Верн совершенно не доверял людям – вот и всё. Ни одному представителю рода человеческого. За долгую жизнь он знавал многих, некоторых даже находил приятными, однако в конце концов все они сдавали его разъяренной толпе. Потому он, от греха подальше, и жил как сыч на болотах Хани-Айленда.

Болота Верна устраивали, насколько его вообще что-либо устраивало за долгие годы одиночества. Черт побери, сколько этих лет прошло. Они убегали вдаль, словно кирпичи дороги, которую проложил король Дарий когда-то там, до нашей эры. Забавно, как на пустом месте вспоминаются всякие штуки. Как, например, эта древняя персидская дорога. Не мог вспомнить прошлую неделю, а тут вдруг перенесся на пару тысяч лет назад, ну, или около того. Да половину тех кирпичей Верн вообще обжигал лично – когда еще временами брался за черную работенку. Чуть свой двигатель внутреннего сгорания не износил. Сбросил кожу на два сезона раньше из-за этой паршивой работенки. А еще из-за рациона. В те времена о питательности никто и понятия не имел. Теперь уж Верн по большей части соблюдал кето-диету: много жиров, мало углеводов, исключение – его любимые хлопья на завтрак. Учитывая температуру тела дракона, этот рацион подходил ему как нельзя лучше. К несчастью, в нее совсем не входило пиво, и Верну приходилось довольствоваться водкой. Из марок он предпочитал «Абсолют»: многовато спирта, зато легче для организма. И Ваксмен доставлял ее целыми ящиками.

Так что Верн считал болота терпимыми. Место, не то чтобы славное, но и на дворе не то чтобы дни славы. Когда-то он был Виверном, лордом Хайфаэр из Гнезда Хайфаэр – вот и представь, каково жить с эдаким вычурным, мать его, имечком. А теперь он стал королем хрена лысого из Грязьвилля, штат Луизиана. Но уж ладно, ему доводилось обитать и где похуже. А тут водичка прохладная, да и аллигаторы послушные – ну, по большей части.

«Если я говорю вам, мудилам, плясать, то чтоб мигом, мать вашу, все носы по линии выровняли и синхронное плаванье изобразили», – частенько говаривал Верн, правда, не так многословно. И ведь поистине удивительно, на что способны самые обыкновенные аллигаторы, если пнуть их в нужном направлении.

Так что Верн коротал деньки у заболоченной протоки, без труда вписываясь в местный колорит и держась подальше от экскурсий, хотя ему, бывало, отчаянно хотелось оттянуться и поджарить пароходик, полный этих радостных кретинов. Однако, поприжми он туристов, потом поприжмут самого Верна, а он явно не дожил бы до своих лет, если б привлекал к себе внимание. Совать собственную голову прямиком под софиты – поведение сущего идиота, по мнению Верна. А его мнение – по его же мнению – единственно верное. В конце концов, насколько ему было известно, он – последний представитель своего вида. И, если сие действительно так, долг перед этим самым видом требовал от него прожить как можно дольше. Вдобавок в данный момент он не страдал суицидальными мыслями. Они его, конечно, посещали часто, однако против них помогали ментальные практики. Но пока отмокаешь в крошечных болотных затонах, времени для медитаций предостаточно.

И все-таки быть последним драконом – дело довольно одинокое. Примерно пятьдесят процентов тоски он мог залить алкоголем, однако постоянно случались такие ночи, когда свет полной луны серебрил гладь реки, и Верн задумывался, не подкатить ли к самке аллигатора. Бог свидетель, да они сами рвались попытать счастья с королем. Пару раз его даже хватило на то, чтобы маленько побарахтаться с ними в иле – и это вовсе не эвфемизм. Но все-таки он чувствовал, что поступает неправильно. Может, в их ДНК и присутствовало некоторое сходство, однако сколько водки ни глотай, Верн никак не мог допиться до мысли, что можно вот так взять и воспользоваться более тупым биологическим видом. Не говоря уже о том, что у аллигаторов нет личности, и вообще они страшные, как жопа койота.

Они холоднокровные. А у него раскаленное нутро.

Все равно ничего не выйдет.

Верн коротал ночи в рыбацкой лачуге на Боар-Айленд, заброшенной где-то с середины прошлого века. Хоть лачуга эта торчала у маленького заболоченного рукава, где ее медленно сжимал кулак мангрового леса, но пока – сойдет, и к тому же Верн неплохо ее обустроил, спасибо генератору и прочим нужным мелочам. Даже раздобыл телик с кучей кабельных каналов и небольшой холодильник, чтобы держать запас «Абсолюта» в прохладе. Поставками из внешнего мира ведал Ваксмен, обитавший выше по байу, так что Верн вполне находил чем заняться в ночные часы.

Самым главным было выживание, а в выживании главное – информация или же полное отсутствие оной. Полный ноль. Никаких кредиток или мобильного телефона. Никаких поездок в Пети-Бато, никакого присутствия онлайн. Верн как-то завел себе страничку в соцсетях. Наклепал фейковую личность по имени Драко Смауг – что сам считал довольно милым, – но потом Фейсбук начал добавлять геолокацию, и какие-то помешанные фанаты «Властелина колец» принялись задавать наводящие вопросы, так что Верн все свернул.

И усвоил урок.

С тех пор он довольствовался реалити-шоу и блужданием по интернету. Там хранились все необходимые Верну сведения, надо было лишь их разыскать.

Но никто не мог разыскать его.

Никогда.

Потому что всякий раз, как люди его находили, перефразируя Максима Децима Меридия, ад разверзался в буквальном смысле этого выражения.

Но Верн-то носил ад в себе, так что вполне выживал.

А вот человек, который его находил – нет.

Пшику часто казалось, что в отношении удачи его сильно обделили. Всем везло ну хоть немного, всем матушка-природа подбрасывала кость. Пшику же достался дар, который нередко встречался среди каждунов – кровососущие твари не испытывали к нему ни малейшего интереса. Может, это все французская кровь, но скорее дело таки в карибской. Пшик не мог даже представить, как остальные могут выбираться на болота после заката, когда москиты едят их поедом. А потом с утра видишь этих туристов, покрытых гематомами, как после пыток. Дерьмо в духе Гуантанамо. Ничто так не портит модную татуху на икре, как россыпь гнойных шишек. Пшика кусали разве что-то пару раз в сезон – и то, если разгулялись какие-нибудь лютые стрекозы.

Вот и вся его удача.

Незапятнанная кожа.

На такой почве парню жизнь не перевернуть. Ну, разве что, пока он будет зависать где-нибудь в торговом центре, его вдруг заметит менеджер модельного агентства. А это уж очень маловероятно. Пшик просто так не зависал. Он был из парней категории «не-хватает-часов-в-сутках». Все время крутился, все время пытался срубить деньжат.

С каджунской шкурой, по крайней мере, было сподручнее ставить ловушки на раков. Пшик доплывал на лодке до Хани-Айленда и подвешивал на воду с полдюжины этих клеток у приметных кувшинок, а потом еще несколько часов ловил рыбу сетями, пока шнур ловушек не натягивался до предела. За все годы рыболовства кусали Пшика всего раз – и то, не москит, а щитомордник, случайно запутавшийся в клетке. Да и то, змея уже, должно быть, вся изошлась, ведь следы зубов разве что припухли.

«Сегодня у меня на прицеле рыбка покрупнее, – подумал Пшик, поймав сентиментальный настрой. – Преступная жизнь».

Он знал, что перешагивает некую границу и возврата уже не будет, но Ридженс Хук – дьявол в фуражке, на прицеле которого Элоди Моро, так что Пшик должен был позаботиться о том, чтобы убраться от Хука подальше.

«Может, если б мы жили посреди застройки, где куча свидетелей, тогда Хук поугомонился бы и отвалил».

Корявые рассуждения Пшика строились на его детском представлении о злодеях. Откуда ему знать, что типы вроде Ридженса Хука не могут угомониться. Только завестись еще сильнее.

Единственное, что было способно угомонить Хука, это пачка амфетаминов, кварта бурбона и проститутка на пороге.

Выжимки из досье на потенциального босса Пшика были следующими: Уиллард Карнахан, поставщик всего законного и незаконного. Не гнушался вообще ничем, насколько Пшик слышал. Сарафанное радио трещало о том, как недавно во Французском квартале Карнахан уложил уличного барыгу в кому – из-за дозы кокса, которая оказалась детской присыпкой и забила ему ноздри – и больше никогда не пересечет мосты-близнецы в связи с возмездием, ожидавшем его в Новом Орлеане от рук начальства мелкого деляги. Уиллард был судоходцем: он мог вести корабль по реке Перл, ни разу не зацепив берег. Днем он занимался лодочными экскурсиями, а ночами крутил сделки в крохотных притоках – хоть с закрытыми глазами, если придется. Карнахан владел перегонным цехом, полностью законным предприятием, пока в нем не гнали мутный самогон. По официальной версии, Карнахан занимался очисткой воды, а в действительности – древним как мир делом производства бальзама на душу, для жаждущих алкоголя болотных псов. Участок шерифа в Слайделле получал откаты бутылями, так что все по большому счету плевать хотели на происходящее. Однако бутыли были тяжелыми, а значит, прикинул Пшик, Карнахану пригодится чернорабочий, знавший болота почти так же хорошо, как и он сам.

Они договорились о поздней встрече на старой пристани Хани-Айленда. Пшик предположил, что потом, когда он хорошо себя проявит, ему позволят забирать товар у пристани самого Карнахана. А пока – его ждала проверка.

«Ну а вдруг я типа малолетний наркоша», – подумал Пшик, высматривая Уилларда из своей пироги среди камышей у западного берега.

Вид открывался вполне себе, лунный свет отражался от листьев кипариса, и всякое такое. Пшик увидел у самой кромки воды Карнахана, в узких джинсах и футболке без рукавов. Однако будущий босс пришел не один. На причале стояли двое: Карнахан с этой его всклокоченной прической а-ля «Твистед Систер» и здоровяк размером с холодильник. А здоровяком этим был не кто иной, как Ридженс Хук, в чем вообще не оставалось никаких сомнений.

«Что за черт? – подумал Пшик. – С чего это Хук связался с преступной рожей вроде Карнахана?»

Издалека не понятно, что там происходит – вдруг констебль просто допрашивает подозреваемого, – но Пшик в этом сомневался. Ридженс Хук не из тех, кто станет утруждаться, да еще и посреди ночи.

Между Пшиком и подозрительной парочкой на дальнем берегу тянулось слишком много воды, чтобы расслышать разговор, однако это можно было исправить. И если смекнуть, когда же именно все покатилось по причинному месту псу под хвост, то момент этот стремительно и неминуемо приближался.

«Надо подобраться ближе, – подумал Пшик. – Может, разнюхаю чего про Хука, если когда-нибудь придется от тюряги отмазываться».

И вот он: миг, который полностью изменит ход жизни юного Эверетта Моро. Пшик был близок к тому, чтобы совершить смертный грех всех наблюдателей, шпионов и преследователей, а именно: да не встревай ты в происходящее. Держись, мать твою, подальше от того, за чем следишь, и не мути воды своей персоной.

В конкретном случае Пшика воды были уже достаточно мутными, но мальчик взял и взбаламутил их еще больше. Он поднял винт и погреб к берегу Хани-Айленда, не обращая внимания на жаб с их низким, зловещим, предостерегающим кваканьем. Весло зацепило бугристую шкуру аллигатора, однако Пшик настойчиво продолжал в упор не видеть дурных знамений, ведь пребывал в том возрасте, когда каждая собственная идея кажется единственно верной. Так что мальчик настойчиво продвигался вперед, низко пригибаясь и жалея, что нет с собой какой-нибудь камуфляжной дряни, обмазать лицо и руки. Не то чтобы он вообще располагал столь специфическими материалами, зато у матушки были все на свете крема и, ежу понятно, хоть одна банка бы с задачей справилась. Однако, что толку мучиться теперь. Он же не мог заглянуть в будущее и подготовиться к такой встрече.

Каких-то полдюжины гребков – и пирога подобралась к приподнятому берегу Хани-Айленда. Пшик ухватился за рогоз и подтянул свое судно в укрытие их зарослей. Маневр прошел тишайше, и Пшик поздравил себя с таким талантом, представляя, что в пришлой жизни он служил в спецназе, наверное, или был ниндзя вроде тех героев, обожающих черные тапки и повязки на голову.

Хук и Карнахан по-прежнему трепались вдалеке, но теперь Пшик улавливал обрывки фраз. Например, как Хук сказал:

– В жизни не видел ни одного знака, кроме сгиба посередке…

Это могло относиться к чему угодно, от Санта-Клауса до полицейского осведомителя.

Потом Уиллард Карнахан заметил:

– Ни в какое сравнение с мужиком, которого я встретил в Слайделле.

Всё стало еще более неопределенно, кроме ссылки на центральный город их прихода.

Подобный невинный обмен фразами продолжался целую вечность – ну, или так просто казалось, – и Пшик уже начал сомневаться, что из подслушивания выгорит нечто путное. За шелестом камышей и проклятым жучьем, которое уже заводило ночной концерт над болотами, он никак не мог поймать нити разговора от начала до конца, а то, что до него долетало, напоминало типичный трёп за барной стойкой.

Уиллард: «На полном серьезе, констебль. Мудила пялился, пока я не вскрыл его…»

И Ридженс: «Клянусь, пацан, у мамаши Хук была такая тема, когда два червя…»

Все это было бесполезной болтовней, так что, судя по всему, грандиозный план Пшика выходил каким-то идиотским. И Пшик постепенно убеждался, что можно с тем же успехом свернуть лавочку и затихариться, пока Ридженс не уберется вверх по реке.

«Подберусь чутка ближе, – решил он. – И еще пять минут, а потом, на хер, валю».

Пшик выбрался из пироги на берег и, прикинув, что ниже в жизни уже некуда, пополз, словно змея, сквозь камыши, очень-очень медленно огибая сомнительную парочку полуночников и надеясь, что его реально не ухватит за жопу настоящая змея.

Высунувшись из-за пня, он как раз успел увидеть крысу размером с канталупу, лениво удалившуюся в кусты. Прежде чем ее тылы скрылись, тварь бросила на него взгляд, говорящий: «повезло тебе, что я жрать не хочу», и Пшик так обалдел, что не сразу уловил новый оттенок беседы Хука-Карнахана. Градус температуры между ребятками как будто понизился.

«Надо б сфоткать», – сообразил Пшик и вытащил из водонепроницаемого кармана около-камуфляжных рабочих джинсов смартфон. Однако, как это часто бывает, все сложилось бы куда лучше, если б мальчишка удержал причиндалы в штанах.

Хук был продажным копом, на этот счет никаких сомнений, но и у продажности есть уровни. Патрульный, который то и дело берет кофе за счет заведения – это одно, а если взять констебля, который методично злоупотребляет возложенными на него полномочиями, чтобы отправлять на тот свет наркоштурманов по заказу криминальных царьков, то у продажности откроются совершенно новые глубины.

Побуждения – вот, что выделяло Ридженса среди прочих. Всякий коп, которому приходилось сидеть перед конгрессиональным комитетом или комиссией Службы внутренней безопасности, в конце концов стыдливо мямлил в микрофон заявление из серии: «Я стал полицейским, чтобы помогать людям, мэм. Не знаю, когда же все поменялось».

У Ридженса Хука ничего не менялось. Он с самого первого дня нацелился преумножить собственный достаток – ну, или даже до этого первого дня, говоря откровенно. То, как закаливались амбиции Ридженса – сюжет самый что ни на есть библейский. Его папашей был мнимый проповедник из Хомстеда, Флорида, который никак не мог собрать большую паству в связи со своей фанатичной приверженностью букве Библии, в основном ранним главам. Джеррольд Хук мог бы захомутать и побольше народу в Миссисипи, но ребята из Флориды предпочитали обеленную версию Иисуса, который не обличал их зимние пальто с меховой подкладкой потому, что Левит порицал одеяния, сотканные из не одного материала. А выходцы из северных штатов не стали бы терпеть проповедника, выбивавшего из их рук чизбургеры, ведь Исход провозглашает, что запрещено употреблять мясо и молочку за один прием пищи.

Юному Ридженсу оставалось лишь придерживаться папашиных ветхозаветных взглядов, и это серьезно отразилось на его отрочестве. То, что связано с пивом и причиндалами, даже не обсуждалось, а будь все проклято, если для подростка они не составляют весь мир. Ридженс пошел по традиционному пути неприкрытого бунтарства и за старания получил в награду порку, в буквальном смысле – во дворе перед домом, на глазах у друганов, за попирание Второзакония тем, что стал распутным пропойцей. Юный Ридженс с красным, как его же задница, лицом подумал: «На хер это дерьмо, я этого сраного святошу грохну и зарою».

Проповедника Джеррольда Хука угнетало то, сколь глубоко людям плевать на его служение, и в конце концов он стал все больше причащаться вином, а оттуда быстро перескочил на бурбон. А уж от бурбона до ненависти к самому себе всего несколько часов сна. А эта самая ненависть к самому себе распространилась, как это обычно происходит, на жену и детей. Однажды ночью, после восьми часов проповедей, которые ей выплевывал прямо в лицо пьяный человек божий, Сельма Хук не выдержала. Она забрала дочь, Марту-Мэри, и больше не давала о себе знать.

Ридженса она взять позабыла.

От него одни беды.

На мальчике клейма было негде ставить: сгусток ненависти с бурлящий внутри жестокостью, похожий на лайнбекера. Сельма Хук знала, что придет час расплаты, и не хотела, чтобы Марта-Мэри стала ему свидетелем.

Этот самый час наступил, наверное, полгода спустя. Шесть месяцев, как мальчик и мужчина жили одни в сколоченном из досок жалком подобии городской церкви с облупленной краской и шпилем, который был не более чем стопкой поддонов. Среди прихожан числились только бездомные, пьяницы и торчки. И даже эти бедолаги считали, что старина Джерри Хук совсем себя запустил – большую часть времени пил и гонял мальчишку за мнимые в основном несоблюдения бесконечных правил.

Казалось, Джеррольд изо дня в день все больше едет крышей по Иисусу. Он принялся внушать массовке «Ходячих мертвецов» в количестве дюжины или около того, обитавших у него на скамьях, ревностную веру в то, что его избрал сам Бог для чего-то суперважного.

Когда со стороны Багам резво двинулся ураган Эндрю, Джеррольд понял – вот оно.

И сказал сыну, которого это как-то не волновало: «Мы будем стоять бок о бок в храме и выстоим, пусть он будет разрушен, и тогда они узрят».

Тут Ридженс мигом запарился, потому что если он правильно понял папашину тираду, ураган они будут пережидать в церкви, слепленной из фанеры и ржавых гвоздей, пока остальные к черту эвакуируются из Доджа.

«Да ну на хер», – подумал Ридженс.

И напал на отца.

По крайней мере, попытался. Ридженс был здоровяком, но Джеррольд – крупнее. Сын успел разок неплохо врезать, а потом папаша-проповедник вырубил его Библией короля Якова.

Очнулся Ридженс на алтаре. Вокруг бушевал Армагеддон, а над, собственно, алтарем стоял полоумный папаша – голый – и взывал к Господу, мол, дай мне знак.

«Знак? – подумал Ридженс. – Какой на хер знак? Кто-то тут кого-то наебывает».

И на кой ляд батя вообще жопой светит?

Все это не имело для Ридженса ни грамма смысла, однако он знал, что подступающий ураган, который выворачивал мир наизнанку, уж точно отправит их обоих на тот свет, каким бы он ни был. И если мысль о рае и могла послужить кому-то утешением, пока Эндрю распаковывал над ними церковь, раздирая ее на зубочистки, Ридженс почти мечтал, чтобы вся эта штука с раем оказалась фуфлом, просто ради последней мысли его папаши из серии: «О, черт. Я был неправ».

Новый порыв урагана Эндрю ударил по отцу и сыну, пробив пол и отправив обоих в подвал, там они и лежали, усыпанные обломками и пытавшиеся отдышаться, пока над ними бушевала ярость природы. Чудесным образом оба Хука выжили.

По крайней мере, на тот момент.

Первым пришел в себя Ридженс. Он стоял над отцом, раздумывая: «А может, папаша таки был прав. Может, Иисус нас уберег».

А потом Джеррольд Хук открыл глаза и сказал: «Ридженс. Как жаль, что тебя не забрал Господь, чтобы мое спасение стало еще более чудесным. Да и от безнадежной личности средь паствы бы избавился».

Ридженс взял обломок доски, всадил отцу в сердце, как вампиру, а потом лег рядом на земляной пол дожидаться помощи.

Именно тогда, под небом, которое рвалось на части, Ридженс усвоил, что сквозь самые большие тучи пробиваются ярчайшие лучи света – если тело готово извлечь из хаоса выгоду.

«У меня дар», – осознал Ридженс. И дар этот – не обосраться, когда весь мир в истерике. Годами позже инструктор в Ираке бросил цитату, точно уловив суть: «О, если ты спокоен, не растерян, когда теряют головы вокруг…»[2].

Продолжение старого английского стиха не то чтобы подходило целям Ридженса, потому он взял нужную часть и закончил следующим образом: «Если ты спокоен, не растерян, когда теряют головы вокруг, то можно сделать большие деньги».

Верн часто вспоминал старые добрые времена, когда его сородичи правили приличными клоками земли с высоты своих гнезд. Драконы продолжали такую херню столетиями, господствуя над всем сущим, тогда никакой хищник не смел оспорить их превосходство. И Верн, вдобавок, был королевских кровей: наследник всего Гнездовья Хайфаэр, включая и замок, и город вокруг него, не говоря уже о пещерах с разнообразными богатствами, скрытых в катакомбах. Превосходный пакет с привилегиями экстра-класса. Но чего драконы вообще не осознавали, так это что в отсутствие материальных хищников ими становится само время. Драконы привыкли всем заправлять. Они нашли наслаждение во всем этом «шоке и трепете». Они забыли, что люди – не просто тупые овцы с большими пальцами.

Сперва драконы изнежились, затем они обленились. А вселенная не терпит лени, ведь та ведет к смертельным для видов ошибкам. Такую драконы и допустили, когда начали держать фамильяров, потому они и глазом моргнуть не успели, как люди уже не таскали бревна и выгребали драконье дерьмо, а зарабатывали на хлеб с маслом.

