, пока начнет светать.

Они притаились за огромной каменной плитой, которую не смогли бы разрушить даже турецкие бомбарды.

Фелюка подошла совсем близко к берегу и палила картечью наугад, поскольку никто из экипажа не мог видеть, куда делись двое беглецов. Гвозди и кусочки железа, как плети, хлестали по скалам, со свистом ударяясь о камни. Грек и Мико остерегались открывать ответный огонь, ибо у Николы была только аркебуза, а у албанца только пистолеты, что остались от негра. Но они были хороши при стрельбе с близкого расстояния, а для артиллерийской пальбы не годились. Грек подождал, пока фелюка выстрелит раз пятнадцать-двадцать, а потом сказал:

— Дай-ка мне один пистолет, запали фитиль аркебузы, и пойдем. Если с рассветом они высадятся на берег, то наверняка нас убьют. Хорошенько смотри себе под ноги и старайся не падать.

— Я же горец, — ответил Мико. — Могу пройти по гребню любой горы.

— Дождемся следующего выстрела — и бегом!

Долго ждать не пришлось. Фелюка, видимо потеряв надежду попасть в беглецов, стреляла непрерывно, с интервалом в несколько минут.

— Вперед, Мико! — крикнул грек.

Беглецы выскочили из укрытия, которое спасало их от шквала гвоздей, и, хотя видно было еще очень плохо, ринулись верх по скалам и, поднявшись метров на сто, быстро спрятались за огромным камнем.

— Больше ни шагу вперед, Мико, если тебе дорога жизнь. Вот увидишь, они начнут стрелять по верхам.

Почти сразу раздался выстрел, и заряд картечи ударил в скалу метров на двадцать выше того места, где они сидели.

— Вот канальи! — крикнул албанец. — У них что, есть кто-то, у кого глаза, как у кошки? Картечь нам просто пятки подрезает.

— У нас есть еще одна возможность выиграть время, пока они перезаряжают орудие, — отозвался грек. — Главное, ноги не переломай, а за остальное отвечаю я.

И они, задыхаясь, снова полезли наверх. Беглецов не оставлял страх, что очередной выстрел их все-таки настигнет и изрешетит, но они выиграли еще сотню метров. До вершины оставалось шагов двести, еще одна перебежка — и они вполне могли до нее добраться.

— Ложись, Мико! — крикнул грек.

За командой сразу раздался выстрел злополучной кулеврины, и град картечи просвистел еще выше.

— Нет, они что, действительно видят в темноте? — спросил взволнованный албанец.

— Да ну! Просто палят наугад. Видно, решили, что мы попытаемся спастись на вершине.

— А как тебе удается угадать, когда они выстрелят? Только ты предупредишь — тут же выстрел.

— Я ведь тоже был артиллеристом, — ответил Никола. — И знаю, сколько времени требуется на перезарядку орудия.

— Ну что, полезли дальше?

— Нет, переждем тут, за скалой, сюда картечь не долетит. Посмотрим, поменяли турки прицел или нет.

— Что, если на рассвете они высадятся и бросятся за нами в погоню по берегу?

— Вполне возможно, Мико. Наверное, капитан фелюки получил приказ идти вслед за каиком и не спускать с него глаз. И теперь он сделает все, чтобы схватить нас среди скал.

— А сколько человек могут находиться на таких парусниках? — спросил албанец.

— Как правило, дюжина, для таких маневренных кораблей большого экипажа не нужно.

— Если занять позицию за скалой, мы, с твоей аркебузой и моими пистолетами, от дюжины, пожалуй, отстреляемся.

Бум!.. Кулеврина с маленького парусника на этот раз выстрелила не картечью, а ядром. Чугунное ядро весом фунта четыре ударило в скалу шагах в ста от беглецов, не причинив им никакого вреда.

— На прочность проверяют, — сказал грек. — Вперед, Мико, еще одна перебежка, пока они перезаряжают.

Они бросились в ущелье, которое, возможно, промыла вода, и быстро поднялись еще выше, достигнув наконец вершины береговой гряды, поднимавшейся над морем не больше чем метров на триста.

— И что теперь? — спросил Мико, без сил повалившись на землю после таких перебежек.

— Дождемся рассвета. В такой темноте передвигаться невозможно. Туркам, чтобы добраться сюда, надо будет немало попотеть: у них ноги не такие крепкие, как у критян или албанцев.

Еще одно ядро, жутко завывая на лету, пролетело у них над головами и разбилось о скалу, как и все прочие.

— Ты видишь фелюку, Мико? — спросил грек.

— Фонарь различаю, а корпус — нет.

— А она ведь должна быть совсем близко от берега.

— И я так думаю.

— Передохнем минут пять, а потом хоть тебе ядра, хоть картечь, а надо уходить. Постараемся все время держать дистанцию между нами и турками.

— Ты сможешь найти бухту Капсо?

— Надо идти все время берегом, — ответил грек. — Запали фитиль моего мушкета, и отправимся. Тут берег не такой каменистый, и мы сможем идти гораздо быстрее.

— Пошли, Никола?

Грек не ответил. Он подался вперед, наставив аркебузу, и, казалось, к чему-то прислушался.

— Что там, Никола? — спросил албанец, быстро схватив пистолеты.

— Они идут.

— Что, уже высадились?

— Думаю, да.

— Останемся здесь?

— Да, здесь мы хорошо защищены и от ядер, и от картечи. Смотри в оба.

Албанец выглянул из-за скалы, которая их защищала, и бросил быстрый взгляд на берег. Ему показалось, что наверх ловко, как кошки, лезут несколько теней.

— Да, это турки, — сказал он.

— Ты их видишь?

— Довольно хорошо.

— Стреляй из твоих паршивых пистолетов. Аркебузу я пока поберегу.

— Погоди немного, дай их получше увидеть.

— Они уже близко?

— Думаю, шагах в пятнадцати.

— Не промахнись, Мико.

Албанец крепко стиснул в обеих руках пистолеты злополучного негра и выстрелил. Послышались два вскрика, потом ругательства, потом грохот раскатившихся камней. Турки бросились бежать. Кулеврина была уже готова к выстрелу, с риском уничтожить тех, кого выслали вперед, однако выпущенное ядро ушло слишком высоко и никому вреда не причинило.

— Ну и артиллеристы! — сказал Никола. — Картечью надо было стрелять. Кулеврина может убить и своих, и чужих. Согласен, экипаж насчитывал двенадцать человек, с капитаном тринадцать, но теперь у нас на хвосте уже десять.

— А ты думаешь, я убил этих двоих?

— При вспышке пороха я разглядел, что они упали и покатились куда-то по скалам. Приятель, а в Албании неплохо стреляют.

— Мы живем с ружьями наготове: турки могут напасть неожиданно, и потому все стараются стать отличными стрелками, ну в крайнем случае сносными.

— А теперь давай вставай, и пойдем к бухте Капсо. Мне что-то не хочется, чтобы с рассветом нас тут обнаружили.

Албанец перезарядил пистолеты и зашагал вслед за греком, который быстро шел вперед, преодолевая последние скалы.

— Хоть и с опозданием, но придем, — сказал Никола.

— С турками на хвосте?

— Да пусть их. Как видишь, мы вполне способны за себя постоять.

Фелюка продолжала стрелять, чередуя то картечь, то ядра, но беглецы уже не обращали внимания на обстрел. Оказавшись на достаточно ровной поверхности, они пустились бегом, хотя и не очень понимали, куда бегут: до рассвета оставалось еще несколько часов. Они пробежали так минут пятнадцать под летящими из кулеврины ядрами, потом остановились, чтобы перевести дух. Открытое место кончилось, и они снова оказались внутри полуразрушенных скал. Можно сказать, теперь им повезло, потому что ни один снаряд, пущенный с моря, не мог их достать.

— Скорее! Скорее! — подгонял Никола, то и дело поглядывая на небо, словно боялся, что рассветет уже совсем скоро.

И они бежали и бежали, а вслед им с пугающей частотой неслись выстрелы.

Минут через двадцать они снова остановились на вершине гряды. С одной стороны шумело море, с другой — в заброшенных полях стрекотали кузнечики.

— Что будем делать дальше, Никола? — спросил албанец.

— Надо чуть передохнуть, — ответил грек.

— А бухта?

— До нее довольно далеко.

— А если турки нас схватят прежде, чем мы туда доберемся?

— Ну, знаешь, у нас тоже сильные ноги.

— О чем я жалею, так это о том, что не сумел выкрасть сына Дамасского Льва.

— И был бы ты сейчас заколот либо сидел бы на колу, либо тебя порубили бы на куски саблей, как колбасу.

— Да я и сам понимаю, Никола. Но хотел бы я знать, чем кончится наша авантюра.

— Паша, конечно же, явится на встречу, а венецианский адмирал, конечно же, не упустит возможности навязать ему бой. А там будет видно.

— Значит, мы не поедем в Хусиф?

— Думаю, поедем, — ответил грек. — Мы ведь должны вызволить еще и отца Дамасского Льва.

— А ты знаешь этот замок?

— Да, я там был.

— Он хорошо охраняется?

— Да там больше женщин и негров, чем охраны, а эти побегут при первых звуках канонады.

— И ничего получше? Жаль, там нет Хараджи.

— Кто ее знает? — отвечал грек. — Но я бы хотел схватить ее прямо в этом гнезде падальщика.

— Посмотрим, — сказал Никола. — Чего нам действительно сейчас не хватает, так это завтрака. Ты не помнишь, когда мы вчера ужинали?

— Ты зря жалуешься, — ответил Никола. — Погляди-ка, вон какой дивный виноградник, гроздья прямо до земли свисают. А у меня в карманах завалялось несколько сухарей. У критских крестьян другого завтрака и не бывает. А они все здоровые и крепкие и вовсе не голодные. Пошли со мной.

— Фитили пистолетов загасить?

— Это было бы опрометчиво, — ответил грек. — Никогда не знаешь, с какой стороны появятся эти турецкие псы. Так можно и в засаду угодить.

Они спустились с гребня на опустошенные поля, которые простирались за прибрежными скалами, насколько хватало глаз. С осторожностью, но довольно быстро они достигли того виноградника, который обнаружил грек, и нырнули в него. Листья разрослись так пышно, что человека внутри было совсем не видно с расстояния нескольких шагов. Албанец и грек улеглись в борозду и начали опустошать лозу, клонившуюся под тяжестью великолепных гроздьев, настолько спелых, что ягоды уже начали падать.

— Эй, ты ничего не видишь? — спросил Никола.

— Вижу у себя перед самым носом шикарную гроздь.

— Ну и ешь, и ничего не бойся, и закусывай сухарем, что я тебе дал.

— А если придут турки и не только завтрак отберут, но и кожу снимут?

— Мы их прогоним из наших владений выстрелами из аркебузы и пистолетов. Хозяина этого виноградника убили, как и многих других крестьян, и мы можем считать его своим, пока не объявятся наследники.

— Их тоже перебьют, — заметил Мико.

— Возможно, — ответил грек.

Они наелись винограда и сгрызли по нескольку сухарей. Вокруг никого не было видно, и кулеврина маленького парусника молчала. Путники отправились дальше, держась все время под защитой густой листвы виноградника. Наступившая тишина греку не понравилась и не успокоила его.

— А что, если они все высадились на берег и бросились за нами в погоню? — спрашивал он себя. — Я бы сейчас предпочел услышать свист картечи у себя над головой.

Пробираясь по бороздам, прячась в густой листве, они прошли с добрую милю и вдруг снова очутились среди скал.

— Ну если турки на нас выйдут, скалы послужат нам заслоном, — сказал Никола албанцу.

— Здесь будет нелегко пройти.

— Можно подумать, в горах Албании ходят по персидским коврам!

— Да нет, приятель.

— Тогда хватит ныть, и пошли.

В этот момент где-то очень близко с моря раздался выстрел из кулеврины.

— Да пропади он пропадом, их Магомет! — вскричал Мико. — Они что, шли за нами?

— Похоже на то, — просто ответил грек.

— Значит, они знают, что мы идем в бухту Капсо?

— Я в этом не сомневаюсь.

— И отделаться от этих пиявок мы не можем?

— Потом будет видно. А пока что спрячься за скалой и отдыхай. Пропустим фелюку вперед.

— А она потом вернется и запросто нас ухлопает. Видишь, звезды начали гаснуть. Когда взойдет солнце, они будут стрелять точнее.

— Куда стрелять? В скалы? Напрасная затея.

— А что, если часть экипажа гонится за нами по берегу?

— Вот это мне и хотелось бы знать. Останемся здесь, пока не рассеется темнота.

Светало очень быстро. Горизонт розовел, пронизанный первыми лучами солнца. Никола встал, чтобы определить, где они находятся, и тут же выругался.

— Такого сюрприза я не ожидал, — сказал он.

Виноградники кончились, вместо них впереди виднелись жуткого вида обрывы, абсолютно непроходимые. Со стороны моря продолжался все тот же высокий скалистый берег, который рассекали широкие расщелины.

В эти-то расщелины и могла стрелять кулеврина с маленького турецкого парусника.

— Что ты говоришь, Никола? — спросил албанец.

— Что до бухты Капсо нам придется добираться по этим буеракам. Пойдем берегом.

— А кулеврина?

— Как выстрелит — будем пригибаться. Не надо терять время: я уверен, что часть экипажа послали за нами в погоню.

— Я тоже в этом убежден.

Они заменили ружейные труты, запалили их и быстрым шагом отправились дальше, ловко карабкаясь вверх по скалам. Добравшись до вершины, они сразу увидели примерно в сотне шагов от берега турецкий парусник.

— Они шли за нами, — сказал Мико. — Либо у этих негодяев кошачье зрение и они даже ночью все видят, либо у них собачий нюх.

От носа фелюки отделилось облачко дыма, и раздался выстрел. Мико и грек, которые находились как раз напротив расщелины, прижались к земле. Ядро улетело куда-то за обрыв, подняв тучу пыли.

— Бежим скорей! — крикнул грек.

— Да куда бежать? Ты что, не видишь, нас настигают четверо людей!

— Мусульмане?

— Как сам Магомет, а может, даже больше.

— Придется дать бой.

Они, как за баррикадой, залегли за скалой, которая защищала их от выстрелов с фелюки, и стали ждать. По труднопроходимому скалистому берегу, поминутно останавливаясь и прячась за камнями, осторожно шли четверо турок. От зажженных фитилей их аркебуз шел дымок. Теперь, когда берег освещало солнце, кто были эти люди, сомневаться не приходилось.

— Дай-ка аркебузу, — сказал грек.

— Я тоже хорошо стреляю.

— Еще настреляешься.

Он вскинул тяжелое оружие и, когда с фелюки полетело очередное ядро, крикнул во весь голос:

— Кто идет? Турки или христиане?

В ответ раздался взрыв хохота, и один из четверых сказал товарищам:

— Да кто же смог бы надеть нам на грудь этот проклятый крест? Нет, канальи, с нами Полумесяц, и сейчас мы вам покажем, как наш пророк нас хранит!

Кто знает, как долго продолжалась бы эта перепалка, если бы ее не прервал внезапный выстрел из аркебузы. Турок, взятый греком на мушку, отскочил назад, взмахнул руками, отшвырнул в сторону аркебузу, из которой так и не успел выстрелить, а потом упал, как поваленное ветром дерево, и больше уже не встал. Его спутники, видимо испугавшись такой точности попадания, вместо того чтобы броситься вперед, съежились за камнем и кричали оттуда:

— Христианские псы!.. Мы сдерем с вас шкуры!

Прогремели еще два выстрела, и двое турок рухнули замертво в своем укрытии.

— Молодец, Мико! — крикнул Никола, подходя к нему с заряженной аркебузой.

Но оружие было уже ни к чему. Врагов перед ними не осталось, последний выживший турок удирал в буераки, как заяц.

— Оставь его, пусть бежит, береги заряды, — сказал Мико, увидев, что тот поднял аркебузу.

— Ты прав, приятель, — ответил грек. — Пусть только попробует разбойничать на острове. Любой из критян, кому он попадется навстречу, прикончит его.

В этот момент с кулеврины снова выстрелили, и ядро, как и раньше, пролетело сквозь расщелину и с протяжным свистом скрылось вдали.

— Бежим, пока они перезаряжают, — сказал грек, вылезая на самый гребень. — Аркебуза здесь нас не достанет.

Фелюка подошла ближе к берегу и, хотя прибой усилился и возле берега было полно мелких скал, начала лавировать под ветер.

Увидев, что двое беглецов с ловкостью серн прыгают по гребню, команда принялась свирепо вопить, пытаясь заставить их остановиться. Потом заговорили аркебузы, пока кулеврина была еще не готова. Однако, как и предвидел грек, пальба была впустую. Снаряды падали на полдороге, поскольку оружие не обладало нужной дальностью огня.

Друзья ловко преодолели три или четыре расщелины, сквозь которые их еще могли достать ядра, пущенные из кулеврины, и остановились.

— Пусть теперь нас поищут и попытаются взять на мушку, — сказал Никола. — Теперь им нас не взять.

— Если только не угробят нас картечным градом, — отозвался Мико.

— Картечь сюда не долетит. Да и ядра с трудом поражают цель, если их выпустить из тяжелого орудия. Ого, снова запели, канальи!

Послышался выстрел из кулеврины, и ядро начисто снесло оконечность скалы в нескольких шагах от беглецов.

— Разрази меня гром! — вскричал албанец. — Вот это наводчик! Сквозь скалы нас разглядел!

— Разнес и ядро, и скалу в пух и прах! — ответил грек. — Давай еще перебежку, пока они заряжают.

Они снова выскочили на гребень и понеслись вперед, не обращая внимания на крики турок. И такой рискованный маневр они осуществили еще раз пять, увертываясь от ядер, как вдруг до их ушей долетели звуки громкой канонады.

— Бортовой огонь!.. — крикнул грек. — Что происходит? Паша, что ли, явился?

— Это Лев Святого Марка пришел нам на помощь! — сказал Мико. — Гляди!.. Гляди!..

Большая галера, вся еще в дыму от выстрелов, обогнула высокий мыс и на полной скорости неслась на фелюку. От абордажа ей было уже не спастись.

— Да здравствует Венеция! — завопил Мико, размахивая беретом.

С галеры, на которой гребцы изо всех сил налегали на весла, раздался второй выстрел из бортовых орудий. Бедная фелюка, прошитая снарядами по ватерлинии, с минуту еще качалась на волнах, словно подхваченная вихрем, потом перевернулась мачтой вниз и быстро исчезла под водой.

— Спокойной ночи!.. — крикнул Мико, вылезая на гребень, который уже не могла разнести в пух и прах кулеврина маленького парусника. — Привет от меня пророку и всем гуриям мусульманского рая! Отдохните на десятиметровой глубине и обороняйтесь теперь от крабов!

Венецианская галера тем временем медленно подходила к фелюке, болтавшейся на воде килем вверх. От нее отчалила большая шлюпка и направилась к берегу. Мико и грек, уверенные, что они в безопасности, стали спускаться к воде, время от времени крича что есть мочи:

— Христиане! Христиане!

Венецианцы не решились выстрелить, хотя у них на борту и имелись орудия, способные одним залпом уничтожить беглецов. Помогая друг другу, Мико и грек наконец добрались до прибрежной полосы.

Шлюпка как раз вставала на завозный якорь, чтобы ее не разбило прибоем.

— Кто вы такие? — спросил командир, в то время как с полубака на них смотрел ствол заряженной кулеврины.

— Христиане. Мы возвращаемся из Кандии с важным известием для Себастьяно Веньеро! — крикнул грек. — Я Никола, отступник!

— Мы тебя знаем, — отозвался капитан галеры. — Я видел тебя как-то вечером на борту флагмана.

— Подходите к берегу!

Матросы рывком вытащили завозные якоря и в несколько гребков вывели шлюпку к скале, где прибой был слабее.

— Садитесь! — крикнул капитан галеры.

Мико и Никола не заставили повторять приказ и прыгнули в шлюпку под громкие приветствия и крики «ура!».

Хотя венецианская эскадра и подвергалась риску неожиданной атаки со стороны османских кораблей, она не двигалась с места. Чтобы принять решение, дожидались возвращения Николы и Мико. Но предусмотрительный Себастьяно Веньеро не преминул выслать в море пару кораблей-разведчиков, и, как мы видели, это была хорошая идея. После того как отважный албанец, отправившись в залив Кандии, передал письмо Али-паше, Мико и Николе вряд ли удалось бы увернуться от всех выстрелов с фелюки. Когда их, спасенных, привезли на флагманскую галеру, адмирал обедал вместе с Дамасским Львом, которому отвели почетное место, и с высокими офицерскими чинами.

— Удалось передать письмо? — спросил адмирал, быстро встав, хотя рана все еще мучила его.

— Паша обещал прибыть, — ответил албанец.

— На флагмане?

— О, этого я не знаю, синьор адмирал. Этим людям нельзя доверять, даже когда они обещают.

— Но ты уверен, что он сюда явится?

— Этот проклятый алжирец слишком смел, чтобы испугаться ловушки.

— Ты видел, как галеры снимались с якоря?

— Нет, синьор адмирал.

— Если он планирует на нас напасть, то сделает это нынче вечером. Али любит ночные сражения, это его конек. Ладно, пусть явится, с Божьей помощью попытаемся его одолеть. Ах!.. Если бы я мог взять его в плен!..

— И что бы вы с ним сделали? — спросил Мулей-эль-Кадель.

— Предложил бы обменять на вашего сына, и даже Хараджа не отказалась бы от такого обмена, несмотря на всю ненависть к вам.

— Но явится ли он? Вот в чем вопрос.

