Все готово. Полностью прозрачная, изготовленная из лучшего алюминита оболочка звездолета крепкая и упругая. Она практически неуязвима. До недавнего времени нельзя было и мечтать о подобном. В центре нашего летающего аппарата механизм, создающий собственное поле тяготения, — с его помощью людям и вещам обеспечивается нормальный вес во время полета в межпланетном эфире.

Вместимость звездолета равна почти тремстам кубическим метрам. В течение десяти месяцев мы будем получать кислород из воды. Участники экспедиции, облаченные в герметичные алюминитовые скафандры, смогут путешествовать по Марсу при земном атмосферном давлении. Для дыхания в нашем защитном снаряжении предусмотрены преобразователи сжатого воздуха. Кстати, мы можем и совсем не дышать в течение нескольких часов, — аппараты Сивероля, непосредственно насыщающие кровь кислородом и заменяющие легкие, помогут нам в этом. На звездолете имеется запас консервированного и сжатого продовольствия на девять месяцев. Эта пища не теряет своих качеств, ей при необходимости может быть возвращен природный, первоначальный объем.

Лаборатория поможет странникам эфира сделать любые анализы: физические, химические, биологические. Мы хорошо вооружены и готовы к самым невероятным приключениям. Еще бы, ведь у нас есть практически все необходимое: энергия для полета протяженностью в три года, постоянное поле тяготения, нормальный воздух, питье и еда.

По расчетам мы будем три месяца лететь до Марса, и еще три месяца уйдет на возвращение. Следовательно, у нас есть целых три месяца на то, чтобы исследовать планету.

8 апреля. Наш корабль плывет среди вечной ночи. Солнечные лучи, проходящие через алюминит, были бы небезопасны, если бы у нас не было устройства, которым мы можем по своему желанию ослаблять и рассеивать свет, а то и совсем не пропускать его.

Жизнь наша идет пуритански, почти как в тюрьме. В мертвых просторах звезды кажутся однообразными блестящими точками, наша работа — управление и наблюдение. Заранее было намечено все то, что должны делать приборы и механизмы до прилета. Неисправностей нет, мы живем, будто механические аппараты. Но для досуга у нас есть книги, музыкальные инструменты, игры.

Нас подбадривают авантюристский задор, надежда на приключения, хотя она и приглушена долгим ожиданием окончания перелета.

Мы летим с огромной скоростью, но без вибрации: наши двигатели-преобразователи и генераторы работают бесшумно. Точно так же и пуля, пущенная в межзвездном пространстве, ни единым звуком не выдает себя…

Мы находимся возле экватора на просторной равнине, окаймленной высокими холмами, вернее, горами. Кажется, воды нам тут не найти: в бинокль не видно и следа какой-нибудь речки или озера, нигде ни болота, ни ручейка.

При подлете на полюсах что-то блестело, но мы были уверены, что там лютый холод, потому и сели у экватора. Достаточно одного часа — наш корабль взлетит и сможет сделать оборот вокруг планеты.

— Как я легко себя чувствую! — промолвил Жан после некоторого молчания.

— Я тоже, — согласился Антуан.

— И я, — добавил ваш покорный слуга. — Кажется, что я легко смогу перепрыгнуть десятиметровую яму.

— Но не могу сказать, чтоб это чувство было приятно. Мы должны привыкать постепенно. А пока нужно увеличить поле притяжения внутри корабля.

Через иллюминаторы нашего корабля мы оглядывали местность в бинокль и без него. Грунт сухой, твердый, как камень, красно-бурого цвета, производит неприятное впечатление.

— При посадке мы видели, — сказал Антуан, — что эта долина находится между высокими и средними горами, и что к ней сходятся каналы. Кроме того, температура тут должна благоприятствовать сохранению влаги более, чем на возвышенных местах.

— А разве мы были уверены, что найдем здесь воду? Хорошо бы хоть водяные пары! Во всяком случае, если мы не увидим растительности в этом месте и других, самых благоприятных, то придется сделать вывод, что Марс еще большая пустыня, чем наши земные пустыни.

— Заканчиваем научные споры, — подытожил Антуан, — взгляните туда!

Мы посмотрели и увидели необычные фигуры. Своим цветом они почти не отличались от окружающей земли, красной или красноватой, бросалась в глаза лишь форма. Прошло несколько минут, и мы насчитали четыре разновидности этих форм. Первая из них — зигзагообразные линии. На каждом повороте их был какой-то узел. Все это тесно прилегало к земле. Ширина линий была вдвое или втрое больше их высоты, а высота была не менее двух или трех сантиметров. Фигуры другого вида представляли собой спирали с неправильно закрученными витками, с большим сгустком в центре. Они тоже вплотную жались к земле и были немного крупнее, чем первые. Третий вид был сложнее первого: из большого узла расходилось много зигзагообразных линий, на которых не было утолщений.

— Точно спруты, которые распластались по земле и распустили свои страшные щупальца, — резюмировал Жан.

— Да еще и без глаз, — дополнил я.

— А что же это такое? — заинтересовался Антуан.

— Может, это создания из мира минералов или какие-то растения. Что-то не видно, чтобы они двигались.

— Совсем не видно, — согласился Жан, глядя в бинокль на удивительные фигуры.

— Приблизимся!

Вблизи мы увидели, что поверхность этих фигур была покрыта какими-то полупрозрачными пупырышками и разноцветными пятнами, среди которых, однако, преобладал красный цвет.

— Все это похоже на растения, — подытожил Антуан.

Догадка Лурга скоро подтвердилась, так как мы видели еще и свитые фигуры спиральной формы с отростками, причем самые маленькие достигали пяти, десяти и двадцати метров.

— Прогуляемся подальше, может, там найдем воду! — потребовал Жан.

Мы пустили в ход двигатели и с малой скоростью, километров пятнадцать в час, часто останавливаясь, проехали некоторое расстояние, но воды нигде не было видно.