Бац – и фамильяры уже ведут счета и делают педикюры, становясь незаменимыми, становясь невидимыми. Драконы позволяли людям строить собственные кварталы внутри стен. Драконы трепали языками о политике и стратегии в присутствии фамильяров. И будь все проклято, если эти фамильяры за ними не записывали.

Не прошло и пяти столетий с полудюжиной неудавшихся революций, как эти хитроумные людишки встали у руля, а всякий дракон, переживший чистку, довольствовался ролью наемного бойца или околачивался во всяких негостеприимных гадюшниках.

И люди продолжали командовать парадом, поддерживая себя в форме тем, что стали хищниками друг для друга – что капец какая нездоровая штука. Разумеется, драконы время от времени устраивали им встряску, но методичной бойни не случалось. Эра людей – не что иное, как господство резни и завоеваний, насколько Верн мог судить, и именно поэтому максимум интеграции, на который он был готов – это наслаждаться людскими медиа. Иногда он фантазировал, как откроется какому-нибудь каналу и будет вести собственное шоу, но все это лишь пустые мечты. Рано или поздно все эти звезды реалити ступали на путь Хилтонов. Чтобы удержать рейтинги, ему пришлось бы отснять секс-видео, а как, черт возьми, такое вообще должно работать? Так что Верн держался особняком, отсиживался на реке и старался не думать о неизбежном дне, когда какой-нибудь зоркий мудила-церэушник заметит его на спутнике – моргнуть не успеешь, как дроны облепят по самое «не могу».

А со всеми взрывами в окрестностях тот день вполне может оказаться сегодняшним, и прежде, чем отправить мальчишку на тот свет и скинуть тело в байу, где с ним быстро справятся аллигаторы, нужно выяснить, какого черта тут происходит.

В этот самый момент мальчишка лежал в отключке на полу в укромной лачуге Верна. Бедный паршивец вряд ли ждал ночного полета. Верн чувствовал себя малость виноватым, что устроил мальцу встряску, но втайне гордился, что сумел ускориться с нужной вертикалью, чтобы человечка вырубило.

«Еще могёшь, золотце», – подумал он, натягивая обратно футболку и камуфляжные штаны.

Поразмять крылья нынче получалось нечасто – поскольку всякий отпрыск рода человеческого старше шести лет обзаводился телефоном с камерой. Пару лет назад Верн налакался «Абсолютом» и по-быстрому завернул кружок над Новым Орлеаном. Какой-то уборщик снял видео, как Верн огибал Плаза-Тауэр, и оно попало на сайт «Трибьюн». К счастью, на нем оказалось видно немногим более размытого пятна, которое могло быть огромной летающей ящерицей. А могло – воздушным змеем или хреновым фотошопом, так что фрагмент национальной сенсацией не стал. Верну повезло, вот и все. Однако удача не собиралась улыбаться ему вечно.

Малец слабо дернул ногой, как щенок, которому пощекотали пузико, и пробормотал «мама». Просыпался.

«Бедный говнючила, – подумал Верн. – То, что он увидит, ему не понравится».

Потому что, пусть Верн всецело намеревался порешить человеческого мальчишку, он не считал себя жестоким драконом. Он однозначно предпочел бы отправить человечка на тот свет во сне, но обстоятельства требовали расспросов, а ответы мог дать только малец.

Пшик нырнул в реку, абсолютно положив на то, кто там шныряет под поверхностью. Явно не аллигаторы, эти в радиусе мили не покажутся после того, как Верн явил им гнев дракона.

И даже если в окрестностях все-таки задержался какой-нибудь аллигатор-дегенерат, Пшик скорее предпочтет испытать судьбу против этой ящерицы, а не огромного мифологического существа, ожившего почему-то в Луизиане.

На подходе к байу Пшик нахлебался речной воды, но это ничего; она не попала в дыхалку. Пшик отплевался, а потом рванул к Хани-Айленду на всех парах паники. Не то чтобы такое плавание было особенно результативным – на самом деле, с тем, как он молотил конечностями, оно было откровенно опасным, – однако Пшик перешел в режим полета, и любые осмысленные рассуждения, какие вообще могли только прийти ему в голову, унесло вместе с ним в окно.

К Хани-Айленду Пшика вел, словно маяк, голубой огонек на задней части лодки Хука, которая, не успев затонуть полностью, еще торчала из болотной воды. До светлого неба было пока далеко, но в черноту уже закралась капля синевы, и луна потихоньку собиралась валить, так что где-то в глубине Пшикова мозга промелькнула мысль, что без сознания он пробыл по меньшей мере пару часов.

Болотная лягушка-бык размером с ананас, квакая, выпрыгнула из темноты и отвесила Пшику нехилую затрещину, вызвав у бедняги новую вспышку паники, ибо он тотчас решил, что дракон заключил с лягушками соглашение и они ему прислуживают. Однако земноводное перепугалось не меньше самого Пшика и ушло брассом вниз по реке, забив на мальчика.

«Ладно, хоть лягухи за мной не охотятся», – подумал Пшик первый и последний раз в жизни. Носок его «конверса» прочертил борозду по дну, и Пшик чуть не заорал от облегчения – наконец можно выбраться из болота. Сперва он прикинул, что если иметь дело с драконами, то лучше держаться под водой – в связи с огнем, – но потом передумал: тому аллигатору влажность ни фига не помогла.

«Верн. Дракон сам сказал, что его зовут Верн. Что это вообще за имя для сверххищника?»

Очуметь.

Вся эта ночь была в книге его жизни страницей безумия.

Пшик нашел в насыпи нишу и втащил себя на Хани-Айленд, едва не парализованный томительным ужасом и весом болотной грязи, облепившей всю одежду до нитки.

«Можно остаться тут, – подумал он, – и пусть водоросли пустят корни. Стать растением. Драконы ведь не едят растения, правда?»

С другой стороны, Верн, как Пшику казалось, мог съесть все, что ему заблагорассудится.

А еще, если он исчезнет, матушка сойдет с ума от беспокойства, и после всего, что она прошла с его настоящим папашей и потом с ненастоящим, и теперь, когда ее преследует Ридженс Хук, Пшик ненавидел огорчать матушку. У нее бывало два вида огорченного лица. Первый матушка использовала, когда Пшик рядом – напряженный, сдержанный, с внезапными прерывистыми вздохами, словно она боялась расслабить желваки надолго и не удержать себя в руках. А второе она выпускала, когда думала, что никто не видит. И оно всякий раз било прямо в сердце. Элоди ложилась щекой на стол и рыдала так, словно на свете нет большей печали. Она плакала, пока вокруг не растекалась лужа слез, громко, как несчастная кошка. Пшик правда очень ненавидел этот звук – и не любил быть его причиной.

Временами то, что он огорчал Элоди Моро, расстраивало Пшика настолько, что он, вместо присущих ему нечистых побуждений, почти становился на путь добродетели.

Почти.

Пшик обнаружил, что его пирога на самом деле никуда не уплыла, но застряла в камышах. Вытягивая ее, Пшик с каждым рывком костерил Хука. С двигателем пришлось повозиться чуть больше – на винт намотался хлам, судя по всему, со всего болота.

Небо уже стало синевато-серым, и Пшик, сидя на корточках и дергая двигатель, превратился в отличную, мать его, мишень. Он видел в воде свое отражение, а раз он его видел, то само собой разумеется, что и самого его тоже кто-нибудь запросто увидит.

Кто-нибудь… или что-нибудь.

Стремно – вот, каково было Пшику. Он вскидывал голову на каждый шорох, как олень у водопоя.

«Пора убираться», – подумал он.

Пшик толкнул свою лодку, запрыгнул в нее и, несмотря на остаток забившихся водорослей, дернул шнур – что без сомнения было плохо для мотора, но времена нынче исключительные: Ридженс Хук, возможно, давно свалил, но на хвосте скорее всего висит чудовище.

Мотор – надежный «Свомп Раннер», собранный из набора деталей – оправдал репутацию, с визгом ожив и нарезав растительность. Звук разнесся во все стороны, но сейчас Пшик ничего не мог с этим поделать. Из двух зол он, вроде бы, выбрал меньшее.

– За мной гонится дьявол, – произнес Пшик, поддавая газу. Не то чтобы мотор в его распоряжении смог бы обогнать особенно целеустремленную стрекозу, не говоря уже о драконе, но ощущение воды, плещущей в фанерные бока пироги, несколько приободрило.

Путь на север занимал не более десяти минут, однако Пшику казалось, что он гнал все утро. Он прикинул, что дракон вряд ли захочет щеголять чешуйчатой тушей перед туристами, рыбаками и охотниками, любившими выбраться на реку с утра пораньше. Чудовищу вроде Верна не выжить, прогуливаясь по населенной местности, даже просто затариваясь там водкой.

Если, конечно, на него не наткнется какой-нибудь языкастый пацан.

Точно, если не вот это обстоятельство.

Перл текла, полноводная и ленивая, вниз к заливу, а лодка Пшика неслась по ее глади, словно пальмовая ветвь на ветру, даже против течения. Идеальная конструкция. Детишки нынче предпочитали стеклопластик; даже местные не стали бы напрягаться и выстругивать пирогу. Однако Ваксмен свято верил в деревянное судно, и сейчас Пшик был рад, что последовал совету древней сволочи. Все, что пироге нужно – шлепок по заднице от крошечного двигателя, и она летела изящней копья.

Пшик пригибаясь, вроде так его меньше видно сверху, плыл в тени кипарисов, пока не наткнулся на небольшое рассветное движение транспорта. Двое ребят постарше помахали Пшику из своих лодок, и его пульс подскочил на пару десятков ударов в минуту.

«Может, дракон меня даже не узнает, – подумал он, в общем-то, ничуть не обманывая себя. – На реке тусуется полно темноволосых пацанов».

«Так свали со сраной реки, мудак ты эдакий, – заговорил с ним внутренний голос. – Пусть лихо станет тихо».

Стоит заметить, иногда внутренний голос Пшика был разумней его самого.

Пшик убрался с реки, что нельзя было назвать проявлением тактической гениальности. Дом семьи Моро располагался в ответвлении основного байу. По правде, это была всего лишь лачуга на сваях с квадратом настила, покрытого пятнами тысячи выпотрошенных предыдущими жильцами раков. Деревянная обшивка, вероятно, еще где-то в прошлом столетии была алой, но теперь стала розовой и облупилась, как кожа туриста после дня под солнцем Луизианы. Единственным насыщенно-красным пятном был свежий прямоугольник, которым домовладелец закрасил флаг конфедератов; тот почему-то игнорировал попытки навеки скрыть его синий крест, и раз в год работу приходилось переделывать.

«Чертова проклятая дрянь, – говорил Боди Ирвин. – Южане, видать, никогда не угомонятся».

Пшик подтолкнул ручку ладонью и, направив свое судно параллельно пристани, затормозил.

«Да, так себе, но это дом», – подумал он.

И даже такого бы не досталось, если бы не милость Боди Ирвина, вышеупомянутого борца с флагом, который был влюблен в Элоди еще с выпускного или даже раньше и который был готов закрыть глаза на неполную оплату аренды в обмен на то, что ее сын пару смен в неделю таскал ящики с пивом в его баре.

Хорошая сделка, если спросить Пшика. Вдобавок ко всему, Боди так долго откладывал, что вряд ли уже когда-нибудь пригласит его матушку на свидание. А это Пшика полностью устраивало – по крайней мере, раньше. Пшик подходил к тому возрасту, когда появляющийся разум заставлял его рассматривать Элоди не просто как маму, но и как отдельную личность. Ваксмен, во время очередной заунывной лекции, приписал выводы Пшика некоему «росту его суперэго», и мальчишка на мгновение подумал, что это у него просыпаются суперсилы.

Но откуда бы ни исходила его новообретенная сознательность, она подсказала ему приглядеться к матушке. Элоди была для него красивой, это он знал. Матушка все время рассказывала своим подругам-медсестрам, как ее сынок Эверетт постоянно звал ее замуж.

«Когда вырасту, я на тебе женюсь, мам».

Тогда он действительно так считал. Теперь, спустя несколько лет после той фазы, Пшик увидел, что с его личным мнением о красоте матушки согласны и все остальные. И это только глазурь на пончике: его матушка была нежной и внутри; ночами она заботилась о больном народе, а днями беспокоилась о Пшике. Она редко тратила на себя хоть грош, сама стригла волосы и себе, и Пшику. Может, раз в неделю Элоди мягко отказывала какому-нибудь парню, и дело с концом – ну, кроме Хука; констебль получил решительный отказ, что заставило его клеиться еще настойчивее.

«Вот бы Боди все-таки подкатил», – мечтал Пшик, особенно зная то, что он теперь знал о констебле Хуке.

Однако Ваксмен заверял, что владелец бара никогда не пригласит Элоди на свидание: «Парниша слишком, черт возьми, уродливый. Твоя мать – объективно девятка, а Боди, ну, выше трешки не запрыгнет даже со стремянкой и после пластики».

Что звучало, если спросить Пшика, чуть менее философским рассуждением, чем привычные нотации Ваксмена.

Пшик привязал свое судно к латунному кольцу, которое пару лет назад попало к нему в сеть. Стоило его продать, но кольцо стало для Пшика чем-то вроде талисмана. Люди вечно ищут, где б привязаться поудачнее.

«А вот и Пшик-большая-шишка-Моро с большим блестящим латунным кольцом, прикрученным к его пристани».

Что-то же это должно значить? «Благоприятное» – вот было слово, если верить мисс Ингрэм.

Но «пристань»?

Серьезно?

Скорее поваленный забор, говоря откровенно.

Потереть кольцо запястьем в завершение дня стало для Пшика традицией. И он совершил ритуал и сейчас, запачкав латунь грязной рукой.

– Пока живой, и слава богу, – буркнул Пшик и прошмыгнул по настилу, избегая скрипучих мест на случай, если каким-то чудом его матушка решила не заглядывать к нему, закончив ставить прививки от столбняка пьяницами в клинике Пети-Бато.

Как большинство непослушных сыновей, Пшик давно разработал тайный а-ля ниндзя способ забраться в дом. Он мысленно называл его своим «окном возможностей», что иногда смешило его прямо в ходе самого маневра и вообще-то портило желаемый эффект.

В этот великий день было не до смеха. Сегодня за Пшиком вели охоту два самых опасных существа из всех, с кем ему приходилось сталкиваться – и наверняка с кем придется столкнуться в будущем.

«Если я не проснусь, это явно один из двух ублюдков постарался».

Так вот, метод ниндзя: последовательность Пшика включала одну точку опоры на баллоне газа, вторую на изгибе старого якоря, который приладил на стену какой-то жилец-мореход, потом хват обеими руками за подоконник и наконец подобие гимнастического подъема с переворотом сквозь москитную сетку, закрепленную только верхним краем. Выполненный верно, сей небольшой алгоритм юного грабителя определял Пшика ровненько на его собственную койку.

Даже в столь обалделом состоянии Пшик легко мог провернуть такую штуку – раз, два, три и внутрь. Хоть с закрытыми глазами, хоть во сне. Но тут, уже в воздухе и без возможности прервать маневр, Пшик услышал голос, раздавшийся в комнате, которую матушка назвала гостиной, и принадлежал этот голос не матушке.

А Ридженсу Хуку.

И этот голос говорил:

– Змея укусила.

«Н-да, не навозная ли это глазурь на всем говнотортике?» – подумал Пшик Моро, прежде чем с глухим стуком приземлиться на кровать.

«Лучше б я, конечно, обошелся без стука», – подумал он тогда.

Стук для органов правопорядка – что кошачья мята. Не могут не разнюхать. А тут, здравствуйте, Пшик Моро, умащенный таким количеством дерьма, которое только можно навалить на пятнадцатилетку; как тот, кто ни дать ни взять только что выполз из болота.

Как тот, кого ищет Хук.

Ридженс Хук чувствовал себя дерьмово – не прибавить, не отнять, так что он забил на стратегии в принципе и, взяв надувную лодку Карнахана, погнал вверх по реке на всех парах – то есть чертовски быстро, спасибо сотне или около лошадиных сил, прикрепленных к корме. Хуку лодка казалась ерундовой, а вот Карнахан бесконечно пел ей дифирамбы.

«Это жэ-эн-эл, констебль, – объяснял он. – Жестко-корпусная надувная лодка. Да эту малышку сам Посейдон бы не перевернул. Могу рассредоточить по ней тонну товара и все равно давать максимум узлов. Спецзаказ из Канады. Отправили поездом. Каково, а?»

Расфуфыренная динги, если спросить Хука, однако ему пришлось признать, что шла она как по маслу. Заводилась с полпинка и в охотку отзывалась на касание, не иначе симулировала.

«Как та парочка из клуба Айвори, которые сосутся, будто им в жизни лучше не бывало».

Та еще ночка выдалась.

Та еще.

Не то что эта. Хук понимал, что нужно найти тихий угол и со знанием дела разобраться, что, черт возьми, навлекло это цунами дерьма ему на голову.

«Разберу этот вечер на части, как двигатель, прикину, где не складывается».

Но всё по плану.

И первым в этом самом плане было загнать чудо-лодку под крышу.

– Я тебя под нож пущу, – пообещал он лодке. – На ленточки порежу.

Имело смысл: криминалистика нынче продвинутая, плюс любой кадр отсюда и до Слайделла знал, кому эта лодка принадлежит.

Но Хук столкнулся с прозаическим препятствием – солнце уже продиралось сквозь испанский мох, и совсем скоро он станет здоровяком на ярко-оранжевой надувной лодке посреди водной глади.

«Шериф в ежевечерний запой уйти не успеет, как я сидеть буду».

Так что единственным его вариантом было добраться до станции, пришвартоваться у ангара, а потом не спеша разделать лодку.

«Кроме движков. Этих близняшек можно толкнуть за три штуки».

Хукова стоянка располагалась в слепом углу лодочной станции Пети-Бато, которой, как почти всем в этом городе, владел местный воротила-ушлепок, Боди Ирвин. Хук арендовал у Ирвина дальний ангар и установил туда собственные камеры с датчиками движения, которые мог проверять прямо с телефона.

– Да чтоб мне яйца прищемило! – выругался Хук. Теперь надо достать новый телефон и заново настроить все барахло. А у него, наверное, с двадцать сраных паролей и никакой нигде не записан.

«Надо было взять один из тех чехлов, – подумал он. – Пять баксов, и телефон лежал бы в водонепроницаемом конверте целехонький».

Ну, пролитое молоко и так далее. Этот телефонный мост лучше пересечь, когда встанет вопрос.

Хук подплыл к станции чуть медленнее обычного. В этих краях мужик не булькал мотором со скоростью черепахи, дудки! На подходе к пристани мужик предпочитал пропахать в болотной воде борозду, малость похвалившись мастерством управления. Местные больше всего на свете обожали сидеть на террасе бара и хохотать до усёру над тем, как лопухи-туристы крутятся по байу в арендованных аэроглиссерах, как сраные фрисби. Оказаться в той же категории Хуку не хотелось. Может, он и не местный, но сам тоже родился на болотах и знал, как поддать выхлопа, на какую посудину бы его ни потрудились забросить.

Но, правда, не этим утром. Сегодня Хук довольствовался плавным заходом, без лишней суеты. Он не хотел, чтобы народ отрывал взоры от кружек с кофе, гадая, что же так низко гудит большими подвесными движками, или опозориться, оцарапав планшири незнакомого судна. Так что – тише едешь и все дела.

Ангаром звался простой причал со стенами, не более. На них висело немного инструментов и снастей, в углу треугольником встроились железные бочки. Может, нефть, может, ядерные отходы, почем знать? Довольно заурядная берлога для констебля с какой бы там ни было ставкой, которую могло ему платить управление крошечного городка. Хук радовался, что пригнал на позицию собственный «Шевроле Тахо», иначе ему б навязали городскую эко-«хонду». Кто, черт возьми, способен поддерживать хоть какой авторитет, разъезжая в электрической «хонде»? Салоном владел мэр, и в этом заключалась проблемка. Мэр порядком злился, что Хук не стал колесить по городу в его клейменном гольф-багги, однако Ридженс полагал, что не найдет ни одного контрабандиста, которому было б откровенно не насрать, когда какой-то понаехавший тормознет рядом в машине с розеткой. Это ж посмешище. Потому Ридженс гнул ту линию, что собственной тачкой экономит городу деньги. Оспорить это было сложно.

Хук пришвартовался и обнаружил, насколько ослабел – на пристань ему пришлось выкатываться.

– Что за черт? – пробормотал он. Куда это делась вся его силища?

А потом увидел опухшие костяшки и понял: «Бля, змея укусила».

За остальными ссадинами и общим безумием он этого даже не заметил. Зато сейчас вспомнил щитомордника, которому двинул.

«Видать, так просто, как думал, я не отделался».

Ну, по крайней мере, врезал он не специально. Помереть последним кретином было бы обидно.

Как приходскому констеблю, а до того патрульному офицеру прихода Сент-Таммани, Ридженсу пришлось проходить не один, а два курса первой помощи; он попытался вспомнить особенности при различных обстоятельствах, но рассудок помутился, в нем оставалось только следующее: «За помощью. Во весь опор».

Прямо здесь не было никакого противоядия. Хук все собирался, и собирался, и так без конца, но в любом случае, клиника была в парочке миль отсюда.

«Под каждым банановым листом сидят тарантулы, а у тебя противоядия ни хрена нет».

«В тачилу, – сказал он себе, – и ты что-нибудь придумаешь».

Невероятно оптимистичный план, однако Ридженс был под действием яда, и прежде стадии угнетенности шел именно оптимизм.

«Всё будет в порядке», – подумал констебль, хотя, на самом деле, происходящее свидетельствовало об обратном.

Пикап Хука кое-как вырулил к дому Элоди Моро. Он располагался в полумиле, не больше, вниз по разъезженной, обрамленной соснами дороге – деревянная хибара с жестяной крышей; народ с более северным мировоззрением вообще с трудом верил, что такие еще сохранились со времен Гражданской войны. Хибара эта стояла одинокая, омываемая грязными водами и окруженная смерчем из стрекоз.