— А ты что скажешь, Мико? — спросил адмирал.

— Я думаю, явится, синьор.

— А о моем сыне у тебя никаких известий? — спросил Мулей-эль-Кадель.

— Мне известно, что он все еще на борту галеры. Я ничего не смог сделать для мальчика.

— Я тебя и не упрекаю, — сказал Дамасский Лев. — Ты и так проявил необычайную смелость, передав паше письмо.

— Это пашу наверняка и разозлило, — заметил Себастьяно Веньеро.

— Да, он был похож на дикого зверя, сбежавшего из пустыни.

— Пора заканчивать обед и готовиться к сражению, — заключил адмирал.

Он снова встал и посмотрел на небо. На нем появились легкие облачка, посланцы сирокко, от которого в Средиземноморье только и жди каких-нибудь сюрпризов.

— Ночь будет очень темная, — сказал он, нетерпеливо махнув рукой. — Похоже, Полумесяц лучше защищает мусульман, чем Крест — христиан. Не знаю, что и сказать. Нас много, и все мы храбрые воины, но, если мы увидим, что не в состоянии выдержать натиск, будем прорываться сквозь галеры Али-паши на веслах.

— Чтобы искать убежища в Адриатике?

— Нет, Мулей-эль-Кадель. Если нам не удастся сразу спасти вашего сына, мы отправимся в замок Хусиф и потребуем, чтобы гарнизон выдал вашего отца. Не выдадут — разрушим замок дотла. У меня приказ оставаться в этих водах для помощи христианам, и я не покину ни Крита, ни Кипра.

Потом, обращаясь к своим офицерам, которые еще не встали из-за стола, он добавил:

— Пусть нынче вечером ни одна галера не опускает становой якорь: мы должны иметь возможность в любой момент сняться, чтобы принять бой или уйти от него. Передайте мой приказ экипажам и прежде всего мастерам.

— Итак, — сказал Дамасский Лев, когда им подали кофе и зажженные трубки, — похоже, вы не уверены, адмирал, что сумеете дать паше отпор?

— Если он явится на одной только флагманской галере, я первым пойду на абордаж, несмотря на раненую ногу, — отвечал отважный венецианец. — Сегодня ночью много чего случится и будет потрачено много пороха. Повремените, пока я оценю силы противника.

Допив кофе и докурив трубки, офицеры разошлись, чтобы проверить орудия, пороховые погреба и весла гребцов: в нужный момент все должно быть готово к броску на абордаж. В течение дня в водах Капсо не появилось ни одного парусника. Подойти незамеченным не мог никто, поскольку вдоль берега курсировали быстроходные галеры, готовые пустить в ход кулеврины. Однако Себастьяно Веньеро встревожило это отсутствие турецких парусников.

— Не может быть, чтобы Али-паша, всегда такой осторожный, не выслал вперед разведчиков, чтобы проверить наши силы. Нам готовят сюрприз, и сюрприз ужасный. Ну так что ж? Мы здесь, чтобы сражаться во славу Льва Святого Марка, пока мы в силах сжимать в руке шпагу и держать щит.

Наконец солнце село, но на потемневшем горизонте не сверкнуло ни одного огонька, означавшего приближение мусульман.

Может, паша передумал и предпочел спокойно оставаться на флагманской галере, чтобы испытывать какую-нибудь новую бомбарду, расстреливая стены осажденного города?

— Что вы на это скажете, синьор Веньеро? — спросил Дамасский Лев, подходя к доблестному венецианцу по высоким и широким шканцам галеры. — Может, мы ждем впустую?

— Нет, синьор Мулей. На письме были печати султана, и думаю, что даже паша не осмелится нарушить приказ константинопольского двора. Нарушивший рискует получить элегантную серебряную шкатулку, может даже с резьбой, а внутри будет лежать черный шелковый шнурок. Вы, Мулей-эль-Кадель, прекрасно знаете, что это означает, даже если в шкатулке нет никакого предписания.

— Мне тоже посылали такую шкатулку, — ответил Дамасский Лев. — Но я не использовал удавку по назначению, и теперь она мне служит, чтобы потуже затягивать пояс и не растерять оружие.

В этот момент с рея латинского паруса послышался голос:

— Вижу огни на востоке!

— Много? — спросил адмирал.

— Пока непонятно.

— Это большие фонари галер или сигнальные огни галиотов или фелюк?

— Фонари галер.

— Посмотри хорошенько и сосчитай.

— Четыре.

— И все?

— Пока больше не вижу.

Адмирал повернулся к Дамасскому Льву:

— Меня удивляет, что паша прибыл с такими незначительными силами. Хотя надеяться на то, что он прибудет только на флагманской галере, тоже не приходилось.

— Даем сражение? — спросил Мулей-эль-Кадель.

— И без промедлений, хотя я все же опасаюсь ловушки. Однако наши галеры более маневренны, чем турецкие, изношенные в дальних походах, и, если мы увидим, что дело принимает серьезный оборот, будем прорываться на веслах и отстреливаться из всех орудий.

Он поднес ко рту рупор, с помощью племянника поднялся на капитанский мостик и крикнул голосом, который отнюдь не утратил своей мощи:

— Все по местам! Готовься к бою! Даем сражение Али-паше!

В течение нескольких минут на венецианских галерах царило лихорадочное возбуждение. Из канатных бухт и толстых досок в срочном порядке возводились заграждения между полуютом и грот-мачтой, чтобы при абордаже османы не могли сразу завладеть штурвалом; по палубе с грохотом перетаскивали орудия, меняя их расположение, и матросы соперничали в скорости с аркебузирами. Надсмотрщики трюмов ринулись вниз, к гребцам, прикованным по трое к каждой банке.

— Закусить заглушки![34] — кричали они, со свистом размахивая хлыстами. — Умрите на месте, но чтоб ни одного стона!

В половине одиннадцатого восемь галер покинули рейд и отправились навстречу мусульманам. Впереди шла флагманская галера с Себастьяно Веньеро, Дамасским Львом и лучшими офицерами эскадры на борту.

Ветер почти совсем стих, и широкие латинские паруса спустили, чтобы они не мешали при обороне. Слаженной и мощной работы гребцов вполне хватало, чтобы заменить неравномерную, зависящую от ветра тягу парусов. Себастьяно Веньеро матросы вынесли на руках на полуют под охраной тридцати аркебузиров и пятидесяти алебардщиков, и оттуда он внимательно следил за движением мусульманских галер. Паша подходил медленно, держась ближе к берегу, словно вовсе не спешил вступать в борьбу.

— Этот мошенник не один, — сказал вдруг адмирал Мулею-эль-Каделю, когда двенадцать кораблей подошли к ним на пушечный выстрел. — Я более чем уверен, что в каждой маленькой бухточке прячутся еще корабли, готовые атаковать нас, как только мы начнем бой.

Тут артиллеристы, в особенности на венецианских галерах, открыли яростный огонь, и поднялся такой грохот, что матросы не слышали команды офицеров. А тем временем гребцы, накануне получившие по изрядной порции кипрского вина, под безжалостными ударами хлыстов, изо всех сил налегали на весла так, что цепи ходили ходуном. Они были набраны по большей части из преступников или пленных турок, и никто из них не мог разговаривать, ибо у каждого во рту торчала пробковая заглушка. Зато надсмотрщики орали во всю глотку, бегая по проходу между банками, хлеща направо и налево и оставляя на спинах гребцов глубокие кровавые рубцы:

— Нажми! Шевелитесь, канальи, а не то мы велим дать по вам картечью!

Венецианские галеры шли очень быстро и вскоре оказались в тех водах, где находилась мусульманская эскадра. Она уже развернулась в боевом порядке, и все палубы и надстройки заняли арбалетчики, а не аркебузиры. Адмиральский флагман собрался уже атаковать флагман паши, когда над всеми капитанскими мостиками разнесся зычный голос:

— Остановитесь! Стойте!

Это кричал Себастьяно Веньеро. Он не ошибся, когда заподозрил, что алжирец готовит ему ловушку, и вовремя заметил, как из потайного фьорда, скрытого за двумя мысами, вышли десять или пятнадцать солидных галер. У всех на полуютах горели большие фонари, и это означало, что придется иметь дело с боевыми кораблями.

— Курс на север! — крикнул адмирал. — Стреляйте со шканцев!

Восемь галер флота республики разом остановились, развернулись, непрерывно стреляя из кулеврин и аркебуз, и двумя линиями стали быстро отступать. Увидев, что добыча уходит из-под носа, мусульмане разразились свирепыми воплями и принялись стрелять и метать стрелы, но было уже поздно. Их корабли, сильно потрепанные после долгого плавания в теплых водах, не могли соперничать с венецианскими, созданными для гонок и преследования.

— Не люблю поворачиваться к противнику спиной, — сказал Себастьяно Веньеро Дамасскому Льву. — Не привык я к этому, но у Светлейшей республики нет другой боевой группы кораблей, способной на серьезные действия. Мне хотелось бы сохранить свои экипажи.

— Куда мы движемся? На Морею?

— О нет, я не забыл, мой доблестный воин, что в замке Хусиф томится ваш отец.

— И вы хотите попытаться его освободить!.. — вскричал дамаскин.

— Освободить вашего сына мы пока не можем, значит позаботимся о вашем отце, — ответил адмирал. — И потом, мне всегда хотелось увидеть, как замок Хусиф будет сровнен с землей. Берегитесь ядер, Мулей. Хотя еще немного — и они перестанут долетать до наших палуб, потому что наши корабли летят, как морские ласточки.

После неудачного маневра мусульманские галеры попытались пуститься в погоню, стреляя из всех носовых орудий, но минута за минутой безнадежно отставали, хотя надсмотрщики палками избивали гребцов до крови. Теперь корабли стреляли только из длинных охотничьих кулеврин, потому что ни аркебузы, ни арбалеты для такого расстояния не годились. Еще с полчаса венецианцы и османы вели перестрелку, не нанося друг другу серьезных повреждений, поскольку целиться в корабль, идущий на веслах, почти невозможно. Затем огонь постепенно начал затихать и наконец прекратился. Восемь венецианских галер вышли за пределы дальности выстрелов и быстро двинулись на восток, держась милях в пяти от берегов острова.

— Ну вот все и кончилось, — сказал адмирал Дамасскому Льву. — На данный момент хозяева в море мы, а Али-паше лучше бы вернуться к себе в Кандию и продолжить испытывать новые бомбарды.

Всю ночь венецианские галеры двигались с большой скоростью, не тратя порох, чтобы не расстрелять его впустую, и с первыми лучами зари миновали воды Кандии, отойдя миль на пятнадцать.

Мусульмане же, сильно отстав и потеряв всякую надежду их захватить, то ли остановились, то ли ушли в какой-нибудь фьорд. Над морем летали птицы, но не было видно ни одного паруса. Проходя мимо Кандии, венецианцы старались держаться вдали, поскольку на рейде стояли еще двести пятьдесят галер паши. Но даже на таком расстоянии ветер доносил до них грохот минометов и бомбард, бьющих по последним защитникам несчастного города.

Был момент, когда смельчаков, посвятивших свои жизни Кресту, посетила мысль сменить курс и атаковать мусульманскую эскадру, но Себастьяно Веньеро, который старался сохранить для республики свои несколько кораблей, отдал решительный приказ продолжать двигаться к Кипру. И восемь галер с поднятыми парусами и красными штандартами с золотым Львом Святого Марка на мачтах воспользовались задувшим ветром, чтобы максимально далеко отойти от бегов Крита. Теперь опасность им не угрожала: галеры паши на горизонте не появились, а в портах Кипра не было большого скопления мусульманских кораблей. Весь день восемь галер ни на минуту не прекращали движения полным ходом, затем, перед заходом солнца, снова выстроились в линию, загасили фонари и снизили скорость до средней, чтобы дать передышку несчастным гребцам, которые весь день орудовали длинными, тяжелыми веслами, не получая за это ничего, кроме побоев. Адмирал произвел необходимые расчеты на карте и вышел на шканцы, пригласив к ужину только Дамасского Льва.

— Прежде чем атаковать Хусиф, нам есть о чем поговорить, — сказал венецианец. — Вы ведь бывали в этом замке?

— Да, адмирал, был вместе с Николой.

— С отступником?

— Когда мне удалось оттуда бежать вместе с женой, он был с нами, но он бывал там и раньше.

— С Капитаном Темпестой?

— Да, адмирал.

Себастьяно Веньеро послал юнгу за греком, и тот не замедлил явиться в сопровождении албанца, с которым они теперь стали неразлучны.

— Сядь напротив меня, — сказал Себастьяно Веньеро. — Не пугайся, это я сейчас адмирал, а раньше я был простым морским офицером, который не давал туркам спуску в Рагузе и в Дураццо. Дамасский Лев сказал мне, что ты бывал в Хусифе, в логове Хараджи.

— Да, синьор адмирал, вместе с христианской герцогиней, которая разыскивала виконта ЛʼЮссьера.

— Замок хорошо защищен?

— Два ряда террас с кулевринами и два небольших форта возле пристани.

— Атаковать неожиданно не получится?

— Нет, замок расположен слишком высоко, и ни один корабль не подойдет незамеченным.

Адмирал досадливо поморщился, потом посмотрел на Мулея-эль-Каделя, который курил чубук, и спросил:

— Что скажете?

— Скажу, что с турками лучше прибегать к коварным приемам. Печать султана все еще у вас?

— Я же вам говорил, что у меня их даже две.

— Значит, все будет в порядке.

— Что вы имеете в виду?

— Напишем от имени султана письмо со срочным распоряжением под страхом смерти принять в Хусифе посланцев Али-паши.

— И кто будут эти посланцы?

— Я, Никола, Мико и те смельчаки, которые захотят с нами пойти. Если удастся попасть в замок, мы легко справимся с теми немногими охранниками, что оставила Хараджа, и женщинами, что населяют гарем и гуляют в садах. Будь здесь Метюб, было бы другое дело, но, похоже, капитан еще долго будет вспоминать мой укол и увидимся мы не скоро.

— Прекрасная идея, — сказал адмирал. — Я буду сопровождать вас до Хусифа только на одном корабле, чтобы не вызвать подозрений, но пойду следом на расстоянии, ибо туркам доверять нельзя. А по вашему сигналу подойдем мы все и, если Хусиф не пожелает сдаться, сровняем его с землей выстрелами из кулеврин. Мне очень нравится эта операция, она напоминает операцию при Дураццо, а ее я завершил успешно.

— Приготовите мне письмо?

— Оно будет готово раньше, чем мы увидим Хусиф. Я пошлю с вами четверых офицеров, которых мы переоденем турками и которые лучше меня говорят на вашем языке. Они в нужный момент окажут помощь. Всегда могут быть какие-нибудь неожиданности.

— А дальше?

— А дальше, убедившись, что с вами все в порядке, в замок войдем мы. Вам и вашим друзьям надо будет только перебить стражу и опустить подъемный мост.

— Дело нехитрое, — сказал Никола. — Я знаю все рвы и знаю, где расположены мосты.

— Значит, договорились?

— Да, синьор Веньеро, — сказал Мулей-эль-Кадель.

— Ну, раз бояться нам нечего и корабли паши остались в заливе, тогда отходим от берегов Крита и берем курс на этот проклятый замок Хусиф.

Спустя двое суток маленькая эскадра венецианских галер, пройдя вдоль северного берега Крита, вошла в зону видимости Кипра. Однако якорь бросили довольно далеко от берега, чтобы избежать погони. Мощный замок, который никто не мог взять приступом из-за его местоположения, появился как желтое пятнышко, еле различимое на фоне глубокой синевы горной цепи. Подходить ближе было опасно, поскольку Дамасский Лев и его спутники рассчитывали появиться там неожиданно. Адмирал велел спустить на воду с флагманской галеры большую шлюпку, способную вместить двадцать человек, поставить на носу два камнемета, а на корме водрузить турецкий флаг. На шканцы адмиральского флагмана поднялись Мулей-эль-Кадель, Мико, Никола и с ними четверо венецианских офицеров, переодетых турками, — люди крепкие, много раз сражавшиеся с извечными врагами адриатической республики на Греческом архипелаге и в восточном Средиземноморье.

Дамасский Лев и Себастьяно Веньеро в последний раз обговорили все варианты событий, которые могли произойти, и шлюпка, подняв латинский парус, прошла перед всеми галерами, откуда неслось приветственное «ура!». Затем, искусно маневрируя, поскольку ветер был неблагоприятным, взяла курс на замок.

— Когда будем на месте? — спросил Мулей у Николы, который держал румпель.

— Через пару часов увидим на террасах часовых, и они нам просигналят.

— А может, поприветствуют выстрелами из кулеврин?

— Мы подадим сигнал турецким флагом с гербом султана. Кто осмелится открыть по нам огонь?

— А из солдат Хусифа тебя никто не может узнать?

— Нет, синьор, опасности нет. Прошло ведь уже больше трех лет с тех пор, как герцогиня, ваша супруга, дерзнула явиться к Харадже?

— Да, — отвечал Дамасский Лев. — А я оставался в замке так недолго, что вряд ли кто-нибудь из этих мошенников запомнил мою физиономию.

— А письму они поверят?

— Поверил даже Али-паша, а он считается самым хитрым моряком османской эскадры!.. И потом, на письме столько печатей!..

— И что оно предписывает гарнизону Хусифа?

— Принять нас как посланцев султана, прибывших с поручением надзирать за командованием Хараджи.

— То есть мы будем есть и пить до отвала, пока нам не представится возможность освободить вашего отца.

— Поскольку Хараджа и Метюб находятся в Кандии, в Хусифе наверняка назначен управляющий. Ему-то я сразу и прикажу от имени султана выпустить на свободу пашу Дамаска. Вот увидишь, все пройдет как по маслу, если, конечно, Хараджа останется еще на какое-то время в Кандии.

— А если она вернется?

— Думаю, не вернется, ведь рана еще не зажила, но, если вдруг явится сюда на галерах паши, мы станем пленниками замка.

— Несомненно, ведь адмирал, при всем его добром к нам отношении, будет вынужден оставить нас здесь драться с турками, а сам ретируется в какой-нибудь кипрский порт в ожидании помощи.

— Как думаешь, Никола, чем закончится война?

— Кандия упорно сопротивляется, а у Светлейшей республики мощные арсеналы, и она может послать в бой самые большие галеры. Я думаю, синьор, что после долгого затишья случится страшный взрыв, отчаянная схватка между христианами и турками, и турки из этой схватки целыми не выйдут. Адмирал мне уже говорил, что все силы христианского мира объединяются, чтобы нанести удар по мерзкому осману.

— А мне что-то в это не верится, мой дорогой Никола, — ответил Дамасский Лев. — У всех у них слишком разные интересы.

— Так что же, позволить им перебить столько христиан, сколько они смогут? Разве эхо пушечных выстрелов в Кандии не доходит до Адриатики? Разве никто не знает, что десять тысяч героев уже пали под руинами и бомбами, а еще двадцать тысяч сопротивляются изо всех сил, храбро сражаясь день за днем, и едят хлеб из опилок и что все это они делают во славу Льва Святого Марка?

— Льва Святого Марка они все и боятся, — сказал Мулей-эль-Кадель. — Представляешь себе, какую власть получит Светлейшая республика в случае полной победы над турками? Потому-то они и тянут с помощью, друг мой, особенно Испания, которая всегда объявляла себя самой христианской страной в Европе. Что же она пальцем не пошевелила, когда Мустафа так жестоко расправлялся с населением Фамагусты? Испанский король должен был послать своих солдат туда, а не за океан — охотиться за индейцами и за золотом. Я много лет плавал вдоль берегов Испании от Аликанте до Гибралтара и от Барселоны до Кадиса и хорошо знаю эту страну.

— Стоп! — крикнул в этот момент албанец, сидевший на носу.

Тяжелая шлюпка была в двух-трех милях от замка, и мощное сооружение уже появилось во всем своем величии, с крытыми террасами, бастионами, арочными окнами и редутами, притаившимися, как тигры в засаде. На одном из самых высоких бастионов взметнулся огромный красный стяг с полумесяцем без звезды. Казалось, он говорит дерзким мореплавателям: «Берегитесь!.. Здесь правят турки!.. Здесь обиталище племянницы Али-паши!» Потом над редутом взлетело облачко дыма, и над морем раздался громкий звук выстрела.

— Ударили холостым, — сказал Никола. — Требуют, чтобы мы предъявили опознавательные знаки. Они что, не видят турецкий флаг у нас за спинами? Или они все там перепились в отсутствие своей жуткой хозяйки и коменданта?

— Мико, — велел албанцу Дамасский Лев, — ответь-ка им тоже холостым, пока на нас не свалилось сверху каменное ядро и не потопило шлюпку.

— Предоставьте это нам, синьор Мулей, — отозвались стоявшие на носу венецианские офицеры.

Как мы уже сказали, на шлюпке было два камнемета, орудия довольно легкие, но при необходимости вполне пригодные для стрельбы с малого расстояния. Один из них дал выстрел порохом, а другой на всякий случай зарядили чугунным ядром. Прошло несколько минут, и большой турецкий флаг приспустили до середины флагштока, а потом подняли на место. Это был знак приветствия. Шлюпка могла беспрепятственно двигаться вперед, и ей не угрожала никакая опасность.

Находись в замке Хараджа, это приветствие никого бы не убедило, но все знали, что хусифская тигрица зализывала раны в Кандии, в каюте одной из галер, и, возможно, вместе со своим комендантом. Никола бросил быстрый взгляд на маленький рейд, способный вместить разве что с полдюжины галиотов, внимательно осмотрел проход в бухту, где из воды торчало множество камней, вероятно падавших сверху, и сказал:

— Спустите парус, и пойдем дальше на веслах. А вы, синьор Мулей, вставайте к рулю.