Помчались быстрее к горам, но все попусту: те же самые камни, пустынный вид, как на Луне, те же странные растения, причем далее их становилось меньше.

Возвращаясь, мы сделали интересное открытие: в месте, где было много этих химерных растений, Жан показал нам на какие-то тела, которые двигались. Они тоже были плоскими, померанцевого цвета с голубыми или фиолетовыми пятнами.

Скоро мы заметили у них суставчатые отростки, лапы или щупальца, на которых существа скорее ползали, чем ходили. То, что у них соответствовало туловищу, имело такие неправильные очертания, что трудно было и сказать про какую-то определенную форму.

Поверхность их тела напоминала мох, она была со многими углублениями, выступами, бугорками. Пролетая дальше, в глубину долины, мы скоро увидели других существ, чей вид лишь немного отличался от первых.

Все они поражали неправильными очертаниями и плоскими телами, поверхность которых тоже напоминала мох или же морские губки. Мы различили примерно двенадцать разных видов. Два из этих существ достигали в длину ста футов.

Невозможно было определить, есть ли у них какие-либо органы или головы, хотя у всех были отростки, которые напоминали лапы-щупальца.

— Очень непонятны эти суставчатые лапы, — заявил Жан. — Очевидно, голова должна быть впереди, хотя то, что там находится, похоже скорее на гроздь каких-то моховых губчатых ягод.

— Если это голова, то она складывается из многих отделов, соединенных между собой. Я не вижу тут ничего, что наводило бы на мысль об органах чувств, ничего, что хоть немного напоминало бы глаза, уши, ноздри… Кажется, и рта нет, если только он не запрятан под этим мхом или губками. И те из существ, которые останавливаются перед химерными растениями, совсем, кажется, не едят их.

— А воды все нет!..

— Может, она здесь под землей, если только влага нужна этим существам.

— Пора бы уже исследовать состав атмосферы, ее давление и гидрометрическое состояние.

Эту работу поручили мне, и я вошел в узкую камеру, которая могла сообщаться с внешней средой. Двери, которые вели туда, закрывались так тщательно, что не было никакого контакта с воздухом других помещений корабля. Оттуда можно было выдвигать измерительные приборы в окружающее пространство.

Я выяснил то, что нам надо было узнать в первую очередь — открыл коммутатор и установил, что давление достигает девяноста миллиметров, а температура составляет пять с половиной градусов выше нуля. Очень важно было уточнить гидрометрическое состояние. Наконец, после измерений выяснилось, что водяные пары все же есть.

Когда я уведомил обо всем товарищей, Антуан даже воскликнул:

— А ты правду сказал, что температура — пять с половиной градусов выше нуля?

— 278,5 градусов абсолютных!

— Это невозможно! Я ожидал, что будет гораздо холоднее. Также меня удивляет и давление. Ну а что до водяных паров, то с этим я соглашусь.

— Соглашаешься ты или нет, возможно это или невозможно, но все так, как я вам сказал!

— Тогда это какая-то загадка, даже две загадки!

— Может, и десять, — усмехнулся Жан, — и эти загадки, наверняка, кроются в атмосфере Марса, которая, без сомнения, больше, чем наша, защищает от теплоотдачи. Обязательно нужно исследовать ее.

За каких-то полчаса мы закончили приблизительный анализ воздуха. Поражало содержание кислорода — его было почти ²/₇ от взятой пробы, азота — ¹/₃, незначительное количество какого-то неизвестного газа, ¹/_{10 000} двуокиси углерода, кроме того еще разные добавки в очень незначительном количестве, иногда лишь следы.

— Выходит, что мы тут точно у себя дома, — заключил Антуан и повеселел.

— А я все же думаю раскрыть загадку. Могу поспорить, что неизвестный газ и обусловливает ее.

— Посмотрим… А так как здесь есть кислород, то мы сможем выходить наружу, вооружившись только нашими респираторами, и обновлять сколько угодно запасы звездолета.

— А не выйти ли нам сейчас?

— Скоро вечер, — запротестовал Антуан. — Конечно, нам легко будет достичь освещенных мест, но мне хотелось бы увидеть ночь на Марсе.

В разреженном воздухе сумерки прошли еще быстрее, чем у нас в тропиках.

Далеко на западе садился огненный диск солнца, на миг он точно повис над двумя вершинами гор и быстро пропал. Сразу же засияли звезды в необычно чистом небе. Вид был примерно такой же, как и тот, который нам пригляделся во время полета к Марсу, но он произвел особое впечатление на Жана, который начал сыпать поэтическими эпитетами и наизусть читать стихи. Мы уже хотели зажечь свет, как вдруг нас поразило необычайное явление.

Со всех сторон мы увидели фосфоресцирующие переливы, которые светились так нежно, что сквозь них были видны звезды. Необычайно разнообразны были оттенки этого света.

Переплетающиеся переливы образовывали светящиеся колонны — горизонтальные, вертикальные и наклонные. Они часто соединялись и были разных оттенков: от желтого до темно-фиолетового. В них трепетали светлые нити меняющегося цвета, своеобразно дрожа и переплетаясь меж собой.

Эти образования были ярче, и все же и сквозь них виднелись звезды, но менее яркие.

— Сияние почти такой же силы, как Млечный Путь, — сказал Антуан.

И действительно, Млечный Путь было хорошо видно через светящиеся колонны и менее — сквозь сплетения из нескольких светящихся линий. Немного погодя мы заметили, что фосфоресцирующие создания довольно свободно перемещались в центре колонн, иногда быстрее, иногда медленнее, останавливались, возвращались назад. Казалось, что они пронизывали эти колонны винтообразными движениями, достигая при этом большой скорости, иногда до двенадцати метров в секунду. Фиолетовые создания были еще стремительнее.

— Может, это что-то живое? — понизив голос, спросил Жан.