Констебль, должно быть, на мгновение вырубился за рулем, но его пробудила адская пульсирующая боль в костяшках, и он с неудовольствием и тревогой увидел, что правая рука раздулась до размеров бейсбольной перчатки. Хук потыкал раздутую руку пальцем. Кожа оказалась натянута, как воздушный шар, и наполнилась электричеством.

«Шутки кончились, Ридженс, мой мальчик, – сказал себе констебль. – Противоядие найдется у Элоди. Она ж медсестра, так что верняк?»

Ослиное упрямство вытащило Хука из пикапа на крыльцо, и он взобрался по ступенькам, опираясь на собственный лоб и прижимая больную руку к животу.

Показываться на глаза Элоди Моро вот так, в столь унизительном виде, было ужасно неприятно. Элоди Моро – единственная женщина, с которой он мог провести сколько угодно времени, не прибегая к насилию. Она примчалась в окружную больницу, когда ее кретин-сынок оттяпал себе палец, и чуть не задушила пацана любовью. Хук еще никогда не видел столь зашкаливающих в своей откровенности чувств на людях, тогда это вызвало у него неприязнь. Но потом он изменил мнение и оказался… тронут, что ли. А в последний раз Ридженс Хук был тронут ажно никогда, так что он положил на Элоди Моро глаз и поклялся, что сперва попытается добиться ее честными способами. Ну где-то с полгодика.

«Честные способы», о которых он думал, не предполагали его явления с коркой из грязи и змеиным укусом, но куй железо, пока горячо, и тэ дэ.

«Только у меня ни куя, – подумал Хук. – Даже, мать его, лимона нет».

И еще:

«Бля. Надо б в дверь, это самое, постучать».

Как выяснилось, Хук уже достаточно настучал головой по двери, потому как она открылась и перед его глазами возникли кроксы Элоди Моро. Из этих кроксов торчали спортивные носки, их вид вызвал у Хука флэшбек с воспоминанием из старшей школы, и он выдал:

– Джессика Милтон носила спортивные носки. Подглядывал за Джесси через дырку в стене душевой. Тощая задница, огромные сиськи. Редкое сочетание.

Не то, с чего он бы начал разговор при обычных обстоятельствах, но к его счастью, Элоди заметила раздутую руку и мигом поняла, что происходит. Она помогла констеблю пройти в дом, попутно перепачкавшись грязью сама.

– Господи боже, констебль, – произнесла она, – у вас как с головой? Бродить с таким укусом?

– Укус, – согласился Хук, падая в единственное кресло. – Змеиный.

В задней комнате что-то стукнуло.

– Стук, – сказал Хук. – Стук?

Элоди с трудом взгромоздила его ноги на кофейный столик.

– Эверетт свалился из кровати. Дерется во сне с аллигатором или еще с кем.

«Эверетт? – подумал Хук. – Пшик?»

Что-то насчет мальчишки его настораживало, но размышлять сейчас не получалось, потому что сквозь туннель, открывшийся на потолке, к нему пришли кошмары. В этих кошмарах его отец вскинул пылающее распятие, словно шприц, и сказал:

– Надо только ввести сыворотку. Она выведет из тела весь яд.

И Хук подумал: «Придется тебе найти распятие побольше».

Верн поднялся в небо, что в последнее время делал редко – из-за назойливых людишек и систем наблюдения. Эти прикованные к земле мудаки некогда умудрились извести без малого всех драконов, не имея при себе ничего, кроме арбалетов и злобных намерений, так что Верн не обольщался на предмет того, как быстро они завершат начатое, если дать им без помех прицелиться. По сути дела, со всеми нынешними технологиями, даже целиться-то особо не придется. Капитан Солдафон потратит секунду и пометит Верна лазером, а потом за ним вечность будет гоняться ракета «земля-воздух».

«Ну, значит в заплыв, Хайфаэр. Затаись».

«Нет, на заплыв нет времени. Время летит, значит, должен и ты».

Теперь Верн больше не наслаждался полетом как раньше, особенно на рассвете, потому что дракон никогда не знает, не воткнется ли боеголовка ему куда поглубже. Верн не сомневался, что детонацию он не переживет.

«Черт, да я вряд ли переживу и приличного размера бронебойный патрон», – мрачно подумал он.

И все-таки, из хорошего, река в рассветных лучах напоминала о славном времени, когда он протаранил ту субмарину. В тот вечер вода стала красной.

«Счастливые деньки», – подумал Верн и широко раскинул крылья, чтобы поймать восходящие потоки.

Ситуация из серии «Уловки-22»: расправить крылья и стать целью покрупнее – или хлопать ими чаще и стать целью погромче. Обычно Верн предпочитал парить. В добротном скольжении по воздуху есть некое достоинство, и можно притвориться, будто он по-прежнему тот самый лорд Хайфаэр, что обозревает свои владения.

Он проследовал по ленивой излучине реки к ближайшему поселению Пети-Бато и вскоре заметил на воде, постепенно растворяющиеся, ленты пены. Эти ленты вели к рукаву, где пришвартовалась маленькая пирога, которая все еще покачивалась после недавней высадки.

«А вот, вполне вероятно, и мой мальчишка», – подумал Верн.

На лучший результат он и не надеялся. Юный Пшик имел совесть квартировать со стороны воды, и дракон мог попросту выдернуть сию человеческую занозу самостоятельно. Еще чуть в глубь суши, и пришлось бы об устранении проблемы просить Ваксмена, а насчет некоторых вещей Ваксмен питал сомнения. Особенно насчет детей.

«Ты так любишь людей, женился бы на одной», – сказал ему как-то Верн много лет назад.

«А я и женился, – ответил Ваксмен. – Дважды. Первая была сущим ангелом, а вот вторая меня чуть не прикончила. Бразильянка, очень уж пламенная, не в обиду тебе».

Но здесь, в запруде, таланты Ваксмена не потребуются. Этот его жуткий кожаный саквояж может и дальше скрываться под половицами. Когда Ваксмен его поднимал, саквояж и правда весьма зловеще лязгал содержимым. Даже стреляный воробей Верн слегка напрягался.

«Итак, давай-ка посмотрим, Хайфаэр», – подумал Верн, а потом обернул себя крыльями и, сдвинув ноги вперед, рухнул вниз, словно по тросу.

Если это действительно постоянное обиталище мальчишки, то Верн попросту умыкнет его оттуда и дело с концом. Придется, конечно, глядеть в оба, вдруг взрывы привлекут ораву с факелами – или ее современный вариант.

«Факелы? – подумал Верн. – Да я почти скучаю по этому дерьму».

Нынче факелы стали не нужны. Даже у типичной деревенщины в пикапе найдутся очки ночного видения – в комплект к законному полуавтомату.

Были времена, когда уложить дракона могла только даровитая и целеустремленная толпа человечков. А теперь – любой дурак с подходящим снарядом.

Верн приземлился на железные перила, изначально, наверное, V-образные и снятые с носа рыбацкой лодки, а теперь прибитые под нужным углом к настилу. Верн опустил приблизительно половину веса и продолжал гулко взмахивать крыльями – на случай, если понадобится срочно сняться с места.

И, срань господня, даже окно оказалось открыто: с мальчишкой в кровати его разделяла лишь сетка от насекомых.

У драконов лучшее ночное зрение на земле, следовательно Верн с легкостью увидел, что мальчишка – это его мальчишка.

«Я за тобой слежу, девятипалый, – подумал дракон, – и ты ни черта не спишь. Прямо в кроватке, до сих пор весь по уши уделанный. Что-то мне подсказывает, столь скользкому персонажу не стоит болтаться по болоту».

Верн заметил оранжевый баллон бутана. Выглядел он так, будто его сняли с самого «Титаника», вот примерно такой древний; краска облупилась, обнажив металл, откуда-то торчал кусок резинового шланга.

«Как фитиль», – подумал Верн.

Наверняка этот баллон давным-давно пустовал, но если местный инспектор пожарного надзора установит очаг возгорания именно тут, значит, все – дело закрыто.

Вероятно, огонь – способ аккуратнее похищения.

Никаких тебе улик для исследования.

Никаких поисковых отрядов на реке.

Сопутствующие потери, может быть. Однако, с точки зрения Верна, такими сопутствующими потерями был весь его вид.

«Прости, малец», – подумал Верн второй раз за эту ночь и приоткрыл челюсти. Железы в глотке брызнули сернистой нефтью на моляры, и дракон поджег их щелчком зубов, служившим запалом.

Верн уже набрал воздуха для плевка, но этого пацана, Пшика, явно благословили боги или еще какое шаманство вуду, потому как ровно в этот момент где-то в полумиле от них выскочила «скорая» с воющей сиреной и сверкающей мигалкой. Сирена, мать ее, орала так, что Верн едва различал рев двигателя.

– Ну это ли не тили-бом? – прошептал Верн фразу, слащавую и старую, которую редко употреблял в обществе. Ваксмен однажды услышал, и от хохота на нем чуть вельветовый жилет не лопнул.

«Тили-бом? Ну бля, Верн! Мы тут не школу благородных девиц оканчиваем».

И тем не менее, выражение описывало ситуацию просто образцово-показательно, ведь «тили-бом, тили-бом» означало неожиданную суету, которую приближающаяся «скорая», без сомнений, вызывала.

– Жопа, – заключил Верн. – Полная жопа.

А «полная жопа» – выражение уже посовременнее.

Он ненавидел незаконченные дела, но «скорая» привлекала больше внимания в его сторону, чем ему хотелось бы, и солнце уже вовсю теснило тени.

– Пора убираться, Хайфаэр, – сказал Верн себе, когда «скорая» вырулила на дорогу, в направлении к дому Пшика.

Но сперва он должен отметить дом для Ваксмена. Стремный старый саквояж, видать, все-таки понадобится.

Верн с минуту подержал большой палец во рту, выдыхая на коготь пламя, потом вырезал на металлических перилах букву.

Метка дракона.

Типа противоположность крови агнца в Ветхом Завете.

«Все в этом жилище умрут».

– До скорого, Пшик, – произнес Верн и спиной вперед нырнул в реку.

Домой лучше добираться вплавь.

Пшик лежал на кровати, ожидая смерти, как вдруг оконная сетка хлопнула на ветру, и он увидел на перилах дракона – с глазами, какие бывают у кошки в свете фар. Не злыми, вовсе нет. Задумчивыми.

«Ох черт, я для него букашка, – подумал Пшик, жмурясь, чтобы спрятаться, как малыш от бабая. – Ох господи боженька, спаси».

Как будто боженьке не насрать на такого оболтуса.

Расслышав звук «скорой», Пшик открыл глаза и успел увидеть, как Верн сделал сальто с переворотом в реку. Без малейшего всплеска воды. Весьма чистый вход.

«Восемь целых пять десятых, – оценил Пшик и добавил, наверное, больше по существу: – Он знает, где я живу. И где мама».

Пшик был помечен, и он это понимал.

«Я все исправлю, – подумал он. – Отверчусь от этого дракона».

Не та проблема, с которой по жизни доводится столкнуться большинству людей. Как правило, это самое большинство, встретив дракона, получает максимум пять секунд на раздумья – и все.

Пшик с удовольствием метнулся бы кабанчиком решать всю эту драконью проблему, но сперва нужно было позаботиться о других делах. Для начала, отмыться до кристально чистого олицетворения невинности в пятифутовом каджунском обличье. Потом уничтожить все свидетельства своего участия в драконьей истории, что было, по сути, дополнительным пунктом к первому делу. И в этом отношении Пшику подфартило – эпизод с рухнувшим у них на пороге Хуком вылился, прямо скажем, в погром основного периметра. Констебль катался туда-сюда и пускал слюни, наводя бардак покруче кучки накачавшихся конфетами карапузов.

Матушка отправилась с Хуком в больницу, задержавшись только чтобы бегло осмотреть Пшика.

«Черт бы побрал этого констебля, – шепнула она Пшику, на вид ошалевшему, что вполне сошло за взвинченность после резкого пробуждения. – Он же чума для нашего прихода. Только выберусь из этого проклятого места, как опять туда идти. Так и не сняла форму. Позавтракай в “Жемчужине”, хорошо, милый?»

Пшик промямлил: «Хорошо, мама», и опустил голову на подушку, мол, буду-ка я дальше спать, что и делал всю ночь.

Но стоило врачам вынести Хука на носилках за порог, как Пшик вскочил и принялся ходить взад-вперед по комнате.

Вдруг на сегодня дракон от него не отстал.

Вдруг он вернется и сожжет весь дом вместе с Пшиком внутри.

Пшик не мог не думать, что сам это вроде как заслужил. Он постоянно совал нос не в свой вопрос, так что расплата неотвратимо маячила. Вселенная, и все такое. Если человек виляет задницей перед акулой, однажды эта акула сделает кусь. Особенно, если она дракон.

«Но не мама. Мама хорошая. Лучшая. Она только и делает, что обо мне заботится. Это я тут задницей виляю».

«Мисс Ингрэм назвала бы такое метафорой», – сказал он себе.

Пшика охватило наивное желание написать Чарльзу-младшему в Ривервью, но он все же решил, что лучше держать это в узком кругу. Чем меньше народу в курсе, тем меньше народу и пострадает.

Стоит ли рассказать полиции?

«Ага, валяй. Расскажи, что констебль Хук перерезал контрабандисту глотку, и его лицо сожрала черепаха, а сразу после этого тебя похитил дракон, повелитель аллигаторов».

Даже если удастся обойти констебля и попасть прямиком к шерифу в Сент-Таммани, кому он позвонит?

Охотникам за привидениями?

Нет, сэр.

Ридженсу, мать его, Хуку – вот кому.

«Нет, сынок. Держи-ка весь этот кошмар при себе. Хук ни хрена не знает, а с Верном можно разобраться».

«Главное – до заката».

Как только стемнеет, чешуйчатая зверюга притащит его жопу вверх по реке и завершит начатое.

Но проблема «А»: подчистить болотную грязюку, что может отвлечь от мыслей о проблеме «Б»: постараться не стать драконьим ужином.

Пшик включил бойлер и, дожидаясь горячей воды, стянул покрытое коркой шмотье и заодно белье с кровати, забил все это дело в мусорный мешок вместе с вязаным чехлом с кресла, который изгваздал Хук, и ковриком, на котором у констебля случился припадок.

Забросив мешок на крыльцо, Пшик честно прошелся шваброй по всей лачуге. Потом он потрогал бойлер, проверяя температуру, и полез мыться сам.

Отскребая грязь из всех щелей, он размышлял обо всей этой передряге с драконом и время от времени щипал себя, чтобы напомнить: Верн вполне настоящий, и он вышел на охоту. При свете дня и в некотором оцепенении было слишком уж легко поверить, что чудовище – плод кошмарного сна, не более, но Пшик твердо вознамерился найти выход прежде, чем закат принесет с собой пламенное возмездие.

Ваксмен однажды посоветовал Пшику все время двигаться, ведь когда разум оживлен, тогда человеку и являются ответы.

«А эти лодыри, которые пялятся в окна, просто пялятся в окна. Они ни хера не решают», – говорил он.

Так что Пшик влез в свой второй комплект одежды – джинсы и черную футболку со срезанными рукавами, – закинул мешок с грязными вещами на плечо и направился в сторону гриль-бара «Жемчужина».

Хук очнулся на следующий день в обед с ощущением, как будто его вынесло из Грохота в джунглях. Может, на эту мысль натолкнула правая рука, запакованная словно в боксерскую перчатку, не говоря уже о раскалывающейся голове, в которой как бабочка порхал Мохаммед Али и молниеносно лупил Хука по глазницам.

«Господи боже», – хотел сказать констебль, но нарушить вторую заповедь ему не позволил рот суше песка в пожарном ведре, так что он едва смог разомкнуть губы.

И губы эти исторгли не столько речь, сколько животный рык, но и его оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание медсестры с другой стороны ширмы, отделяющей больного от остатка маленькой палаты.

Медсестрой этой была Элоди Моро, которая выглядела так, словно дай ей волю, и она проспит сотню лет.

«Хреново девчонка выглядит, – подумал Хук. – Не ту я, наверное, выбрал женщину, чтоб сохнуть».

Но потом Элоди ему улыбнулась, и все сомнения улетучились.

– Констебль Хук, – произнесла она. – Очнулись, слава Всевышнему.

Ридженс был не настолько туп, чтобы не узреть в ее благодарности богу подтекст; это фигура речи, чистой воды. Однако есть масса примеров, когда благодаря травме отношения таки вспыхивали. Может, сейчас случится то же самое.

Элоди залила ему немного воды в пересохшую глотку, и когда Хуку этих возлияний хватило, он спросил:

– Насколько я вырубился?

– На всю ночь, – ответила Элоди, – и почти все утро. Храпели как боров. Никогда такого рева не слышала.

«На прочность меня проверяет, – решил Хук. – Люди борзеют, легко пнуть того, кому хреново».

– Осторожней, сестричка, – сказал он негромко, но с долей резкости. – У хранителей порядка тоже есть чувства.

Элоди отступила.

– Простите, констебль. Не хорошо это, так себя вести у постели больного.

– Зависит, конечно, от постели, – заметил Хук и на этом остановился. На следующей неделе, может, если пронесет буря с Карнаханом, прокатится к лачуге Элоди, отблагодарит как следует.

– Звонки мне были? – спросил констебль потом.

– Нет, но я набрала Лори, – ответила Элоди.

Хук заворчал. Лори звали секретаршу, которую он делил с мэром Шайном. Пети-Бато позволить себе еще одну не мог, так что, по правде, всей своей бюрократией Хук занимался сам, но Лори дежурила на телефоне по утрам в будни. Чаще всего.

– И как она, соскучилась по мне?

– Лори интересовалась, где вы, и я сказала, что вы отдыхаете тут после змеиного укуса. На посту ничего особенного. Лори говорит, вчера ниже по реке что-то грохотало – наверное, болотных крыс динамитом глушили.

«Динамитом глушили, – подумал Хук. – Епт, да эти люди сами себе все и объяснили».

– Я сказала, вы не выйдете еще как минимум несколько дней. Может, неделю.

– Неделю? Некогда мне тут неделю отлеживаться.

Что было правдой. Хук чуял, что время – ценный ресурс, которого сейчас в избытке у него не водилось.

Как он видел ситуацию: Айвори отправляет его в байу, свершить малость болотного правосудия над Уиллардом Карнаханом. Что для Айвори вполне имеет смысл, ведь Хук – его человек на воде. Но затем новоорлеанский шеф решает укрепить хватку на Ридженсе и отправляет шпиона снять видео, как тот выполняет работу.

Спутанный, мать его, клубок, подумал Хук.

И, значит, из всей этой ситуевины вылупилась новая: шпик Айвори или помер, или нехило потрепан, а его шеф знает, что Хук и догадался, и добрался до него.

«Если все-таки Айвори, – размышлял констебль, – хорошо, если не Айвори, то я понятия не имею, по какому следу вести охоту».

Понятие это Хуку следовало иметь, однако, спасибо яду, голова до сих пор трещала. Положение выходило критическое, и лучше б его сгладить. То, что по душу Хука может явиться Айвори, несколько препятствовало Хукову же плану явиться по душу Айвори, а это в его представлении был эндшпиль.

– Вам надо отлежаться, констебль, – продолжила Элоди, пытаясь звучать твердо. – Мы только сняли вас с диализа. Врач хочет еще понаблюдать, на случай, если симптомы вернутся.

Хук сел – что стоило ему существенных усилий.

– Просто помоги мне встать, мисс Элоди. Надо звоночек сделать.

– Я еще даже не рассказала о физиотерапии, – возразила Элоди. – Хотите потерять возможность использовать руку целиком? Потому что этого вы звонком и добьетесь.

– Сунь брошюрку под подушку, – отмахнулся Хук. – Сам о себе позабочусь.

Элоди снова попыталась его переубедить:

– Вам даже ходить не стоит, констебль. В вашем-то состоянии.

Хук свесил ноги с постели.

– Сладкая, да я с сотрясением целый патруль по Эр-Рамади провел, так что, думаю, по этажу точно смогу.

Обращение заставило Элоди малость вздрогнуть, но она его проглотила.

– Вы же ослепнете!

– Ну, в таком случае, – отозвался Хук, – я совершенно точно вернусь в постель.

Девчонка определенно изо всех сил старалась спасти ему жизнь, тут констебль отдавал ей должное. Даже если она не то чтобы по нему вздыхала. Пока что.

«Удвою усилия, – решил констебль. – Может, уложу ее пацана в лазарет на недельку-другую, расчищу дорожку. Но сейчас нужно попробовать взять короля Нового Орлеана под колпак».

Мысли об Айвори подпортили Хуку настроение, и любовь к Элоди Моро вылетела у него из головы.

– Отведи меня к моему телефону, женщина! – рявкнул он, выдернув из руки капельницу. – Я должен заняться делом.

Элоди, у которой хватало дерзости, тут же рявкнула в ответ:

– Ваш телефон, констебль, в шкафчике! Уж тот, кто провел целый патруль по Эр-Рамади, сможет самостоятельно преодолеть пару футов по линолеуму.

Хук прикинул, не врезать ли медсестре здоровой рукой, но передумал. Они все-таки не в темном переулке, а в клинике, и избиение медсестер никогда не смотрелось хорошо в газетах. Посему Хук улыбнулся так ласково, как только мог подобный ему человек, и произнес:

– Мои извинения, мисс Моро. Маленько раздражительный сегодня. Это все, должно быть, яд в организме.

– Не стоит извиняться, констебль Хук, – ответила Элоди; ее гнев сошел на нет так же быстро, как вспыхнул. – Я и сама сегодня малость раздражительна, так что тут мы хороши были вдвоем.

«Еще не совсем, – подумал Хук, – но уже скоро».

Пшик рассказал матушке, что стремный старикашка Ваксмен с другого берега предложил ему подработку на лето, типа как у Боди, и более того, что Ваксмен, оказывается, не такой уж стремный и на самом деле даже не такой уж старый. Элоди спросила мнение Боди, и оба пришли к выводу, что пускай пока сдает половину заработанного и к полуночи уже дома в постели, что Пшик пообещал, хотя знал, что ни черта подобного.

«Видишь ли, мама, я теперь на побегушках у дракона Верна, иначе он мне мою каджунскую задницу поджарит».

А такими известиями не поделиться аж никак.

«Ой, а еще должен сказать, что твой ухажер – хладнокровный убийца».