— У меня тоже руки достаточно крепкие, чтобы работать веслами, — отозвался Дамасский Лев.

— Я знаю, но вы должны изображать представителя султана, и будет досадно, если эти канальи, которые следят за каждым нашим движением, увидят вас в роли гребца.

— Пожалуй, ты прав, Никола, — ответил Дамасский Лев, берясь за румпель.

Парус спустили и закрепили за нижний рей, и четверо венецианцев, Мико и грек сели на весла. Море было довольно спокойно, поскольку скалы в этом месте берега обрывались почти отвесно, образуя заслон донным течениям, а потому тяжелая шлюпка благодаря мощной работе весел прошла канал меньше чем за четверть часа и бросила завозный якорь в нескольких шагах от пристани. На пристани сразу появился здоровенный бородач весьма неприветливого вида, вооруженный аркебузой, двумя пистолетами и двумя ятаганами.

— Ух ты, цапни меня акула!.. — вскричал албанец. — Это что, воскресший Магомет Второй или Мустафа-громила?

— Кто вы такие и что вам надо? — спросил бородач, напуская на себя важный вид и раздувая резкими движениями руки ружейные фитили.

— Это я тебя спрашиваю, кто ты такой, — сказал Дамасский Лев, а его люди на всякий случай тоже запалили фитили аркебуз. — Хараджи здесь нет, нет и ее коменданта.

— А ты откуда это знаешь, господин?

— Оставим этот вопрос. Я хочу знать, кто командует замком. У меня письмо от султана.

— Моей госпоже?

— Нет, не ей. Тому, кто заменяет ее в надзоре за Хусифом.

— Это я, — сказал бородач. — Я новый комендант, и я один буду здесь распоряжаться, пока не вернется моя госпожа.

— Тогда тебе и предстоит вскрыть письмо султана.

— Мне?!. — воскликнул бородач и побледнел.

— Я должен вручить его управляющему замком, значит, если ты тут распоряжаешься, то и письмо вскрывать тебе.

— А султан не пошлет мне шелковую удавку за то, что я своими нечистыми руками взломаю его печати?

— Дурак, это я получил такой приказ, значит тебе нечего бояться. Дай нам высадиться на берег, и пойдем вместе распечатывать письмо, хотя я знаю его содержание на память. Но прежде всего, как тебя зовут?

— Санджак.

— Так ты азиат?

— Да, господин.

— А теперь дай нам пройти и вели всем неграм, что засели за парапетами лестницы с заряженными аркебузами, идти завтракать. Нам их услуги пока не понадобятся.

Турок явно остался под впечатлением от вида Дамасского Льва, который даже в простой одежде выглядел как настоящий аристократ, подергал себя за длинную черную бороду, загасил фитили своего оружия и крикнул неграм, распластавшимся на ступеньках:

— Посланец султана приказывает вам идти завтракать. Вольно!

Услышав эти слова, десять или двенадцать аркебузиров поспешили подняться по лестнице и исчезли наверху.

Шлюпку закрепили за привинченное к причалу бронзовое кольцо с изображением вечно рычащего Льва Святого Марка, и шестеро мужчин, закованных в сталь, взяли свои аркебузы, пистолеты, палаши и палицы и высадились на пристань.

— Веди нас, — сказал Дамасский Лев коменданту. — Надеюсь, нам ты тоже предложишь позавтракать. Морской воздух возбуждает аппетит.

— Да, эфенди, и тебе, и твоим людям, — ответил турок.

Отряд поднялся по длинной и узкой лестнице, вырубленной прямо в скале. Оборонять такую лестницу вполне могли бы двое солдат, не подвергаясь никакой опасности. Затем, поднявшись еще шагов на триста, мужчины миновали подъемный мост и вошли в парадный двор, окруженный живописной аркадой в мавританском стиле, с верхними террасами, откуда высовывались любопытные женские лица.

Вопреки распоряжению идти завтракать, весь гарнизон выстроился во дворе, то ли из осторожности, то ли из уважения к гостям. Он насчитывал дюжину негров геркулесового сложения и примерно столько же курдов, которым, видимо, была доверена артиллерия.

За колоннами беседок прятались слуги и пажи, почти все негры или мулаты, а с террас долетал серебристый смех многочисленных служанок.

Новый комендант провел отряд через двор под приветствия солдат, которые, однако, не загасили фитили аркебуз, и пригласил их войти в просторный зал, тоже в мавританском стиле, где посередине весело журчал фонтан из зеленого мрамора.

Вдоль стен стояли роскошные диваны, обитые белым дамасским шелком, а над ними было развешано трофейное европейское оружие, скорее всего добытое Али-пашой у христиан, после того как он безжалостно перебил всех, кто его носил. У стены стоял стол из кедра, за которым вполне могли усесться человек двадцать, и табуретки с жемчужной инкрустацией, обитые красной рабатской кожей.

— Эфенди, — произнес комендант, который все еще выглядел несколько растерянно, — завтрак сейчас будет. Прошу тебя и твоих друзей садиться.

— Минуточку, — сказал Мулей-эль-Кадель, увидев, что в зал входит странный персонаж с длинными волосами, в высокой шляпе и в одежде из черного шелка. — Кто этот человек?

— Он был секретарем Хараджи, — ответил Санджак, и голос его прозвучал как-то нерешительно.

— Я бы сказал, он армянин.

— Он и есть армянин.

— Предательское племя, — сквозь зубы пробормотал Никола.

— Зачем ты его позвал?

— Он единственный, кто умеет читать, господин, — ответил комендант.

— Ладно, но печати султана вскроешь ты.

— Почему я, а не Хасард?

— Кто такой Хасард?

— Тот самый армянин, которого ты видишь перед собой.

— Письмо должен вскрыть комендант Хусифа, кто бы он ни был, — повелительным голосом произнес Мулей-эль-Кадель.

Он достал письмо с большими печатями султана, которое ему дал адмирал, и положил его на стол со словами:

— Ты его вскроешь, а армянин прочтет. Только лучше бы это сделать за другим столом, ведь за этим мы ожидаем завтрака.

— Завтрак готов, эфенди.

— А что, весь двор Хусифа разогнали, пока здесь нет Хараджи?

— Нет, мой господин, в Хусифе всегда хорошо жилось. У нас есть болота, где столько дичи, что мы иногда не знаем, куда ее девать.

— А!.. А есть еще христиане, что ловят там пиявок?

— Война уничтожила этот промысел, господин.

— Хорошо. Отведаем дичи с болот Хусифа.

Санджак подошел к двери, взял молоток и ударил в гонг, подвешенный к дверному косяку.

Как по волшебству, в зале появились десять слуг и шесть пажей с серебряными тарелками и приборами и в один момент сервировали стол.

— Клянусь бородой пророка, — прошептал Мико, — должно быть, в этом замке и вправду хорошо живется, и мы неплохо проведем здесь несколько дней.

Едва на столе расставили приборы, как появились еще слуги и пажи, неся большие серебряные блюда с жареными дикими утками, бекасами, осьминогами, йогуртом — сквашенным молоком, — и буреками — слоеными пирожками, зажаренными в жиру, которые у мусульман считаются деликатесом. Затем появились вареные кукурузные початки, финики и сушеный инжир.

— Да тут можно жить, — сказал Мико, который сильно проголодался и сразу набросился на жареную дичь. — Но, господин мой, здесь совсем нечего пить. Скажите управляющему, что даже сам султан пьет кипрское вино. Оно тут наверняка есть, просто спрятано в погребах.

— Ты понял? — спросил Мулей коменданта.

— Да, господин: в Хусифе теперь тоже разрешено пить вино, сам султан подал пример, а ведь он глава правоверных.

— Вели принести лучшее вино и оставь нас. Мы спокойно позавтракаем, а ты тем временем прочтешь письмо вместе с секретарем Хараджи.

Все уселись за длинный стол, сервированный с восточной роскошью, и набросились на еду, а пажи уже несли корзины с запыленными бутылками.

В углу комендант и армянин изучали грозное письмо, которое одним своим видом уже повергало их в дрожь, хотя они пока и не знали, что там написано.

— Дело сделано, впечатление мы произвели, — сказал Никола Дамасскому Льву, разрезая аппетитную утку. — Пройдет полчаса, а лучше пять минут — и мы станем хозяевами Хусифа и сможем узнать судьбу вашего отца.

— Надеюсь, он еще жив в подземельях этого проклятого замка, — ответил Мулей. — Он старик железной закалки, и несколько ладоней содранной кожи для него пустяк. Он был ранен более двадцати раз в жестоких битвах с неукротимыми курдскими племенами в Бассоре и остался жив. Так что снятыми лоскутами кожи его не напугаешь. Но если я найду его мертвым, то от Хусифа не останется камня на камне.

— А всех этих разбойников мы повесим, — сказал Мико. — Вижу, на шторах в зале много шелковых шнуров. Вот они и пригодятся, а бандиты будут умирать с иллюзией, что получили роковую удавку от султана.

— Надо посмотреть, как пойдут дела, — заметил грек. — Нас всего семеро, а в замке по меньшей мере человек пятьдесят солдат, рабов и пажей, не считая женщин. Правда, в открытом море крейсирует венецианская эскадра.

— Ее-то мы и позовем на помощь, чтобы подрезать крылышки всем пташкам Хусифа.

— Сигнал подадите этой ночью? — спросил грек у Мулея.

— Да, с самой высокой террасы замка, и все пойдет как по маслу. Я не хочу подвергать венецианскую эскадру риску ради спасения моей жизни и жизни моего отца. А!.. Вот и кофе прибыл, а при нем сам комендант. Бедняга!.. Что-то он помрачнел.

— У него, видно, случился сердечный приступ, когда он вскрывал печати султана, — сказал Мико.

Один из негров нес на курчавой голове огромный поднос гравированного серебра с маленькими фарфоровыми чашечками в крошечных подстаканниках из ажурного золота.

— Эй, чернолицый, — сказал Мико, придя в шутливое расположение духа после нескольких бокалов кипрского вина. — Это настоящий кофе?

— Его всегда пила хозяйка, — вздрогнув, ответил несчастный африканец.

— Так он уже старый, ведь хозяйки давно нет в замке.

— Только нынче утром пробовали, эфенди.

— Ладно, мы тоже попробуем, — проворчал албанец, искоса на него взглянув.

Как известно, турки — большие мастера в приготовлении кофе. Они не дробят драгоценные ароматные зерна, а растирают их между двух камней в пыль и эту пыль засыпают потом в кипящую воду. На вкус такой кофе напоминает шоколад, и никто, кому довелось побывать в Константинополе, на этот кофе не жаловался. Негр поставил огромный поднос на стол и, повинуясь властному жесту Мико, быстро, как газель его родных краев, отпрыгнул в сторону. Тем временем к ним медленным шагом подошел управляющий вместе с армянином, держа в руке письмо с печатями султана.

— Удалось ли секретарю Хараджи разобрать арабскую вязь, начертанную на этой бумаге? — спросил Мулей-эль-Кадель, быстро допив свою чашечку кофе.

— Да, эфенди, — ответил управляющий, взглянув на письмо.

— Следовательно, ты понял, чего хочет от тебя султан?

— Я должен оказать вам гостеприимство до приезда госпожи и обращаться с вами, как с принцем.

— В моих жилах течет кровь самой высокопоставленной турецкой аристократии, — сказал Мулей. — Моя мать — двоюродная сестра Магомета Второго.

Управляющий побледнел до синевы:

— Эфенди, что я могу сделать для вас?

— То, что указано в письме.

— Передать замок целиком в ваши руки?

— Да, до приезда твоей хозяйки. И учти, я буду распоряжаться от имени султана. В Константинополе всегда хватит удавок для подарков.

— Я знаю, эфенди, но я человек маленький.

— Ты управляющий замком, с которым мало какой из замков на острове может сравниться, а значит, можешь считать себя персоной уважаемой, большим начальником. Вели подойти секретарю Хараджи, здесь есть чашечка кофе и для него.

— Он не осмелится, эфенди.

— Я его силой приведу, — сказал Мико, вставая. — Мы не подмешивали в сахар алмазную пыль, чтобы продырявить кишки тем, кто нам докучает, как делают при константинопольском дворе. Этот сахар из Хусифа.

Николу передернуло, когда он подумал о выпитом кофе и мусульманском коварстве. Но, увидев, что армянин по знаку Санджака подошел к столу и взял чашечку, протянутую Мико, сразу успокоился.

— Вы оказываете мне большую честь, высокочтимые господа, — произнесла эта темная личность.

— Выпей, потом поговорим, — сухо и властно сказал Мулей-эль-Кадель.

— Я слушаю тебя, эфенди.

— Ты тоже садись, Санджак, — продолжил дамаскин. — Ты должен ответить на один мой вопрос.

— Говори, господин, — ответил управляющий, садясь рядом с Николой.

— Сколько заключенных содержится в замке? — резко спросил Мулей.

Санджак и армянин испуганно переглянулись, потом Санджак, выпив для храбрости полбокала кипрского вина, ответил:

— Может быть, султан думает, что замок переполнен заключенными? Я вам уже сказал, что на болотах больше нет ловцов пиявок, с тех пор как неизвестная болезнь погубила всех этих тварей.

— А в подземелье, случайно, не содержат узника?

— Думаю, содержат.

— Думаешь? А вот в Константинополе известно, что этот узник — паша Дамаска.

— Я этого не знал, господин, ведь после его ареста Хараджа больше в замок не возвращалась.

— И еще известно, что твоя хозяйка имела наглость сдирать кожу со старого, благородного и прославленного воина. Да или нет?

Санджак прерывисто втянул в себя воздух, потом допил бокал, который ему протянул грек, и ответил:

— Этот узник действительно прибыл сюда с перевязанным плечом.

— Его лечили? — громовым голосом осведомился Мулей-эль-Кадель.

— Да, эфенди, клянусь Кораном, госпожа посылала меня сказать, чтобы ему оказали помощь.

— Где содержится паша?

— А он и вправду паша Дамаска?

— В Константинополе лучше, чем вы, знают обо всем, что происходит в Хусифе.

— Я ничего не знал, господин, я думал, этот человек нанес моей хозяйке какую-то обиду.

— Ты должен выделить комнату этому узнику, и я требую, чтобы она располагалась рядом с нашими. Теперь я сам буду его стеречь.

— Я готов повиноваться, мой господин.

— Мико, сопроводи Санджака в подземелье с эскортом, — сказал Мулей-эль-Кадель.

— Есть! — отозвался албанец, и вместе с ним из-за стола встали четверо венецианцев.

Санджак взял с собой армянина и вышел, за ним последовали пятеро воинов. В зале остались только Мулей и Никола.

— А почему вы сами не спустились, синьор? — спросил грек.

— Отец бы меня сразу узнал, и кто знает, что могло бы произойти. Не надо забывать, мы сейчас слабое звено и вынуждены сражаться хитростью, а не шпагами.

— Меня восхищает ваше благоразумие, — сказал грек. — Лично я иногда просто зверею.

— Давай выйдем на террасу. Как знать, может, какая-нибудь черная точка на горизонте даст нам понять, что там стоит венецианская эскадра.

Они осушили еще по бокалу вина, прошли сквозь широкий двор и вышли на просторную террасу, где стояло полдюжины кулеврин и две бомбарды.

Мулей-эль-Кадель подошел к парапету, не удостоив ответом приветствия курдов, которые начищали орудия, и с беспокойством вгляделся в горизонт. Он был чист, без малейшего облачка.

— Послушай, у тебя глаза моряка, ты что-нибудь видишь?

— А вы действительно ничего не замечаете?

— Признаюсь, ничего, хотя у меня зоркие глаза.

— Ладно, синьор, эскадра на месте, там восемь черных точек, которые только я могу различить: точно по числу галер.

— Ну у тебя и зрение, Никола!

— Как у всякого человека, всю жизнь проведшего в море. Вы видите только зеленовато-серый туман, пронизанный солнцем, но не видите того, что происходит за кромкой горизонта.

— У меня нет твоих глаз, Никола.

— Для этого надо родиться моряком и долгие годы провести в море.

— То есть ты уверен, что галеры стоят в открытом море напротив Хусифа?

— Да, мой господин. Хотите, я поклянусь на Коране, как вероотступник, или на Кресте, как верный христианин?

— Не надо, Никола. Ты их увидел, и мне этого достаточно.

— Если вам нужна моя жизнь, возьмите ее, синьор.

— Нет, не возьму, нам еще предстоит ее защищать здесь, в Хусифе, где пустили корни столько негодяев.

Дамасский Лев еще несколько минут постоял, облокотившись на парапет и глядя в море, сверкавшее золотыми блестками, потом сказал:

— А теперь пойдем повидаемся с моим отцом.

— Смотрите не выдайте себя, синьор.

— Выгони из комнаты, хоть ударами шпаги, хоть палицы, управляющего и особенно этого армянина.

— Знаете, синьор, меня этот армянин пугает гораздо больше, чем Санджак.

— Меня тоже, — ответил Мулей-эль-Кадель. — Очень подозрительный тип.

— Он принадлежит к племени предателей, — сказал Никола. — Потеряв свою национальность, они стали рабами турок, даже не пытаясь оказать сопротивление.

— Пойдем, Никола.

— Будьте осторожнее, синьор.

— Буду. К тому же я попросил Мико подготовить отца. Пойдем навестим старика, я не видел его уже три года.

Он вложил шпагу в ножны и вместе с отступником вернулся в зал.

Мико и четверо венецианских офицеров, готовых в любую минуту дать отпор туркам, спускались по бесконечной лестнице, которая, наверное, кончалась где-то на уровне моря. Впереди шли Санджак с большим фонарем и армянин.

— Да тут можно себе шею сломать, — сказал албанец. — Господин комендант, поднимите, пожалуйста, лампу повыше. Я ведь не кошкой родился, ни кипрской, ни ангорской.

— Хорошо, господин, — отозвался бедняга-управляющий, все еще трепеща при мысли о письме султана.

— Куда ведет эта лестница?

— В застенки замка.

— Должно быть, узники себя прекрасно чувствуют на другом конце этой безразмерной лестницы. Ну и затхлый здесь запах! А сырость!

— Скала, где стоит замок, уходит двумя отрогами в море, — ответил Санджак. — Средиземноморские волны без конца бьются о нее.

— Однако твоя госпожа не спускалась туда отдохнуть в жаркие дни.

— У нее были места получше, — резко бросил армянин.

— Охотно верю, — сказал Мико. — Гораздо лучше лежать на оттоманке, обитой шелком, перед бассейном с фонтанчиком.

— Вам такое всегда было не по карману.

Албанец, пройдя уже ступенек пятьдесят, но так пока и не дойдя до подземелья, резко обернулся к армянину:

— А хочешь, я велю написать султану, чтобы тебе отрезали язык? Так знай же, что в море крейсируют восемь галер с людьми, преданными главе правоверных. Один знак — и они будут здесь, и тогда я за твою жизнь не отвечаю. Мой господин волен убить тебя, ни перед кем не отчитываясь, будь то хоть великий визирь Константинополя.

— Не гневайся, эфенди, — униженно заскулил армянин. — Я всего лишь хотел пошутить.

— У нас в Албании шутить не любят, — ответил Мико, нахмурившись.

— А, так ты албанец?

— У тебя чувствуется акцент, господин, — сказал Санджак. — Несколько лет назад я провел немало времени в ваших горах, сражаясь с боснийцами, которые не желали сбросить в пропасть крест.

— Восемьдесят!.. — вскричал Мико. — Восемьдесят ступенек!.. Когда же будет конец? Под морем, что ли?

— Морские воды гораздо ниже, — отозвался Санджак.

— Так давай спускаться дальше.

Лестница стала расширяться. Сквозь камни повсюду сочилась сырость. Мико оказался перед тяжелой заржавевшей дверью с огромными металлическими накладками.

— Мы пришли, — сказал Санджак, снимая с пояса огромный ключ.

— Наконец-то, — ответил Мико.

Дверь открылась, и все вошли в просторное подземелье, освещенное непонятно откуда взявшейся полосой света. Посреди подземелья стояла кровать с шелковыми покрывалами, и на ней лежал паша Дамаска.

— Как видишь, господин, узник все еще жив, — сказал Санджак. — Можешь послать доложить об этом султану, пусть не думает, что моя хозяйка его убила.

Услышав голоса, паша рывком сел на ложе, глядя на семерых вошедших мужчин.

— Что вам от меня нужно? — спросил он, подняв брови. — Неужели мало того, что Хараджа заставила меня отведать ножей своего палача и бросила в эту тюрьму, где море колотится в стены день и ночь, не давая спать?

— Господин, — сказал Мико, — у меня приказ освободить вас и перевести в одну из комнат замка, где вас смогут лучше лечить, если ваша рана еще не зарубцевалась. Здесь слишком сыро.

— А кто ты? — спросил паша. — Очередной комендант этого проклятого замка?

— Нет, мой господин. Позвольте без сопротивления перевести вас, и обещаю, что вы будете отдыхать в солнечной комнате.

— Или брошусь вниз со скалы, на которой стоит замок? От Хараджи можно ожидать чего угодно.

— Нет, клянусь Кораном.

Паша, который, казалось, ничуть не страдал ни от пребывания в застенке, ни от содранной с плеча кожи, откинул одеяло, под которым лежал одетым, и сказал:

— Если речь только о том, чтобы сменить комнату, тогда пойдем. Здесь очень сыро и постоянно шумит море.