— Навряд ли, — ответил Антуан, — а впрочем, кто знает…

Иногда, хоть и редко, светящиеся создания вырывались из колонн и четко вырисовывались на темном фоне неба. При этом их движения становились резче и беспорядочнее.

— Это очень похоже на что-то живое, — снова сказал Жан. — Однако я никогда бы не поверил…

— Да и не нужно верить. Ограничимся тем, что действительно есть и еще может быть… Это, возможно, и является чем-то живым. Еще одна загадка.

— Может быть, какая-то эфирная жизнь или жизнь тумана?

— Во всяком случае, это марсианское явление, тем более что ничего подобного мы не видели в межпланетном пространстве. Бесспорно, тут имеют значение и эфир, и туманные образования.

Теперь мы смотрели через бинокли. Свечение в колоннах оставалось более-менее постоянным, а сияние движущихся фигур менялось так гармонично, что казалось какой-то светящейся симфонией.

И еще одно чудо поразило нас: некоторые из колонн наталкивались на звездолет, и тогда сияние пропадало в момент прикосновения к оболочке звездолета и снова появлялось на противоположной стороне. Разъединенные части соединялись тонкими волокнами, которые окружали наш корабль. Вообще говоря, колонны были прямые, а если попадались немного искривленные, то совсем неприметно. Очевидно, разорванные части появились уже после того, как мы прилетели сюда, и теперь соединялись.

Чтобы проверить это, мы переместили звездолет и разбили несколько колонн. Те, что оставались позади нас, соединились довольно быстро, а тем, которые сами проходили через звездолет, на это требовалось больше часа. Что же касается движущихся фигур, то всюду, где случался разрыв, они бросались прочь, в темноту. Некоторые оставались там, а другие снова возвращались в колонну или часть разбитой колонны.

— Вот так чудо! — воскликнул Антуан. — Если это не организмы, то не подобны ли они также и нашим метеоритам.

— Я решительно высказываюсь за то, что это живые организмы, — подал голос Жан. — Живые существа на Марсе, очевидно, принадлежат к такому виду, что нечего и думать про какую-то разумную связь с ними.

— Это мы еще посмотрим, — возразил я. — Возможно, что имеются другие формы жизни, а потом, разве мы знаем их свойства? Может, между ними и нами найдется что-то общее — разумное. Суть в том, что если это живые существа…

Антуан перебил меня:

— Дальше будет видно. А теперь я бы хотел выработать меры предосторожности.

— Одно другому не мешает, — не сдавался я. — Так вот, я наблюдаю и говорю себе: а может, на Марсе жизнь сложнее, чем на Земле? Может, тут произошла большая эволюция, и есть третий путь развития жизни. У меня вырисовывается уже некая система — пока в грубых чертах. Вы, наверное, заметили, что в светящихся созданиях есть частицы бледнее, словно вакуоли в их массе… Так я зафиксировал, что движения этих существ быстрее, правильнее, и они более уверенно изменяют направление, чем больше в них вакуолей. Сравните те из них, которые имеют пять или шесть вакуолей, с теми, где одна-две, разница большая.

Так оно и было. Существа со многими вакуолями двигались со скоростью от 300 до 700 километров в час, а существа с одной-двумя имели скорость почти в десять раз меньшую.

То тут, то там некоторые из них останавливались. Мы заметили, что во время этих остановок нижние светящиеся линии соединялись с теми из существ, которые имели малое число вакуолей. Яркость нитей была непостоянна — они то светлели, то темнели, но мы не могли уловить в этом какую-либо ритмичность. А когда существа начинали двигаться, нити сразу же отрывались.

— А знаете, что это? — спросил Антуан. — Эта изменчивость нитей — способ свободной связи между ними. Это очень похоже на разговор. Еле заметные колебания света подобны нашим звуковым вибрациям.

— Тогда, выходит, ты уверен, что это живые существа, хотя они и совсем не похожи на самые смелые предположения наших ученых и фантастов, — подвел итог Жан.

Еще немного понаблюдали мы за этим удивительным явлением, но ничего нового не открыли, кроме того, что уже видели. Потом зажгли свет — при свете существ не было видно — и стали ужинать.

Если все будет и дальше так, как сегодня, то нам придется лишь ночами знакомиться с этими светящимися существами…

— А что теперь делать? — спросил Жан, когда мы поужинали.

— Если ты спрашиваешь, чего бы хотел я, то, конечно, достигнуть мест, освещенных солнцем.

— Надеешься, что там будут организмы более близкие нам?

— Да… Даже те, которых мы видели днем, были ближе к нам, чем эти светящиеся создания.

— А может, сначала исследовать тщательнее атмосферу? — предложил Антуан.

Как и следовало ожидать, и на этот раз мы получили те же самые данные, что и при первом анализе. Только не удалось выяснить, что представляет собой неведомое разреженное вещество — очевидно, это было очень сложное соединение.

Вместе с углеродом и азотом имелись изотопные вещества. Так, атомный вес углерода достигал 12,4, а вес атомов азота до 13,7. Были незначительные добавки аргона, неона. Как я уже сказал, поражало высокое количество углерода.

— Здесь есть азот и двуокись углерода, поэтому возможна жизнь сложных организмов, почти таких же, как у нас на Земле, — сделал замечание Антуан.

— Понятно. А что вы скажете про изотопные соединения? — воскликнул Жан. — Что касается азота, то я более-менее понимаю. А что до углерода, то это необычно, это черт знает что! Углерод, сопровождаемый гелием, оказывается здесь связанным полностью с другими атомами! Не понимаю!

— Однако это сама действительность. Я думаю, что такая сложная форма углерода имеет здесь другое значение для живых существ, нежели на нашей планете. Поэтому нет ничего удивительного, если флора и фауна отличаются от земной.