Еще один факт, с которым придется иметь дело.

Сперва дракон, потом продажный коп.

Но зная то, что он знал теперь, Пшик поклялся никогда больше не впускать Ридженса Хука в дом.

Ваксмен прислал сообщение в ватсапп – захватить экстрамясную пиццу, так что Пшик заскочил в «Жемчужину» за парочкой, а потом отправился в путь. На реке в этот вечерний час царило спокойствие, и Пшикова лодка с мотором наводила больше всего шороху – за исключением гулких басов плавучей дискотеки где-то ниже по течению.

Пшику нравился вечер, когда луизианское солнце, слово меласса, обволакивало шею и руки. Нравилась вода, как она так быстро меняла цвет: в одну секунду была зеленая с прожилками меди, в следующую – стальная с серебристыми завитушками ряби, и наконец – небесно-голубая. Как будто ты в собственной лодке и меж берегов святилища, где нет ничего, кроме реки. Эдакий тайм-аут от всего мира на несколько минут. Пшик проводил здесь бо́льшую часть каникул, когда не проворачивал мелкие делишки и не отрабатывал смены. Присматривал за сетями, выуживал из нор старых сомов. И думал, может, наступит время, когда он и сам постареет, то построит тебе лачугу в болотной глуши, куда никогда не суют нос туристы, и будет там себе безвылазно жить. Если, конечно, однажды не влюбится – что ведь вероятно. Чарльз-младший влюблялся раз в две недели, надолго не хватало. Пшик же считал себя слишком нищим, чтобы такие девчонки однажды серьезно расценили его годным хоть на что-то.

Еще подводом для размышлений был Пшиков отец. Матушка не могла о нем даже заговорить. Пару раз искренне старалась пообщаться на тему, но стоило Элоди открыть рот, чтобы сказать его имя, ее горло сжималось, а слезы катились так, словно им не будет конца. Дошло до того, что Пшик не мог даже поднять вопрос – если он пытался сосредоточиться на любых воспоминаниях о папаше, внутри екало так, что хоть выблёвывай. Может, нутро помнило то, что снаружи он позабыл.

Сегодня на бесцельные размышления не было времени. Надо было доставить нелюдям пиццу.

И бенье.

Ваксмен запросил пакет пряных бенье.

«Забыл гребаные бенье».

«Охренеть первое впечатление произведешь, кретин».

Возвращаться было поздно. Ваксмен ждал его к наступлению сумерек, то есть вот уже. Сдаст пиццу и тогда можно метнуться обратно.

Пшик привязывал пирогу у дома Ваксмена раз, наверное, сто, но сегодня все обстояло иначе. Сегодня его до краев переполнял мандраж. Запах пиццы вдруг вызвал тошноту, и Пшик подумал, что, вероятно, впервые проблюется на воде.

«Горелое мясо, – понял он. – В этой самой коробке мог оказаться я сам».

Однако в душе Пшик был моряком. Сглотнул желчь, ловко ступил на доски, набросил петлю на колышек носком кеда. Подобный трюк можно провернуть не везде, но причал Ваксмена был для этого как будто создан, и Пшика малость воодушевило то, что даже с таким нервяком он не оплошал.

«Я могу стать для старины Верна хорошим курьером, – подумал Пшик. – Лучшим».

Старина Верн, судя по всему, убрался; под полосатым тентом, почти у самого дубового пролеска, дожидался один Ваксмен, небрежно держа пивную бутылку за длинное горлышко.

– Бенье-то ты позабыл, а? – поинтересовался он из лежака. – Чую пиццу, а вот бенье на полмили нигде нет.

Пшик честно признался.

– Позабыл, но могу за ними метнуться. Несложно.

Ваксмен усмехнулся.

– Ну да, если учесть альтернативу. Но, думал, хватит и пиццы.

Пшик малость расслабился, опустил плечи.

– А где шеф?

– Верн удрал. Не любит проводить так близко к цивилизации две ночи подряд. Как бы там ни было, мне он не шеф. А ты вот заимел себе как минимум четверых. Даже пятерых, если считать Хука.

– Пять, хах, – отозвался Пшик. – То-то я плохо сплю.

Ваксмен прикончил пивко и сунул бутылку в мусорный ящик.

– Помогу тебе кое в чем разобраться. Вводный курс, так сказать.

Пшик вложил пиццу в протянутые руки Ваксмена.

– Учебный день?

– Сбавь обороты, движок, – осадил Ваксмен. – Дня у нас не будет. А ровно столько, сколько ты будешь меня закапывать.

– Закапывать?

Ваксмен рассмеялся.

– Именно. А ты думал, на кой ляд здесь все это драконье дерьмо?

Со звонком Джи-хопу Хук таки перестарался. Как Элоди Моро и предсказывала, вызванные змеиным укусом симптомы вернулись, и на практически целую неделю зрение послало его к черту. Док упоминал про какой-то необратимый вред почкам, но тут Ридженсу было плевать. Констебля посадили на диализ, морфин и промышленные антибиотики. Теперь, обнаружив, что думается ему лучше всего под препаратами, Хук уже не так возражал против постельного режима. А еще в жизни наступает момент, когда ты понимаешь, что тупое упрямство просто-напросто ведет в могилу.

В общем, медпомощь так медпомощь. На шестой день к Хуку вернулось зрение, и маска цивилизованности, которую констебль цеплял для широкой общественности, по причине его дремоты вдруг соскользнула.

Хук открыл глаза, глянул на медсестру и выдал:

– Епт, Элоди, ну ты себя и запустила.

На что медсестра ответила:

– А я и не Элоди, мудак. Она в ночную смену.

Ридженс решил, что этой мадаме, должно быть, не знакома его натура, иначе не стала бы огрызаться. Хороший знак: прикрытие не дало трещину. Хук предпочитал, чтобы слава о нем касалась гражданской ответственности, а посему не отчитал медсестру (а очень хотелось), но извинился за грубость, сваливая все на медикаменты в крови.

Медсестра, которую это ничуть не задобрило, бросила на Хука уничтожающий взгляд, каким обычно в сериалах одаривали безработных изменщиков.

Хук дождался, пока она закончит обход маленькой палаты, а потом собрал барахло, натянул штаны – по одной ноге за раз – и убрался оттуда к чертовой матери.

Десять минут и один подписанный отказ спустя он уже был в своем «шеве» и снова в работе.

Потому что на плечах Ридженса Хука вообще-то, помимо тайных попыток воплотить в жизнь мечту о поставках вверх по реке и оттуда в Калифорнию и Нью-Йорк, лежала самая настоящая работа. Он был одним-единственным констеблем на весь Пети-Бато и из шестилетнего срока отслужил два года. Что привлекло Хука на сей пост, так это неопределенный характер требований: кандидат должен иметь высокий моральный облик, а также уметь читать и писать по-английски. Читать и писать Хук умел вполне отлично, а свой моральный облик считал соответствующим амбициям. К счастью, работенка занимала неполный день, так что пока Хук подавал разумные отчеты по расходам и успевал вершить справедливость, раздавая повестки, его по большому счету оставляли в покое. Ни для кого в Луизиане не было секретом, что пост констебля – пережиток прошлого столетия, которым по всему штату возмутительно пользуются предприимчивые лица с неполным рабочим днем, которые довели расходы до сотен тысяч долларов в год. Были времена, когда находчивый диспетчер подмасливал нужные шестеренки и цеплялся за значок констебля два, а то и три десятка лет, но с наступлением эры публичной отчетности народ начал в некоторой мере прозревать и переизбирать любителей тепленького местечка с куда меньшей вероятностью. Так что перед констеблем стоял выбор – честно выполнять работу или за шесть лет нахватать все, что не приколочено.

Хук честно выполнял работу. Служил там, где требовалось служить, и неважно в какие недра болот это его заводило, а причитающееся и затраты на топливо окупались в виде зарплаты. Отрабатывал три каких заблагорассудится дня в неделю и малость подрабатывал поддержанием порядка у мэра и друганов из соседнего отдела. Взамен мэр Шайн позволял Хуку пользоваться кабинетом и секретарем. Формально Хук не должен был взваливать на себя обязанности полицейских, но констебли, как правило, поступали именно так, и жители Пети-Бато радовались, что у них есть кому разнимать пьяные драки или отвозить залетного вора на шконку в Слайделл.

Предыдущим констеблем был местный водитель автобуса, и в барах поговаривали, что старина Деррик даже не представлял, как написать «высокий моральный облик», не то что обладал оным. Так что население было вполне довольно Хуком. Он, спору нет, маленько вселял страх, но с тех пор, как взял за привычку по вечерам обходить городок, случаи хищений резко устремились к минимуму. И Хук не то чтобы сам следовал букве закона; тут он скорее руководствовался принципом «сам живи и другим не мешай». Пьяницы регулярно оказывались не за решеткой, а у собственного порога; курящие траву детишки получали не протокол, а крепкий пинок под зад.

Населению спалось спокойнее, а Ридженс Хук закрепил нужный образ.

Распрощавшись с армией, Хук со всей тщательностью исследовал вопрос, куда б кинуть кости. Его привлекала модель полковника Фараиджи, а именно попасть в правоохранительные органы и наладить торговые связи с другими регионами. Пети-Бато он выбрал потому, что через болота городок имел выход на север. Вдобавок, в даркнете Хук слыхал про некоего Конти: псевдогангстера, который подкупал бойцов на службе – любой службе – и неплохо, надо сказать, платил.

Заступив на пост, Хук первым делом принялся в свои выходные наблюдать за семьей Айвори. Поэтому, когда вспыльчивый племянник главаря, Винсент, лапал танцовщиц в стрипухе и загремел в колотушечную, Хук сумел вмешаться и разрядить обстановку. Это помогло ему оказаться за одной барной стойкой рядом с Россано Рокэ, что в свою очередь привело к предложению от Айвори. И теперь Хук имел две зарплаты – в довесок к внушительной заначке от аферы с топливом военного назначения, которую он проворачивал в Ираке. Славная схемка, которая треснула по швам спустя месяцы после ухода Хука и вылилась в больше сотни обвинений личного состава и офицеров в хищении, взяточничестве и махинациях на десятки миллионов долларов. Когда известия просочились в тыл, Хук ржал как ненормальный:

«Десятки миллионов? Тогда уж скорее сотни».

Что история зацепит и его, Ридженс не переживал. Армия едва коснулась верхушки этого айсберга, а Хук вовлекался исключительно глубинно. Глубинно и запутанно.

Была и колонка с минусами: в долгоиграющих планах по тесному знакомству с инфраструктурой Айвори Конти коса нашла на камень. Такими темпами, чтобы сдвинуть Айвори с насиженного места, надобится божий промысел, а где его, черт дери, взять-то? Спасение от урагана, того, во Флориде, – вот, видимо, и все, что для Хука готов сделать хоть какой-то бог.

«Может, если б я не проткнул папашу колом, как вампира».

Ну да что лить слезы над пролитой кровью. Лучше разобраться со входящими – а потом вплотную заняться Пшиком Моро.

Как только к Хуку вернулось зрение, его неохотно, но выпустили из больницы. Врач увещевал, что констеблю повезло выписаться так быстро, что его сердце выдержало серьезную нагрузку, и что пару месяцев лучше себя поберечь. Правда, на все советы Хук намеревался положить откровенный болт, потому как, волею случая, этим же самым утром в его входящих оказался не кто иной, как Пшик Моро. Ридженс позвонил секретарше прямо из «шева», узнать, есть ли что срочное, и ответом было: «Не особо, констебль». Полдюжины запросов Лори уже перебросила на лайнбекера, которого Хук привел к присяге как своего зама по двадцать баксов за выход. Неплохое вложение, по мнению Хука, и легкий заработок, по мнению студентика, Дьюка МакКласкера, знакомого всем и прозванного «Класкездец» за то, что он устраивал полный звездец любому, кто отказывался от его услуг.

Из общей картины выбивалась только жалоба на шум, которая неделю назад поступила от одного из братьев Бужан, проживающих вниз по реке в переоборудованном вагоне поезда. Может, предположила Лори, Хук припоминает, как кто-то глушил там сомов? Братья очень надеялись, что констебль сделает всем возможным подозреваемым строгий выговор.

«Возможным подозреваемым, – подумал Хук. – Я точно знаю, кто тут действующий чемпион».

Он круто развернул «шев» на парковке бакалейного и устремил радиаторную решетку в сторону реки.

Верн шмыгнул в свою хижину тем же днем, хотя прекрасно понимал, что вообще-то не должен там появляться в светлое время суток – на случай, если кто-нибудь из местных наберется смелости ступить на остров. Господь свидетель, нескольким Верн уже помог исчезнуть – исключительно как предупреждение остальным, но всегда ведь найдется, как назло, глазастый придурок, жаждущий выследить чудовище Хани-Айленда и прославиться.

«Это ведь даже не Хани-Айленд, дебил!» – заорал одному такому Верн прежде, чем утопить страдальца в байу.

Но больше он так не поступал.

Вместо этого Верн заныривал в воду, хоронился там, пока очередной пожевывающий табачок потенциальный охотник на чудовищ не уберется подобру-поздорову, и молился, чтобы тот не набрел на лачугу с теликом, холодосом и змеящимся из кипарисовых крон шнуром спутниковой тарелки.

«Не сегодня, – подумал Верн, вскрывая пробку первой бутылки водки за утро. – Сегодня сожгу любого мудака, если сунутся на мою святую землю. Да ну на хрен, задолбало прятаться».

Верн был не дурак. Он понимал, что происходит.

«Глухая тоска вцепилась, как псина».

Такие приступы уныния нападали непредсказуемо и часто сопровождались мигренями столь жестокими, что Верну казалось, будто у него вот-вот облезет верхушка черепа. Температура тела подскакивала до небес так, что он за двадцать минут бы расплавил собой ванну со льдом – при наличии лишнего льда, конечно.

Проблема заключалась в том, что раньше тоска подкрадывалась медленно: происходил эдакий постепенный спуск к низшей точке, потом неспешный подъем на другой стороне. Однако теперь его разум знал, чего ждать, и пустил все под откос, за считаные минуты нырнув от отметки «ноль» до критического минимума. Спровоцировать взрыв могла любая мелочь. Застрявшая в зубах рыбная кость. Миска невкусного гумбо. Или, как в данном случае, чуть более серьезная проблема – то, что его единственный друг зарылся в землю. Стоило старине Ваксу упокоиться, как Верна охватила депрессия – и с тех пор стало только хуже.

Когда над Верном властвовали подобные настроения, ему казалось, будто он заточен в темном туннеле и впереди ничего, кроме тьмы. Бесконечная ночь с кратковременными вспышками света.

«Свет? – думал он сейчас. – Какой на хер свет? Я днем даже выйти не могу».

И тогда приходили мысли:

«А чего париться? На кой вообще ляд париться? Ты что, свое не отжил?»

К поверхности коварно подступал соблазн уйти в пламенных лучах славы. Подзаправиться жирами и рвануть прямиком на Белл-Чейз. Налететь, устроить им выжженную землю, прямо по полной. Посмотреть, сколько он разнесет, прежде чем флот сорвет брезент с тяжелой артиллерии.

«Епт, а ведь я, наверное, выжег бы эту базу с лица земли».

Верна забавляло представлять, какое же тогда поднимется бурление говн всемирного масштаба. Людишки ж, ей-богу, пообделаются. Вашингтон затрепещет от ужаса перед неизбежным драконьим переворотом. Камня на камне не оставят, это уж точно.

Вот, собственно, где Вернова воинственная фантазия теряла запал. Если он устроит себе пламенную показуху и проредит вооруженные силы, то можно последний четвертак поставить, что государство в поисках новых потенциальных угроз обшмонает все уголки света. И если Верн не последний, если где-то прячутся его братья и сестры, то своим поступком он обречет на гибель заодно и их. Или, что хуже, их поймают живьем, подвергнут целому ряду беспардонных опытов.

А еще на нем явно сказалось свежеиспеченное пацифистское кредо Вакса – потому как Верн больше не наслаждался убийством людей так сильно. Алая пелена слегка рассеялась. Он уже больше столетия не впадал в беспричинное буйство, хотя, как Верн понимал, на каждое буйство таки находилась причина, если докопаться, так сказать, до истока этой реки. Верн убивал только для того, чтобы выжить, и тем не менее уже почти восемь лет был «чист» – с тех самых пор, как тот мудак-охотничек таки обнаружил то, что искал.

«Пока заводить табличку с перекидными листами, – подумал Верн. – Мол, “Никаких убийств за – 2923 – дня”».

Так что – никаких налетов на военно-морские базы.

Однако Верн все равно время от времени отчаянно жаждал просто не существовать. И пережить такие времена, прежде чем этот приступ уныния кончится, ему явно предстояло еще множество раз.

Он уже пытался добиться желаемого. В свое время он обнаружил, что шея у него слишком крепкая для любого сочетания веревки и падения. От смертоносной белладонны его разве что до дрожи в коленях пронесло. Мозги тоже не вышибить – пуля никак не пробьет черепушку. Зато, затолкав кремневку в нос, умудрился повредить пазухи. Еще Верн пробовал спрыгнуть с высоты, но перед ударом трусил. Однажды – это случилось на сотню футов позже нужного и он заработал себе на пару десятилетий перелом плеча. До сих пор то и дело ныло.

Честно говоря, выходит как-то многовато боли и маловато толка.

Или выходило. До этого часа.

Потому как Вакс поручил ему уничтожить заветный саквояж – на случай, если какой дебил его найдет и решит, что в склянках афродизиаки. Саквояж убойных игрушечек, под завязку забитый несущими смерть штуками, передававшимися из века в век. Обычно Ваксмену не приходилось лезть за подходящим орудием слишком глубоко, но пару-тройку потайных карманов он держал – на всякий. Разумеется, могвай умел нашинковать человека лучше многих, но еще он мог подбросить в ухо паразита или мазнуть ядовитой бактерией шею – словом, провернуть любую изощренную, неуловимую проделку. Верну иногда казалось, что могвай находил истинное наслаждение именно в зловещей стороне дела, но в последнее время Ваксмен утратил азарт по части человекоубийства. Он сохранил саквояж – мало ли что, не предскажешь, – а теперь Верн прятал его в водонепроницаемом мешке, с которым и приплыл. И еще он знал, что внутри хранится нечто, способное прикончить и его, потому что об этом когда-то упоминал Ваксмен, может, лет пятьдесят назад, когда только начал собирать сию коллекцию.

Верн помнил первый день, когда Ваксмен шлепнул саквояж на оранжевый ящик, служивший ему столом еще до того, как могвай заделался антикварщиком.

«Видишь, Хайфаэр? – спросил он, будто саквояж не лежал у них прямо перед носом. – Мой наборчик для убийства. Ибо сам знаешь, если не хотим помереть, людей придется гробить».

«Аминь, брат», – отозвался Верн, ведь правдивее слов еще не слышал.

Саквояж тогда был еще в зачаточном состоянии, но Ваксмен, тем не менее, выложил на импровизированный стол неплохую подборку. Ножи, склянки, завернутые в салфетку таблетки.

«До фига барахла, – прокомментировал Верн. – Набились как толпа клоунов в клоунскую машинку?»

Разговор имел место в те времена, когда Верн постоянно вворачивал шуточки про цирк, чтобы побесить Ваксмена – учитывая то, откуда и как он спас могвая.

«Поди на хрен, Хайфаэр, – отмахнулся Ваксмен. – Видишь ли, как раз из-за таких комментариев у меня появилась вот эта прелесть».

Упомянутой прелестью был маленький брикет из грязи и трав, обернутый листом крапивы и вощеной бумагой поверх, из-за чего казался вегано-хипстерским батончиком. Коим он, правда, вовсе не был.

«Драконья пагуба, – объяснил Ваксмен. – Потому как драконы – мудаки, которые решили, мол, почему б не поиздеваться над своими могваями, когда пожелается. Предупреждаю, Хайфаэр, я не одобряю такое обращение и не стану его терпеть».

Что, вроде как, поставило их на равных.

И теперь, семьдесят лет спустя, когда дракон и могвай сблизились, на столе перед Верном лежала драконья пагуба.

«Вот так просто, – рассуждал Верн. – Затолкаю эту малявку себе в глотку, залягу в болото, и пусть Ваксова пилюля делает свое дело».

В болото – чтобы тело никогда не нашли.

И, зародившись, эта мысль отказалась его отпускать. Две недели назад он был драконом, готовым ради выживания убить любого, а сегодня сидел в кресле, присасываясь к бутылке водки – существо, неспособное придумать ни единой, мать ее, причины жить.

«Драконья пагуба, – повторил тогда, давно, Верн. – Звучит больно. Та еще душегубка, небось».

Вакс усмехнулся, блеснув рядами острых зубов.

«Нет, сэр, никакой боли. Маленько словишь кайф, может, помелешь какую-нибудь чушь, а потом вздремнешь – и не проснешься. Оно мне не надо, чтобы дракон под судорогами в последние минуты успел мой старый зад подсмолить».

«Никакой боли, – думал Верн теперь. – Просто вздремнуть».

Привлекательно.

Подремать.

Что еще ему оставалось? Жить на гребаном болоте, пока залетный турист не сфоткает?

Нет. Лучше уйти на своих условиях.

«Своих условиях? Сгнить и разложиться в болоте, когда прежде мы господствовали над небесами?»

А все.

Уже давно все. Люди позаботились. Пора наконец взглянуть правде в глаза. Эре драконов настал конец – и настал он черт знает когда. Верн был что тот единственный в мире чувак, упрямо слушающий музыку на кассетах. Такую херню уже не вернуть.

Драконья пагуба переместилась на подлокотник. Восковая бумага будто потрескивала сама собой, подначивая Верна быть мужиком и покончить уже с этим дерьмом.

«Давненько такой хандры не случалось, – вдруг осознал он. – Видимо, заслужил».

И Верн принял решение.

«Пропью весь день, а если не отпустит, сожру пагубу и славно занырну напоследок, куда-нибудь поглубже».

И именно этим он и занялся. Кроме заныривания. Тут все пошло не по плану.