Он был уже не молод, но отказался от помощи Мико, вставая с постели. Поднявшись, он долгим взглядом окинул свое узилище, словно желая навсегда запечатлеть его в памяти.

— Пойдем, ты поклялся Кораном.

— Да, господин, — ответил албанец. — Позвольте, я помогу вам подняться по этой длинной лестнице.

— Как хочешь.

Все вышли из подземелья, оставив открытой тяжелую железную дверь, и стали подниматься. Минут через пять они были уже на просторной площадке перед замком. Паша на миг задержался в воротах, вдыхая морской воздух, потом, по-прежнему в сопровождении Мико, Санджака и четверых венецианцев, вошел в замок. Армянин же куда-то исчез.

Санджак велел показать паше множество роскошно обставленных, полных воздуха и солнечного света комнат и сказал:

— Выбирайте, господин. Та, что больше вам понравится, и будет пока служить вам узилищем.

— Хоть выспаться смогу, — проворчал паша. — Передай Харадже, в этом подземелье узник дольше трех месяцев не выдержит. А где сейчас племянница паши?

— В Кандии.

— Осаждает город?

— Да, господин.

— Конечно, в компании своего великого дядюшки, — с иронией заметил паша.

Он снова осмотрел комнаты и выбрал самую просторную и полную свежего воздуха. Ее остроконечные мавританские окна выходили на Средиземное море, которым можно будет подолгу любоваться.

— Выйдите все и дайте мне поспать, — сказал паша, устало рухнув на широкую кровать, покрытую красивыми шелковыми одеялами.

— Ступайте, — велел Мико Санджаку и венецианцам. — Я хочу удостовериться, что паша заснул, а потом вас догоню.

Албанец проводил их до двери, но не потому, что не доверял венецианцам, дело было в другом; он подождал несколько минут и, не уловив никакого шума на мраморной лестнице, вернулся в комнату и быстро подошел к кровати. Услышав его шаги, старый воин-азиат рывком сел на постели и грозно крикнул:

— Значит, здесь меня и должны задушить? Ты палач, вернее, один из палачей Хараджи? Делай свое дело быстрее, я больше своей жизнью не дорожу.

Албанец достал из-за широкого пояса красного шелка два ятагана и пистолет и положил на постель со словами:

— Мой господин, вот оружие, чтобы вы могли защищаться, если кто-нибудь захочет причинить вам зло. Но здесь в замке есть человек, который охраняет вас, и горе тому, кто посмеет вас тронуть.

— Кто он?

Албанец склонился к паше, словно боялся, что его слова могут услышать, и тихо сказал:

— Ваш сын.

Старый воин вздрогнул и с минуту не сводил с албанца глаз, все еще живых и полных огня.

— Мой сын… здесь? — запинаясь, воскликнул он.

— Да, эфенди.

— И он тоже узник?

В голосе паши прозвучала тоска.

— Он хозяин замка, по крайней мере пока сюда не явится эскадра Али-паши.

— В каком смысле — хозяин?

— Об этом он вам расскажет сам.

— А как вы сюда добрались?

— На венецианских галерах.

— Значит, Мулей знал, что меня схватили?

— Да, эфенди.

— И сразу решил меня спасти. А его жена? А сын?

— Вы спросите об этом Мулея, он через несколько минут будет у вашего ложа.

— Он по-прежнему христианин?

— По-прежнему, эфенди.

— И правильно поступает. Я бы тоже отрекся и от Магомета, и от Корана. Позови моего сына. Я не виделся с ним три года.

— Я к вашим услугам, господин, — сказал Мико. — Сохраните мое оружие.

— Оставь мне только ятаган, у меня еще достаточно крепкая рука, чтобы рубить головы.

— Не сомневаюсь, эфенди, — ответил Мико, снова засовывая за пояс пистолет и второй ятаган. — Я пойду позову вашего сына. Но будьте осторожны: у нас есть все основания думать, что за нами пристально следят, несмотря на то что мы хозяева в замке.

— Иди, лети!.. Когда передо мной появится Мулей, я не издам ни звука.

Мико прикрыл оранжево-голубые витражные окна, бесшумно пересек комнату, спустился по лестнице и, постояв немного на площадке, желая удостовериться, что венецианские галеры на месте, вошел в зал. Мулей-эль-Кадель все еще сидел за столом рядом с Николой и курил чубук с душистым морейским табаком. Венецианцы отошли в угол, но были готовы прибежать по первому зову и грозно загрохотать кирасами миланской работы, которые превосходили прочностью все турецкие кирасы, вместе взятые.

— Ваш отец свободен, синьор Мулей, — сказал Мико, наклонившись к Дамасскому Льву, который делал вид, что его не видит. — Пойдемте, и возьмите с собой Николу и венецианцев, чтобы они сторожили на лестнице. В замке Хараджи сильно пахнет предательством.

— Нам кто-нибудь угрожает? — спросил дамаскин.

— Пока никто.

— Как себя чувствует мой отец?

— Мне кажется, он не страдал в застенке.

— Даже от той раны, что эта женщина приказала палачу ему нанести?

— Мне так кажется, синьор. Говорите тише, здесь даже у стен могут быть уши. Где Санджак?

— Я только что его видел, он болтал на площадке с курдами.

— А армянин?

— Куда-то подевался.

— Похоже, ты его сильно невзлюбил, — сказал Дамасский Лев.

— Я больше опасаюсь гадостей от этого человека, чем от коменданта, — отозвался албанец. — Не нравится мне его взгляд.

Мулей вытряхнул чубук, быстро осмотрел свое оружие и сказал венецианцам:

— Отправимся, синьоры, вступать во владение замком. Не забудьте аркебузы. Никогда не знаешь, что может случиться.

И семеро воинов, которых вел Мико, вышли из зала и направились к мраморной лестнице, ведущей в покои паши.

Едва они вышли, как в другие двери осторожно и недоверчиво вошли Санджак и армянин. Оба мошенника обменялись какими-то знаками, потом, прячась за колоннами, вышли во двор.

— Ты действительно умеешь читать, Хасард? — спросил комендант.

— Еще до того как хозяйка назначила меня своим секретарем, — ответил армянин, — я научился читать в Эрзеруме, в городе, который гордится своими знаменитыми школами. А почему ты спрашиваешь?

— Меня терзает сомнение, от которого кровь стынет в жилах.

— Что за сомнение?

— Что это письмо может быть поддельным.

— Дурак, — отвечал армянин. — Ты думаешь, я никогда не видел печатей султана?

— И все-таки я чувствую, возле нас кружит какая-то опасность. Но что, если эти люди действительно посланцы султана?

— Я тоже про это думаю. А ты заметил, какой важный вид у их главного? Наверное, он визирь, а может, и того выше. Уж я-то в людях разбираюсь.

— А остальные? — спросил Санджак.

— Военные, и кое-кто очень высокого происхождения.

— И тоже турки? Не похожи они на турок.

— А ты только лица рассматривал или заметил, на какой шлюпке они приплыли?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что я недавно осмотрел шлюпку, и мне кажется, эта лодка не турецкая.

— Что ты такое говоришь, Хасард?

— Я говорю, что я хитрее тебя и все замечаю. А тебе лишь бы кипрского вина выпить.

Санджак быстро вскочил и вышел на террасу, армянин за ним. Комендант внимательно вгляделся в шлюпку, качавшуюся на волнах в бухте возле волнореза.

— Разруби меня ятаган! — подскочив, вскричал он. — А ведь ты прав. Это не турецкая лодка, у нее совсем другие обводы.

— Где гости?

— Пошли к узнику, — ответил Санджак.

— Значит, у них пока не будет времени заниматься нами. Пойдем со мной.

— Куда?

— Дойдем до бухты.

— Крабов ловить пойдем?

— Нет, как следует рассмотрим шлюпку.

— Может, ты и прав.

Они огляделись и, никого не заметив вокруг, быстро стали спускаться по узкой, длинной лестнице, ведущей к самой воде. Дойдя до мола, возле которого была причалена шлюпка, Хасард поднялся на борт и подошел к румпелю. Надпись сразила его наповал: «Мочениго — Венеция».

— На твое несчастье, ты не умеешь читать, — сказал он.

— Зато ты умеешь. А мое умение — драться и убивать.

— Ну, тогда я должен тебе сказать, это венецианская шлюпка, и она носит имя знаменитого адмирала, который отважился встать на якорь возле Константинополя.

— Но может, это трофейная шлюпка, отбитая у венецианцев.

— Гм!.. — отозвался Хасард. — Ты что, не видишь, она почти новая?

— Ну и что ты на это скажешь?

Армянин погладил бороду, сплюнул на палубу и прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями.

— Мне кажется, дело мутное.

— И мне так кажется, — ответил Санджак.

— И я бы хотел дать тебе совет.

— Говори.

— Этой же ночью надо послать лодку в Кандию и предупредить госпожу.

— И просить ее вернуться?

— Это было бы лучше всего.

— Думаю, ты прав. Если эти господа действительно посланцы султана, Хараджа с ними разберется. Нынче вечером, как только стемнеет, я велю снарядить большой каик с восемью гребцами и рулевым.

— И правильно сделаешь, Санджак, — сказал армянин. — Лично я хотел бы, чтобы сюда приехал и паша, чтобы лучше разобраться в этом деле.

— Но он занят осадой Кандии.

— Он может взять столько галер, сколько захочет. Они все равно без дела болтаются в водах залива. Ты со мной согласен?

— Полностью, — ответил комендант. — Ты снял с меня огромный груз. Пойдем посмотрим, чем заняты наши гости. Не будем возбуждать подозрений.

— Ха!.. Наверняка возятся с пленником.

Они сошли на берег с венецианской шлюпки и, медленно поднявшись по лестнице, вернулись на террасу. Первый, кого они встретили, был Мико, который широкими шагами расхаживал по террасе и курил короткий чубук.

— Где вы были? — спросил албанец таким тоном, словно был по меньшей мере младшим визирем.

— Ходили за крабами, — с готовностью ответил армянин. — Мы хотели угостить вас отменным блюдом, но море сегодня неспокойно, и на песке мы не нашли ни одного из этих вкусных ракообразных, которые так нравятся Харадже.

— Значит, сегодня ужин будет скудным, — не без иронии заметил Мико, пристально глядя на армянина.

— В замке Хусиф всегда хорошо кормят, — резко ответил Санджак. — Никто из гостей пока не жаловался на стол племянницы великого паши.

— Вы послали рыбаков в море?

— И они уже вернулись с полными сетями. В нашей маленькой бухте водится много рыбы, и особенно много устриц.

— Мой господин их очень любит, — сказал Мико.

Санджак подозрительно на него взглянул и вдруг спросил:

— А какой чин имеет твой господин в Константинополе?

— Он паша, один из самых уважаемых при дворе, к нему все прислушиваются. Он воевал в Азии и в Австрии, в куски разламывал клинки в войне с хорватами и сербами, сражался с венецианцами в Адриатическом море и носит очень знаменитое имя, которое ты когда-нибудь узнаешь.

— Значит, он сильный воин?

— На море и на суше. Султан не послал бы его сюда, если б не знал, какому человеку доверяет эту миссию.

— Но чего боятся в Константинополе? — спросил Хасард. — Что замок Хусиф со дня на день сдастся венецианцам?

— Государственные тайны не обсуждаются, — ответил хитрый албанец. — Мы наблюдаем, следим, составляем суждение, а потом доложим султану.

— О ком? — спросил армянин.

— Ступай писать бумаги, а еще лучше — вели распорядиться насчет ужина. В Константинополе не дожидаются заката, чтобы сесть за стол. Так пища лучше переваривается, и спится спокойнее. Ты меня понял?

— Ты слишком хорошо говоришь по-турецки, чтобы тебя не понять, — ответил армянин, стиснув зубы и испепелив албанца свирепым взглядом.

— Тогда ступай, точнее, убирайся вон.

— Это ты кому? — сказал Санджак, схватившись рукой за рукоять одного из клинков, висевших у него на красном шелковом поясе.

— Твоему приятелю, — ответил Мико. — И оставь в покое каджар. У меня на поясе их висит два, и никто не сравнится с албанцами во владении этими короткими кинжалами.

— Ты бросаешь мне вызов?

— Кто, я? У меня нет ни малейшего желания ни ломать клинки, ни нарушать приказ султана, тебе ясно? Султана.

Комендант опустил голову, что-то процедил сквозь зубы, но перечить не решился и удалился вместе с армянином, взгляд которого источал яд.

— За ними нужен глаз да глаз, — сказал себе албанец, провожая их взглядом. — И сегодня вечером никакого кофе. Алмазную пыль очень легко смешать с сахаром, она вполне сможет оказаться и здесь.

Он вошел в зал и увидел, что четверо негров и несколько пажей хлопочут у стола, украшая его большими букетами цветов.

— Цапни меня акула! — пробормотал Мико. — Вот как слушаются. Стоит только назвать имя султана, как все эти канальи просто летать начинают. Хозяин будет ужинать с отцом, значит мы — полные хозяева в зале. Надо подумать и об ужине для них.

Бесстрашный парень отправился в кухню, где двое поваров готовили рыбу, седло барашка, птицу и морских крабов, и распорядился, чтобы часть ужина подали в комнату узника.

— Таково распоряжение султана, — сказал он. — Мы его посланцы, и он говорит нашими устами.

Перепуганные повара принялись низко кланяться, обещая создать для высоких гостей кулинарные чудеса.

— Говорили, что в замке Хусиф дела обстоят печально, — пробормотал про себя албанец. — А на самом деле тут, похоже, царит полное изобилие. Если останемся здесь еще на пару недель, то на Крит вернемся толстыми, как бочки.

Он отдал поварам последние распоряжения и вернулся в зал, где застал Николу, болтавшего с венецианцами.

— Ну как, паша был рад снова увидеть сына, пусть и ставшего христианином?

— Это была очень трогательная сцена, — ответил грек. — Даже тяжело было смотреть. Зато теперь паша все знает и чувствует себя спокойно под защитой сына, да и всех нас. Он надеется когда-нибудь вернуться в Дамаск, если не пошлет к черту Коран. Думаю, жестокость соотечественников довела его до тошноты, и не исключено, что христианство получит еще одного отступника.

— И еще какого! — сказал один из венецианцев. — Паши, способные попрать Полумесяц, как грибы не растут.

— Говорите тише, — вдруг настороженно сказал Мико.

В дверях показалась фигура неприятного армянина. Этот подозрительный тип, казалось, очень внимательно прислушивался к словам, которыми обменивались гости.

— А вот этого я бы охотно сбросил с замковой скалы, — сказал албанец, стиснув кулаки. — Не знаю почему, но, по мне, он гораздо опаснее коменданта.

Он встал, подошел к армянину и жестко сказал:

— Вели сервировать ужин здесь и в комнате узника.

— Да, мой господин, — подобострастно ответил Хасард елейным голосом.

Спустя пять минут в зале появились повара и пажи, таща множество всяких вкусностей, и быстро исчезли, оставив гостей спокойно ужинать. Мулею-эль-Каделю и его отцу сервировали ужин в их комнатах великолепными серебряными тарелками и бокалами цветного венецианского стекла, которые весили не более ореха.

Венецианцы, Никола и Мико ужинали в спешке, чтобы пойти проведать Дамасского Льва.

Однако не прошло и получаса, как албанец и грек спустились в зал, держа пистолеты с новыми дымящимися фитилями.

— Итак, что теперь? — спросил Мико, убедившись, что никто не может их услышать.

— Нынче ночью, как только гарнизон Хусифа заснет, мы выйдем в море и дойдем до венецианских галер.

— А часовые?

— Мы их убьем ударами ятаганов или каджаров в горло.

— Бежать так быстро? А мне в этом замке так хорошо…

— Мы под подозрением, несмотря на письмо султана, и с минуты на минуту комендант может разоблачить нас перед всем гарнизоном.

— Отплывем в большой шлюпке?

— Да, и лучше убраться отсюда как можно скорее.

— А вот я не на шутку боюсь армянина, причем до такой степени, что отослал обратно принесенный кофе. Я опасаюсь, что они могли подмешать в сахар толченые алмазы.

— И в Турции, и за ее пределами отравить кого-нибудь проще простого, — отвечал Никола. — В Хусифе об этом не говорят, но кто знает, сколько народу Хараджа отправила на тот свет с помощью стаканчика кипрского вина.

— Не пойти ли нам посмотреть, на месте ли большая шлюпка?

— Это я и хотел тебе предложить, Мико, и знаешь почему? Сегодня я видел из окна, как армянин и комендант спускались к морю.

— Молния мне в шлем!..

— Говори тише. Солнце село, настала ночь, и мы можем позволить себе роскошь подышать свежим воздухом на берегу. Только сначала запали фитили у пистолетов.

— Не будем возбуждать подозрений, Никола, — ответил Мико. — Надо будет — поработаем ятаганами.

Они встали и сначала обследовали все двери, не прячутся ли за ними курды, а потом вышли на просторную площадку. Оба двигались осторожно, хотя ночь была ясная, небо в ярких звездах. Ветра не было, и звезды отражались в тихих водах Средиземного моря. Часовых снаружи не выставили, да в них и не было нужды. Хусиф не так-то просто было застигнуть врасплох, и гарнизон мог спокойно спать с чистой совестью и кулевринами на террасах. Перед тем как направиться к лестнице, грек залез на широкий парапет, с высоты метров двухсот обрывавшийся в море, и внимательно посмотрел сначала на запад, потом на север.

— Ну что, ничего не видно?

— Нет. Те же восемь светящихся точек, но их могут различить только мои глаза, такое зрение только у меня.

— Значит, адмирал патрулирует морские воды, ожидая сигнала, чтобы нас забрать.

— Да, Мико.

— А какой должен быть сигнал?

— Это знает только Мулей-эль-Кадель. Пойдем. Не знаю, по какой причине, но мне что-то неспокойно сегодня.

— Это зловредный армянин тебя заколдовал.

Грек пожал плечами, пошел к лестнице и стал медленно спускаться по ступеням. На глубине примерно ста метров они вдруг услышали какие-то глухие и частые удары, явно доносившиеся с воды.

— Что там внизу происходит?

— Вот-вот, я тоже хотел тебя спросить.

— Эти удары…

— Такое впечатление, что разбивают буек в маленькой бухте. Мне так кажется.

— Тем более надо пойти взглянуть, Никола.

— Я буду не я, если вернусь, не посмотрев, что там происходит, — сказал грек, который выглядел очень встревоженным. — Вперед, бегом!

Они бросились вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки, но, когда выбежали на берег, над маленькой бухтой уже царила полная тишина.

— Эту тайну надо разгадать, — сказал Никола. — Совсем недавно тут были люди, и они стучали, явно что-то разбивая, а теперь не видно ни души…

Его прервал крик албанца:

— Ах, псы паршивые!

— Что там, Мико? — спросил грек, быстро обернувшись и сжав в руке ятаган.

— Знаешь, что они разбивали, эти люди?

— Отбили кусок пристани?

— Нашу большую шлюпку!..

— Не может быть!..

— Посмотри: она затонула и видно только верхушку мачты. Теперь она полна воды, как бочка!..

Оба растерянно замолчали, потом грек в ярости потряс кулаком.

— Они поймали нас в ловушку, — сказал он. — Теперь мы не сможем выйти в море, если адмирал не пришлет нам другую шлюпку.

— Я кое-что заметил, — сказал Мико. — Здесь в бухте раньше стоял турецкий каик, а теперь я его не вижу. Посмотри сам: он исчез.

— Нас предали, и письмо султана подействовало всего на несколько часов.

— Значит, нас всех перебьют?

— Ну, мы не из тех, кто позволит нанизать себя на вертел, как кур, — ответил Никола. — Забаррикадируемся в комнатах вместе с нашими друзьями и пашой и будем держаться, пока не прибудут люди адмирала. Запали-ка фитили в пистолетах и догоняй меня. А мне надо срочно увидеть Мулея-эль-Каделя.

Когда грек и албанец поднялись в апартаменты, предназначенные для посланцев султана, Мулей-эль-Кадель сидел возле кровати отца, а четверо венецианцев в другом конце зала вполголоса разыгрывали партию в зару. Их шпаги, однако, были вытащены из ножен, а пистолеты и аркебузы лежали на расстоянии вытянутой руки. Никола и Мико закрыли все четыре двери роскошных комнат, заперев их изнутри, и вошли в комнату, где отдыхал паша Дамаска, с запаленными фитилями пистолетов и с ятаганами наголо. Заметив некоторое смятение на их лицах, Мулей-эль-Кадель вскочил на ноги и тоже обнажил свою разящую без промаха шпагу.

— Что случилось, друзья? — спросил он изменившимся голосом.

— Мы не сможем покинуть замок без помощи шлюпок адмирала, — ответил Никола.

— А наша?

— В двух метрах под водой. Она потоплена, синьор.

— Кто ее потопил?

— Тот, кто хочет нас задержать.

— Выкладывай все, Никола.

Грек не заставил себя повторять дважды и быстро рассказал о расследовании, которое они с Мико провели в маленькой бухте перед замком.

— А люди, которые только что потопили нашу шлюпку? — спросил Мулей-эль-Кадель, встревоженный неожиданной бедой.

— Исчезли, синьор, — ответил Мико. — Мы никого не видели. Зато исчез и большой турецкий каик.

— Его тоже потопили?

— Нет, синьор, — сказал Никола.

Мулей-эль-Кадель посмотрел на отца, который не пропустил ни единого слова из рассказа, и спросил:

— Что ты об этом думаешь, отец?

Паша погладил густую бороду и ответил:

— План коменданта я уже разгадал. Он отправил своих людей в Кандию, чтобы они предупредили Хараджу обо всем, что здесь происходит. Мне кажется, догадаться нетрудно.