— А нам еще нужно определить физические свойства: плотность самой планеты, силу тяжести, температуру, длительность суток, года…

— Вы не очень утомились? — спросил Жан. — Если нет, может быть, мы направимся к освещенным местам?

— Мои часы показывают час ночи, — ответил Антуан. — Нам некуда спешить. Вот понаблюдаем еще немного за светящимися существами, а потом, выспавшись, выйдем наружу.

Жан не мог протестовать против такого распорядка, и мы решили спать. Еще на протяжении получаса мои спутники глядели на светящихся тварей в атмосфере, что дало нам возможность лучше сгруппировать их и убедиться, что это действительно явления живой жизни, куда более утонченной, чем наивысшие формы нашей.

Потом мы впали в забытье до самого рассвета.

Когда я проснулся, Жан готовил утренний кофе, тот самый кофе, при запахе которого так приятно было дважды в день думать и мечтать…

И хлеб лежал уже горячий, пышный и такой свежий, будто только что вынутый из печи.

Вместе с витаминами, прессованным сахаром и маслом это был очень аппетитный завтрак. Шеф-повар Жан угощал нас незабываемым кофе и вкусными тартинками.

— Вот здорово! — сказал Антуан, который больше всех был охоч до вкусненького. — Люблю покушать!

— И кто бы мог подумать, что мы, простые смертные, сварим себе кофе на далекой планете?

— А еще удивительнее то, что нам довелось смаковать его в межпланетных пространствах, — сказал я. — Здесь-то мы в окружении, подобном нашему, земному.

— Влезли в чужой дом… И пока еще нельзя сказать, чтоб тут было хорошо… Итак, готовимся к выходу!

— Сначала посмотрим, что скажут птицы.

Мы взяли с собой в рейс шесть птиц: пару воробьев, зяблика и трех чижей, которые, так же как и мы, чувствовали себя неплохо на протяжении перелета.

Антуан взял клетку с зябликом и поставил ее в камеру, которая могла сообщаться с окружающим пространством. Маленькой нагнетательной помпой мы накачали в нее воздух из внешнего мира. Когда мы поели и оделись как следует, то убедились, что зяблик в своей клетке чувствует себя хорошо.

— Этого и следовало ожидать, — заявил Жан.

— Более-менее… А вообще-то мог быть вредным тот неведомый газ. Однако, сдается мне, он не влияет сразу. Во всяком случае, мы будем остерегаться.

Еще десять минут, и, вооружившись обычными респираторами, приспособлениями и инструментом, мы вступили на почву планеты, и почувствовали такую легкость, словно наши силы утроились. А как легко было дышать, имея только респираторы.

— Не могу сдержать своего восторга! — воскликнул Жан, взмахнув руками.

Эти слова прозвучали для нас, как музыка, так как мы опасались, что в такой разреженной атмосфере нам будет тяжело разговаривать и слышать друг друга. Однако по какой-то неизвестной причине воздух отлично проводил звук.

Он был чрезвычайно чист. Суставчатые организмы так и кишели — некоторые из них были неподвижны, как наши растения, другие — двигались, как земные животные. Наиболее быстрые ползали, как гадюки, питоны, медлительные же — почти как наши слизняки и улитки. Строение их было несимметричным, они не походили на земных радиолярий.

— Присмотритесь-ка, сколько у них ног? Ведь эти отростки — действительно ноги.

— Похоже, что так. Существа перемещаются с их помощью, но, я бы сказал, что они ползают…

— Одна, две, три, четыре… восемь. Выходит, восемь лап.

— Так-то оно так, но, может, есть еще и девятая, которая высовывается изредка.

Удивительны были движения этих придатков: они то втягивались, то зигзагообразно вытягивались, то принимали форму спирали и всякий раз очень легко изменяли свои очертания.

— Надо бы перевернуть какое-нибудь создание, если это возможно, — предложил я.

— Посмотрим, — ответил Жан и приблизился к одному из них, размером чуть больше нашего грызуна.

Быстрым движением он перевернул животное на спину — оно все было охвачено сильным сиянием, которое через несколько секунд погасло. Тварь быстро перебирала лапками, чтобы принять обычное положение.

— Интересно, что это за сияние? — промолвил Антуан.

— Даже девять лап! — провозгласил Жан.

— Действительно, девять.

— Обратите внимание, эти придатки соединены по трое и каждая троица сходится, образуя маленький бугорок.

— И правда, интересное обстоятельство.

— Да, очень интересное, к тому же…

Антуан замолчал, как бы не находя слов. А пока он думал, мы, так же как и он, заметили: три ряда лап отделялись один от другого двумя глубокими канавочками, то есть тут было точно три разных отдела.

— Мне пришла мысль, — продолжил Антуан, — что вместо внутреннего устройства с лучевой или зеркальной симметрией, эти существа строенные. Проверим!

Жан перевернул еще двух животных неодинаковых размеров и видов. Как и первое, они сразу охватывались сильным сиянием. У них тоже было девять придатков, группами по трое с двумя канавочками.

— Все строенные. Видимо, вместо двусторонних, что главенствуют у нас на Земле, тут имеются трехсторонние.

— А может, эти животные относятся к простейшим?

Мы стали следить за прыткими существами. Они, видимо, чувствовали нас и, когда мы подходили поближе, убегали и прятались. Наконец, нам посчастливилось загнать одно такое маленькое животное в расщелину скалы, и Жан начал его выталкивать. Вспыхнуло фиолетовое пламя, Жан вскрикнул и бросил тварь.

— Ой! — наш друг отскочил назад.

А когда мы, взволнованные, спросили его, он ответил:

— Оно не поранило, а причинило… какое-то своеобразное ощущение… Точно холод до костей тебя пронизывает. Совершенно незнакомое ощущение. Во всяком случае, эти звери, если их так можно назвать, — умеют себя защищать… Еще с теми, малоподвижными, я почувствовал что-то подобное, но едва-едва…

— Я так и думал, что сияние не безобидное, — добавил Антуан.