Весь конец июля Пшик трудился больше обычного – раз уж на кону теперь стояла зарплата, а Верн, в свою очередь, основную часть вечеров являлся почесать языком, хотя иногда все же где-то пропадал. Пшик обожал эти недолгие беседы с драконом, ведь считал, что он – единственный на божьей земле человек, в них участвующий, и с нетерпением ждал дня, когда сможет открыть свою тайну Чарльзу-младшему. Или, может, даже попадет на шоу к Джеймсу Кордену, забавному парню, похожему на типичного хитреца-слугу из «Аббатства Даунтон».

Одним вечером Пшик появился в хижине со стареньким календарем, который раздобыл на Ибэе на прошлой неделе, но никак не мог поймать подходящий момент. Он все еще не был уверен, что время пришло, но Верн заметил торчащие из ящика с покупками потрепанные уголки. Выдернул календарь, быстро изучил и пришел в ужас.

– Что, ради святых яиц, это такое, сынок? – спросил он, перелистывая летние месяцы.

– Это? Под-лин-ный календарь с драконьим фетишем, – ответил Пшик, засовывая шесть бутылок «Абсолюта» в холодильник. – Вы не поверите, сколько на драконах повернуто дамочек. Фетиш или типа того. Зовут себя «Чешуйками», представляете? Чешуйки, мать их. Только посмотрите, все такие горячие и озабоченные из-за переодетого драконом чела.

Верн хохотнул.

– Помнишь еще совсем недавно я собирался тебя убить, малец? Так вот эти времена опять не за горами.

– Ну будет вам, мистер Верн. Красивые же дамочки.

Верн уселся в свое удобное кресло.

– Не для меня.

Тут у Пшика возник вопросик.

– А как так вышло, что вы таскаете футболки с «Флэшдэнсом», если человеческие дамочки такие страшные?

Верн подмигнул.

– А это вопрос для мартини, малец.

– У вас все вопросы для мартини, мистер Верн.

Однако Пшик все-таки хотел узнать ответ, поэтому смешал дракону коктейль в банке из-под орехового масла, с оливками и всем фен-шуем, и дождался, пока Верн сделает глоток.

– Неплохо, мелкий.

– Так что там насчет «Флэшдэнса»? В нем же ничего особенного.

Верн зарычал, из ноздрей вырвались угольки.

– А ну-ка не вякай. Это фильм-вдохновение. Женщина стремится к мечтам. И добивается своего, несмотря ни на что. – Глаза дракона вспыхнули. – И по профессии она сварщица. Работает с огнем, сечешь? – Он заурчал и закрыл глаза. – Что за чувство.

Пшик отнесся скептически.

– И все? Работает с огнем? Вот и вся великая связь?

– Ну, не совсем, – признал дракон. – Есть еще момент, когда она на стуле. И падает вода.

Пшик знал этот момент. Он в десятке лучших для любого подростка, даже спустя столько лет.

– Ага, но она же человечка – а мы стремные, так?

– Так, мальчик мой Пшик, но когда на силуэт Дженнифер Билз падают струи воды, а ты в нужный момент клацнешь на паузу и, может, малость сощуришься, то покажется, что у нее крылья и даже, наверное, хвост. И чтоб меня черти драли, если она не напоминает китаяночку-драконицу, с которой мы славно провели время на горе Сагарматха. Ух, поплавили снежка! Рассказал бы, но лучше не буду, по причине твоего несовершеннолетия.

Пшик угостился пепси из холодильника.

– Долго, видать, надо с кнопкой паузы упражняться.

– Годы, – отозвался Верн. – Десятилетия.

После эпизода с кабаном Пшика нехило потряхивало. Он даже предположил, что хорошо бы Верну не разжигать вражду с дикой природой.

– Может, не стоит злить агрессивных хищников? – возмутился он. – Сперва аллигаторы, теперь кабаны.

На что Верн ответил:

– Ага, говорит, мать его, человек. Нечего мне тут про агрессивных хищников заливать. Сколько вы, люди, стерли с лица земли видов? Включая мой собственный.

Что было справедливым аргументом, так что Пшик выдохнул и угостился куском подгоревшего кабаньего бедра, которое, пришлось ему согласиться, оказалось на вкус восхитительным. Особенно, когда Верн разрешил взять к этому делу бутылочку пива.

– Матушке ни слова, – предупредил дракон. – Иначе Элоди невзлюбит твоего работодателя, а нам это ни к чему.

– Не беспокойтесь, шеф, – проговорил Пшик, жуя. – Хранить тайны, можно сказать, моя вторая натура.

– Рад слышать, – Верн выудил пакеты для заморозки и принялся разделывать кабана когтями. – Это, безусловно, одно из требований.

И примерно десять минут спустя он добавил:

– Черт, а парнишка-то до конца пропекся. Мне это мясо не сохранить. Не хочешь забрать, угостить матушку?

– Очень даже, – отозвался Пшик. – Такое нам нечасто перепадет. Передам ей, мол, мистер Ваксмен прислал в подарок.

Если бы Пшика попросили назвать, что он любит больше всего на свете, и если бы он ответил искренне, обнажив душу, то рассказал бы про выражение, появлявшееся на лице его матушки, когда он делал что-то хорошее, вот просто так, ни с того ни с сего. Как оно озарялось, словно выключателем щелкнули. Как улыбка сияла так, словно матушка начисто позабыла про этот мир и все его беды. И Пшик знал: если заявится на причал с таким запасом, то заработает эту улыбку.

Верн раскалил коготь и умело срезал дюжину стейков.

– Пару дней проживут. Гостей позовите.

– А я знаю, кто захочет в гости, – помрачнел Пшик. – Этот ублюдочный убийца констебль Хук.

А потом чудовищность того, что чуть было не произошло, ударила по Пшику, словно кулак под дых, и он заблевал себе ботинки.

Верн похлопал его по спине.

– Агась, – сказал он. – Ну вот и оно. С шоком иногда случается перебор. Все гадал, когда дойдешь до предела.

Еще одно потрясение настигло Пшика, когда он приволок мясо в дом через черный ход в три часа утра. В лачуге его ждал Хук, по-хозяйски развалившийся в кресле. Такой поворот заставил сердце Пшика забиться так сильно, что жаром, судя по ощущениям, вспыхнуло все тело.

– Что у тебя там, Пшик? – поинтересовался констебль, подаваясь вперед, будто к нему.

– Стейки из кабана, – ответил Пшик, радуясь простому вопросу, потому что к сложным дебатам он явно не был готов. – Мистер Ваксмен охотился.

– Угу, – отозвался Хук. – Надеюсь, у старого дурня есть лицензия. Иначе придется нанести визит.

Пшик дотащил сумку до холодильника и принялся перекладывать мясо.

«Просто заболтай его как умеешь, – сказал мальчишка себе. – Все те же на манеже».

– Есть, конечно, констебль Хук, сэр. Я сам видел. Вечно ей козыряет. Типа «Ваксмен, ФБР», вот только это охотничья лицензия. Шутит он так, понимаете?

Хук хохотнул.

– ФБР? Черт. Забавный парень этот Ваксмен. В его-то возрасте, небось, вообще помнит, как то ФБР создавали.

Пшик спрятался за дверцей холодильника, гадая, что за ерунда творится и как, на фиг, выпутываться.

Констебль свистнул.

– Слышь, малец, иди-ка сюда. Разговор есть.

Пшик несколько раз тяжело сглотнул, потом высунул голову.

– Не в обиду, констебль, но я несовершеннолетний, а моего родителя здесь нет.

Пшиковы познания в отношении прав Хука ничуть не расстроили.

– Черт, сынок, ну можем подождать твою матушку, если так хочешь. Итить, да единственная причина, по которой я заглянул в сей страшно сказать какой час – хоть малость избавить Элоди от драмы. Ей и без того хватает, с минимальной зарплатой и этим ее мужиком, который столько лет долговую яму рыл. Не говоря уже о семейной трагедии, которая у вас тут происходит.

Перечисленные факты ударили по Пшику, словно боксерская двойка. Его коробило, что такой, как Хук, знает о семье Моро так много.

– Но вам нельзя так просто заходить.

Хук встал, будто собрался проваливать.

– Верно, сынок, но дверь была распахнута, и я, руководствуясь духом добрососедства, зашел проверить. Я всего лишь хочу вычеркнуть тебя из подозреваемых, потому как твоя матушка заверяет, пламенно заверяет, ни больше ни меньше, что ты, так сказать, прозрел. И она, может, не упоминала, но ты должен был мне позвонить.

Пшик медленно кивнул, лихорадочно соображая. Мама упоминала замес про динамит, но Хук, разумеется, прекрасно знал, что взрывались на болоте только его собственные гранаты.

«Подловить хочет, – подумал мальчишка. – Выяснить, вдруг это я был в камышах».

– Мама говорила, – сказал он. – Про динамит, да? Но тут я крепко усвоил урок, констебль. Пальцы-то не бесконечные.

И в подтверждение пошевелил огрызком мизинца.

Хук скорчил гримасу – наверное, пытался улыбнуться.

– Я верю тебе, малец. Правда. Ты, в любом случае, не наверху списка. Но проверить и вычеркнуть я должен. Так понадобится твой телефон.

– Телефон? – удивился Пшик. – Зачем это вам мой телефон?

– Сделать мазок, – ответил констебль. – Как в аэропортах. Проверка на взрывчатые вещества. Видишь ли, чтобы избавиться от улик, народ часто моет руки, а вот телефоны – нет. А следы-то остаются.

– И я должен его отдать?

– Нет-нет, что ты, – заверил Хук. – Все типа добровольно. Иначе придется оформить все по протоколу и отвезти тебя в участок. А тут – полминуты делов.

Пшик призадумался. Не так уж опасно, по идее. В конце концов, ко взрывчатым штукам он годами не приближался. Кроме тех, что в него запустил сам Хук.

– Ну, ладно, наверное, – сказал Пшик и выдал констеблю телефон.

– Пароль?

– И он тоже нужен?

– Конечно. Хочу проверить недавние видео. Не поверишь, сколько тупых детишек снимают, как творят незаконную херню.

Пшику опять пришлось задуматься, лихорадочно засновали туда-сюда мысли. Телефон был чист: Верн предупредил – никаких фото и видео. Все сообщения сразу же удалялись. Не справишься с телефоном – сделке конец, сказал дракон.

– Футлонг, – ответил Пшик. – Все капсом.

Хук хохотнул.

– Дань одноглазому змею Чарльза-младшего?

– Ага, – отозвался Пшик. – Теперь кажется как-то глупо.

– Ничуть, – Хук подмигнул. – Больших рептилий надо славить.

Пшику это подмигивание не понравилось. Ни капельки. В такое можно вложить любой намек. Может, Хук уже подозревал о тайных обитателях болота, а может, наугад забрасывал наживку.

В любом случае, Пшик понимал, что давать волю эмоциям никак нельзя, поэтому слегка улыбнулся, мол, по шкале остроумия ремарка Хука где-то пять из десяти, и сказал:

– Да, наверное. Когда-нибудь змей Чарльза-младшего прославится.

– Ага, – согласился Хук. – Прославится или превратится в решето.

– Решето?! – выпалил Пшик, не успев захлопнуть варежку.

Хук снова подмигнул – и выглядело это откровенно стремно.

– Ну знаешь, ревнивый муж или типа того. Люди прослышат, пойдут выяснять.

И констебль, развернувшись, вышел из дома.

Хук никак не мог взять в толк. Этот дракон, должно быть, страстно обожал овощи, раз прикладывал для их выращивания столько усилий. Например, почти каждую ночь отправлял своего мальчишку на грядки с полной лодкой навоза. Впрочем, вид Пшика, наваливающего лопатой дерьмо, вызывал у Хука извращенное удовольствие.

«Как съедусь с его мамашей, продолжу добрую традицию, – подумал он. – Чисто для души».

Но затем вернулся к дракону и его овощичкам.

«Кто б мог подумать, – рассуждал констебль из засады в дубах позади Ваксменова дома, – что дракон так любит овощи».

Однако все свои знания о драконах он почерпнул из телика и прочих ненадежных источников.

«Не подумал бы даже, что драконы в натуре существуют, – признавал констебль, но уже не особо возбуждался относительно Верновой натуральности; это осталось в прошлом. На самом деле, нагребание дерьма удивляло его куда больше.

Ридженсу Хуку казалось, что старина Верн ходил по земле в ответ на его молитву.

«Верн сразит недругов моих и покарает тех, что перечить удумают».

Хук улыбнулся в темноте, думая, как он счастлив тут, среди бамбуковых стеблей, с кружащими над камуфляжем светлячками.

«Что скажешь, папаша? «Сразит недругов моих». Звучит прям по-библейски, а?»

Представить только, молитвы безбожника Ридженса Хука оказались услышаны. А это служило свидетельством того, что благословения могли свалиться кому угодно. Как человек ими распорядится – вот, что важно.

Хук точно знал, как поступит: заманит Верна в «Марчелло» и вынудит дракона разнести гангстерский отель.

«И тогда ваш покорнейший воспользуется хаосом. Как и всегда».

В крайнем случае – он избавится от Пшика Моро. В лучшем случае – окажется в нужной позиции в нужное время, дабы заполнить пустоту, что образуется на месте Айвори.

«Все на руку, – заключил Хук. – Для меня».

Он дал Пшику время пришвартоваться и заполнить бочку свежей партией дерьма. Вид работающего руками подростка радовал, ведь они обычно бегали от физического труда со всех ног. Но когда мальчишка накинул с дюжину лопат, Хук решил взяться за дело и сбросил с плеч камуфляжную сетку. Она смахивала на одеяло с рукавами, как он считал, но с удобством не поспоришь. Складывалось на раз-два.

«Моя личная мантия-невидимка».

Хук вышел из рощи, шагая медленно и осторожно, чтобы не спугнуть мальца, а мог бы и не утруждаться: Пшику хватало звука в собственной голове, который лился прямиком в черепушку через крошечные белые наушники.

Констебль прикинул, что малец может слушать. Рэп, скорее всего. Или хип-хоп, если между ними вообще есть разница. Самому Хуку на музыку было в целом плевать, хотя иногда, в моменты стресса, он ловил себя на том, что напевает отрывок из «Когда смотрю на дивный крест» – единственного гимна, который его папаша не считал святотатственным, и только подтверждающего, что мертвые никогда не умирают на самом деле.

Мысль доставила Хуку почти столько же удовольствия, сколько вид Пшика с драконьим дерьмом на лопате.

«Очень надеюсь, папаша, твой ошметок витает где-то вокруг и видит все проделки дьявола, что учиняют вот эти руки».

Хук размял правую, проверяя на предмет остаточных повреждений после змеиного укуса, но ничего особенного не заметил. Может, намек на покалывание? Вообще с тех пор, как рука съежилась до привычных размеров, Хук мало что в ней чувствовал. Повреждение нервов, скорее всего. Прицел, может, малость сбился, зато врезать можно посильнее.

Хук все так же тихо приближался к Пшику. Мальчишка уже показал себя скользким типчиком, так что смысла давать ему фору в этой партии не было. Лучше с порога играть в одни ворота. Констеблю очень хотелось похлопать Пшика по плечу, а потом врезать, исключительно эффекту ради, но пацан мог взмахнуть лопатой, а у лопат есть лезвие.

«Не-а, Ридженс, давай чтоб все гладко, – сказал он себе. – Если все пройдет как надо, потом тебе будет масса спецэффектов».

Явившись к лифту в «Марчелло», Хук не ждал, что его встретят, распростерши руки, и в своих скромных расчетах был прав. По правде говоря, единственными распростертыми руками были его собственные, потому как Россано Рокэ обыскал его со рвением, достойным Гуантанамо.

Хук, разумеется, не мог просто так пройти через вращающиеся двери с закинутым на плечо пацаном в брезентовой сумке. Он рассматривал и такой вариант, но ткань уже пропитывалась кровью, а это как-то слишком нагло, даже для него. Так что констебль припарковался на заднем дворе, занес Пшика через служебный выход и определил в морозильную камеру позади кухни. Одному из молодчиков Конти, более низкого пошиба, с выбритыми на виске спиралями, хватило тупости ему за это предъявить, так что Хук отвесил ему затрещину с такой силой, что у дебила чуть грилзы с зубов не послетали, а потом приставил охранять морозильник до тех пор, пока не уговорит Айвори выставить другого, у кого тупорылость настолько не зашкаливает.

Когда Россано Рокэ распахнул тяжелые двустворчатые двери, Айвори Конти уже ждал. Капо стоял за подвижным столом, который поднимался на моторчике, чтобы у хозяина из-за чересчур долгого сидения за выписыванием цифр в кожаный гроссбух не развилось искривление спины. Из этого мира он вышел: Уолл-стрит и хедж-фонды, один из, может, дюжины действительно крупных игроков, которые вывели средства в 2007-м, в идеальное для обналичивания время. Уж можете поверить, когда в следующем году ударил кризис, Айвори от хохота чуть не надорвал себе эпилированные яйца. И если деньги правят миром, то Айвори Конти вышел прямиком в императоры.

Айвори решил, что единственный надежный рынок – это контрабанда или, если конкретнее, наркотики, и потому он вложил немалую часть богатства в воскрешение мафиозной модели группировки а-ля пятидесятые, когда его дедуля служил консильери у Карлоса Марчелло, тунисского крестного отца итальянской мафии во Французском квартале – мероприятие поистине международное.

Айвори слушал россказни дражайшего дедули – о том, как кинозвезды толпами стекались в Новый Орлеан и Вегас рассыпаться мелким бесом перед криминальными авторитетами; как не было для настоящего мужика работы лучше, чем заиметь собственный наркосиндикат. И маленький Айвори заглотил этот крючок вместе с леской и грузилом, пока его отец упахивался до смерти, лишь бы оградить сына от такой жизни. И вот он теперь – по самые шары среди мафиози, стремящихся стать как он, целым фронтом на новоорлеанской наркосцене. И он действительно был фронтом – пока средних размеров, но растущим, и все благодаря армии продажных, но отличных адвокатов, что хранили его от тюрьмы на Уолл-стрит, и легиону стражей правопорядка из различных учреждений по всем Штатам, Мексике и Канаде, что за прикрытие его тылов получали весьма неплохое вознаграждение.

«Скоро эти ребятки будут прикрывать тылы мне», – думал Хук теперь.

Айвори, как известно, говаривал: «В первые пять лет прибыли не жди. Тогда ты только сеешь семена».

Для наркоторговцев, привыкших видеть порядочный доход сразу после сбыта, такая коммерческая модель была радикальной переменой, однако у Айвори водились деньги, и он хотел жизни с большой буквы. Это, правда, не означало, что он сыпал деньгами направо и налево. Айвори занимался наркотой с той же деловой хваткой, что и хедж-фондами, или наоборот.

«Нынче я строю мосты, – заявил он Хуку, разливаясь соловьем во время найма того на службу. – Но через пять лет этот город станет моим. Все дело, коп, в инфраструктуре».

Тогда Хук остался впечатлен, однако это было очень давно.

Айвори Конти, надо признать, выглядел соответственно роли – если вышеупомянутой ролью был классический мафиозо в костюме с тонкими полосками, зализанными назад волосами цвета медной проволоки и в едва ли не светящемся голубом галстуке шире щитомордника.

«Айвори» его звали в мафиозной тусовке. Из Нью-Йорка он приехал с готовым псевдонимом. В свидетельстве о рождении значилось «Энтони», но для того, кто связался с мафией, вариант «Мафиозо Тони» слишком уж навяз на зубах. Нет, «Айвори» и звучало лучше, и подходило ему больше. Айвори Конти – маленький белый граф, дань его супербледности. А еще таким образом он лишил зубов любого, кто мог бы отпустить шпильку по поводу цвета его кожи. Ловко.

Хук считал, что такая самолично взятая кличка говорила об Айвори Конти многое, в частности, о том, как он способен подчинить ситуацию. «Но епт, – думал он с некоторым пренебрежением, – Ридженса Хука не смог подчинить даже, мать его, ураган».

И вон он, игнорируя Айвори Конти, решил первым делом изучить большую картину в резной золотой раме. Какой-то чувак, в чем мать родила или почти, привязанный к дереву и утыканный, как еж, отвисшими стрелами. Весь такой до хера святоша, будто на стрелы ему ваще плевать, потому как он уже удалялся по дороге из желтого кирпича или как там еще, на встречу со своим Господом.

Видок этот был знаком Хуку по папаше – «я святее тебя». Констебль фыркнул. «Этот уж явно святее меня, – подумал он. – Во всех смыслах».

– Святой Себастьян, – подал голос Айвори у него за спиной. – Авторства Боттичелли. Прекрасный пример чиароскуро. Тебе, коп, известно, что такое чиароскуро?

– Что-то вроде как свет падает на объект, – непонятно откуда выудил знание Хук. – Правильно ж?

– Именно, констебль Хук. Только взгляни, Россано: коп сечет в искусстве.

Хук отвернулся от картины.

– Я секу достаточно, начальник, чтобы отличить подделку. Боттичелли во Французском квартале не водится.

Айвори поморщился, уязвленный.

– Это репродукция, Хук. Не подделка. И однажды, может, я тут настоящую повешу. Может, она уже у меня есть, – он ткнул большим пальцем за плечо на титановую дверь встроенного сейфа, который, по слухам, служил еще и убежищем.

«Ох я б туда заглянул, – подумал Хук. – Сдается мне, там та еще пещера чудес Алладина».

– Иметь цель – важная штука, – сказал он вслух.

Айвори вернулся к делу, а именно – пересчитыванию денег прямо за своим стоячим столом.

– Констебль Хук, – произнес самопровозглашенный авторитет. – Коп в моей берлоге.

«Холодный прием», – сообразил Хук и подумал, почему бы не подергать за поводок посильнее, малость вытряхнуть этого мелкого мафиозо из его фантазии а-ля Капоне.

– Пошло, – кивнул Хук на горы банкнот.

Айвори так удивился, что даже удостоил его взгляда.

– Что это, констебль? Учить меня пытаешься?

– То, что ты тут делаешь, сынок. Пошло. Неотесанно.

Ровно столько дерзости, сколько нужно, чтобы Айвори замер на половине пачки.

– Ты же знаешь, что я итальянец, верно? Сицилиец, на секундочку. И ты явился называть меня неотесанным на глазах моего человека?

А теперь Хук завладел его безраздельным вниманием – в чем и заключался весь смысл.