— Чтобы паша поспешил на помощь и всех нас арестовал? — побледнев, спросил Мулей.

— Именно так, сын мой. Здесь у всех возникли сильные подозрения по поводу письма султана.

— Но ведь печати были великолепны.

— Не хочу возражать тебе, Мулей, но, как видишь, эти люди хотят сыграть с тобой скверную шутку. Как мы все теперь доберемся до венецианской эскадры, если в Хусифе у нас больше нет лодки?

— Я могу подать адмиралу сигнал, что попал в тяжелое положение, и призвать его на помощь, а у него восемь галер и восемьсот солдат. Для этого мне нужно поставить либо на одно из окон, либо на террасу зеленый фонарь.

— А он у тебя есть?

— Нет, но в замке, думаю, найдется, и не один.

— Господин, — сказал Никола, — предоставьте нам с Мико решить эту задачу. Вот увидите, через полчаса фонарь с зеленым стеклом будет стоять на этом подоконнике.

— А что ты скажешь Санджаку?

— Я все предусмотрел. Мико, загаси фитиль, и пойдем посмотрим, не осталось ли еще в зале бутылочки марсалы. Надо бы ее опустошить.

Четверо венецианцев вскочили с мест со словами:

— Мы тоже пойдем.

— Нет, синьоры, — сказал Никола. — Если нам понадобится помощь, мы вас позовем, и тогда будем драться с курдами и неграми и всех их сбросим в море. А пока предоставьте действовать нам.

— А если понадобится еще один воин, я готов. Я еще вполне в силах, — сказал паша Дамаска.

— Надеюсь, ваша помощь не понадобится, по крайней мере сейчас, — ответил Никола. — Нас двое, но мы сделаем все возможное, чтобы рубиться за восьмерых, если курдам вздумается полюбоваться на наши усы с очень уж близкого расстояния.

Он со звоном поточил друг о друга два ятагана, и Мико сделал то же самое. Потом оба храбреца вышли и осторожно спустились по лестнице, освещенной фонарем с голубыми стеклами.

Пройдя аркаду, Никола и Мико вошли в зал, тоже освещенный большой голубой лампой, в свете которой ярко блестели плитки майолики на стенах, и не смогли сдержать восхищения.

Армянин спокойно сидел за столом, покуривая наргиле. Рядом с ним лежал длинный и широкий кинжал, какие были в ходу у его соотечественников, и стояла чашечка с дымящимся кофе.

Увидев вошедших Николу и Мико, подозрительный тип встал с места и смертельно побледнел.

— Как!.. Вы еще не спите?.. — спросил он. — В Хусифе в десять часов гасят все огни, а до десяти осталось всего несколько минут.

— Мы пойдем спать, мой господин, — сказал Никола с угрозой в голосе, — когда ты дашь нам объяснения по интересующему нас вопросу.

— А отложить это на завтрашнее утро нельзя?

— Нет. Этот вопрос для нас очень важен.

— Может, вы обнаружили пиявок у себя в постелях? — с издевкой спросил армянин. — Не думаю. Все болота давно пересохли, и живность, приносившая хозяйке такой хороший доход, исчезла вместе с христианской кровью, которой она насасывалась.

— Хватит про пиявок, они нас не интересуют, — ответил Никола. — Мы хотим знать совсем другое.

— Говорите.

— Мы прибыли в замок на борту большой шлюпки, которая больше не качается в водах бухты.

— Как!.. Она исчезла?.. — вскричал армянин, воздев руки к небу. — Но этого не может быть!

— А я тебе говорю, Хасард, ее утопили, и над водой виднеется только конец мачты.

— Кто утопил?

— Погоди, узнаешь.

— А!.. Крабы!..

— Какие еще крабы? — спросил Мико.

— Может, ваша лодка была старовата…

— Ну да, как борода пророка, — сказал Никола. — Ее спустили на воду шесть месяцев назад.

— Спустили на воду или захватили?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я подходил на нее поглядеть и обнаружил, что на румпеле выжжено имя знаменитого венецианского адмирала, который некогда заставлял трепетать Константинополь: Мочениго.

— Ну и какие выводы ты сделал? — спросил Никола, которому до безумия захотелось вцепиться армянину в глотку и задушить.

— Мне показалось немого странным, что вы прибыли на венецианской шлюпке.

— Но разве шлюпка не могла быть захвачена у какой-нибудь турецкой галеры?

— И это тоже возможно, — сказал армянин, взяв чашечку с кофе.

— Ты что-то начал говорить про крабов… — напомнил Мико.

— А!.. Я и забыл. Я хотел сказать вам, что в бухте перед замком время от времени появляются гигантские морские пауки, которые могут сокрушить что угодно.

— Даже галеры? — с иронией спросил Никола.

— Ну, клешни у них не такие сильные, но я не удивлюсь, если узнаю, что какую-нибудь галеру они потопили.

— Ты вообще моряк?

— Нет, я писатель.

— Так что за сказки ты рассказываешь тем, кто плавал? Клешнями были топоры, и орудовали ими сильные руки, рубившие обшивку большой шлюпки.

— Но с какой целью?

— Это мы еще узнаем. Но мы пришли по другому поводу.

— Ну, говорите.

— Паша Дамаска не выносит яркого света и хотел бы иметь фонарь с зелеными стеклами.

— Сигнальный!..

— Для освещения комнаты.

— Не знаю, есть ли здесь такие.

— Сейчас ты пойдешь и поищешь, а я пойду за тобой с ятаганом в руке, — сказал Никола, исчерпав все свое терпение.

— Хочешь меня убить?

— Если обнаружу еще хоть одно предательство.

— Здесь есть курды и негры, которые сражений не боятся.

— А у нас в море восемь галер, всегда готовых прийти на помощь, восемьсот человек команды и двести кулеврин разного калибра.

— А эта команда, из кого она состоит?

— Из турок, таких же как мы! — крикнул Никола. — Быстро неси фонарь!

— Я не могу вам его дать без разрешения коменданта, — ответил армянин, стараясь изобразить униженное смирение и не решаясь протянуть руку за кинжалом.

— Дашь как миленький.

— Не могу.

— Шевелись, каналья!.. Фонарь!..

В этот момент в зал вошел Санджак, комендант замка.

— Что еще за фонарь! — спросил он, хватаясь за два ятагана, торчавшие за шелковым поясом.

Армянин, почувствовав себя увереннее, поведал ему о странном пожелании гостей.

— Зеленый фонарь!.. — вскричал Санджак, помрачнев. — Сигнал опасности! Зачем он вам понадобился?

— Он понадобился глазам паши, — ответил Никола. — У него сильно испорчено зрение.

— Мне кажется, вы становитесь слишком требовательными, — сказал Санджак. — Хараджи здесь нет.

— Однако кое-кто сейчас плывет, чтобы предупредить ее о нашем визите, — сказал грек. — Замечательно: мы подождем ее и великого пашу. Тогда и посмотрим, кто будет бледно выглядеть в тот день.

— Зеленый фонарь, — повторил комендант, явно не зная, на что решиться.

— И без промедления!.. — скомандовал грек. — В письме султана на этот счет сказано ясно.

— А если письмо поддельное?

— Кто осмелится подделать печати главы правоверных? Ты, может, и осмелился бы, но я — нет! За такое сажают на кол, а я этого боюсь.

— Этот фонарь так уж необходим? — сквозь зубы спросил Санджак.

— Абсолютно необходим. Сырость подземелья настолько испортила глаза паши, что теперь он не выносит дневного света.

— И паша так уж дорог султану?

— Паша Дамаска!.. Да как ты смеешь спрашивать такие вещи!

— Да потому что моя госпожа не питала к нему никакого уважения.

— Хараджа не султан, — решительно отрезал грек.

— Может, ты и прав.

Санджак повернулся к Хасарду, который съежился на стуле, продолжая курить, и сказал:

— Вели принести зеленый фонарь. Там их на складе штук шесть.

— Они мне понадобятся, чтобы подать сигналы, — заметил армянин.

— Повинуйся и не серди меня. Сейчас здесь командую я. Если я ошибусь, хозяйка вольна лишить меня жизни. Ступай!

Армянин что-то процедил сквозь зубы и вышел, однако быстро вернулся в сопровождении негра, который нес красивый фонарь метровой высоты со вставленными в серебряный каркас зелеными стеклами.

— Вот, это для глаз паши, — сказал Санджак. — Но учти: если вы поставите фонарь на подоконник, я велю его расстрелять из аркебузы.

— Ты поступишь, как захочешь, — сказал грек, забирая у него уже зажженный фонарь. — Мико, нам пора отправиться испытать, каковы постели в Хусифе.

Он не без иронии сделал прощальный жест рукой коменданту и армянину и вышел. Вплотную за ним шел Мико, вытащив из ножен ятаган, чтобы застраховаться от неожиданностей. Однако все обошлось благополучно, и через две минуты оба храбреца были уже в комнате паши. Когда Дамасский Лев узнал, что комендант собирается расстрелять фонарь из аркебузы, если его поставят на окно, он с досадой махнул рукой.

— Нас явно подозревают, — сказал он. — И нам ничего не остается, кроме как убраться отсюда прежде, чем нагрянет Хараджа с галерами Али-паши. Но сигнал послать необходимо, чтобы адмирал прибыл за нами.

— А как вы с ним договорились? — спросил Никола.

— Я сигналю трижды с интервалом в минуту, и это будет известие об очень серьезной опасности. А ты, обладатель феноменального зрения, видишь галеры?

Грек подошел к окну и долго вглядывался в море, где уже начинали светиться ночесветки и маленькие рыбки.

— Да, синьор Мулей, я их вижу: все восемь светящихся точек. Глаза меня не обманывают.

— Как думаешь, кто-нибудь еще может видеть бортовые огни венецианцев?

— С такого расстояния — нет, синьор, — ответил грек.

— Тогда дождемся, пока гарнизон заснет. Для сигнала у нас еще есть время.

Они погасили все огни, оставив только один большой фонарь, стоявший посередине комнаты, и обследовали замки на дверях. Потом Никола, Мико и венецианцы улеглись в соседних комнатах, а Дамасский Лев задремал в кресле рядом с постелью отца. Ровно в полночь грек, спавший чутко, как все моряки, встал с кровати, тихо вошел в комнату паши и прежде всего запалил фитили всех шести аркебуз. Потом подошел к окну и внимательно вгляделся в темноту.

— Похоже, все спят, — сказал он. — Ну что ж, будь что будет, больше нельзя терять время, надо действовать.

Он разбудил всех, одного за другим, затем взял фонарь и без колебаний поставил его на подоконник стрельчатого окна.

В то же мгновение снизу раздался грозный голос:

— Эй, наверху, вы что там делаете?.. Сейчас же уберите фонарь, или я стреляю!

— А ты кто такой? — спросил грек, принимая у Мико аркебузу, чтобы ответить в случае чего.

— Санджак.

— Спокойной ночи.

— Шутить изволите? Я сказал: уберите фонарь.

— Фонарь очень чадит, а паша чувствителен к дыму.

— Ну так погасите его.

— Но мы хотя бы друг друга должны видеть, господин комендант. В Хусифе мало кому можно доверять.

— Вы будете выполнять распоряжение или нет? — рявкнул Санджак, выйдя из себя.

— А разве тебе не нравится обменяться несколькими словами в зеленом луче? Смотри, как свет льется на террасу.

— Хватит! Я стреляю!

— Убирай пока фонарь, — сказал Мулей греку. — Часовые на галерах уже должны были его заметить.

— Но нам надо еще раз его зажечь.

— Еще два раза.

— Но эта скотина и слышать не желает про зеленый свет!

— Смотри, как бы он в тебя исподтишка не пальнул из аркебузы!

— Я за ним наблюдаю, — сказал Никола, убирая фонарь.

— И я, — отозвался Мико. — Если пальнет, мы тоже откроем огонь.

— Тогда они возьмут нас в осаду, — сказал Мулей.

— Пусть адмирал поймет, что нас нужно забрать отсюда, синьор, — настаивал Никола. — Сигнал необходим для нашего спасения, и мы его повторим еще два раза, пусть даже под прицелом курдских кулеврин.

— Словом, ты хочешь настоящей войны, — заключил Мулей-эль-Кадель.

— Думаю, момент настал, синьор.

— Я тоже так думаю, — сказал паша. — Если сейчас не настоять на своем силой и дерзостью, вы никогда не выберетесь из этого проклятого замка. Не забывайте, Кандия недалеко, а там Али-паша.

— Синьор, — спросил грек у Мулея, — минута уже прошла?

— Да, — ответил Дамасский Лев.

— Тогда фонарь наверх!

Как только зеленый свет снова разлился по просторной террасе, раздался гневный голос коменданта, на этот раз еще более угрожающий:

— Вы прекратите или нет?!. Уберите фонарь, христианские отродья! Уберите, или я позову курдов и негров, и с вами поговорят кулеврины!

Прячась за колоннами зеленого мрамора, на которых держалась оконная арка, Никола осторожно выглянул наружу.

Санджак стоял на парапете над самым обрывом и раздувал фитиль аркебузы.

— Господин комендант! — крикнул грек. — В Хусифе совершенно невозможно заснуть спокойно!

— Спите как хотите, но без зеленого света, он под запретом.

— Что за сказки ты рассказываешь, дорогой? — ответил грек. — Зеленый свет еще никому не причинил зла. С ним так приятно беседовать на балконе, когда не спится. Должно быть, кофе в Хусифе скверный.

— Что?

— Мне не спится, — продолжал Никола, стараясь потянуть время, чтобы адмирал получил еще один сигнал.

— Спускайтесь сюда на прогулку.

— Там слишком темно.

— Если хотите, скажем друг другу пару слов на языке ятаганов!..

— Я сломал лезвие своего ятагана, когда открывал слишком заржавевшую дверь.

— Велите друзьям дать вам другой.

— Они спят, как сурки, и мне бы не хотелось их будить и прерывать их сновидения.

— Клянусь всеми болотными пиявками! — взревел комендант, выпрямившись во весь рост на парапете и целясь из аркебузы. — Хватит! Получай!

Темноту разорвала вспышка, и над фонарем, не задев его, просвистела пуля. Мико, который стоял рядом с греком и чудом не был ранен, тоже быстро прицелился и выстрелил. Как мы уже говорили, комендант стоял на краю парапета широкой площадки рядом с кулевриной. Сраженный безошибочной пулей горца, он дважды повернулся вокруг себя, замахал руками, словно пытаясь за что-то уцепиться, потом пошатнулся и, потеряв равновесие, упал с парапета. Из темного провала, где ревело море, раздался страшный крик, повторенный эхом. Второй комендант Хараджи, должно быть, разбился об острые скалы.

— Мертв, — сказал Мико.

— Думаю, да, — ответил Дамасский Лев, с аркебузой в руках подходя к балкону.

На несколько мгновений все стихло, потом откуда-то с края площадки раздался ехидный смех.

— Ах ты, пес паршивый!.. Армянин!.. — крикнул Никола. — Давай высунься, а еще лучше — поднимись на парапет!

Ехидный смешок повторился, и потом его заглушили дикие крики. По лестницам вниз, с факелами в руках, хлынули курды, негры и мулаты, вооруженные саблями, ятаганами, каджарами и пистолетами, вопя что есть мочи:

— Тревога!.. Тревога!.. Гяуры!..

На террасы выбежали перепуганные женщины, разбуженные пистолетными выстрелами, и завизжали так, словно им к горлу приставили ножи. Солдаты Хусифа, численностью не более сорока человек, поскольку многие слуги и пажи не умели обращаться с оружием, прибежали на площадку и встали в круг, угрожающе вопя, но тут чей-то властный голос их остановил. Это был Хасард, который вышел из тени, собираясь занять место несчастного коменданта.

— Остановитесь! — крикнул он. — Санджак был убит гостями султана, и теперь командование принимаю я. Отойдите от зеленого луча и идите за мной. Сейчас мы посмеемся.

— Это ты посмеешься, грязный шпион? — крикнул Никола. — Только высунься, и первая пуля из моей аркебузы будет твоя!

— А я тебе отвечу ядром из кулеврины, — дерзко ответил армянин, вдруг сразу осмелев.

— Только попробуй, и мы тебя отправим в Константинополь отведать прелестей посадки на кол.

— Ну погоди же…

Солдаты спрятались под защиту двух кулеврин, за редут, который возвышался перед дворцом со стороны лестницы, ведущей к морю.

— Убирай фонарь!.. Хватит!.. — крикнул Дамасский Лев.

Никола уже собрался выполнить приказ, когда прозвучали два выстрела из аркебуз, и зеленые стекла фонаря разлетелись вдребезги. Мулей-эль-Кадель отчаянно вскрикнул:

— Теперь мы пропали!

Зеленые стекла сыпались на пол, подскакивая и разбиваясь на мелкие осколки.

Грек, который и сам чуть не получил пулю, убрал с подоконника только каркас фонаря.

— Да чтоб ваш Магомет поджарился на огне!.. — крикнул он. — Не осталось ни одного стеклышка шириной в ладонь!

— Значит, третьего сигнала подать мы не можем, — сказал Мулей-эль-Кадель, нервно расхаживая по залу.

— А это необходимо, сынок? — спросил паша.

— Да, отец. Третий сигнал должен был означать крайнюю степень опасности, а теперь мы его не подадим.

— Но два сигнала мы все же подали.

— Первый должен был означать: все в порядке, второй: не прекращайте патрулировать, а третий: спешите на помощь. Так мы договорились с адмиралом.

— И ты думаешь, без третьего сигнала эскадра не пойдет к Хусифу?

— Нет, не пойдет.

— Где же теперь найти еще один фонарь? — в ярости щелкая суставами пальцев, спросил грек. — Ведь Санджак говорил, что их должно быть четыре или пять. Помнишь, Мико?

— Да, он так сказал этому чертову армянину.

— Где они хранятся?

— Даже не думай, Никола, — сказал Дамасский Лев. — Ты что, хочешь пойти искать по залам и складам, когда там полно курдов и негров?

— Но, господин, мы должны подать третий сигнал, если хотим, чтобы адмирал забрал нас.

— Знаю. Но пока посмотрим, как будут разворачиваться события. Быть может, солдаты Хараджи побоятся обидеть посланцев султана и не дерзнут нападать. Двери заперты?

— Все, синьор, — ответили венецианцы.

— Будет лучше забаррикадировать их мебелью из комнат.

— Будет исполнено, синьор.

В этот момент снаружи послышался голос армянина:

— Предлагаю переговоры! Я велел загасить все фитили.

Мулей-эль-Кадель отодвинул ногой то, что осталось от фонаря, который теперь горел слабым белым светом, и подошел к окну. В руке у него потрескивал дымящимся фитилем готовый к бою пистолет.

— Кто кричит? — спросил он.

— Это я, армянин Хасард.

— Что тебе нужно?

— Хочу сказать тебе, что курды требуют голову человека, который убил коменданта.

— У нас, посланцев султана? Да как они смеют? — крикнул Мулей-эль-Кадель. — Что, в Константинополе уже нет властей?

— Не знаю, что и сказать вам, господин, но посланцы вы или нет, а они собираются отомстить за Санджака.

— И ты полагаешь, я выдам тебе человека, который стрелял, а точнее, ответил на выстрел коменданта?

— Я не в силах сдерживать их, господин.

— Так дай им выпить.

— Они собираются штурмовать ваши комнаты и всех вас подвергнуть печальной участи Санджака.

— Ты врешь, проклятый ворон!.. — крикнул Никола. — Это ты их науськал!

— У меня всегда было отвращение к кровопролитию.

— Давай покороче, — прервал его Мулей-эль-Кадель.

— Я говорю, курды требуют голову убийцы коменданта и, если вы его не выдадите, придут его искать.

— Среди нас?

— Конечно.

— Мы сами, значит, не в счет?

— А кулеврины Хусифа, значит, стоят не больше, чем шпаги и аркебузы? — ответил армянин.

— Ты хочешь разрушить замок твоей хозяйки?

— Я здесь больше не командир: курды не желают мне подчиняться.

— Позови негров, и пусть усмирят курдов.

— Эти тоже меня не слушают, господин.

— Ну тогда иди и арестуй нас, если хватит смелости.

— Советую вам выдать убийцу Санджака.

— Да ты спятил, Хасард.

— Тогда заговорят кулеврины, — с угрозой сказал армянин.

— Стены здесь толстые, двери хорошо забаррикадированы, а наша эскадра патрулирует в море возле Хусифа.

— Что-то я ее не видел.

— Ты никогда не был моряком, — крикнул Никола. — Ты, драный кот с армянских гор, ты даже в темноте видеть не умеешь!

Армянин взвыл, как разъяренный тигр.

— Ах, если б я только смог тебя схватить!.. — крикнул он. — Тогда бы, умирая, я чувствовал себя спокойным.

— Если хочешь партию в ятаганы или каджары, тебе надо только сюда подняться, и мы ее начнем, — ответил грек.

— Чтобы убить меня?

— Шут гороховый! Мы — люди военные, а не писаки какие-нибудь.

— Я вырву тебе язык!

— Меньше болтай, больше делай.

— Курды!.. Негры!.. — заорал армянин, потеряв терпение. — Стреляйте из кулеврин и разнесите весь замок!

— Зря стараешься, — ответил грек. — Пожалуй, мы тут подождем твою канонаду.

Осажденные, опасаясь шальной пули, отошли от оконного проема, вытесанного из кипрского мрамора больше метра толщиной.

С площадки доносились громкие голоса курдов и негров, и время от времени вспыхивали за редутом огоньки фитилей.