Подойдя ближе мы увидели нору, в которой спрятался зверек.

— Могло быть и хуже, — предостерег я. — Вспышка больших зверей наверняка губительнее… Да, выходит, здесь очень небезопасно. Вообще, эта планета своеобразна.

— А ведь мы еще ничего не видели. Мы не знаем, как устроены эти существа, из чего. Если это кислород, вода, углерод и азот — тогда марсианская жизнь может быть подобна нашей. Но если они состоят из чего-то другого, то пропасть между нами и ними большая.

— Химический анализ сделать будет сравнительно легко, а узнать, что у них за органы — необычайно трудно.

— Начнем сначала, — решил Жан и поймал маленькое животное. Все пошли к звездолету, до которого было не более пятисот метров.

Антуан задумчиво произнес, когда мы шли к кораблю:

— А вдруг здесь есть такие живые существа, которые пойдут на штурм звездолета?

— Из тех, что мы видели — ни одно! — решительно ответил Жан.

— А представьте себе таких великанов, как наши бывшие диплодоки или теперешние киты. Может, их мощное сияние растопит оболочку аппарата, или лучевая энергия пройдет сквозь нее и убьет нас?

— У нас есть чем ответить им. Есть и излучатели, и взрывчатые вещества.

— Это все так… Но могут быть всякие неожиданности. — Только он сказал так, как Жан вдруг резко вскочил, указывая рукой на запад: опасения Антуана оправдались, да еще как! На расстоянии трехсот метров появилось существо-великан. Оно было огромное, как библейский левиафан, как кашалот. Будучи плоским, как и виденные ранее существа этой планеты, оно все же возвышалось над землей фута на три.

— Сорок метров в длину и пятнадцать в ширину, — прошептал я.

— Заходите! — приказал Антуан. Взгляд его был взволнованным. Мы смотрели из звездолета на гиганта.

— Может, лучше немного подняться, — предложил я.

— Подождем, — ответил Антуан.

Гигантский зверь не двигался, и мы могли хорошо разглядеть его форму, эту «форму без формы», как сказал Жан. Кроме некоторых подробностей, зверь был похож на других существ, только резко отличался величиной.

— Плохо, что мы не узнали поподробнее об этих существах.

Животное потихоньку придвинулось и остановилось недалеко от звездолета. Нам казалось, а может, это только казалось, что оно боится. Неизвестно, что оно почуяло, только чудище вдруг бросилось прочь и очень быстро.

— Сто километров в час, — заявил Жан.

— А все же, хотя его лапы и двигаются, это не бег и не ползанье. Если б оно не касалось грунта, я бы сказал, что оно летит.

— Может, это какое-то особое движение, что-то среднее между полетом и ползаньем? Потом разберемся. А пока возьмемся за работу! — сказал Антуан.

Каждому выпало особое задание. Мне поручили рассмотреть строение существа. Антуан и Жан взяли частицы ткани для химического, спектрального и радиоскопического анализа. Организм был «сухой». В нем совсем не было влаги, а лишь газы и твердые тела необычайной упругости: под большим давлением или растяжением части вещества сжимались или очень хорошо вытягивались, а после воздействия снова принимали прежнюю форму.

Очень важно было разорвать их или разрезать: их упругость прямо-таки поражала. В середине тела, ближе к внешней поверхности было много вакуолей и вместе с тем не было ничего, что напоминало бы какие-либо органы.

Я упорно искал, но напрасно. Тем временем мои товарищи сделали важное открытие: анализ показал очень мало азота, углерода и водорода. Сами ткани состояли из сочетаний: кислородных, карбонатриевых, борнооксидных с незначительной добавкой кобальта, магния, мышьяка, кремния, кальция, фосфора. Были еще следы разных веществ и известных, и неизвестных.

— Эти ужасные твари принадлежат полностью к другому миру, — таков был вывод Жана.

Антуан, соглашаясь, кивнул головой, а я сказал:

— Больше всего поражает то, что у них нет влаги. Видимо, у них не кровообращение, а газообращение.

— Можно допустить, что не газообращение, а циркуляция твердых веществ, наподобие того, как перемещаются частицы внутри атома.

— Во всяком случае, первый анатомический анализ ничего не дает.

— А так как вы знаток гистологии, — авторитетно заявил Антуан, — то я делаю вывод, что тут много загадок.

— Что теперь делать?

— В первую очередь нужно продолжать исследование планеты. Летим в другие места!

— Вот другое! — закричал Жан.

— Что другое?

— Другое огромное животное… Наверняка больше первого!

Обернувшись, мы увидели существо в пятьдесят метров длиной. Оно направлялось прямо к звездолету.

— Взлетим вверх! — сказал я.

Положив руку мне на плечо, Антуан не спускал глаз со зверя, а Жан точно остолбенел, и, казалось, никто из них не слышал меня.

Существо быстро приближалось к нашему прозрачному аппарату и, очевидно, видело его, так как остановилось прямо перед звездолетом.

Вспыхнуло ослепительное сияние, и я почувствовал неимоверный холод, который пронизывал до костей. Антуан затрепетал, посиневший Жан ухватился за стену. В их глазах был ужас…

Снова вспыхнуло сияние, но на этот раз меньшее, и нас обдало морозом. Это было какое-то неописуемое ощущение, необычайно гнетущее, непохожее на что-либо нам известное. Что-то сжалось в груди, и, казалось, сердце остановилось.

Сколько времени продолжались наши мучения, а это были действительно мучения, — не могу сказать. Может, тридцать секунд, а может, несколько минут. Когда мы пришли в себя, животного уже не было. Антуан, как обычно, первый овладел собой, и к нему вернулись вся его энергия и ясность ума.

— Нам угрожала смерть! — сказал он голосом, не выдававшим волнения. — Если бы это случилось вне звездолета, то что осталось бы от нас?!