– Нет, мистер Айвори, я всего-то пытаюсь помочь на пути к успеху. Начальство не считает деньги. Их считают солдаты. Ты этого не понимаешь, сынок, – откуда б, когда ты в самом начале? Нудную работу делегируют.

Айвори перестал считать банкноты.

– О чем речь, констебль? – поинтересовался он, и Хук подумал, что тот, может, умнее, чем кажется в этом своем костюме от Армани.

Констебль посверлил Рокэ взглядом, пока здоровяк не сдвинулся с дороги. Хук без приглашения уселся на кушетку.

– Речь о том, как далеко по этой лестнице ты нацелился забраться, Айвори.

– Я б сказал, – подал голос Рокэ, – мистер Айвори уже на вершине, коп. Оглядись.

«Спасибо, кретин», – подумал Хук, но и в самом деле огляделся, с удовольствием растягивая волынку.

– Ага, – отозвался он, – славная у тебя тут построечка. Колонны, полный фэшн. Думаю, отсюда ты за каждой точкой можешь следить. Прям за каждой.

Дураком Айвори не был. Откровенный сарказм он улавливал с ходу.

– Я знаю, чем владею, коп. И знаю, кто я такой.

Хук прикурил сигару.

– Может быть – но знаешь ли ты, куда направляешься?

Айвори обошел стол.

– Я пытаюсь понять, что ты тут забыл, Хук. Сраный констебль у меня на побегушках, который время от времени доставляет мелкую дрянь по болоту, заявляется сюда и льет мне в уши о том, куда я направляюсь? Ты ведь понимаешь, что ничем хорошим такое для тебя не кончится. Может, ты просто псих? Вот, в чем дело?

Хук глубоко затянулся.

– Психопат, я б сказал. Да, точно. Псих? Как-то мелковато.

На этом повороте беседы у Айвори не осталось иного выбора, кроме как перестать гадать, что же Хук задумал, и начать действовать.

– Так, хватит. У меня нет на тебя времени, Хук. Эта моя построечка – место загруженное. Надо за всеми точками следить. А с карнавалом так вообще дел в городе невпроворот.

– Ладно, мистер Айвори, – вмешался Хук, прежде чем Конти перейдет к части про «вернем Сицилии былое величие», – может, я зашел не с того конца. Без обид и так далее. Просто хочу знать, какие у тебя там в шелковых трусишках яйца. Я работал с крупными игроками в Ираке на обеих сторонах. На всех сторонах, если уж на то пошло. И речь тут идет о горах кокаина и забитых оружием под завязку ящиках, о миллиардах дохода. У тебя в глазах горит тот же огонек, что и у тех парней. Амбиции. Но мне нужно продвинуть тебя на пару клеток, потому как времени на естественное развитие нет.

Айвори поймал себя на ощущении, что наблюдения констебля ему странным образом льстят, а еще – интригуют.

– Спасибо, блядь, преогромное, Хук. Только мне на хрен не надо, чтобы какой-то коп мне тут про мои амбиции рассказывал. Сраный констебль. Ты ж даже не шериф.

«Давай-давай, – мысленно подсказал Хук. – Спрашивай».

Айвори поколебался, сдерживая желание, но ему просто нужно было знать.

– Так вот, продолжай, мудила. Почему это у меня нет времени?

«Надо б поддать мелодрамы, – подумал Хук. – Эти начальнички ее обожают. Или даже лучше – ввернуть чего-нибудь библейского».

И нужная отсылка сама пришла в голову.

– У тебя нет времени, Айвори, – произнес Хук, – потому что подобно Иисусу в пустыне, тебя вот-вот ждет тяжелое испытание.

– Испытание? – переспросил Айвори, а потом ради приличия добавил: – И кто ж меня будет испытывать? Полиция у меня в кармане, я на короткой ноге с картелем, а это здание – крепость. У меня по дюжине человек на этаж, и в одном только этом кабинете хватит огневой мощи, чтобы выиграть средних масштабов войну.

Хук сделал вид, будто все это его глубоко впечатлило.

– Знаешь, я искренне верю, что привлек внимание к ситуации в нужном месте.

– И что же это, констебль, за ситуация?

Хук повертел сигару. Изложить такое было непросто. Если просто выпалить факты, его со смехом выгонят или, что более вероятно, вынесут. Ногами вперед.

– Ладно, сынок. Дело вот в чем: звеньев несколько, так что слушай внимательно.

Айвори провел по лицу ладонью с такой силой, что еще немного и стянул бы его с черепушки.

– Констебль, здесь только ты меня испытываешь. Твои шансы пережить эту встречу равны нулю, если то, что ты сейчас скажешь, мне не понравится.

Близнец, почуяв, что запахло подставой, вытащил ствол и сунул его за пояс брюк.

– Ладно тебе, Джи-хоп, спокойно, – сказал Хук. – У нас тут уникальная возможность. Золотая жила. Шанс для всех нас вознестись.

– Это я б послушал, – заметил Россано Рокэ.

– Ну-тка, может, подумаешь, а не заткнуться ли на хрен, сынок. – Хук затоптал сигару каблуком. – Так вот, звено первое. Я определил мальчишку, который видел то дельце на Хани-Айленде, к вам в морозильную камеру. Тут проблема решена.

– Надеюсь, – удивился Айвори, – второе звено окажется получше, потому как я ни хера тебе не говорил притаскивать сюда свидетеля. Ты точно страж закона, констебль, уверен? А то похоже, что ты не очень-то знаешь о том, как это делается.

– Расслабься, Айвори, – ответил Хук. – Закон тут, включая меня, имеешь ты. А федералы вокруг пока не рыщут. У тебя всего-то отельчик и с полдюжины точек. Что им ловить такую букашку.

– Хук, сука, – произнес Айвори, и констебль заметил, как полегчало его так называемому начальству от этих слов. Так полегчало, что аж повторил: – Хук, сука. Проклинаю тот день. Искренне.

Констебль усмехнулся.

– Ну, это вот-вот изменится, сынок, потому как звено два – этот пацан заимел себе начальство. Скорее даже друга.

– Друга? – переспросил Айвори. – Ненавижу друзей. Ради друзей совершают нелогичные поступки.

– Ага, но этот – особенный, – заметил Хук. – Навостри уши, сейчас будет важное. Этот друг может перевернуть для нас саму землю. Не хочу рассказывать о нем слишком много, но ты смотрел «Игру Престолов»?

– Пару серий, – признал Айвори.

– Чел, «Игра Престолов» гениальна, – опять подал голос Рокэ. – Столько жоп дают, охренеть можно.

Хук подмигнул Айвори так, будто они оба знали, что его боец – дебил.

– Смысл в том, – продолжил констебль, – что маленькая блондиночка – ничто без своих друзей, верно? А что, если такой друг появится и у нас?

Брови Айвори подскочили так высоко, будто вот-вот сорвутся и улетят.

– Типа дракон? О нем ты толкуешь, констебль? Что, если мы наймем дракона?

Хук снова усмехнулся.

– Дракон? Брось, Айвори, я же не умалишенный, приходить сюда со сказочками о драконах. Но на этого друга определенно стоит посмотреть. Так что, думаю, лучше разыграем все вот как: просто дам тебе глянуть на него, прицениться. И, думаю, он с минуты, мать ее, на минуту вынесет тебе двери.

– Явится сюда за разборкой? – поинтересовался Айвори. – Он что, твой сраный брат?

Хук рассмеялся.

– Да ты в ударе, шеф. Подколол. Тот еще кадр, а, Россано? Но нет, парнишка мне не брат. Такого вы еще не видели. Если сможем его поймать и подсадить на товар, устроить малость, так сказать, Французскую связь, защелкнуть ошейник с поводком… и можно брать город как свою сучку.

Примерно так выглядел Хуков запасной план – на случай, если молодчики Айвори действительно сумеют повязать Верна.

– Он настолько хорош?

Хук призадумался.

– Есть фразочка – детишки ее обожают. Отвал башки. Так вот он именно такой. Отвал ваще всего. Он как Годзилла, Тор и, мать его, Бэтмен в одном флаконе, явится в любую секунду и снесет половину твоих людей одной левой. Сигналь, мол, код красный, тащи бронебойные патроны. Газ, если есть. Потому что Верн шутки шутить не будет.

Айвори фыркнул.

– Верн? Какой-то хрен по имени Верн снесет половину моих людей?

– Как минимум. Больше, если задержится.

– И зачем, скажи, мне убивать такого крепкого парня?

– А ты его и не убьешь, – гоготнул Хук. – Все эти приблуды его разве что замедлят так, чтобы успеть загнать дозу.

Россано заржал.

– Приблуды? Гребаный старпер трындит про драконов и приблуды.

Хук не был из тех, кто смиренно глотает оскорбления – если это, конечно, не сулило выгоду, а тут оной он что-то не видел. Более того, Айвори стоило преподать урок.

Констебль двигался стремительно, хотя со стороны казалось, что плавно – и это ровно примерно так же трудно, как и звучит, потому как нужно задействовать все мышцы от шеи и ниже. Хук приметил эту «подводную» технику в Ираке, у французского наемника: старина Серж мог перерезать глотку с такой непринужденностью, будто открывал поздравительную открытку, и никто ничего не замечал. Технику Ридженс изучил и отработал, пока не стал уверен в силах настолько, что столкнулся с самим Сержем – что и стало финальным.

Хук прошел экзамен. Серж отошел в мир иной.

Констебль с легкостью подался вперед и схватил Россано за колено.

– Прости, – бросил он, будто случайно задел, но потом сжал пальцы и резко толкнул руку, высаживая колено в ту сторону, в которую они, как правило, выгибаться не любят.

– Упс, – продолжил разыгрывать сцену Хук, – осторожнее, дружок.

Рокэ рухнул, позеленев до цвета болотной жижи, и в тот же момент констебль всадил ему в подбородок апперкот, которым чуть не снес Россано голову с плеч. А вот дух из тела вышиб напрочь.

– С одного удара, – заметил Хук. – Всегда было интересно.

Айвори, надо отдать должное, не затрясся, не замямлил, а расправил плечи, готовый драться. Видать, на жизненном пути мальчишке уже приходилось показывать норов, имея дело со всеми мафиози постарше, которые сейчас отдыхали в Сент-Маргарет, прикованные к аппаратам.

– Пушку хочешь достать? – поинтересовался Хук. – Знаю, лежит в этом твоем шикарном столике. Умный ход, скажу я тебе, потому как идти со мной врукопашную было б очень глупо.

– Мне не нужна пушка, – сжал кулаки Айвори. – Я тебя не боюсь.

Хук малость издевательски повторил жест.

– Тут тебе не правила маркиза Куинсберри, мальчик. Путь наверх, может, и лежит через махач, но задержаться там это явно не поможет. С Россано пришлось попрощаться, потому что он отвлекал тебя от четвертого всадника Апокалипсиса, который вот-вот нагрянет в гости. Можем покончить со всем прямо сейчас, а можешь передать на этажи, чтобы готовились к прорыву, и вполне вероятно, нагреть руки. Выйти из тени семьи. Стать в этом городе большим человеком.

– Я и так большой человек. Заору, и сюда сбежится целая пыточная.

– Твой выбор, – согласился Хук, хотя это и не было так. – Но я не стал бы тратить ресурсы заранее. – Он дал Айвори несколько секунд переварить услышанное, потом добавил: – Решай, сынок. Часики тикают.

– Ладно! – рявкнул Айвори. – Пока поступим по-твоему. Но как только этого твоего сраного суперассасина распнут на столе, тебя ждет серьезный разговор.

– Конечно, шеф, – отозвался Хук.

Шеф. Как будто парадом до сих пор командовал Айвори.

Фото Верн получил, только когда на закате выбрался из воды. Дракон не сразу понял, на что смотрит, решив, что мальчишка решил устроить ему пранк – таким в интернете, судя по всему, занимались многие, – но потом присмотрелся и увидел, что кто-то покромсал Ваксмена на приманку для аллигаторов и разложил куски вокруг лежащего в отключке Пшика. Что такое варварство, Верн знал не понаслышке. Он достаточно насмотрелся на него – в основном, во время чистки, когда люди обрекали драконов на всю жестокость, какую только могли придумать. Верн видел выражения лиц этих людей после, и они явно сами удивлялись, какие креативные способы смертоубийств наимпровизировали с полудюжиной мечей, парочкой слонов и чаном масла.

Верн увидел все это, и его сердце разбилось, а разум слетел с катушек.

Но сердца и разумы способны излечиваться.

И теперь Верн заново погрузился в ад. Ваксмен мертв. И это дело рук человека, Хука, и Верна, словно грозовое облако, окутывала глухая тоска, мысли замедляли бег, а моргать и дышать становилось слишком тяжело.

Вжухнуло сообщение. Пшик установил на них звук светового меча.

Сообщение гласило:

Внизу, в качестве подписи значился эмодзи с крюком, который красноречиво намекал на отправителя.

Через пять секунд световой меч вжухнул снова.

За ним следовала точка в гугл-картах – отель «Марчелло» в Новом Орлеане.

Третий вжух.

К этому сообщению крепился файл: еще одно фото Ваксмена. Вернее, голова могвая на колу.

«Хук ошибся, – подумал Верн. – Надо было убить и Пшика. Потому что теперь мне есть ради чего жить».

Ближайший час.

В аду Хук не горел. По правде говоря, констебль оказался существенно живее, чем следовало ожидать. На чаде матушки Хук не было ни царапины, кроме пары-тройки ожогов на кончиках пальцев – малость не успел отдернуть руки от двери убежища.

Итак, что его спасло:

1. Стальная противопожарная дверь.

2. Кислородный баллон с удобной маской.

3. Долбонавт-босс мафиози, который повернулся спиной к тому, что считал меньшим злом.

«Сайонара, Айвори, – думал Хук, вдыхая сладкий кислород. – Ты сыграл свою роль, дружок. Ты сохранил мне жизнь».

И взамен, когда Верн обрушил на них бурю, Хук оставил этого босса с другой стороны убежища.

Айвори Конти наверняка был тем еще мелким параноиком, потому как отгрохал себе мини-крепость, способную выдержать все, что только природа или преступный мир Нового Орлеана могли ей устроить. По всему выходило, что сама по себе комната была усовершенствованной версией банковского хранилища, которой по плечу как ураган, так и выстрел из гранатомета, и ни одна плитка не дрогнет. Хук видал подобные места в Ираке, но чтоб там были кондиционеры и мягкие ковры – никогда.

«Десять лямов, – прикинул констебль стоимость таких хором. – Влегкую».

И это еще не считая личный лифт.

«Малыш Айвори явно учитывал перспективу осады».

Помимо внушительной стены винтовок, Конти держал в убежище запас налички и свои записи, все на помеченных ярлыками компакт-дисках, что немного старомодно, хотя и очень удобно. Камеры наблюдения по всему зданию либо сдохли, либо выдавали дерганую картинку, но больше всего Хука интересовал простенький блокнот-молескин, на обложке которого белым корректором значились слова «Ручные легаши».

– Ну привет, будущее, – произнес Хук, убирая блокнот в карман.

Затем констебль набил пару спортивных сумок налом, набором автомобильных ключей, парой золотых слитков и кучей оружия, потому что такого добра для грязного копа никогда не бывает много. Последним Хук реквизировал переносной зенитный ракетный комплекс, мимо которого чуть не прошел, потому что его наполовину скрыла груда картонных тубусов.

– А, мой русский друг, – произнес Хук, поглаживая находку, – сообща мы учиним великолепный разгром.

Смысл заключался в следующем: если пятидесятый калибр проделал в Верне дырку, то русский ПЗРК вырубит ящера уже навсегда. Хук закинул добычу на плечо, вызвал лифт и уже три минуты спустя выруливал из охраняемой подземной парковки на новеньком «хаммере».

«Марчелло» начинал потихоньку оседать, взвизгивая, постанывая, словно умирающий левиафан, и Хук понял, что явно недооценил Верна.

«Едва семь футов ростом и с брюхом, я-то думал, ну огнем пошвыряется, ничего такого. А этот малец, чтоб его, знает толк в вечеринках».

Знал толк и Ридженс Хук.

«Мы как великие противники в истории, – подумал Хук, чувствуя прилив высокопарности. – Ахав и белый кит».

Верн в этом сценарии был, видимо, Моби Диком.

Хук похлопал сумку с артиллерией, пристегнутую к переднему сиденью.

– Ну что, мальчишки, – обратился он к оружию, – сдается, мы пропишем себе собственную концовку.

И раз уж Хук взял на себя роль капитана Ахава, теперь нужно найти себе команду.

Верн часто думал, что где-то среди его предков наверняка пробегал голубь: с таким чертовски крутым внутренним компасом, что он мог понять, что к чему, даже с закрытыми глазами. Хотя это скорее такой речевой оборот, нежели хвастовство, потому как его внутренние веки были прозрачным.

Сегодня, впрочем, компас кошмарно сбоил, и Верн поймал себя над Мексиканским заливом, а мыслями – и вовсе в тысяче миль оттуда, и это вместо того, чтобы сосредоточиться и мухой доставить Пшика домой. Такое часто случалось с ним после битвы. Однажды, где-то у Севильи, он столкнулся с этими мудаками из Испанской инквизиции. Обе стороны конфликта позволили себе грубые выражения, но скандал мог сойти на нет, если б один мученического вида хер в рясе из мешковины не обозвал Верна «выродком». Опомнился Верн, когда у него из шеи торчало шесть окровавленных распятий, а сам он уже приземлился в Исландии. Гребаной Исландии! Там же климат вообще не для дракона. И тем не менее, Верн малость потусовался у Голубой лагуны, пока его присутствие не начало влиять на местную экосистему, поднимая температуру воды и насыщенность минералами.

Сегодня он снова преисполнился этого чувства – боевой ярости. Добавить туда потерю жировых отложений, и что тут удивляться, почему голову повело.

«Надо влить масла, – сообразил Верн, – пока не рухнул на ходу».

И он, включив чувства обратно, позволил фирменному аромату реки Перл, смеси жира сковородок, разбавленного пива и хлорки для чистки туалетов, привести его обратно.

– Пит-стоп, малец, – пробормотал Верн, прижимая Пшика плотнее к животу, чтобы пацан погрелся о драконий генератор тепла, и добавил: – Пора подзаправиться.

Гриль-бар «Жемчужина» располагался вдали от дороги на Слайделл, на южной границе Пети-Бато. Парковка сияла огнями, словно диамант бейсбольной площадки – спасибо болотным хлопцам, которые упорно пытались друг друга отмудохать в любом темном углу. У фасада стояла пара дюжин бортовых грузовиков, из-за сетчатой двери доносились мощные аккорды.

В таком ошалевшем состоянии Верн вдруг понял, что ему не хватает общества. На краткий миг он даже подумал, может, завалиться на партейку в пул, все равно он уже наверняка по всему интернету висит. Может, сюда уже мчат Болотные Рейнджеры, чтобы накинуть на него какую-нибудь фиговину в духе утяжеленной сети.

А потом он опомнился и с блеском устоял перед соблазном присоединиться к рядам пьяного рода людского, вместо чего метнулся к черному ходу, перемахнув через спутанные заросли шиповника и до усрачки напугав дрыхнущего журавля.

– Гребаный журавль, – буркнул Верн и, когда он замедлился, кровь, которую без его ведома задувало ему на голову, вдруг сменила направление и залила морду. Оказывается, он снова истекал кровью. Причем сильно.

«Хук, – вздохнул Верн. – Радует подарочком снова и снова».

По всему, дело было не только в боевом смятении.

«А ведь я серьезно ранен», – подумал дракон и тут же это почувствовал.

Он извернулся в воздухе и, неверно оценив высоту забора, зацепил его хвостом. И все бы ничего, но владелец совсем недавно провел к этому забору электричество, так что внезапный скачок сердцебиения заставил кровь хлынуть изо лба струйками в духе Тарантино и окончательно похерить Верну координацию. Когти свело судорогой, и Пшик кубарем рухнул во двор «Жемчужины», неловко, но по счастливой случайности приземлившись на кучу мешков с овсом, в то время как сам дракон башкой вперед угодил в пирамиду из бочек, разметав их аки кегли.

«Страйк, – подумал Верн. – В общем и целом, удачная миссия, лорд Хайфаэр».

И он присоединился к Пшику в царстве теней.

Ридженс Хук никогда не тратил время зря. То, что говорил его папаша, мол, праздными руками пользуется дьявол, было правдой, но Хук прикинул, что рабочими руками ему пользоваться так-то сподручнее. Поэтому там, где другие прятались бы под одеялкой в ожидании, когда нацбезопасность или федералы пройдут по кровавому следу от краха «Марчелло» до «Делюкс Инн» в Слайделле, констебль Хук сел на телефон и переосмыслил стратегию визави с Верном, драконом Боар-Айленда, который уже наверняка вернулся к себе в нору дальше просирать бессмертие.

Во-первых, Ридженс уже не верил, что силу Верна возможно обуздать, хоть идея и порядком соблазняла. Отсюда выходило, что дракона придется устранить, что, в свою очередь, задачка не из легких, но для них обоих в этом мире слишком тесно. Вдобавок, Верн ранен и, что более важно, его можно ранить куда серьезнее. Дракон и его ручной пацан, без сомнений, вовсю празднуют гибель Ридженса Хука, так что явление констебля станет для них полнейшей неожиданностью. Да, с каждым часом Верн все больше исцеляется, что сводит на нет преимущество, но, тем не менее, лучше на пару дней залечь на дно, дождаться, не ворошить угли, пока не затухнут, составить план и стянуть силы.

«Да просто свали уже, кретин! – вклинился внутренний голосок. – У тебя мешок бабла и куча трофеев, драпай на южную сторону границы, найди себе тихуанскую розу».

Но Хук отказался слушать зов разума.

«Меня зовут Ридженс. Я – король, и я заполучу свое королевство».

Второй такой возможности уже не выпадет. В Ираке он видел, как люди хватали бога за бороду. Нужно быть готовым и, как только образуется вакуум, в него заступить. Во Французском квартале определенно образовался оный, а природа не выносит пустот.

«Ридженс Хук – вот, кто заткнет эту дыру, – подумал констебль, – но еще рано. Сперва я должен избавиться от одной чешуйчатой помехи моему восхождению».