— Не решаются напасть, — сказал паша Дамаска, который встал с постели, чтобы принять участие в обороне, если понадобится еще один боец.

Мулей-эль-Кадель и Никола покачали головой.

— Вот увидите, отец, армянин их все-таки уговорит, — сказал Мулей.

— Ведь это он вскрыл печати и прочел письмо, — добавил Никола.

— Похоже, печати султана в Хусифе успеха не имели.

С этими словами Мулей-эль-Кадель осторожно подошел к окну. Снаружи снова донесся тягучий и визгливый голос армянина:

— Здесь командую я!.. И я отвечу за все перед хозяйкой!.. Огонь!..

Окно обстреляли десять или двенадцать аркебуз, пули влетели в комнату и попали в стену, подняв облачка тонкой пыли.

— Не отвечайте! — крикнул Мулей-эль-Кадель, заметив, что венецианцы, Мико и Никола схватились за аркебузы. — Берегите заряды для решающего боя!

— Эх, мне бы увидеть этого шелудивого пса, армянина, уж я бы не промахнулся, — сказал Никола. — Главный лиходей в замке — он!

— Он постарается хорошо спрятаться, мой милый, — заметил Дамасский Лев. — Он видел, как мы отделались от коменданта, и не станет делать глупостей: не высунется на парапет под наши пули.

Комнату прошил еще один залп: в большом окне разбилось стекло, а люстру на потолке разнесло вдребезги. Этим успехи в стрельбе курдов и негров Хусифа и закончились. Для толстых стен замка, построенного на совесть, требовалось другое оружие.

Еще минут пять-шесть солдаты Хараджи в ярости продолжали беспорядочную стрельбу, потом, увидев, что ничего не добились, — осажденные даже не удостоили их ответными выстрелами, — взялись за кулеврину.

— Теперь запоет пушка! — взвизгнул армянин с диковатой радостью.

— Давай-давай, круши замок! — крикнул в ответ Дамасский Лев. — Султан потом утыкает его кольями, на которые насадит всех вас.

— Мы заставим вас сдаться.

— Нас? Ошибаешься, дорогой. Давай напади на нас здесь, где мы сейчас сидим!

— Погодите немного. Так выдадите нам убийцу коменданта или нет?

— Но он уже мертв! Вы его убили первым выстрелом!

— Тогда сбросьте его из окна, чтобы курды отрезали ему голову, а тело вышвырнули в скалы.

— Он еще теплый, мы сидим вокруг и молимся, — отозвался Дамасский Лев. — Поговорим об этом завтра утром!

— Кулеврины к бою! — рявкнул армянин.

— Стреляй, стреляй! — крикнул Никола. — Ты только разрушишь дом своей хозяйки. А что до нас, мы соберем пули и станем играть ими в зару.

— Пальцы обломаете!

— Об этом не беспокойся. Мы тут в полной безопасности, сидим считаем пушечные выстрелы.

В комнате остались только паша, его сын и Мико. Четверых венецианцев поставили охранять две двери, ведущие на лестницу, опасаясь, что могучие негры примутся рубить их топорами.

— Будем держаться ближе к стенам, — сказал Никола, — и тогда нам нечего будет бояться. Чтобы пробить эти стены, нужны тяжелые бомбарды, а не кулеврины. Они и эту комнату, и другие приведут в ужасное состояние, но Хараджа заплатит. Внимание! Вижу огонек большого запала за редутом.

Все отошли от распахнутого окна. Спустя секунд пять-шесть на редуте вспыхнул огонь, и над морем прокатилось эхо от выстрела. Трехфунтовое ядро влетело в окно, одним своим ревом перебило все стекла и угодило в роскошное венецианское зеркало, стоявшее у стены, пробив большую дыру в стене.

— Зара! — крикнул грек, осторожно подойдя к окну. — Я выиграл партию, Хасард, и твоей хозяйке придется заплатить!

— Заплатить за что? — отозвался армянин, не высовываясь из укрытия.

— За большое венецианское зеркало, в которое попало ядро. Я не венецианец, но думаю, не ошибусь, если оценю его по меньшей мере в сотню цехинов. Так-то ты блюдешь интересы своей хозяйки, Хасард?

— Да чтоб передохли все демоны на земле! — взвыл армянин. — Зеркало?

— Большое, то самое, что так красиво сияло рядом с кроватью. Надеюсь, ты его помнишь. Сто цехинов!.. Но Хасард богатенький, он может себе позволить такую роскошь, правда, приятель? — крикнул Никола.

— Ну глядите, я вас достану!

— Да что ты нам сделаешь? Сдерешь с нас шкуру, чтобы на нас поупражнять свое перо?

— Я сброшу тебя со скалы!

— Сначала доберись до нас!

— Сдадитесь как миленькие, это я вам говорю.

— Перед вами писака, который воображает, что вот-вот станет грозным и ужасным, — расхохотался Никола. — С пером воином не станешь, дружок, даже если это перо сказочного гуся.

— Сдаешься или нет?

— Еще чего!.. В Хусифе так хорошо!

— А что вы будете есть завтра?

— Как — что? Спустимся в кухню, и, если повара нас не накормят, мы их перебьем.

— Ну это уж слишком! — заорал Хасард, который, казалось, сейчас лопнет от злости. — Еще один выстрел! Уничтожим этих мошенников! Никакие они не посланцы султана! Говорю вам, это христиане!

— И паша Дамаска тоже? — спросил грек.

Хасард не посчитал нужным ответить.

— Ладно, приготовимся ко второму залпу! — сказал Дамасский Лев. — Интересно, что они разнесут на этот раз? Кровать моего отца?

В этот момент появился Мико, который отлучался ненадолго, чтобы посмотреть, как обстоят дела у венецианцев, охранявших с оружием в руках забаррикадированные двери.

— Господин, — сказал албанец изменившимся голосом, — нас атакуют с двух сторон.

— Курды полезли по лестницам?

— По большей части негры, синьор. Курды умеют только стрелять и от кулеврин не отойдут.

— Уж лучше бы это были курды, они не такие здоровенные, — заметил Мулей-эль-Кадель. — Они пошли в атаку с топорами?

— Пока нет, синьор, но думаю, они скоро начнут ломиться в двери. Они уже на лестнице, и слышно, как они переговариваются.

— Всю мебель пустили в ход, чтобы забаррикадироваться?

— Да, синьор, и потом — двери очень крепкие, на мощных петлях, и на каждой по три засова, — ответил Мико. — Однако если…

В комнату через окно, где уже не было стекол, влетело еще одно ядро, угодив прямиком в старинную картину, отколов кусок стены и подняв тучу пыли.

— Зара!.. Есть!.. — крикнул Никола, которому нравилось злить армянина. — Я выиграл еще одну партию и теперь заявлю об ущербе твоей хозяйке, дражайший Хасард.

— Еще один ущерб? — взвыл армянин. — И ты до сих пор жив?

— Ясное дело, жив, если играю в зару ядрами кулеврины. Я же тебе говорил, с нами ты только зря тратишь время. Готовь кошелек, придется заплатить хозяйке за старинную картину. Я ее оцениваю по меньшей мере цехинов в пятьдесят.

— Мало зеркала, так еще и картина!.. Там внутри что, совсем все разломано?

— Ты приказываешь своим курдам долбить по самым ценным вещам, мой милый. Мне жаль твоих сбережений, что перекочуют в кассу племянницы паши.

— Да сдохни же ты, наконец!

— Всему свое время. Мне всего сорок пять, — ответил грек.

— Мы вас возьмем со стороны двери.

— Идиот! С этого и надо было начинать, а не швырять на воздух сто пятьдесят цехинов ради каприза полюбоваться на парочку партий в зару.

— Да что б Магомет тебя проклял!

— У него сейчас нет времени. Он болтает с архангелом Гавриилом и со своими фаворитками.

— Ты его доведешь, и он умрет от бешенства, Никола, — сказал Дамасский Лев, который, несмотря на всю серьезность ситуации, не смог удержаться от смеха. — Очень уж ты жесток.

— Этот армянин живучий, как те леопарды, что опустошают его родные горы, — ответил грек. — От приступа гнева он не умрет, уверяю вас.

— О, я слишком хорошо знаю армян, а мой отец и того лучше.

Осажденные услышали, как за дверью о чем-то громко спорят курды, и в комнату вошел Мико с двумя готовыми к бою пистолетами.

— Какие новости? — разом спросили паша и Дамасский Лев.

— Вот вам и ответ, — сказал албанец.

По комнатам, занятым венецианцами, прокатился звук тяжелого короткого удара, как будто кто-то метко запустил в дверь топором.

— Опасность там, — сказал паша, снимая со стены шпагу и пару пистолетов. — Курды нас пока не заботят, пусть себе палят из кулеврин.

— Полагаю, они понимают, к каким разрушениям это приведет, — заметил грек.

— К бою!

Они вышли из комнаты, где уже не было надобности в их присутствии, и направились к последней из комнат, занятых венецианцами, где двери были забаррикадированы тяжелой мебелью и кроватями.

— Мы здесь!

Раздался еще один удар, а за ним треск. Негры сильными ударами топоров пытались выломать дверь. Однако толстые железные засовы не поддавались даже мощному натиску сынов Африки.

— Эй, кто там стучит?

— Это я, Хасард, — отозвался армянин.

— Ты что, больше не доверяешь выстрелам кулеврин?

— От них слишком много разрушений.

— И ты решил форсировать двери?

— Мы их разнесем, господин, и гораздо раньше, чем ты думаешь.

— Валяй, ломай, только помни: мы вооружены пистолетами и аркебузами и какая-нибудь пуля может разнести и твою башку.

— Я буду осторожен, мой господин, — ответил армянин. — Вы имели глупость меня предупредить, и теперь я поостерегусь.

— Это означает, что мы перебьем негров.

— Они всего лишь солдаты, не умеющие ни читать, ни писать.

— Ах ты, каналья!.. — крикнул Никола. — Покажи хотя бы кусочек своей физиономии, толстой и круглой, как цехин, и я тебе обещаю сделать в ней отменную дырку!

— Я надеюсь, что все-таки тебя схвачу и ты у меня сделаешь отменное сальто со скал Хусифа, — отозвался армянин своим скрипучим и злобным голосом.

— Ну, пока еще не схватил.

— Давайте, лодыри, работайте топорами!

Третий удар, громкий, как пушечный выстрел, сотряс комнату, и со стен попадали оставшиеся картины. В двери показалось лезвие топора.

— Что нам сейчас делать, отец? — спросил Дамасский Лев.

— Не мешать им, — ответил паша. — Когда им удастся пробить в двери дыру, начнем стрелять, и ни один из негров не устоит. Порох вселяет ужас в сынов проклятой Африки.

За дверью штурмовой отряд изо всех сил работал топорами, подвергая свои мускулы жестокому испытанию. В конце концов в двери образовалась щель не шире двух пальцев, но вполне достаточная, чтобы открыть по ней огонь. Четверо венецианцев, стоявших перед дверью, изловчились, спрятавшись за тяжелой мебелью, и дали залп из аркебуз.

Послышались испуганные вопли, потом крик Хасарда:

— Лодыри! Хараджа вас всех посадит на кол, канальи!

— Они разбежались, как кролики, — сказал Никола. — Так мы сможем продержаться целый месяц.

— Без еды? — спросил Мико.

— Затянем пояса потуже.

— Думаю, в этом не будет нужды. Совсем недавно я сделал очень важное открытие.

— Какое? — поинтересовался паша.

— Я принялся разглядывать картину, на которой, как мне показалось, изображена Роксолана, и вдруг укололся чем-то очень острым, торчавшим из рамы.

— Не тяни, бездельник, — сказал грек. — Мы не в албанских горах.

— Я попробовал нажать на эту штуку, и передо мной открылся проход. Оттуда тянуло запахами кухни.

— Клянусь бородой Магомета!.. — вскричал грек. — Проход, ведущий в кухню Хараджи?

— Думаю, да, — ответил Мико.

— Показывай, где это, — сказал Дамасский Лев.

— Идемте в другую комнату.

Негры разбежались, но понятно было, что это лишь на короткое время: не могли же они настолько струсить, чтобы не принять сражения. А потому осажденные оставили у дверей венецианцев и пошли следом за албанцем.

— Здесь, — сказал Мико, указав на большую картину.

На ней была изображена очень красивая султанша, причем рисовал ее явно христианин, ибо турки не знали искусства живописи.

— Да, это Роксолана, — заметил паша.

— Открывай, Мико, — сказал Дамасский Лев, на всякий случай приготовив к бою пистолеты.

Албанец внимательно оглядел широкую, украшенную богатой резьбой раму и в определенном месте нажал пальцем. Раздался скрип пружины, и картина исчезла в открывшемся проеме. В ноздри осажденным ударил теплый запах жареного мяса.

— Это запах кухни, — сказал Мико. — А ты, Никола, что думаешь?

— Думаю, тайный ход ведет в замковую кухню.

— Пойдем разведаем!

— Подожди, я зажгу огарок свечи.

— Я тоже хочу пойти, — сказал Дамасский Лев.

— Нет, синьор, — ответил Никола, — сейчас вы нужнее здесь, чем на узенькой лестнице, что открылась между стенами. Негры наверняка возобновят попытку прорваться, может, даже вместе с курдами, и для вас найдется дело. Надо же их как-то занять, пока мы разведываем, что там, за лестницей.

— Найди мне зеленый фонарь.

— Сделаем все возможное, синьор. Пошли, Мико.

Смельчаки нырнули за картину и оказались на такой узенькой лестнице, где двоим было не разойтись. Держа в одной руке свечу, а в другой ятаган, грек начал бесшумно спускаться, албанец за ним. Чад от жареного сала, по мере того как они спускались, становился все острее и удушливее. Затем одиннадцать ступенек сделали плавный полукруг, и герои очутились перед дверью, запертой на два массивных заржавевших засова.

— Наверное, про этот ход не знал никто, кроме Хараджи, — сказал грек. — Дверь не открывали уже много лет.

— Видишь наверху два маленьких овальных отверстия? — спросил албанец.

— Да, — отозвался Никола, поднимая свечу. — Запах кухни идет оттуда.

— Открыть сможем?

— Думаю, сможем, засовы с нашей стороны.

— Сквозь дверь не видно света?

— Никакого. Должно быть, повара воспользовались всей этой суматохой, чтобы напиться кипрского вина и пойти спать.

— Или придумывать новые кушанья.

— Это их ремесло. Давай, Мико, а я пока посторожу.

Албанец принялся раскачивать засовы, и с них посыпалось огромное количество ржавчины. В результате неимоверных усилий ему удалось их поднять. Ухватившись за бронзовую ручку, он сильно потянул дверь на себя. Поначалу она не поддавалась, потом медленно открылась, заскрипев на несмазанных петлях.

Смельчаки спустились еще на три ступеньки и оказались в просторной кухне, где размещались гигантские печи и громоздились высокие стопки тарелок и медных кастрюль.

— Прежде всего нам надо попасть в кладовки, — сказал грек.

Перед ними высились два огромных шкафа с торчащими в дверцах ключами. Не беспокоясь о том, что следующий залп из кулеврины нанесет новый урон меблировке комнаты паши, храбрецы совершили налет на хранившиеся в шкафах припасы, которых было немало, учитывая число обитателей замка Хусиф. Жаркое, птицу на вертелах, видимо предназначавшуюся для завтрака, хлеб и сласти они сложили на ступеньки потайной лестницы, присовокупив к ним полдюжины бутылок кипрского вина.

— Теперь, — сказал Никола, — можно продолжить обследование территории. На сутки и даже больше еды нам хватит, да мы хоть каждую ночь сможем сюда наведываться, пока повара спят. Эх!.. Узнать бы только, где находятся склады.

— Нет ничего проще, — ответил Мико, взмахнув каджаром, словно собирался кого-то убить.

— Ты знаешь где?

— Я-то не знаю, но вот этот тип нам скажет.

Он обошел вокруг стола и обнаружил на засаленной оттоманке толстого, как бочка, повара, который мирно похрапывал.

— Вот это удача так удача, если, конечно, никто сюда не заглянет, — сказал грек.

— Курды и негры сейчас слишком заняты, чтобы думать о кухне, — отозвался Мико.

Никола поднес свечу к лицу повара, слегка подпалив его пышную бороду. Бедняга вытаращил глаза и попытался крикнуть, но Мико быстро схватил его за горло.

— Молчи, или я раскрою тебе череп!.. — сказал Никола, подняв ятаган.

— Я бедный человек, — пролепетал повар, вставая.

— Вот поэтому мы тебя и не отправим на тот свет. Главное — ответь на наши вопросы.

— Но… вы ведь посланцы султана. Как вы здесь оказались?

— Это тебя не касается, — заявил Никола, продолжая размахивать ятаганом. — Вставай и веди нас.

— Куда, господа? — дрожащим голосом проблеял повар. — Не забывайте, я бедный человек и ни разу не держал в руках оружия.

— Разве что каплунов резал, — с иронией заметил Мико.

— Да, господин. Я всего лишь повар и никогда не был воином. И мой отец был поваром при паше…

— Оставь в покое своего папашу, — сказал Никола, и тут из комнат венецианцев донеслись выстрелы из аркебуз, а где-то на улице грохнула кулеврина. — Знаешь, где расположены крепостные склады?

— Какие склады?

— Где хранится все необходимое для лодок и галер.

— Здесь недалеко, господин.

— Веди нас туда, если тебе дорога твоя шкура.

Повар, который, похоже, вечером перебрал кипрского, тяжко вздохнул и огляделся, испуганно косясь на ятаган Николы и каджар Мико:

— Идемте, господа, только не говорите ничего Санджаку. Комендант такой же злой, как и хозяйка.

— Он ничего тебе не сделает, потому что он мертв, — сказал Никола.

— Тут есть еще один, и он еще злее.

— Армянин?

— Да, Хасард.

— Он тоже ничего тебе не сделает, обещаю. Веди нас скорее на склад.

Повар провел ладонью по широкому жирному лбу, словно хотел прогнать последние пары кипрского вина, и, неуверенно проковыляв несколько шагов, подошел к двери, повернул ключ и открыл ее.

Глазам Николы и албанца предстало просторное помещение, заставленное лодками, веслами, приспособлениями для починки галер, бухтами канатов и палубными фонарями.

— Что скажешь, Мико? — спросил грек, входя на склад с огарком свечи.

— Скажу, что Магомет нам покровительствует, — ответил албанец, ринувшись, к большому удивлению повара, к груде палубных фонарей.

— Ищи!.. Ищи!..

— Уже нашел!..

— Зеленый?

— Да, Никола. Это будет подороже всей той еды, что мы набрали.

Он поднял с земли веревки, накрученные на ручки штурвалов и на буйки, отрезал от них по куску и подошел к перепуганному повару:

— А теперь, мой милый, позволь связать тебя по рукам и ногам. А ты, Мико, отрежь кусок паруса и сделай из него кляп.

— Что вы хотите со мной сделать? — еле слышно прошептал повар.

— Обезопасить тебя, только и всего, — ответил Никола.

— Заприте меня на ключ в кладовке, и я не издам ни единого крика, обещаю вам.

— Э, нет, дорогуша, — сказал неумолимый грек. — Давай-ка вытяни руки и ноги.

— Вы хотите меня убить.

— Да нет же, — успокоил его Мико. — Завтра ты снова будешь рубить головы каплунам и болотным уточкам, чтобы негры, курды и дамы могли набить себе желудки.

— Клянетесь?

— Клянемся бородой Магомета и сверкающим пером архангела Гавриила, — сказал Никола. — Давай сюда руки и ноги, и хватит болтать.

Бедняга, боясь с минуты на минуту получить по голове тяжелым ятаганом, был готов на все. Его связали, заткнули ему рот кляпом, подняли и отнесли в старую шлюпку, которой давно никто не пользовался.

— Можешь спокойно досыпать, — сказал Никола. — Завтра кто-нибудь придет и развяжет тебя. И пусть тебе приснится борода Магомета и борода султана. Говорят, у султана она очень красивая.

Бедняга ответил каким-то задушенным хрипом и плюхнулся на дно шлюпки. А Мико между тем взял зеленый фонарь, такой же большой, как тот, что разбили курды, и, удостоверившись, что он полон масла, вышел из кухни. Никола закрыл дверь склада, запер потайной вход и быстро поднялся по лестнице, прихватив по случаю еще несколько бутылок кипрского.

Как и следовало ожидать, негры, которых подзуживал Хасард, несмотря на потери в первой схватке, снова пошли в атаку вместе с курдами и слугами. Впрочем, слуги скорее проявляли готовность бежать, чем сражаться. Они упорно ломились в одну дверь, словно забыв о существовании второй, и мощными ударами топоров старались расширить уже пробитую брешь. Крепчайшее дерево, настоящий критский дуб в ладонь толщиной, да еще четыре железных засова оказывали решительное сопротивление и не желали поддаваться усилиям нападавших. Время от времени сквозь удары топоров прорывался гневный голос армянина:

— Давайте!.. Давайте!.. Их всего восемь!.. Вы что, испугались? Что сказала бы хозяйка, если бы была здесь? Бейте, крушите, отомстите за коменданта!

Четверо венецианцев, Дамасский Лев и его отец, запалив фитили аркебуз, только и ждали, чтобы появилась новая брешь, намереваясь тут же в нее выстрелить.