Я не мог удержаться и сказал с укором:

— Вы же меня не послушались!

— Мы сделали ошибку… Особенно я, когда увлекся. А впрочем, нужно все испытать! Этой ночью мы уже не будем рисковать своей жизнью, как в минувшую. Достаточно было бы двух или трех таких созданий, и, действуя вместе, они убили бы нас во время сна. Не спасли бы и стены звездолета!

— Если только эти твари имеют силу ночью! — сказал Антуан. — Очевидно, для таких ударов им приходится тратить много энергии.

— Интересно знать, существо поступало так сознательно, или же попросту под влиянием раздражения, наткнувшись на необычный для него предмет?

— Или необычных для него существ, — дополнил я.

— Я понимаю… Видимых сквозь стену, что непроходима, но прозрачна.

— Это ничего не значит. Может быть, и у них зрение подобно нашему.

— Дело говоришь, — согласился Антуан. — Во всяком случае, нужно выяснить, имеют ли они органы чувств и могут ли воспринимать неизвестные колебания.

Разговаривая так, мы пустили вверх звездолет и остановили его на высоте примерно пятидесяти метров над поверхностью, мощностью двигателей уравновесив тяжесть.

— Я думаю, что тут нам излучение не наделает беды… И его лучи должны подлежать закону квадрата расстояния, — сказал, усмехнувшись, Жан. Но Антуан был хмур.

— Я тоже так думаю, но если эти существа могут концентрировать свои излучения, то нам не поможет и закон квадратов. Хотя это маловероятно.

— А может, во время нашего перемещения по планете они нападут на нас?

— Будем надеяться на радиоизлучатели и электрометы. Нам надо проверить, может быть, пучок лучей, соответственно подобранных, будет достаточен, чтобы держать их в отдалении.

— Навряд ли! Но нужно попробовать, — согласился Антуан.

Мы наметили как жертву одного из животных среднего размера и направили на него лучи разных частот, постепенно увеличивая их мощность. Зверь почти не чувствовал длинных волн, волн видимого спектра и коротких ультрафиолетовых. Но волны Рама уже немного побеспокоили его, а когда мы перешли к волнам Бюссо, оно опрометью бросилось прочь.

Еще несколько раз мы направляли волны на второе, третье, четвертое животное, и всегда с таким же успехом.

— Кажется, теперь наша возьмет, — сделал я вывод. — Но я успокоюсь только тогда, когда нам так же повезет и с громадными… Если не ошибаюсь, вон ползет один…

Действительно, из-за скал вылезал гигант. Он был далеко, поэтому мы приблизились и обдали его пучком лучей Бюссо. Сначала животное словно колебалось, а затем все же продолжило путь почти к центру излучения.

— Увеличить мощность!

Результат появился сразу же: животное остановилось, потом начало отступать. Постепенно концентрируя лучи и перемещая звездолет, мы убедились, что тут не могло быть ошибки…

— Вот и хорошо! — весело крикнул Антуан. — Мы выиграли дело, да еще и легко, с малой тратой энергии. Должен признаться, что я опасался. Не то чтобы я не верил в силу нашего вооружения, но я думал, что на это потребуется много энергии, а если так, то это недурно!

— Погоди, возможны и другие опасности!

— Погоди, погоди… нечего каркать! Пересилим все! А теперь в путь, к другим краям!

Мы медленно передвигались, чтобы тщательно исследовать интересные места, и сворачивали то в одну, то в другую сторону, расширяя поле исследования.

В течение часа с четвертью мы прошли не более ста километров параллельно экватору и пять или шесть раз сворачивали с курса.

Абсолютно пустынные места чередовались с такими, где было много живности. Нетерпеливый Жан, жадный до новых открытий, потребовал сделать рейд на большой скорости.

— А потом можно будет опять идти таким черепашьим ходом.

— Ты хочешь лететь прямо?

— Нет, сделаем несколько полетов правее и левее от основного направления.

Звездолет помчался со скоростью сто километров в час. При этом мы делали остановки, тщательно изучая местность.

Много времени прошло без всяких происшествий, и мы уже снова хотели перейти на медленный полет, когда Жан обратил наше внимание:

— Кажется, похоже на воду!

— Действительно! — подтвердил я.

Большая ровная поверхность светло-коричневого цвета едва-едва поблескивала, словно покрытая какой-то не совсем прозрачной пленкой. Движущиеся всплески показывали, что это жидкость. Блестящая поверхность была такой же величины, как озеро Онеси.

— Вода? Сомнительно. Странный какой-то цвет, — промолвил Антуан.

— Мне доводилось видеть болота такого цвета.

— Может, и такого, но очень редко. А все же это жидкость, и на этой негостеприимной планете мы видим ее в первый раз. Нужно посмотреть вблизи.

— Нужно теперь быть в пределах видимости.

— Конечно, и мы теперь не выйдем все вместе из корабля!

Приблизившись к озеру, мы разглядели, что коричневый цвет был естественным цветом жидкости.

Приятное и вместе с тем глубокое волнение охватило нас. Ведь этот мир, хотя и очень неприветлив, но все же хоть в чем-то похож на наш. Гибкая растительность волнами покрывала долину и без сомнения напоминала наши растения. Несколько минут мы смотрели глубоко взволнованные, а на глазах Жана даже заблестели слезы.

Хотя ни одно из этих растений не было полностью похоже на наши, все же они напоминали и земные травы, и плющ, и кусты, и деревья, и грибы, и мох, и водоросли. Только мох был выше наших верб, грибы — от семи до десяти метров, а самые высокие деревья не превосходили наших кустов, но были гораздо развесистее. Некоторые из них, хотя и низкие, походили внешне на баобабы. Они казались пнями громадного дерева, низко срезанными и покрытыми множеством молодых побегов. Тон растений был неодинаков и в целом напоминал разнообразную смесь цветов наших лесов осенью, когда деревья похожи на огромные яркие букеты. Приятное чувство, что мы находимся на планете, хоть немного похожей на нашу, не покинуло нас, а последующие открытия — усилили его еще больше: мы увидели животных.