И он безо всяких задних мыслей вознамерился стать причиной вымирания древнего вида. По правде говоря, у Хука даже имелся опыт в этой сфере; он выследил и убил последнего каспийского тигра, которого видели в Ираке, просто потому, что тот случайно забрел под прицел во время засады в пустыне.

Воспоминание вызвало у констебля улыбку. Видок у того тигра был столь же самодовольный, что и у Верна.

«Думаешь, ты на вершине пищевой цепи, м-да, дружок? Ну, обкашляешь этот вопросик с тигром, как пересечетесь».

Верн с помощью Боди Ирвина добрался до причала, который и назвать-то так было сложно, настолько он зарос узловатыми корнями кипарисов, разноцветными спорами и занавесями мха. Чинить его Верн не собирался – не хотел подавать идеи местным, что тут можно причаливать. Одной из любимых уловок дракона было лежать на мелководье и пробивать вмятины во всяком днище, что подплывало слишком близко. Уже сотню лет развлекался подобным образом. Делал «предупредительные выстрелы», как он их называл.

«Воды здесь коварны, ребятки – к суше без перфораций не пройдете».

И поэтому экскурсионники обходили Боар-Айленд стороной ввиду небезопасной стоянки. Очень уж много подводных камней и корней. А если не достанут водные хищники, то справятся крупные кошки с кабанами на самом острове. Как Бермудский треугольник для деревенщины – на Боар-Айленде и в окрестностях пропадали люди. И молва о чудовище Хани-Айленда ширилась.

Хани-Айленд, который вообще не при делах. Люди даже острова отличить не могли.

В общем, смысл был в том, что проход едва ли кто-то знал.

Лазейку знал Ваксмен, и теперь секрет передался юному Пшику.

Верн вздохнул.

Ваксмен.

Старый ублюдок, черт побери, стал хорошим другом. За меньше сотни лет Верн сблизился с могваем куда больше, чем с кем-либо из своих. Многолетний опыт подсказывал: прежде, чем боль хоть сколько-то притупится, пройдут десятилетия, но и тогда скорбь его все равно не оставит. Особенно, если учесть, как именно сыграл в ящик друг.

«Я пробыл в печали дольше всякого живого существа, – подумал Верн. – Ну не жопа ли это».

Он поморгал внутренним веком, прочищая глаза от клейкого налета, за который надо было благодарить утечку у «Экксон» в семидесятых и химию, что пропитала каждую молекулу воды в штате и рассеется через миллион лет. Зрение прояснилось, Верн увидел рассекающую гладь посреди реки моторную «Жемчужину» и Пшика, который рулил так, будто плевать, кто смотрит.

– Постоянно ему говорю, – пожаловался Боди Ирвину дракон, – тише воды. В этом весь, мать его, смысл.

– Подростки, – отозвался Боди, поддерживая вес Верна плечом. – Только дай им в руки двигатель, и весь здравый смысл коту под хвост.

– Потому что звук над болотом разносится как та еще мразь, – продолжал Верн. – Пролетает как плоский камешек. Клянусь, мне почти каждую ночь музыку из твоего заведения слышно.

– Нравится? – спросил Боди, надеясь на положительный ответ.

– Тяжеловато, на мой вкус. У вас там, в музыкальном аппарате, часом, не завалялось Линды Ронстадт?

– Думал о ней, – сказал Боди. – Немного скучновата, не кажется?

– Не кажется, – сказал Верн.

– Поставим в понедельник, – пообещал Боди. – «Блу байу» на повторе.

Пшик разыграл целую сцену, сбрасывая газ – видимо, узрел на берегу шефа.

– Ты глянь, кто нас заметил, – прыснул Верн.

– Джеймс, мать его, Бонд собственной персоной, – добавил Боди.

– Угадай, кого он дурит этим своим «смотрите, разве я не осторожен»?

– Никого.

– Именно, черт возьми. Надо б урезать ему плату, ей-богу надо. Но он привозит товары. И поверь мне, Грин Дэй, за это масло будет расплата.

Боди эта фраза не слишком понравилась.

– У слова «расплата» есть разные коннотации, Верн. Вы, случайно, не используете его в негативном смысле?

Верн рассмеялся, и это было приятно, хотя в груди заныло.

– Коннотации? Е-мое, Боди, а ты часом не лингвист? Не-е, не та расплата. Я нацелен с вами порешать.

«Порешать» прозвучало не шибко лучше, но Боди решил не обострять.

Верн проследил, как Пшик свернул с последнего отрезка реки в прямом смысле слова в едва заметный приток, ведущий к тому самому крошечному причалу. Малец знал свое дело, и тут можно было не сомневаться, постукивал по рычагу левой, управлял правой, и тут Верн вдруг осознал – чего-то не хватает. Не в мире в целом, но в его собственной голове, эдакого психологического эквивалента встающего дыбом загривка. Верн уже смирился, что пацан ему нравится, но теперь понял, что еще и верит в него.

«Может, что-то и выйдет, – подумал дракон. – Пацан молодой, с полвека у нас будет».

– Как тебе шум, достаточно, малец? – подал он голос, когда лодка ткнулась в полузатонувшие доски. – Да ты моих предков, черт возьми, перебудишь.

Пшик засиял улыбкой.

– Эй, шеф! Определенно рад видеть вас на ногах. Думал, вам кранты – а работа-то мне нужна.

– Негодный малый, а? – обратился Верн к Боди. – Щас покажу кранты.

И Верн, потратив драгоценные силы, расправил крылья.

– Что, похоже на кранты, мальчик? Я вас всех переживу, людишки.

И в ту секунду, вот так собравшись, он почуял кое-что на ветру – запах, похожий на выжженную землю.

«Гребаный Хук, – подумал дракон. – Придет ядерный холокост, останутся тараканы и он».

А потом он услышал звук, будто на другом берегу кашлянула старушка, и в крыльях пробило две дыры размером с обеденную тарелку. Или, может, первыми появились дыры.

Боди что-то говорил, но Верн его не понимал.

Старушка кашлянула снова, и Боди исчез из-под руки дракона, словно его дернуло обратно на банджи.

«Люди, – подумал Верн. – Явилась злобная толпа».

Он глянул на Пшика, который перебирался через нос лодки, отчаянно спеша на помощь хозяину. А потом дернуло и его – но не пулей, а рукой, обхватившей лодыжку, да так, что мальчишка кубарем улетел в реку. Выглядело смешно, будто в шутку, однако у них тут имела место вовсе не комедия. Там, где только что был Пшик, на пристань ринулся, словно разъяренный медведь, настолько крупный человек, каких Верн вблизи еще не видел. А драться с медведями ему приходилось, и победа оказывалась нелегкой, даже когда он был в самом расцвете.

«Настал час драться или бежать, – подумал Верн, – и с побегом облом».

То есть оставался только первый вариант.

В хорошее время явившегося можно было бы назвать опрометчивым созданием – бросаться на Виверна, лорда Хайфаэра, имея из оружия лишь утяжеленные свинцовой дробью перчатки. Однако сейчас время уж точно не было хорошим. Виверн, лорд Хайфаэр, был продырявлен, контужен и лишен топлива, а значит пламени и полета, да и с равновесием возникали проблемки. Последние силы он направил в броню, чтобы, по крайней мере, забить на удары.

А удары не заставили себя ждать. Эта человечка двигалась так быстро, что Верн засомневался, сумел бы как следует ей насовать, даже если б у него все оставалось тип-топ. Впрочем, это не значит, что он не стал пытаться; Верн ударил когтями – вспорешь артерию, и прости-прощай противница. Однако женщина пригнулась, так что у дракона вышло только зацепить ее бритую черепушку одним когтем и оставить неглубокую царапину, малость кровоточащую, но и близко не смертельную. И, разумеется, Верн прозевал момент. Человечка прошла линию обороны.

Она принялась за дело с хирургической точностью, осыпая корпус Верна градом коротких ударов и хуков, выискивая слабые места. Нашла парочку, и они заныли под давлением пластины.

«Давай уже, Хайфаэр, – сказал он себе. – Ты ж не человекоручка, верно?»

Может, в данной ситуации оскорбление «человекоручка» было несколько неуместным. Потому как руки этой дамочки ломали его, словно старый стул. Треснула пластина над почкой. Дрогнуло солнечное сплетение.

«Рановато, – подумал дракон. – Соберись, Верн».

Женщина обработала ему почку, и дракона прострелило болью от бубенцов до глотки.

– Еб твою… – выругался он – и тут вдруг получил мимолетную передышку.

Может, эта женщина, сидя в засаде, не догадывалась, что слышала голос Верна. Может, Хук не упомянул о драконьем даре речи. В любом случае, матерное словцо заставило противницу остолбенеть, пусть и ровно на секунду.

– …мать! – завершил ходовое выражение Верн и обрушил на голову женщины кулак. Удар вышел не то чтобы очень, зато подарил возможность дать задний ход и перевести дыхание.

Женщина упала на колено, потрясла головой.

– И все, мистер Верн? Весь порох? Бля, да я твою голову себе на стенку повешу.

Верн щелкнул зубами, пытаясь высечь искру, но ничего не вышло. Не осталось ни капли жира. Если б только добраться до бочек.

– А что с лицом-то, Верн? – поинтересовалась женщина, стискивая кулаки. – Истерика? Если хочешь знать, кто тебе жопу дерет, так это Джуэлл Харди. Не забудь, хорошо, малыш?

– Никто меня еще не дерет, Джуэлл Харди, – отозвался Верн, – так что давай-ка ближе к делу.

Со стороны реки мелькнула вспышка. Верну в грудь, словно кузнечным молотом, ударила пуля – и расплющилась в блин. Стрелку не повезло, грудная пластина почти непробиваема. Но несмотря на неудачу в пробивании, воздух из легких Верна все равно вышибло, и он кверху хвостом полетел в кусты.

– Гуляй, Цзян! – выдала Джуэлл Харди, что бы это на хрен ни значило, и прямо-таки окутала Верна, как дешевый одеколон, что так себе аналогия, ведь дешевый одеколон обычно не имеет привычки выбивать из того, кто его носит, всю дурь. Первым делом Харди прописала ему двоечку в голову, чтобы шарики за ролики закатить, а потом принялась ощупывать корпус, выискивать лазейку.

Глаза Верна закатились.

«Поверить не могу, что за неделька», – подумал он.

Болотная грязь чавкнула, пропитывая штаны.

Новые, мать их. Ну, почти.

– Лады-ы, – протянула Джэулл Харди, весьма зловеще.

Бойцовая баба обнаружила зазор у Верна в ребрах и ткнула туда пальцами, что вызвало щекотку. А потом достала из-за спины нож и попыталась пырнуть уже им.

«А это уже не пощекочет», – подумал Верн.

Кончик таки вошел – но случился неожиданный для всех побочный эффект. Сперва случилась вспышка обжигающей боли, что вполне ожидаемо, однако потом у Верна внезапно завелась нейромышечная система, которая запустила натяжение мышц и разбудила нервные рецепторы в сухожилиях, а это в свою очередь сбросило импульс спинному мозгу, который дал сигнал сократить мышцу, которая только что натянулась. Разумеется, в научной составляющей Верн не сек. Он понял только то, что его колено согнулось с такой силой, какую он сейчас в себе вообще не чувствовал, и врезало в спину Джуэлл Харди так, что та улетела в заросли, а из легких вышибло весь воздух до последнего кубического дюйма.

– Черт, – охнул Верн. – Зверина, мать ее, а не человек.

Ему повезло, однако подобная женщина не собиралась разлеживаться только потому, что ей в спину прилетело коленом. Запал в ней еще не погас, тут хоть на последний бакс поспорь. И если только она не пырнет его в то же место, в загашнике было пусто.

– Верн, – раздался хриплый голос, и на мгновение Верну показалось, что с ним из рая, где драконы, по идее, превращались в серафимов, заговорили предки.

– Это ангелы?

– Нет, ни хера не ангелы. По крайней мере, пока.

Верн скосил взгляд и увидел в каких-то трех футах Боди Ирвина. На его плече блестела кровь, будто какой-нибудь мелкий ушлепок вывернул на него ведро смолы.

– Боди, – узнал Верн.

Боди похлопал себя по груди.

– Та же фигня, друг, – посочувствовал Верн, полагая, что ему ничего не стоит поиграть в сострадание, раз уж человек сейчас все равно откинется.

– Да нет, долбодятел. Дробовик.

«А-а, – догадался Верн. – Да, логично».

У Боди на спине висел дробовик.

Верн дотянулся, срезал лямку одним когтем и вытащил оружие из-под Боди.

– Ах ты ж черт, – выругался Ирвин. – Полегче.

– Прости, – отозвался Вер. – На «Лайфтайм» говорили, что по шкале боли пулевое ранение равняется деторождению, так что подбери сопли, Грин Дэй.

Одновременно с отповедью Верн сунул патрон в гнездо, так что когда пару секунд спустя Джуэлл Харди попыталась выхватить дробовик, дракон отстрелил ей ухо.

«Ну все, никаких тебе Битсов от Дре, дамочка», – подумал Верн.

И он бы ее прикончил. Если бы лодка Боди не взорвалась.

Верн проснулся с ощущением, что его пропустили через жуткую давилку, которая не могла присниться и Стивену Кингу. Было так плохо, что, казалось, он на самом деле умер и попал прямиком в драконий ад. Память и личность в таком состоянии не имели никакого значения; все заполняла лишь мучительная тяжесть боли. Нет, не правда – дело было не только в агонии. Некоторые части его трясло и штормило. Например, мозг. Верн сказал бы, что его мозг полностью обнажен. Что для последнего, в общем-то, ничем хорошим никогда не кончается. А еще обнаженной чувствовала себя задница, что обычно не сулит и заднице ничего хорошего тоже.

У Верна не было выбора, кроме как терпеть, чем он и занимался полдня, пока клетки не регенерировали достаточно, чтобы перевести хозяина из состояния «ожидаем лодку Харона» до «поездка откладывается». И, возможно, еще где-то через полдня он таки обрел контроль над своими способностями. Правда не над всеми, но все же достаточно подкопил сил, чтобы воскликнуть:

– Да чтоб вас пульсирующим жезлом Азазеля!

В свое время это было популярным ругательством.

Он приподнял разные веки с ощущением, будто под каждое сыпанули песка, и обнаружил, что на него сверху вниз с озабоченным выражением лица смотрит Элоди Моро.

– День сурка, – пробормотал Верн. – Я застрял во сне, где вы наблюдаете, как я поправляюсь.

– Это не сон, мистер Верн, – сказала Элоди. – Мы оба уж точно не спим.

– И от одного из нас несет, как от фритюрницы, – заметил Верн. – Сдается, что это от меня.

Элоди сунула ему в рот соломинку непроливайки и, пока дракон пил, продолжила:

– Ага. Мы вливали в вас масло всеми возможными способами. Вы его глушили во сне. А еще Пшик позаимствовал для вас мою кисточку для смазывания. Вы сейчас как рождественский гусь. Без обид.

– Какие обиды, мисс Элоди? Дела, похоже, пошли в гору.

– Мы замочили бинты для ваших крыльев, – поясняла дальше Элоди. – Я подумала, для таких нежных тканей нужно что-нибудь помягче. Так что Боди достал кокосовое масло высшего сорта.

– Чтоб я всегда так жил, – произнес Верн. – У меня тут регулярный спа-салон.

Он оглядел небольшую комнату:

– Кстати, где тут? Сегодня никакой пены с эффектом памяти?

Элоди заулыбалась, слегка смущенная.

– Видите ли, мистер Верн, вы в нашей ванне. Решили, что это самое удобное место, где вас можно более-менее полностью погрузить. Я выложила ее полотенцами, для шеи приспособила дорожную подушку.

Верн пошевелился. Вокруг захлюпало масло.

– Прекрасная идея. Ваша?

– Нет. За всех нас думает Эверетт. Один Бог знает как, но мой мальчик затащил нас обоих в свое каноэ и привез домой, миновав всех представителей правоохранительных органов, которые явились штурмовать ваш остров. Вы бы видели его сейчас. Как в Диснейленде – куча огней и людей в скафандрах.

Верн вздохнул.

– Еще одно убежище рассеялось, так сказать, как дым. Как Боди?

– Мистер Ирвин в полном порядке, – ответила Элоди. – Настоящий герой. Он всегда подозревал, что констебль Хук перевозит по реке наркотики. И в ходе своих раскопок – тут мы состряпали маленькую ложь во спасение – он попал под перекрестный огонь продажных копов. Всем заправлял Айвори Конти, если верить записной книжке, которую нашли у Ридженса Хука. Так что мистер Боди Ирвин был приведен к присяге в качестве констебля единогласным решением городского совета.

Верн присвистнул.

– Грин Дэй молодец. А Пшик?

– Весь план целиком принадлежал моему мальчику. Он разрывается, и в баре работает, и сюда масло возит. Я очень рада видеть, что этот молодой человек, наконец, научился хоть какой-то ответственности.

Верн обмяк в масляной ванне, оставив на поверхности только морду и крылья. С каждой секундой он чувствовал себя все лучше, живот рос на глазах.

– Ваше лицо неплохо выглядит, – сказал он Элоди.

Мама Пшика глянула на себя в зеркало.

– Ох, боже, эта женщина меня основательно потрепала. До сих пор звенит в ушах. А лицо выглядит так, как будто я в клетке дралась.

Верн хмыкнул.

– Готов спорить, Грин Дэю все равно. Клянусь, мужик сражен вами наповал.

– Я сама малость сражена, мистер Верн, – призналась Элоди. – Мы так давно знакомы. И теперь, когда Хук не метит территорию…

И тут Верн вспомнил, как он сам пометил мисс Элоди.

– Да, территорию, – пробормотал Верн, погружаясь чуть глубже. – Об этом…

Элоди отмахнулась от предстоящих извинений.

– Нет же, господи, мистер Верн. Вы же нас спасали. Теперь я это понимаю. И в любом случае, я была без сознания. Джинсы только слегка вылиняли. Но неплохой узор вышел, кстати, как петли переплетаются. Теперь называю их своими драконоджинсами.

«А она забавная, – подумал Верн. – Теперь ясно, откуда Пшик понабрался».

Он полностью ушел под липкую поверхность.

«Похоже, всем хорошо, кроме старины Хайфаэра. Сел в лужу, да не в ту, где обычно булькает».

Верн поморгал, наблюдая, как искажается ванна Моро сквозь золотистую пленку.

«А можно чутка тут задержаться, – размышлял Верн, – впитать еще немного жира».

И он в тысячный раз твердо решил выяснить кое-что о своем организме.

«Нельзя же дракону всю жизнь оставаться невеждой».

В Гнездовье были лекари, но Верн пренебрегал занятиями наукой ради походов, ведь ужасно хотел доказать младшему брату Джубелу, что он не пустое место на поле битвы. А теперь спрашивать не у кого.

«Насколько я знаю».

Может быть, настало время найти другого дракона и принять более активное участие в собственном будущем, чем просто бездельничать. Но, для начала, надо увязать все концы здесь.

«Нужно хорошенько все обдумать», – рассудил Верн и закрыл глаза.

Полностью очухался Верн только через неделю. К тому времени, по его сведеньям, болотные дела оказались в общем и целом улажены. Одним вечером дракон проснулся и увидел, что ванна высохла, а его крылья прорвали повязки. Тогда он решил поразмять старые косточки вокруг хижины Моро. Первый раз вылезти из ванны, не говоря уж о том, чтобы выйти из самой ванной комнаты. После позорного падения на кафель, он обнаружил, что причудливая ванная не совсем точно давала представление о доме Моро, так как остальной домишко был сплошным деревом и потертым жаростойким пластиком, простым, но чистым, кроме тех мест, где по юности отметился Пшик. Следы жизнедеятельности мальчика в виде разных зарядных устройств были разбросаны по всем поверхностям, бутылки с водой стояли во всех возможных местах, куда их только можно было пристроить, и в паре тех, куда бутылка влезала только в сильно помятом виде.

– Ну, черт возьми, ребенок, – пробормотал Верн, – вон же мусорка стоит.

Домишко был пуст, но Верн чувствовал запах Пшика совсем рядом.

– Все еще пользуется тем мылом, – пробурчал дракон, снимая с крючка дождевик и набрасывая его на плечи.

Крылья втянулись и даже не дрогнули, и Верн возблагодарил свою счастливую звезду за исцеляющую силу жира.

«Я не знаю, как магия работает, Горец, – подумал он. – Я просто рад, что она есть».

Верн выглянул через сетчатую дверь, проверяя, нет ли опасных незнакомцев, но в пределах видимости был только один человек: Пшик, лежащий в отключке в шезлонге с газетой на ногах.

«Газета, – подумал Верн. – Их что, еще выпускают?»

Он выбрался наружу, сел напротив Пшика и прочитал заголовок вверх ногами.

– Хех, – хмыкнул Верн. – Красота.

– Часть моего плана, – подал голос Пшик, который, видимо, не спал. – Красиво все оформить для легавых. Видосы про чудовище? Да всего-то коп в костюме дракона пугал людей, чтоб держались подальше от его наркопровода. В реке нашли тонну улик, а я отправил в «Таймс-Пикаюн» фото Хука в коже, чтобы подлить масла в огонь.

– Умно, – сказал Верн. – И что, федералы купились?

Пшик потер глаза.

– Не. Слишком много дыр. Типа зачем Хук устраивал маскарад в Новом Орлеане? И так далее.

– Народ-то счастлив?

– Да. Кажется, гораздо проще им в вас не верить.

Верн закинул ноги на маленький садовый столик.

– Ага. И мне это нравится. – Потом кое-что пришло ему на ум. – Фото? Когда это ты сделал фото Хука в моей шкуре?

Пшик помычал, помямлил, но признался.

– Это был не Хук, шеф.

– Это был ты, – закончил Верн. – Не устоял, а?

– Ну вы же знаете нас, молодежь, – ответил Пшик. – Не можем не устроить фотосессию.

– Надеюсь, ты этой фоткой под собственным ордером на арест не подписался.

Пшик отмахнулся.

– Не-е. Я распечатал ее на бумаге, сунул в масло, пропустил через сушку и скопировал на принтере. Там теперь не разберешь, но для народа, думаю, все и так очевидно.

Верн покосился на Пшика.

– То есть все это время ты валял дурака в моей шкуре?

Пшик потянулся и сменил тему.