Вторжения они не боялись, поскольку, как мы уже говорили, сразу за дверью была баррикада из старинной, очень массивной мебели. За таким заслоном можно было обороняться шпагами и пистолетами. Как раз в тот момент, когда Никола и Мико проделывали обратный путь по потайному ходу, неграм удалось пробить дверную панель над самым верхним засовом, и венецианцы тотчас же ответили залпом. Как и в первый раз, штурмующие, не обращая внимания на крики Хасарда, разбежались с громкими криками. Судя по глухому звуку падения и жалобному стону, кто-то из них упал с лестницы и умер, а может, был только ранен. Дамасский Лев, увидев, что грек появился с зеленым фонарем в руках, издал торжествующий вопль.

— Где ты его нашел? — спросил он.

— Сейчас не время объяснять, синьор, — ответил Никола, зажигая фонарь от фитиля аркебузы. — Мы его нашли и, как видите, вернулись целыми и невредимыми.

— Это будет нашим спасением.

— Его снова разобьют.

— Мне достаточно, чтобы свет появился всего на несколько секунд. Галеры адмирала наверняка курсируют недалеко от Хусифа.

— Я тоже так думаю, их должна была привлечь стрельба из кулеврин, затеянная курдами.

— Верно, Никола.

— Пойдем поставим фонарь. Курды пока не стреляют.

— Может, и снова начнут, но нам это большого вреда не нанесет. А убытки потом оплатит Хараджа.

Они прошли в комнату паши, всю в пыли и осколках, ибо по меньшей мере четыре ядра попали в противоположную от окна стену. Быстро оглядевшись и удостоверившись, что за редутом не светится ни один огонек фитиля, они водрузили фонарь на подоконник.

— В море ничего не видно, Никола? — спросил Дамасский Лев.

— Видно, синьор, восемь светящихся точек милях в двух от Хусифа.

— Эскадра?

— И она приближается.

— Тогда завтра венецианцы будут уверенно штурмовать замок, а уж как будут выпутываться курды и негры — не знаю.

— Венецианцы привыкли к атакам на хорошо укрепленные замки Далмации и Мореи и не станут остерегаться и оглядываться.

— Это действительно эскадра?

— Вы же знаете, мои глаза сто очков вперед дадут глазам опытного моряка.

— Знаю.

— Доверьтесь мне, синьор, и пригнитесь пониже.

— Зачем?

Ответ последовал без промедления. Раздался выстрел из кулеврины, и ядро с математической точностью разнесло зеленый фонарь, отбросив его на середину комнаты. Грек испуганно взглянул на Дамасского Льва.

— Ничего, — сказал Мулей-эль-Кадель. — Адмирал уже смог принять третий, самый важный сигнал. Слышишь, Никола?

— Да, слышу далекую канонаду.

— Без сомнения, это стреляет эскадра.

— Звук идет с моря. Чем заняты курды?

— Запаляют фитили для ответного залпа.

— Бесполезное занятие.

— Я тоже так думаю. Курды никогда не были хорошими артиллеристами. Пригнитесь, пригнитесь!

На площадке снова бабахнула кулеврина, и еще одно ядро просвистело в комнату, угодив в старинный арабский шкафчик с тончайшим фарфором, должно быть захваченным в Персии или Афганистане.

— Бедная Хараджа! — сказал Никола. — Если она затянет с возвращением еще на несколько дней, от замка даже кухни не останется.

— А уж слуг и подавно, — ответил Дамасский Лев, выстрелив из мушкета сквозь просторное окно и сразу ретируясь.

Еще несколько выстрелов из аркебуз окончательно доконали фонарь, а потом послышался голос армянина:

— Нас атакуют!.. Защищайте замок до последней капли крови!

С верхнего редута и с тех, что защищали морские подходы к замку, донеслась канонада, но эскадра, лавируя под ветер, неумолимо приближалась, тоже непрерывно стреляя. Зубцы стен рушились, изящные маленькие колонны в мавританском стиле, разделявшие просторные окна верхних террас, разлетались, словно стеклянные, и зубчатый орнамент, украшавший лестницу, тоже осыпался. А потом начали долетать и каменные ядра, хотя венецианцы нечасто пользовались бомбардами на своих галерах.

Четверо венецианцев, Мико, паша, Дамасский Лев и грек, воспользовавшись тем, что негры прекратили крушить дверь, взяли аркебузы и попытались вызвать на себя огонь курдских артиллеристов.

Выстрелы звучали один за другим, и в ответ им доносились единичные хлопки: это негры прибежали оборонять лестницу. Их вел за собой Хасард, неожиданно проявивший качества безжалостного воина. Эскадра, выпустив сотню ядер, прекратила курсировать в открытом море, где задержалась, видимо дожидаясь третьего зеленого сигнала, сомкнула ряды и решительно двинулась на замок, чтобы бросить якорь в бухте и десантировать несколько экипажей, предназначенных для штурма. Турки соорудили у самой воды небольшое укрепление из камней и поставили там тяжелые кулеврины, чтобы воспрепятствовать чужим кораблям без полумесяца на флагах войти в бухту.

Хасард вместе с неграми и четырьмя турецкими наводчиками занял укрепление, в надежде организовать стойкое сопротивление. К несчастью для них, они не успели натянуть тяжелую железную цепь поперек входа в бухту, обычно служившую маленькому порту замком. А потому первые венецианские галеры смогли спокойно зайти, выбрать места для якорной стоянки и сразу же возобновить огонь, прерванный на время маневра. Опасаясь засады и не зная, сколько человек насчитывает гарнизон Хусифа, адмирал решил сначала заставить замолчать береговое укрепление и только потом спустить на воду шлюпки и бросить своих солдат на штурм узкой и чрезвычайно опасной лестницы. По сигналу трубы четыре галеры принялись поливать укрепление дождем снарядов, а другие четыре, оставшись за пределами порта, яростно отвечали на выстрелы с редута. Эта борьба не могла затянуться надолго. Хусиф, оказавшись почти без обороны, должен был быстро пасть под натиском отважной двойной атаки и сверху, и снизу.

— Смелее, сынки, — кричал адмирал, опираясь на плечо племянника, поскольку из-за раны на ноге стоять ему все еще было трудно. — Вспомните о страшной резне в Никозии и Фамагусте и о том, что эту землю турки у нас когда-то отняли.

Четыре галеры, вошедшие в воды порта, маневрировали на веслах, жестоко, почти в упор расстреливая береговое укрепление и быстро его разрушая.

С четверть часа негры и наводчики-курды держались твердо и непрерывно стреляли из шести кулеврин, хотя над их головами и рушились своды замка. Но потом, поняв, что дождь из железа становится непереносимым и грозит все вокруг разрушить, заклепали орудия и побежали вверх по узкой лестнице. Но венецианская артиллерия их достала. Прежде чем они добрались до верхних ступенек, на них обрушился шквал картечи, и тут началось настоящее смертоубийство. От волны железа и свинца, заливавшей ступени, уцелели только Хасард да несколько раненых негров и курдов.

— Все канальи сбежали, береговое укрепление затихло, — сказал адмирал, командовавший обстрелом. — Теперь пора посмотреть, как там наши друзья.

— Я думаю, дядя, — ответил его племянник, — что их атаковали и они отважно обороняются. Слышишь выстрелы аркебуз из того окна, откуда нам подали зеленый сигнал?

— Еще один довод, чтобы послать туда наших солдат. Проклятая нога!.. Я не могу сам повести своих храбрецов, как в Дураццо или в замках Мореи!

— Я беру это на себя, дядюшка, — ответил пылкий юноша, достойный племянник великого героя.

С галер быстро спустили на воду каики, и штурмовые отряды в стальных доспехах, вооруженные шпагами и аркебузами, погрузились в них, ничуть не пугаясь летящих сверху ядер: курды с площадки редута продолжали стрелять из кулеврин.

Двести солдат под командованием офицеров, закаленных в штурмах крепостей Далмации, Эвбеи и Мореи, в мгновение ока миновали бухту и высадились на мол, как раз напротив замолчавшего берегового укрепления.

Племянник адмирала ступил на берег первым и прокричал:

— Вперед, на выручку Дамасского Льва, лучшей шпаги христианского мира!..

Оставшиеся за пределами бухты галеры, учитывая дистанцию, метко били по полуаркам, а когда их предупредили, что штурм начался, яростно обрушились на редут, чтобы не дать защитникам Хусифа бросить силы на оборону лестницы. А галеры, что стояли на якоре в бухте, обстреливали картечью верхнюю часть замка, целясь по зубцам, где палили из аркебуз слуги.

Высадившись на берег, двести венецианцев построились в колонну и быстро и бесшумно поднялись по лестнице, чтобы застать врасплох курдов, продолжавших стрелять с редута. Негры уже удрали с позиции, судя по всему, на болота, где укрылись женщины и пажи, а потому венецианцы молниеносно и без потерь заняли большую площадку и ворвались на редут, закалывая курдов прямо возле орудий.

— Венеция!.. Венеция!.. — крикнул племянник адмирала, увидев высунувшихся из окна людей с аркебузами. — Опустите оружие, или мы вас атакуем!

— Здесь паша, Дамасский Лев и их друзья! — крикнул в ответ Мулей-эль-Кадель. — Поднимайтесь, двери открыты.

В Хусифе больше никто не оказывал сопротивления. Те немногие, кому удалось спастись, бежали в поля за замком или укрылись среди болот, которые стали безопасны после мора, напавшего на пиявок. Грек, Мико и их друзья разобрали баррикады возле дверей и подняли засовы, чтобы венецианцы могли беспрепятственно войти в обиталище паши, которое они так доблестно отстояли.

— Синьор Мулей! — воскликнул племянник адмирала, бросившись к Дамасскому Льву. — Мы не сомневались, что найдем вас живым. Теперь турки не смогут вас схватить!

— Спокойнее, синьор Лоренцо, — сказал Дамасский Лев. — Мы еще не в безопасности, и лучше убраться отсюда как можно быстрее.

— Кто может нам сейчас угрожать? Мне кажется, все бежали, а Никозия слишком далеко, чтобы сразу, с минуты на минуту, появились отряды янычар.

— Опасность угрожает с моря, синьор Лоренцо. Из замка послали лодку, и у нас есть все основания предполагать, что она направилась в Кандию.

— Просить помощи у Али-паши?

— И предупредить Хараджу, что в замке находятся посланцы султана.

— Это серьезно, — заметил храбрый юноша.

— Мне тоже так кажется.

— Раз мы захватили замок и не можем его удерживать, то я его сожгу. Пусть Хараджа, эта тигрица, найдет свою нору разрушенной.

— Это я и хотел вам предложить, — сказал паша Дамаска.

Племянник адмирала повернулся к солдатам и отдал несколько приказов, затем сказал, обращаясь к Дамасскому Льву:

— Пойдемте, синьор, мой дядя будет рад видеть вас и познакомиться с вашим отцом.

Венецианцы, с Мико и Николой во главе, пробежались по комнатам и кухням замка, сдвинули мебель и все это подожгли, предварительно посыпав порохом.

В один миг гигантские клубы дыма взметнулись над арочными галереями и заволокли верхние террасы.

Хусиф, проклятый, наводящий ужас замок Хараджи, начал гореть. На венецианских галерах затрубили трубы, властно сзывая на борт экипажи, принимавшие участие в штурме замка. Угрожала ли эскадре какая-нибудь опасность? Никола, человек с удивительным зрением, перед тем как уйти с замковой площадки, долгим взглядом окинул море.

— Они приближаются! — крикнул он. — Венецианские капитаны разглядели их в подзорные трубы! У нас едва хватит времени, чтобы сесть на галеры.

Он подбежал к Дамасскому Льву, который помогал отцу спускаться по узкой лестнице, и сказал:

— Надо торопиться, синьор. Я увидел на горизонте множество кораблей, и они движутся на Хусиф.

— Корабли турецкие?

— Идут с запада, а значит, из Кандии, и уж точно не венецианские. Этот проклятый армянин послал предупредить Хараджу, и теперь над нами снова нависла опасность.

Трубы затрубили с удвоенной силой, а замок потонул в длинных языках пламени, которые вырывались сквозь высокие окна с лопнувшими стеклами. Огромные клубы красноватого дыма взмывали над террасами, и легкий бриз относил их к морю.

Через пять минут Дамасский Лев, паша, Мико и Никола были уже на борту галеры.

Якоря подняли, гребцы заработали веслами, и четыре корабля под командованием флагмана присоединились к остальным, остававшимся за пределами бухты.

Над всеми мачтами, как сигнал к предстоящему сражению, развернулись алые флаги, на палубах спешно размещали пушки и маленькие мортиры, заряженные картечью.

На горизонте появились паруса, и, поскольку ночь стояла ясная и рассвет был уже близко, венецианцы вовремя разглядели их в подзорные трубы.

— Вы полагаете, паша сам ведет эскадру? — спросил адмирал Дамасского Льва, который вместе с Николой поднялся на капитанский мостик флагмана.

— Не думаю, чтобы турецкий адмирал бросил осаду Кандии. Возможно, он послал против нас эскадру Али Араба.

— Эскадра сильна?

— Около двадцати галер, — ответил грек.

— Слишком много, — сказал адмирал. — У нас едва будет время обменяться несколькими выстрелами из кулеврин и быстро уйти в сторону бухты Капсо.

— Опять туда? — спросил Дамасский Лев.

— Это место встречи венецианских кораблей, — ответил Себастьяно Веньеро. — А потом вы сможете вернуться в Кандию за вашей женой, герцогиней. Пока еще есть время, ей лучше покинуть осажденный город, а Домоко и его друзья ей помогут. Подумайте, Мулей-эль-Кадель, о страшной осаде Фамагусты. Эти канальи способны повторить все ужасы в Кандии, и тогда я за Капитана Темпесту не отвечаю.

— Вы правы, синьор адмирал, — отвечал Дамасский Лев. — А как же мой сын?

— Если он по-прежнему на галере Али-паши, даже не пытайтесь его вызволить, по крайней мере сейчас. Вы должны вывести из-под удара вашу жену и спасти ее от опасности чудовищной резни. Турки разозлились из-за упорного сопротивления, которое оказывают венецианцы, но, если им удастся штурмовать бастионы и взять приступом башни, они перебьют все население.

— Знаю, — произнес Мулей-эль-Кадель, отирая со лба холодный пот. — Моя Элеонора! О, только бы она не попала в руки этих презренных негодяев, которые не щадят ни женщин, ни детей. Будь что будет, я вернусь в Кандию и с помощью Домоко и его друзей спасу свою жену.

— И как можно скорее прибудете ко мне на рейд. Скоро мы получим важные новости.

— Какие, синьор адмирал?

— Я узнал, что христианский мир решил наконец нанести туркам решающий удар: Испания, Австрия, римский папа, Генуя снаряжают галеры, и Светлейшая республика тоже спустила на воду множество судов. Надеюсь, через двадцать-тридцать дней двести-триста кораблей покинут воды Адриатики и направятся в сторону Греческого архипелага. Кажется, главнокомандующим назначен юный принц, внебрачный сын могущественного Филиппа Второго.

— А он разбирается в морском деле?

— О!.. В момент главного удара рядом буду я, — улыбнувшись, ответил адмирал. — На море еще недостаточно уметь управляться со шпагой при абордаже. Это сможет любой из гребцов, если порвет свои цепи.

Он поднял подзорную трубу, из тех, которыми тогда только начали пользоваться, направил ее на запад и, внимательно вглядевшись, повернулся к греку:

— Сколько там галер?

— Восемнадцать, синьор адмирал.

— Тогда это эскадра Али Араба.

— Я слышал, этот союзник Али-паши славится храбростью.

— Вы собираетесь принять бой? — спросил Дамасский Лев.

— Мне очень важно сохранить корабли, синьор Мулей. У Светлейшей республики их слишком мало, чтобы вступать в сражения, которые не принесут ощутимого результата. Ведь у нас всего восемь кораблей, и, хотя они и крупнее, и лучше оснащены, мы не станем принимать бой, а уйдем, отстреливаясь, в бухту Капсо.

Он взял рупор, и его голос, отдававший команды, звучал так же мощно, как всегда. Ветер с легкостью разнес их по всем галерам. Курс был тотчас изменен, гребцы налегли на весла, и восемь галер помчались, буквально выпрыгивая из воды. Замок Хусиф между тем горел, как гигантский факел, выбрасывая в темноту длинные языки пламени, которые отражались в море.

Никто, конечно, и не думал его спасать. Те немногие негры и курды, что спаслись бегством от канонады и картечных ливней, не нашли в себе мужества вернуться в замок. Они полагали, что там все еще сидят венецианцы, а потому вместе с женщинами, пажами и слугами глядели на чудовищный пожар издали.

Пока Хусиф постепенно рушился под свирепыми порывами огня, эскадра Али Араба форсировала движение, чтобы отрезать венецианцам путь и подвергнуть их стремительному абордажу.

Но Себастьяно Веньеро был не из тех, кого можно взять запросто. У него и гребцов было больше, и галеры быстроходнее, а потому, построившись в две колонны, его эскадра пошла на север, чтобы избежать опасного столкновения.

— Мусульманин опоздал, — сказал он Мулею-эль-Каделю, который стоял рядом. — Если он надеется, что я начну горячиться, то он ошибается и пусть потом говорит, что я осторожничал, мне все равно.

Он бросил еще один взгляд на неприятельские галеры, которые увеличивали скорость, пытаясь рассыпать строй, и крикнул в рупор:

— Огонь с бортов!.. И еще залп с кормы!..

Двести тридцать кулеврин эскадры, калибром больше турецких, выстрелили с ужасающим грохотом, и все палубы заволокло таким густым дымом, что несколько мгновений экипажи вообще ничего не видели. Потом ударили малые мортиры и бомбарды, больше пригодные для осады, чем для морского сражения. Турки поспешили ответить выстрелами из носовых орудий, поскольку их строй не позволял стрелять из бортовых, и в венецианскую эскадру полетели ядра, убивая людей и ломая мачты и фальшборты. Али Араб, который считался наместником Али-паши, увидев, что добыча ускользает, попытался еще растянуть строй и подверг свои галеры огромной опасности. И действительно, венецианцы, догнав две галеры, с необычайной наглостью пытавшиеся пойти на абордаж, открыли сильный огонь, снесли все мачты и учинили на палубах настоящее побоище, выбив еще и большое число гребцов. На том сражение и закончилось.

Венецианские галеры, снова оказавшись в выгодном положении, продолжали отступать, отстреливаясь из кормовых орудий, единственно пригодных в этой ситуации.

— Али Араб потом скажет, что мы испугались, — заметил адмирал Мулею-эль-Каделю. — Но мне наплевать. У меня в активе достаточно побед, и турки прекрасно знают, какой урон я им наносил. Еще увидимся, Араб, и либо я, либо ты потонем в Средиземном море.

Турки, потеряв всякую надежду догнать и взять на абордаж венецианские галеры, продолжали погоню, попусту тратя порох и снаряды.

Адмирал Веньеро отдал своим людям приказ не отвечать. Он берег боеприпасы, пополнить которые можно было только в Мессине, где время от времени собирались христианские корабли. Часа через два обе эскадры потеряли друг друга из виду, а потом мусульманские корабли и вовсе исчезли. Они, слишком тяжелые, не могли тягаться с венецианскими.

— Хусиф сожгли, галеры сохранили, — сказал адмирал Дамасскому Льву. — Я и желать не мог более счастливого дня. Теперь отправимся бросить якоря в Капсо и будем ждать, пока вы не вызволите из Кандии вашу жену. Это не составит труда, поскольку кольцо двухлетней осады еще не сомкнулось.

— Али-паша не перебежит нам дорогу?

— Нет, Мулей. Он слишком занят или делает вид, что занят в Кандии своими бомбардами. Впрочем, мы будем держаться подальше от берегов острова и смотреть в оба.

Он скомандовал поднять паруса, ибо задул свежий восточный бриз, и эскадра быстро двинулась на запад, не прекращая работать веслами.

Турецкие галеры, как мы уже сказали, исчезли с горизонта, и ни один выстрел больше не нарушал тишину, царившую над Средиземным морем.

Венецианская эскадра, подгоняемая крепким восточным ветром, за три дня дошла до бухты Капсо и бросила якорь. В бухте стоял только греческий ланек, крошечный парусник не более четырех метров длиной, настолько тяжело нагруженный всяким скарбом, что казалось, он вот-вот затонет. Несомненно, он укрывался здесь от мусульманских галер, которые, несмотря на осаду, делали быстрые вылазки в сторону Архипелага, чтобы проверять, не пришло ли с Адриатики подкрепление венецианцам. Едва корабли вошли в бухту, как на берегу появился Домоко на крепком коне турецких кровей, а с ним его четверо друзей, тоже все на конях и при отличном оружии.

— Вот это друг верный и бесценный, — сказал адмирал Мулею-эль-Каделю. — Только этот человек сможет с помощью своих друзей провести вас в Кандию. Да вы и сами уже знаете, чего он стоит.

— Да, адмирал.

— Значит, можете полностью ему довериться.

— Вы останетесь здесь?

— До вашего возвращения.

— Тогда пусть мой отец останется на борту флагмана.

— Это уже оговорено, Мулей. Однако поторопитесь привезти вашу жену, турки могут меня обнаружить и вынудить выйти в открытое море. Домоко не составит труда обеспечить лошадьми вас, Мико и Николу. За наше отсутствие он наверняка собрал неплохую коллекцию мусульманских коней.

— Мне бы не хотелось быть вам обузой, адмирал.

— Что за ерунда! Если турки на меня нападут, я выйду в море, а потом вернусь, чтобы забрать вас. Будьте уверены, я вас не брошу.

Тем временем на борт флагмана поднялся Домоко с друзьями, и сразу был разработан план, как вывезти герцогиню из Кандии, прежде чем там начнется резня.