С первого взгляда не могло быть никакого сомнения: эти существа несомненно походили на земных животных, хотя и имели другое строение, необычное для наших глаз. Четвероногих не было совсем: все эти животные, и большие и маленькие, имели по пять лап, пятая отличалась от остальных, и, очевидно, роль ее была сложнее. Как и у нас, некоторые звери лазали по деревьям, другие плавали в воде, третьи — летали по воздуху. Они не имели перьев, а только шерсть, чешую или ничем не покрытую шкуру. Все были без хвостов.

Строение глаз у тварей было сложным, число их неодинаково у разных видов, но не меньше шести. Размеры органов зрения, однако, были меньше, чем у наших четвероногих, они также отличались своеобразным блеском.

Совсем не было ушей и ноздрей, которые бы выдавались наружу, но все существа имели пасти с рядами зубов… Ни один зверь не превышал величиной нашу зебру. В общем, строением и формой они чуть-чуть напоминали наших земных животных. Черепа у некоторых походили на волчьи, кошачьи, медвежьи, птичьи. У других головы были кубические или пирамидальные. Все летающие животные имели пять крыльев, которые помогали им рулить и служили лапами. У водяных было пять плавников: четыре на боках и один на животе.

Я рассказываю наши наблюдения так, словно мы сразу их сделали, а на самом деле на это было потрачено немало времени…

Сначала мы медленно плыли над местностью и наделали немало переполоха среди летающих животных, в то время как наземные и водные оставались к нам равнодушны. Убедившись, что в окрестностях нет тех громадных созданий, мы начали последовательно изучать берег озера и равнину.

В первую очередь было отмечено, что большинство марсианских животных — травоядные. Они паслись — щипали траву, отгрызали листья. А потом мы увидели и плотоядных — это были животные меньших размеров.

Наблюдения велись почти два часа, когда удалось увидеть бой между летающими существами. Победитель скрылся со своей жертвой в расщелину скалы. Потом мы увидели и зверя, чуть больше волка, который одолел и растерзал другое животное.

— Такой же ад, как и на Земле! — гневно кинул Жан. Но такие сцены встречались нечасто. Травоядных было гораздо больше, чем плотоядных.

— А может, выйдем? — спросил я.

— Я и сам так думаю, — ответил Жан.

Кинули жребий, и Антуану выпало находиться в звездолете, держась на некотором расстоянии от нас, но не близко, чтоб не затруднить нашу разведку и не разгонять животных.

Следующая неделя показалась вечностью. Каждый день мы разговаривали с Жаном. И каждый раз нам хотелось опуститься на опушку леса, но он просил подождать еще немного. Не было необходимости держаться все время возле него, и поэтому мы совершали долгие экспедиции. Мы выявили три пояса, которые были заселены трехногими.

Три пояса озер и каналов охватывали площадь, подобную нашему Средиземному морю. Озера не выходили за границу марсианских тропиков, лишь некоторые их них мы видели под такими широтами, где на Земле был бы умеренный климат. А далее не было и признака влаги, только полярные области покрывала тонкая снеговая шапка.

Трехногов было не более, чем семь миллионов на всей планете. Большинство из них жило под землей. А часть — и таких меньше — жили в каменных строениях, стиль которых напоминал романский. Такие строения, а они, очевидно, являлись следами минувшей культуры, стояли небольшими группами. Это были своеобразные города, казалось, составленные из маленьких и больших церквей романской архитектуры.

Большинство из них превратилось в руины — это свидетельствовало об упадке культуры трехногов, начавшемся много веков назад. Семь или восемь этих городов были так же заселены, как Париж при Людовике XIV или Лондон во времена Кромвеля, а теперь в них оставалось только несколько сот жителей. Пришлось убедиться, что и промышленность трехногов приходит в упадок.

Они изготавливали машины, которые слегка походили на наши. Это были механизмы, предназначенные для обработки почвы и транспортировки. Их оставалось немного, и ездили они не на колесах, а, казалось, ползали, и очень быстро. Были у трехногов и аппараты для полетов. У них существовала связь, напоминающая нашу телеграфную, и машины непонятного назначения, которые работали, видимо, с помощью излучений.

Про нас уже знали всюду. Нас разглядывали с помощью инструментов, похожих на бинокли, и, очевидно, изготовленных по такому же принципу. Когда мы пролетали над городами, на улицах собирались толпы. Трехноги вылезали и из-под земли. Было ясно, что мы их очень интересовали.

Впоследствии мы видели остатки культуры, подобной той, что была у нас на Земле в XIX веке. Мы думаем, что после того, как останавливались фабрики и заводы, угасала и наука.

Что до животных, то очень немногие превышали размерами наших быков. Площадь, заселенная трехногами, занимала весьма малую часть поверхности Марса — чуть больше одной десятой и не распространялась далее как на половину расстояния между экватором и полюсами.

Площадь, занятая плоскими звероподобными созданиями, была куда больше и простиралась дальше на юг и на север. Будущее было за ними. То ли трехноги отступали, будучи побежденными в борьбе разных видов, то ли они не могли жить в других частях планеты, то ли вследствие упадка — неизвестно. Очень важно было решить этот вопрос. Нам казалось очевидным, что царство звероподобных было моложе мира трехногов.

— Будущее за ними, — сказал Антуан, когда мы однажды пролетали над различными краями. — Они завоюют планету!

— Да, они уже заняли три четверти ее… Но есть еще светящиеся воздушные создания…

— Да, мой друг, но они настолько непонятны, что я не могу представить себе их будущее, тем более считаю, что они выше нас по развитию.