– Так вот, пока вы лечились в ванне, я кое о чем думал. Разумеется, как убежище остров спалили. Федералы натыкали там дюжину камер, транслируют двадцать четыре на семь, а еще пара агентов до сих пор при «Жемчужине» живут. Прям как Малдер и Скалли, у дамочки даже рыжие волосы. Представляете?

Верн насвистел тему из «Икс-файлов» и понял, что выбитый клык снова начал расти. Пока коротковат, но дело поправимое.

– Именно, шеф, – кивнул Пшик.

– Мне нравился сериал, пока у них были монстры недели, – произнес Верн. – А потом они углубились в картину, мать его, мира, и я потерял интерес.

– С политикой перебор, – поддержал Пшик, но не потому что сам смотрел «Икс-файлы», а потому что они уже топтались по этой теме.

– Да, перебор, – кивнул Верн. – Просто пристрелите уже чупакабру, ради всего святого, и избавьте меня от этого парня с сигаретами.

– Сдохни, чупакабра, – изобразил пальцами пистолеты Пшик.

– Так вот, малец, я тебя перебил. Что ты там думал?

– Я думал: на острове пока слишком жарко, но сколько еще эти агенты будут тратить деньги государства? Пару месяцев от силы, и мы снова в деле. Хайфаэр и Моро, часть два: возвращение ожога.

– Отличный заголовок. Так и вижу афишу, – сказал Верн.

Пшик воодушевился:

– Мама сказала, что вы можете оставаться, пока дым не рассеется или опустится, или что там с ним будет. Можете занять мою кровать. А к Рождеству уже будете плавать с аллигаторами. Что думаете, шеф? Логично ж?

– Почти, – ответил Верн. – Если смотреть вполглаза. И не слишком пристально.

Пшик на минуту задумался.

– Шкура, – наконец произнес он.

– Агась, – Верн кивнул. – Шкура. Федеральная мадама Скалли проведет анализ и узнает, что это не аллигатор. Так что, как минимум камеры в ближайшее время никуда не денутся.

Пшик не собирался отступать так просто.

– Я могу с ними разобраться. Может, кабаньи зады им показывать. Или ломать раз в пару недель.

– Не-а, – мотнул головой Верн. – Только внимание привлечешь. Оглянуться не успеешь, как спутник из космоса снимков нащелкает.

– Ладно, тогда мы переезжаем на Хани-Айленд. Прогулка по островам, да, так все знаменитости делают.

– Никак нет, сынок. Мне нужно расстояние – где-то к югу от границы.

Пшик знал, к чему все идет. И боялся этого.

По правде, Верн тоже.

– Значит, нам придется уехать? – спросил мальчик.

Верн почти согласился. Почти. Но фишка с изгнанием работала, только если отправляться в него соло.

– Нам? Хорошо б если, малец. Правда, было б славно. Но я должен улететь отсюда в режиме стелс. Никаких пассажиров, слишком дальнее расстояние.

Пшик закрыл лицо руками, и Верн задумался, что там за ними творится.

– И когда? – глухо спросил мальчишка.

– Скоро, – ответил Верн. – Власти будут шнырять дальше, а мы на реке первая остановка.

– Куда вы полетите?

Верн причмокнул.

– Пока не уверен. Думаю, в Южную Америку. Подальше от юрисдикции, знаешь ли. Звучит разумно. К тому же, хочу убедиться, что я действительно последний, и Южная Америка может стать хорошим местом для старта. Всегда считал, что интернет-слухи – это полная чушь, как кот, который играет на пианинке. Но после собственного разоблачения я немного изменил мнение. Время расследовать.

Пшик слегка раздвинул пальцы и показал глаза.

– А моя работа?

– Все будет хорошо, – сказал Верн. – Я знаю, Ваксмен оставлял тебе свой дом. Там дворец целый. И все, что там спрятано, теперь ваше с матушкой.

Пшик кивнул. Он надеялся, что Элоди переедет к Ваксмену вместе с ним, но судя по свежеиспеченному роману, это маловероятно. И все же, теперь у него появилось свое место на воде и новый мир перспектив и возможностей.

– А вы, шеф? С вами будет все хорошо? Вы друга потеряли. Старина Вакс был тем еще кадром.

Верн пожал плечами.

– Я уже давным-давно не в порядке, малец. Но мне чертовски лучше, когда на меня работаешь ты.

– Так оставайтесь, – сказал Пшик. – Можете рассказывать про Ваксмена. Мы все проработаем. Я типа как за психотерапевта буду.

Верн рассмеялся.

– Я не могу себе позволить психотерапевта.

Пшику замечание не понравилось.

– Я не про деньги, шеф.

– Знаю, малец. Просто шутил. Ты для меня бесценен. У меня никогда не было такого фамильяра. Я бы даже сказал, что ты у меня партнер. Младший партнер, конечно.

Пшик уронил руки и немного улыбнулся.

– Младший партнер? Мне нравится.

– На самом деле, – продолжал Верн, – в обязанности младшего партнера входит присмотр за моими коммерческими делами, пока меня нет в стране.

– У вас есть коммерческие дела, шеф?

– А как же. Например, недвижимость.

Пшик рассмеялся.

– Вы же не про хижину?

– Про хижину. Но у меня и капитал есть, и я его забирать не буду.

– Капитал? Типа, наличка?

Верн усмехнулся.

– Типа налички, но блестящей. Конфедерационной.

Тут Пшик просек фишку.

– Минуточку, шеф. Вы сказали: «пока вас нет в стране». Из чего я умозаключаю, что вы вернетесь.

– Ты умозаключаешь? Итить-колотить отсюда и до обеда, – произнес Верн с самым серьезным видом. – Мне казалось, это термин мисс Ингрэм. Может, если ты умозаключаешь, то я подразумеваю? Как тебе? Не такой уж я и тупой, каким кажусь.

– То есть, вы вернетесь.

– А разве я этого не сказал?

– Не уверен, шеф.

– Я тоже. Но планирую вернуться. Или забрать тебя к себе, когда закончится учеба.

Пшик моргнул.

– Учеба? Школа?! Вы что, в добрые католики заделались?

Верн подался вперед, словно собираясь поделиться великой мудростью:

– Большинство школьного образования ни хрена не стоит, ни для кого не секрет. В целом, это сломанная система, которую увековечили преподаватели. Мол, у нас есть то, что вам нужно, так что будем вам это впаривать.

– Именно, – сказал Пшик. – Я повторяю это годами.

– Но, – продолжил Верн, поднимая палец, – мисс Ингрэм, похоже, молодец. Поэтому я хочу, чтобы ты получил диплом.

– Диплом?! – воскликнул Пшик. – Зачем? Задницу им подтереть?

На этом Верн не остановился.

– И…

– И? Что ж еще-то?!

Дракон откинулся на спинку и скрестил руки на груди, пережидая взрыв гнева. Примерно через минуту Пшик утих.

– Вот это сцена, – проворчал Верн с явным неодобрением на морде. – Так себе поведение для младшего партнера.

Пшик надулся так сильно, что даже шею втянул.

– Ага, ну знаете ли, разговор-то про образование. У меня нет на него времени. У меня дел, на хрен, по горло.

– Ты чертовски прав, по самые гланды: будешь вести мои дела и узнавать все, что связано с моей драконностью.

– Нет такого слова.

– Может да, а может, нет, – уклонился Верн, – как раз это тебе и нужно выяснить. Насколько я могу судить, существует много знаний, в которые никто из нас не посвящен, а кому-то придется-таки посвятиться. К тому же, по состоянию рынка на сегодня, что ж я, дурак, нанимать младшего партнера без высшего образования.

Пшик чуть с шезлонга не рухнул.

– Высшего?! Это что, мне теперь в колледж идти?

– Чертовски верно, – кивнул Верн. – Мне нужно знать, что заставляет рынки тикать, и что заставляет тикать меня. Так что тебе придется освоить комбинацию: бизнес и драконоведенье.

– Бизнес и драконоведенье? А такое реально?

Верн закивал с нарочитой уверенностью.

– Разумеется. Сейчас вообще все реально. Хоть по Звездным войнам степень получай, Оби-ван, чтоб тебя, Моро.

– Круто, – выдохнул Пшик.

– Так что давай-ка, поучись у этой вашей Ингрэм, потом тащи свой тощий зад в новоорлеанский универ на пару лет. И чтобы все время мониторил мои данные.

– То есть прятал ваши сокровища в землю?

– Да, за вычетом оплаты твоего обучения и оклада. Веди учет, ясно? Чтоб каждый грош.

У мальчишки, не привыкшего загадывать дальше дня получки, случился перебор долгоиграющего планирования.

– Можно я подумаю?

Выражение лица Верна говорило «нет», как и голос.

– Никак нет, мелкий. У тебя тут, как говорят, возможность, которая выпадает только раз в жизни. Я мню себе какое-нибудь путешествие на годы, так что мне на стороне нужен парень с вышкой. Вот такие условия.

– Но шеф, я никогда не задерживаюсь на учебе, – заныл Пшик.

– Ты, мать твою, кто? Гек Финн? Соглашайся уже, – Верн протянул руку. – Эта рука уберется через пять секунд. Второго предложения не будет.

Пшик внимательно посмотрел на покрытую крупной чешуей руку и когти на каждом пальце, которые не так давно вот-вот и вспороли бы ему глотку. Как будто в другом времени, и с другим Верном, и Пшик вдруг осознал, каким огромным шагом это предложение стало для дракона. И насколько этот шаг изменит его жизнь. А еще он понял, что если не пожмет ему руку, им придется распрощаться, а это немыслимо.

Пшик выждал три секунды, а потом пожал руку.

– Епт, шеф. Колледж. Я-то думал мы будем как герои боевиков: одни интриги и спасения. Как вышло, что мне надо учиться?

Верн поймал настрой истинного наставника:

– Студенты – вот, кто настоящие герои.

И они оба согнулись от хохота едва ли не на минуту.

Когда Боди Ирвин выложил пункт первый их плана, Верн присвистнул через дырку от клыка. Она, к слову, становилась все меньше.

– Это какая-то дичь, – заключил дракон. – Ехать с наркоторговцами. И откуда ты всю эту муть знаешь, Грин Дэй?

Боди был горд и обижен одновременно, отчего на его лице застыло выражение, с которым обычно сдерживают газы.

– Завязывай с Грин Дэем. Теперь я констебль Ирвин. Я даже футболку с группой не надел, видишь? У меня теперь шляпа и прочее дерьмо. А всю эту муть знаю, потому что закон я представляю только со вчера, а травку где-то раздобыть всегда надо.

Они собрались в гостиной дома Моро, которая одновременно была и кухней, и спальней Элоди. Верн втиснулся в единственное кресло, сами Моро сидели на его подлокотниках с обеих сторон. Боди по-охотничьи присел на корточки, пока через несколько минут не заломило колени и не пришлось откинуться на кофейный столик. Элоди одарила Боди улыбкой. Он пытался, а усилия стоит поощрять.

– Если вы закончили с томными взглядами, – проворчал Верн, – то, может, вернемся к разговору? Тут говорят, федералы уже практически в дверь ломятся.

– Ой да помолчите, Верн, – сказала Элоди, уже вполне освоившись с драконом в своей гостиной-кухне-спальне. – Боди все еще восстанавливается.

– Да, Верн, – воодушевился, получив поддержку, Ирвин. – Не все же могут принимать ванну во фритюре.

– Ауч, – подал голос Пшик. – Подкололи, шеф.

Верн изо всех сил постарался удержать невозмутимое лицо.

– Закройся, кладезь мудрости. Мы еще не выбрались из болота. Будешь шутить и изгаляться, когда я окажусь в безопасности в Мексике.

– Вообще-то, не в Мексике, – вмешался Боди. – В планах была Колумбия. Мексика для тебя вообще сейчас ни хрена не стоит, простите мой французский, мисс Элоди.

И будь все проклято, но Элоди покраснела.

– Я могу простить вам сейчас все, что угодно, Бо.

– Бо? – оживился Пшик, – а вы уже перешли к уменьшительно-ласкательным?

Верн хлопнул его по колену.

– Мой тебе совет, малец: купи шумоподавляющие наушники или получишь травму на всю оставшуюся жизнь.

Пшик заерзал. Он уже не был ребенком во многих смыслах, но когда речь идет о маминых шашнях – маленькими становятся все.

– Колумбия, шеф, – произнес он, возвращая разговор в безопасное русло. – Потому что я нашел видео. Я несколько дней искал по «достопримечательности драконы», но попадалась только херня. А потом попробовал поискать «горгулью».

– Черт побери! – воскликнул Верн. – Горгульи даже не настоящие существа. Они статуи. Чтобы увидеть горгулью, надо просто поехать в Новый Орлеан и глаза разуть, и все, и все.

– Как бы там ни было, с тех пор, как партизаны подостыли, все больше и больше туристов едут в джунгли смотреть Затерянный город.

– Ла Сьюдад-Пердида, – произнесла Элоди, с сильным акцентом, специально для Боди.

– Мам, ну хватит, а! – возмутился Пшик. – Я тут работаю.

– Прости, сынок, – извинилась Элоди.

– Больше туристов – больше видео. В прошлом году появилось вот это.

Пшик выстучал что-то в телефоне и разок провел по экрану, выводя ролик с Ютуба. Изображение было темным и дрожащим, но показывало, как что-то рептилиеподобное метнулось в сторону деревьев. Что-то большое, с головой в форме наковальни.

Верн выпрямился в кресле.

– Может быть.

Пшик прокрутил еще раз.

– Возможно.

– Возможно, что херня, – сказал Боди.

– Именно, – ответил Верн. – Но выбора у меня все равно нет.

«Мне все равно надо улететь, – подумал он. – Так почему бы, черт дери, не отправиться с целью?»

Верн был более чем взволнован. Он не искал своих уже долгое время и знал, что его скорее всего ждет жестокое падение со скалы разочарований. И все же…

– Ага, – сказал он. – Агась, лады. Так что, когда я отправляюсь?

– На следующей неделе, – ответил Боди, – если готов лететь.

– Да твою ж мать, Грин Дэй, – огрызнулся Верн. – Я рожден летать.

Пшик рассчитывал, что за неделю-то подберет нужные слова, но уже через пару дней ситуация обострилась. Боди получил по внутренним каналам известия, что драконью шкуру проверили на огнеупорность, и ФБР высылает еще двадцать агентов – прямо ковровое бомбометание своими людьми устроили. Так что новоиспеченный констебль решил ускорить отлет. В результате, отправление было перенесено на ту же ночь. Поэтому Пшик и Верн сидели на борту «Зодиака» в пятистах метрах от охраняемого заповедника Пас-а-Лутр в заливе Гарден-Айленд. Верн был закутан в толстовку с эмблемой «Пеликанов» на три размера больше и капюшон, так что любой проплывающий мимо запоздалый рыбак не обратил бы на него внимания.

– Помнишь тот пень перед хижиной, который смахивает на Дэнни ДеВито?

Пшик засмеялся.

– Помню, стремный такой. Дэнни, мать его, ДеВито. Люблю этого парня.

– Конечно. Кто ж его не любит. Самый смешной хрен во всем мире.

Пшик чувствовал, что дело тут не просто в приятном воспоминании об актере.

– Так а что там с пнем?

– Присмотрись к нему.

– Вашу ж мать, шеф. Вы мне еще и работу подкидываете? Я думал, мне в школу надо ходить.

– Надо. Потом в колледж. То, что под пнем, все обеспечит. Вдруг захочешь слегка приукрасить дом – внимание не привлекай, но малость кабельного не повредит. Может, даже широкополосный доступ. И ради всего святого, диван.

– Новая приставка? – спросил Пшик.

– Макбук, – поправил Верн. – И занимайся в перерывах между играми. Я не хочу, чтоб золотые слитки пропали даром. Конфедераты с таким трудом с ними расстались. Отдавай их Боди по одному. Он выбьет по хорошей цене.

– Под пнем ДеВито, да?

– Ага. На цепи.

Они сидели под небом насыщенного синего цвета, усеянным особенно яркими россыпями звезд, трепались о пустяках, не переходя к серьезным темам. «Зодиак» покачивался на якоре, что напомнило Верну недавнюю надувную лодку.

– Помнишь лодку Хука, малец?

Пшик был рад зацепиться:

– Помню ли? Шеф, чтоб вас, я едва успел зад за борт вынести, как вы ее взорвали.

– А у тебя от всего происходящего травмы не случится?

– До сих пор же не случилось, – ответил Пшик. – Может, позже. Тогда у меня будет депрессия и все такое.

– Бум, – хмыкнул Верн. – Я поджег этого сосунка прямо там.

Пшик чувствовал неловкость из-за грядущего прощания, но не мог придумать, с какой бы стороны подступиться.

Верн, по всему, чувствовал себя так же, поэтому произнес:

– Нам же не нужно страдать всякой прощальной ерундой, потому что мы знаем, что к чему, так, малец?

– Так, – кивнул Пшик.

– Мы с тобой, пацан, спасли друг другу шкуры. И так будет всегда.

– Конечно, шеф, – сказал Пшик.

Верн как будто пытался подобрать слова.

– И знаешь, вся эта тема, мол, шеф и малец. Может, так было в самом начале, но сейчас все изменилось. Теперь все по-другому. Такого еще никогда не случалось.

Прозвучало очень путанно, но суть Пшик уловил.

– Я пытаюсь сказать, пацан, держись пути и никуда не сворачивай. Понял?

– Понял, – ответил тот. – Всегда только вперед. Я потрачу ваше золото с умом и отчитаюсь за каждый слиток, когда вы вернетесь. И если я понадоблюсь…

– Я посигналю, – сказал Верн. – Рассчитывай.

Пшик оглядел небо.

– Ничего пока не вижу. Он уже должен быть здесь.

– Как всегда, задержки, – ответил Верн. – Ты когда-нибудь видел, чтобы самолет вылетел вовремя? Даже с наркотой?

– Я в самолете-то никогда не был. Летал только с вами, и то все проспал.

– Я в самолете тоже никогда не был, – Верн подмигнул. – Это как-то откровенно неестественно – летать внутри чего-то.

– Вы уверены, что справитесь? Десять часов в воздухе?

– Должен, – уверил его Верн. – Передохну в Гаване, когда будет остановка.

– Тогда у аэропорта сверните направо.

Верн похлопал себя по карману шорт.

– Боди дал мне навигатор, так что не промахнусь. Не беспокойся за меня, малец. Летать – это мое дело.

– А если вас увидят?

Верн пожал плечами.

– Наркоторговцы летают тихо. Они не сканируют все подряд. А если и увидят, ну, значит, чей-то заработок не доберется до Колумбии.

– Надеюсь, вы найдете драконицу.

– Я тоже, – с чувством согласился Верн. – Очень на это надеюсь.

– Не забывайте питаться жиром, – вздохнул Пшик.

– Ага. А ты наоборот.

Верн услышал шум двигателей где-то в семи тысячах футов над ними. Осмотрел небо ночным зрением, пока не обнаружил силуэт темнее остальной синевы и не наступило время для последних оревуаров.

– А вот и попутка, – сказал Верн, снимая толстовку.

Дракон осторожно встал. Пшик схватился за уключины.

– Напишите мне свой адрес, если получится, – попросил Пшик. – Пришлю вам пару футболок с «Флэшдэнсом».

– Может быть, мне больше не понадобится вдохновение, – ответил Верн.

Дракон низко присел, а затем стремительно прыгнул вверх и расправил крылья в самой высокой точке, за мгновение до того, как в игру вступила гравитация. Несколько секунд он хлопал ими, как сумасшедший, что требовало уйму сил, но не подал виду. А потом мембраны крыльев вздулись. Дракон поймал воздушный поток и с одним чудовищным взмахом унесся, как ракета. Осталась только рябь от нисходящего потока и легкое покачивание «Зодиака», как доказательство, что дракон тут вообще был.

– Вот же блин, – с благоговейным трепетом произнес Пшик, вглядываясь в небо. – И это мой шеф.

Он не мог разглядеть ничего, кроме звезд, но знал, что где-то там, в вышине, летит легкомоторный самолет картеля, и под его брюхом путешествует дракон. Если кто-то и может проскочить незамеченными – это наркосы. И единственный раз, когда они тащили на хвосте настоящего дракона, а не тащились и видели драконов под кайфом.

– Хех, – хмыкнул Пшик. – Видели драконов под кайфом. Да я же шутник, шеф.

Пшик включил тягу, и маленький, в пять лошадей, подвесной мотор заурчал. Боди ждал в грузовике на берегу, краем глаза приглядывая за охраной, и готовый сверкнуть значком, если кто-то заметит, что лодка пропала. Но пока все было тихо. Вторым глазом Боди следил за Элоди, которая составляла ему компанию в кабине. Одному богу известно, до чего у них все дошло.

«Даже знать не хочу, – думал Пшик, направляя «Зодиак» к берегу. – Эти двое как подростки».

И потом:

«Младший партнер, а?»

Виверн, лорд Хайфаэр, мог не беспокоиться. Эверетт Пшик Моро позаботится, чтобы его деловые интересы не пострадали.

По правому борту пролетел журавль.

«Держись пониже, приятель, – подумал Пшик. – Верн может возжелать острых крылышек».

С благодарностью всем тем, кто протянул мне руку, ногу, глаз или зуб помощи, пока я вытаскивал эту книгу из головы. Единственная причина, по которой моя ирландская самооценка позволяет гордиться «Последним драконом» – это чудесные люди, которые участвовали в процессе.

Йон Колфер – автор серии мировых бестселлеров про Артемиса Фаула, а также серии WARP; «Воображаемого Фреда» в соавторстве с Оливером Джефферсом; удостоенного премии романа «Собака, потерявшая лай» совместно с Пи-Джеем Линчем; «А вот еще…», официального продолжения серии Дугласа Адамса «Автостопом по Галактике»; нескольких самостоятельных и двух взрослых криминальных романов, включая «Замаранные», который был номинирован на Книжную премию Лос-Анджелес Таймс. Живет в Ирландии с женой и двумя детьми.

Национальная стрелковая ассоциация – некоммерческая организация США, объединяющая сторонников права граждан на хранение и ношение огнестрельного оружия. (Здесь и далее, если не указано иное – Прим. ред.)

Пер. С. Маршака.