Все уже знали, что город, измотанный мусульманскими бомбардами, держится чудом, поскольку бастионы и башни за время осады сильно пострадали. Вечером один из друзей Домоко отправился вглубь острова, чтобы добыть лошадей Мулею, Мико и Николе. На всех фермах хватало лошадей, добытых у турок. Те наездники армии Полумесяца, кто осмеливался заезжать на поля, падали под выстрелами аркебуз критян, которые были превосходными стрелками, ибо жили охотой.

В пять утра восемь коней нетерпеливо топтались на прибрежном песке. Три из них были доставлены с ближайших ферм. Все, как на подбор, с длинной гривой и хвостом, поджарым брюхом, изящной головой и чуткими ногами.

— На таких арабских скакунах вы просто полетите, — сказал адмирал, указывая Мулею на танцующих от нетерпения коней. — Кончится тем, что Кандия наполнится турецкими лошадьми. В каком-то смысле война пошла на пользу несчастным островитянам. Поезжайте и возвращайтесь как можно быстрее, поскольку турки могут найти меня даже здесь. Может, они уже что-то заподозрили.

В семь утра Дамасский Лев, простившись с отцом и успокоив его, спустился на берег со своим отрядом, вооруженным аркебузами, пистолетами и всевозможным холодным оружием.

На последний прощальный жест венецианцы ответили громким приветственным криком, восемь всадников вскочили на коней и быстро скрылись за скалами. Впереди отряда скакал Домоко, самый опытный и лучше всех знающий остров, рядом с ним Никола, который знал территорию не хуже.

Полная луна заливала пустынные поля потоками голубоватого света, и тени всадников неимоверно вытягивались. Между рядами виноградных лоз, уже сбросивших тяжелые и сладкие золотистые ягоды, расхаживали падальщики, омерзительно свистя и требуя ужина. К полуночи, после бешеной скачки, всадники добрались до фермы Домоко. Турки не вернулись, чтобы отомстить за убитых, и ферма возвышалась над печальными полями, усеянными костями людей и коней.

— До рассвета мы с места не двинемся, синьор, — сказал критянин Дамасскому Льву. — В Кандию опасно въезжать утром.

— Значит, мы просидим здесь до завтрашнего вечера? — спросил Мулей.

— Да, мой господин. Без сигнала мы не сможем приблизиться к бастиону: нас сразу же накроют картечью или выстрелами из аркебуз.

— А что за сигнал?

— Свет красного фонаря.

— А на море используют зеленый. Что ж, смиримся и станем ждать.

— К тому же, синьор, я хочу послать пару своих друзей на разведку в окрестности города. Мы не знаем, насколько турки продвинулись в осаде.

— А что, если Кандия взята в кольцо и мы не сможем войти? Я сгораю от желания увидеть жену и спасти ее до того, как начнется смертоубийство. Венецианцы не смогут долго держаться.

— К сожалению, синьор, — ответил Домоко, расставляя стулья вокруг длинного стола, — их храбрости не хватит, чтобы спасти знамя Светлейшей республики. Разве что случится чудо.

— Может, и случится.

— Но как?

— Христианские народы устали от бесчинства турок и, похоже, решили дать отпор султану.

— Кто вам это сказал?

— Адмирал.

— Ну, тогда действительно в этом есть доля истины, но христиане Европы войдут в Кандию с большим опозданием.

— Кто знает!

Домоко грустно покачал головой и поставил на стол половину жареного козленка и хлебцы из кукурузной муки, черствые, как булыжники. Его друзья спустились в погреб и принесли две пузатые бутылки белого вина, сплошь покрытые паутиной.

— Давайте поужинаем, — сказал критянин. — Нашим коням тоже надо поесть.

Восемь воинов наскоро поели, осушив при этом немало бокалов, и отправились спать, а один из них остался дежурить. Лампу погасили, чтобы турецкие патрули, которые время от времени объезжали эти территории, не заметили, что в доме кто-то есть. Ночь прошла спокойно, и на заре бескрайняя равнина была еще пустынна.

— Снимемся с места нынче вечером, — сказал Мулею Домоко. — А сегодня двое моих людей отправятся в Кандию на разведку. Если, как я надеюсь, в город можно проникнуть, в полночь минуем бастионы.

В полдень двое критян, пообедав, вскочили на коней и, быстро скрывшись за густыми виноградниками, помчались к осажденному городу. А для тех, кто остался, и особенно для Дамасского Льва, потянулись часы тревожного ожидания. Только перед закатом двое критян на белых от пены конях вернулись на ферму.

— Ну что? — спросил Мулей-эль-Кадель.

— Осада на том же уровне, — ответил один из разведчиков. — Для людей смелых и решительных проникнуть в Кандию труда не составит.

— С какой стороны? С бастиона Маламокко? — спросил Домоко.

— Нет, теперь от турок свободен только бастион Понте-деи-Пуньи. Возле остальных уже стоят ряды кулеврин и бомбард.

— То есть кольцо почти сомкнулось? — сказал Мулей.

— Почти полностью, синьор. Оккупированы даже холмы к югу от города. Но правда и то, что все овраги завалены непогребенными телами турок.

— Значит, ты обещаешь провести нас в город?

— Да, синьор.

— А конные патрули вам попадались? — поинтересовался Домоко.

— Скорее всего, после отчаянной вылазки венецианцев у мусульман больше нет конных патрулей.

— Как ты узнал? — спросил Домоко.

— От одного из наших братьев, мы вмести сидели в поле, в засаде на этих каналий.

Они вычистили скребницами коней, задали им обильный корм, и, едва солнце опустилось за горизонт, все восемь всадников в полном вооружении вскочили в седла. Домоко под широким плащом из козьей шкуры вез маленький красный фонарь, без которого к бастионам их бы не подпустили.

— Вперед! — крикнул Дамасский Лев, отпустив поводья. — Или все погибнем, или войдем в Кандию!

— И войдем туда живыми, синьор, — сказал Домоко, снова становясь во главе отряда. — Венецианцы знают сигнал и стрелять по нам не станут, наоборот, поспешат опустить подъемный мост, чтобы мы могли войти. Я опасаюсь только окаянных конников, которые предпочитают преподносить по ночам сюрпризы. Но они ездят маленькими группами, а мы люди отважные и сумеем дать отчаянный отпор, как дали когда-то перед нашим домом.

Восемь всадников проехали через поле, защищенное виноградными шпалерами, и пустили коней в стремительный галоп.

Из Кандии слышалась канонада. То сухими хлопками подавали голос кулеврины, то вступали турецкие бомбарды, разрывая ночную тишину ужасающим грохотом.

Находясь еще вдали, всадники видели, как небо, словно болиды, пересекают огромные ядра, оставляя за собой сверкающие хвосты, и с глухим грохотом падают на несчастные дома, и так разрушенные во время осады, длящейся с короткими передышками уже двадцать восемь месяцев. Часам к одиннадцати, после стремительной скачки по виноградникам, Дамасский Лев и его друзья увидели бастионы осажденного города. Домоко быстро сориентировался, как добраться до бастиона Понте-деи-Пуньи, который пока оставался за кольцом осады. Турки были слишком заняты, окапываясь и строя укрепления на южных холмах, взятых с огромными потерями. Проезжая мимо виноградных шпалер, Домоко выдернул длинную жердь, закрепил на ее верхушке красный фонарь и поехал дальше, осторожно оглядываясь, чтобы не угодить в засаду. До бастиона оставалось метров пятьдесят, когда он остановился и поставил фонарь на землю, ожидая ответного сигнала. Отряд спешился, чтобы запалить фитили аркебуз и дать передохнуть взмыленным коням. Прошло несколько минут, но венецианцы не отвечали. И тут Домоко крепко стиснул руку Дамасский Лев:

— Вот они, проклятые!..

— Кто?

— Конный патруль.

— Где?

— Вон, показались из-за полуразрушенного бастиона.

В этот момент грек прошептал:

— Сигнал: венецианцы ответили.

— И вовремя, — отозвался Домоко. — Они нам помогут избавиться от патрульных.

На верхушке бастиона Понте-деи-Пуньи появились люди и сгрудились вокруг сигнального красного фонаря.

Почти в ту же секунду отряд атаковали человек восемь-десять турецких патрульных, дико вопя на скаку:

— Гяуры!.. Бей их!.. Бей!..

— По коням! — крикнул Дамасский Лев. — Сначала стреляем из аркебуз, потом атакуем мечами и саблями.

Все восьмеро в мгновение ока вскочили в седла и прицелились. Они уже собирались дать залп, как с бастиона Понте-деи-Пуньи раздался пушечный выстрел. Кулеврина, заряженная картечью до самого дула, как было принято в те времена, прошила турок, скакавших во весь опор и вопивших что есть мочи:

— Гяуры!.. Бей их!.. Бей!..

Пять-шесть коней вместе с всадниками полетели вверх тормашками, изрешеченные крупными гвоздями и острыми стальными окатышами. Остальные, испугавшись, не стали дожидаться, пока по ним выстрелят восемь аркебуз, отпустили поводья и врассыпную бросились в турецкий лагерь, чтобы поднять запоздалую тревогу.

— Вперед! — сказал Мулей-эль-Кадель, услышав, как заскрипели цепи подъемного моста.

Потом, приподнявшись в стременах, громко крикнул:

— В Кандию снова входит Дамасский Лев! Не стреляйте!

Восемь всадников пустили коней в галоп и спустя несколько секунд миновали подъемный мост и оказались в объятиях двадцати венецианцев.

— Ты, Домоко, останешься здесь и объяснишь этим синьорам причину нашего возвращения, — сказал Мулей-эль-Кадель. — А вы, Мико и Никола, пойдете со мной в башню, где находится моя жена. Держите коней наготове, до рассвета мы здесь задерживаться не будем.

Он приветствовал командира бастиона и в сопровождении друзей медленно пошел вдоль внутренних стен, где располагались казематы и пороховые погреба. Турки не прекращали обстрела, наоборот, предпочитали палить из тяжелых бомбард по ночам, чтобы венецианцам труднее было вычислить, где стоят батареи. Огромные ядра летели на несчастный город по шесть-восемь штук, окончательно разрушая дома. Жить в Кандии стало невозможно. Только бастионы и мощные башни упорно держались, давая приют горожанам. Из-за болезней, голода и постоянного дождя из раскаленных ядер население сократилось вполовину.

Дамасский Лев и два его верных друга сориентировались и, пройдя почти разрушенный городской квартал, оказались перед башней, которую комендант города предоставил в полное распоряжение герцогини.

— Подождите меня здесь и седлайте одного из этих коней, — сказал Мулей, войдя в нижний этаж, где топтались тощие, как скелеты, кони. — Если мы не убежим этой ночью, то адмирала уже не увидим. Часы Кандии сочтены.

— Идите, синьор, — ответили Мико и Никола. — Мы все подготовим.

Мулей-эль-Кадель поднялся по полуразрушенной винтовой лестнице на второй этаж и вошел в просторную комнату с двумя шаткими кроватями, воздух в которую проникал только через бойницы.

Герцогиня, должно быть, только что вернулась с разведки или со встречи с комендантом и, как была, в доспехах, сняв только шлем, прилегла отдохнуть на одну из кроватей. В руке она сжимала верную шпагу.

— Элеонора! — крикнул Дамасский Лев и потряс ее за плечо.

Герцогиня открыла прекрасные темные глаза и раскинула руки, чтобы обнять своего смелого воина.

— Ты, Мулей! Ты вернулся!

— Да, любимая, и как раз вовремя.

— А наш сын?

Мулей-эль-Кадель безнадежно махнул рукой.

— Вырвать его из рук паши оказалось невозможным, — ответил он. — У венецианского адмирала не хватило ресурса, чтобы принять бой с двумястами галерами.

— И он все еще на борту турецкого флагмана?

— Да, Элеонора, но надеюсь, надолго там не останется, все военно-морские силы христианского мира собрались в Мессине, чтобы уничтожить турецкий флот. В день решающего боя мы тоже будем там и возьмем флагман паши на абордаж.

— А твой отец, Мулей?

— Его удалось спасти, а замок Хусиф сожжен.

— Логово Хараджи?

— Да, Элеонора.

— А как себя чувствует твой отец?

— Он крепкий человек и в заключении страдал меньше, чем можно было ожидать.

— Он выздоровел?

Мулей-эль-Кадель еле заметно улыбнулся:

— Мы, турки, толстокожие, на нас все заживает как на собаках. Наверное, мы выносливей христиан.

— И что теперь, Мулей?

— Мы уйдем отсюда.

— Бросим Кандию, когда ей больше всего нужны наши шпаги?

— Венецианцы защищают свое знамя, и они здесь останутся, пока у них есть хоть щепотка пороха и хоть одна шпага. А нам надо подумать о сыне.

— И куда мы поедем?

— К эскадре Себастьяно Веньеро, что стоит в бухте Капсо. Если мы останемся здесь, нашего Энцо некому будет спасать, и обессиленный, вдесятеро поредевший гарнизон Кандии не сможет нам помочь.

— Ты прав, Мулей, — сказала герцогиня, вставая с кровати. — Путь свободен?

— Надеюсь, что да.

— Кто едет с нами?

— У нас маленький, но храбрый эскорт. Пойдем, Элеонора, дни несчастного города уже сочтены. Со дня на день великий визирь бросит на штурм бастионов сто тысяч солдат, и эту лавину не остановят ни кулеврины, ни мечи венецианцев.

— Что же здесь будет? — спросила Элеонора, надевая шлем.

— Страшная резня, как в Фамагусте, — с тяжелым вздохом ответил Дамасский Лев. — Мои соотечественники, с их кровожадными инстинктами, — настоящие варвары. Пойдем, Элеонора, внизу нас ждут Мико и Никола.

Герцогиня прикрепила шпагу, засунула за пояс пару пистолетов и вышла вслед за Мулеем-эль-Каделем, который шел впереди, не выпуская из рук сигнальный красный фонарь. Мико и Никола уже оседлали лучшего из коней, арабского полукровку, который, хоть и изрядно отощал, мог еще бежать наравне с турецкими скакунами.

— Поехали, друзья, — сказал Дамасский Лев после того, как оба смельчака обменялись приветствиями с Элеонорой. — Время торопиться. Элеонора, ты выдержишь часов восемь непрерывной скачки?

— Да, Мулей, я вовсе не так ослабла от голода, как ты думаешь. Венецианцы заботились обо мне, отрывая кусок от себя.

— А ты что скажешь, Никола?

— У меня из головы не идет тот конный патруль, что венецианцы расстреляли картечью.

— Боишься, они погонятся за нами, когда мы минуем подъемный мост?

— Боюсь.

— Но оставаться здесь мы не можем.

— Такого я бы не посоветовал. Туркам не терпится пойти на штурм города. Осада и так уже затянулась, любое войско утомится.

— Но как я могу подставить жену под удары турецких сабель?

— Разве не меня называли Капитан Темпеста? — сказала герцогиня. — Пусть только сунутся — и моя шпага еще раз напьется мусульманский крови.

— И потом, мы ведь рядом, синьор, — сказал Мико. — Нас немного, но мы сплочены и готовы умереть за своих господ.

— Вот храбрецы, Элеонора, поистине достойные восхищения, — взволнованно сказал Дамасский Лев. — Едем, Никола?

— Я готов, синьор, — ответил грек. — Нам только надо остерегаться летящих из бомбард ядер. Нынче ночью турки, кажется, задумали сровнять с землей все башни Кандии.

— По-моему, ты очень обеспокоен, Никола, — сказал Дамасский Лев. — Ты думаешь о конных патрулях?

— А что вы хотите? Я ненавижу этих каналий, которые появляются откуда ни возьмись и машут саблями без всякой жалости.

— Жилище Домоко недалеко. Укроемся внутри.

— С нашими аркебузами мы способны оказать сопротивление, а может, и преподать им еще один урок.

— Садись на коня, Элеонора, — сказал Мулей-эль-Кадель, приготовившись ей помочь. — И не трогай пистолеты. От конных патрулей лучше отбиваться ятаганами и шпагами.

Герцогиня вскочила на скакуна-полукровку, который, как мы уже говорили, пока еще крепко держался на ногах, и отпустила поводья. Турки словно поклялись в эту ночь уничтожить Кандию. На несчастный город почти без перерыва лился дождь из каменных ядер. Теперь обваливались башни, ибо в домах было уже нечего разрушать. По узким улочкам за бастионами летали и отскакивали ядра, с протяжным свистом разбиваясь на куски. И стены тех домов, что все еще стояли, с грохотом оседали, снесенные напрочь.

Держась поближе к бастионам, всадники добрались наконец до бастиона Понте-деи-Пуньи, где их ждали Домоко и четверо критян.

Навстречу Дамасскому Льву вышел комендант.

— Вы покидаете нас, синьор? — взволнованно спросил он.

— Это необходимо, капитан.

— Вам надо спасти сына. Мы все это знаем, но помочь вам бессильны. Это правда, что все галеры стран христианского лагеря вскорости готовят наступление на флот Али-паши?

— Так утверждает Себастьяно Веньеро.

— Они успеют спасти этот несчастный город?

— Кто может сказать? Все будет зависеть от состояния войск. Несомненно, в этот день христиане будут сильны, но ведь и турки вряд ли дадут слабину.

— Это верно, синьор, на море они все-таки слишком могущественны.

— Но они могут и не выдержать натиска. Турецкий патруль вернулся?

— Нет, синьор. Но мы готовы еще раз выстрелить в них картечью. Вы с супругой сможете выйти спокойно. В пределах дальности наших орудий мы вас поддержим, ну а потом — храни вас Господь.

— Спасибо, капитан. Надеюсь снова увидеться с вами, когда турецкое могущество рухнет.

Венецианец подавленно махнул рукой.

— Кандия кончит так же, как Фамагуста, — обреченно сказал он. — В конце концов, когда мы собирались сюда на Восток, чтобы защищать последние знамена Льва Святого Марка, мы знали, что вернутся далеко не все и не все смогут вновь увидеть набережную Скьявони, Колокольню и Часовую башню. Перед походом все мы написали завещания.

— Синьор, — сказал в этот момент Никола, — подъемный мост опущен, и артиллеристы ждут, когда мы выйдем, чтобы прикрыть нас огнем.

Попрощавшись со всеми, всадники, в сопровождении дюжины аркебузиров с зажженными фитилями, с грохотом проскакали по подъемному мосту. Луна опустилась за горы, и сумрак легкой пеленой накрыл последних защитников Кандии, которую турки осаждали уже дольше двух лет, да так и не смогли победить, поскольку не рассчитывали столкнуться с такими храбрецами.

— Смотрите в оба, — посоветовал Никола, когда они оказались за мостом, — и запалите фитили аркебуз. Меткий выстрел порой стоит больше, чем бестолковая атака.

Все привели оружие в готовность, внимательно вгляделись в расстилавшуюся равнину и, решив, что там никого нет, пустили коней в галоп. Но они ошибались. Турецкий патруль, отброшенный залпом картечи, вернулся в лагерь за подмогой и теперь собирался устроить охоту на христиан.

Должно быть, турки поняли, что люди, проникшие в Кандию, рано или поздно выйдут обратно, и за разрушенным бастионом в зарослях затаились тридцать бойцов, обуреваемых жаждой мести.

Никола, обладатель необыкновенного зрения, сразу заметил тот самый конный патруль, которого он так боялся.

— Разве я не говорил, что они станут нас поджидать? — сказал Мулей-эль-Кадель. — Будет непросто добраться до бухты Капсо со всей этой сворой за спиной.

По счастью, с бастиона Понте-деи-Пуньи за беглецами вели наблюдение венецианцы. И, увидев, что за Дамасским Львом, его женой и их друзьями отчаянным галопом летит погоня, они дали четыре выстрела картечью. Эффект от удара острых гвоздей и окатышей был ужасен для мусульман, которые в этот момент оказались слишком близко от бастиона. Двенадцать-пятнадцать всадников, кувыркаясь, упали вместе с конями и принялись кататься по земле, завывая, как дикие звери. И тут на них обрушилась еще одна лавина картечи.

Но те, кто остался в живых, ничуть не испугавшись, продолжали погоню, крича во все горло:

— В погоню за гяурами!.. Да здравствует Магомет!.. Долой Крест!..

С бастионов по ним выпустили четыре ядра из кулеврин, но артиллеристы, боясь зацепить своих, стреляли слишком высоко, и ядра с глухим рокотом пролетели, никого не задев.

— Теперь их пятнадцать, — сказал Никола, внимательно пересчитав преследователей. — Кони у нас крепкие, и я думаю, до жилища Домоко мы доберемся без неприятностей. Когда приедем, повторим ту же уловку, что и в тот раз, и падальщикам будет не на что жаловаться. Вперед, господин Мулей-эль-Кадель! Скачите первым, за вами ваша жена, а мы будем прикрывать тылы.

— Спасибо, Никола, — сказал Дамасский Лев, вырываясь впереди кавалькады.

— Я постараюсь обеспечить вашей жене оборону с фронта.

Возможно, кони турок тоже были ранены картечью, поскольку они отстали. Погоню продолжали только несколько всадников на арабских скакунах.

Турки неслись как ураган, с саблями наголо, время от времени стреляя из пистолетов. Но кони двигались беспорядочно, и никто не попал в цель. Они непрерывно вопили, подбадривая себя в бешеной гонке, но не преуспели — беглецы резво шли впереди. Время от времени критяне оборачивались, сидя в седле, и стреляли из аркебуз, причем не всегда безрезультатно.

С бастиона Понте-деи-Пуньи дали еще несколько выстрелов из кулеврин, скорее чтобы напугать турок, чем попасть в них, поскольку они уже были за пределами дальности выстрелов.