— Неужели и правда выше? Может быть, они более утонченные, лишенные жестокости, но на самом деле еще на низкой стадии развития?

— Возможно, но, смотря на строение этих светящихся созданий, я думаю, что их жизнь — жизнь высшего порядка.

— Ты в этом уверен? А может, нет? Бесспорно, что свободные электроны имеют больший диапазон движения и скорости большие, чем движения клеток, но именно поэтому я считаю, клетка — выше!

— Не совсем удачное доказательство. А вообще-то в нашем споре нет оснований. Мы можем положиться лишь на интуицию, но ее, к сожалению, недостаточно.

На одиннадцатый день мы увидели Жана на опушке, а вокруг не было видно ни одного трехнога. Жан жадно искал нас глазами. Увидев, сообщил:

— Я на воле!

Быстро забились наши сердца. Жан продолжал:

— Как видите, они держатся в отдалении. Кроме того, я убедился, что если б они имели враждебные намерения, то все равно ничего не смогли бы сделать нашему кораблю. Оружие у них не опасное, а орудия не пробьют стенки из алюминита, и сильных взрывчатых веществ у них нет. Они часто это повторяли, и в этом нет сомнения.

В то время, как Жан сигнализировал нам это, звездолет опускался на опушку. Мы коснулись почвы, и… Жан снова был с нами!

Пропало гнетущее сомнение. От радости и волнения несколько минут мы не могли ничего сказать, опьяненные встречей. Наконец Антуан промолвил:

— Так ты считаешь, что они и в самом деле не страшны?

— Их суть гораздо лучше человеческой. Главное у них доброжелательность и самоотречение.

— А почему самоотречение?

— Они сами знают, что их общество вымирает. Это у них какая-то врожденная убежденность, а вместе с тем и упаднические традиции, поэтому наш визит их очень интересует и вместе с тем, если я правильно понял, дает им некоторую надежду.

Звездолет неподвижно стоял на опушке. Постепенно трехноги стали выходить и останавливаться неподалеку. Один из них подошел ближе и помахал правой рукой.

— Он приветствует нас, — пояснил Жан и ответил трехногу таким же движением.

— Что будем теперь делать? — спросил Антуан.

— Дайте мне чашку кофе, — сказал наш товарищ, весело смеясь. — Очень тяжело было без него!

Я быстро нагрел воду, а Жан тем временем продолжал:

— Если согласны, то я каждый день буду возвращаться к ним на два-три часа, чтобы закрепить наши взаимоотношения. А вы тем временем будете исследовать планету. Вы, наверное, сделали интересные открытия?

— Да, мы нашли города трехногов. А скажи, почему некоторые из них живут под землей, а другие на поверхности?

— Я думаю, что это две разные расы. Они не воюют друг с другом, и между ними нет вражды, да и живут они обособленно. Однако и под землей есть настоящие города и селения. Города наземные почти в руинах. В тех городах, где могло жить триста-четырста тысяч трехногов, теперь не более десяти тысяч. Подземные города не очень заселены и они более позднего происхождения. В том городе, где я был, не более двух тысяч жителей, и весь он, можно сказать, уместился бы на ладони… Ой, скорее кофе! О, божественный аромат! Мы пользуемся величайшим достижением минувших веков! Что может быть лучше этого! — воскликнул Жан, допивая кофе. — Ничто так не вызывает нежных воспоминаний о Земле, как этот напиток!

— Как ты думаешь, долго мы можем оставаться здесь? — спросил я.

— Что до запасов энергии, то мы найдем тут все. Твердо скажу вам: мы можем пополнить запасы нашего кислорода. Остается дело за питанием. Еда трехногов для нас не подходит.

— А в их питании есть азот? Или гидроуглеродные соединения?

— Есть питание с азотом, — объяснил Жан, — но с какими-то примесями. Если их убрать, то мы можем сделать какой-нибудь съедобный суррогат… А в такой форме эта еда, хоть и не вредная, но и не питательная. И чтобы привыкнуть к ней, надо не один год.

Снова жизнерадостность охватила нас после того, как вернулся Жан. В звездных безднах, в безбрежных просторах летели наши думы к родной Земле.

— И все-таки, — забасил Жан, — мне очень приятно будет увидеть своих родных.

Каждый вечер подымали мы глаза на нее, когда она начинала сиять маленькой звездочкой. Доведется ли нам снова увидеть ее, нам, незначительным атомам, хотя и победителям эфира, нам, незаметным пловцам в океане Вселенной?

Но все равно мы не жалеем, и тоска по родной Земле не убьет исследовательского духа. Придет время, когда целые флотилии полетят с планеты на планету!

Люди — это маленькие создания… Но какие создания!

Каждый день Жан возвращался на три-четыре часа к трехногам, а часть дня путешествовал с нами. И я, и Антуан очень хотели пойти с ним, но нужно было подождать, когда трехноги овладеют нашим языком жестов.

Жан учил и учил нас новым понятиям, которые узнавал от трехногов. В этой науке, в этих новых отношениях разума трудности были очень велики, однако они смягчались тем, что марсиане имели более развитое, чем у нас, абстрактное мышление.

Так же и у нас древние народности охотнее вдаются в абстрактное мышление, чем молодые… Однажды Жан, вернувшись от трехногов, уведомил:

— Теперь у нас уже есть двести знаков для связи. Имея шестьсот или семьсот, можно о многом говорить с ними. Даже классические авторы и педагоги обходились запасом в десять-пятнадцать сотен слов.

Тем временем, пока Жан и его друзья трехноги пополняли запас знаков, мы продолжали и далее познавать настоящее и прошлое планеты Марс.

Наши догадки подтверждались. Подземные жители знали про свое прошлое могущество и про былую силу своей науки. Раньше у них была высокоразвитая промышленность разных отраслей, величественные агрегаты, которые обеспечивали коммуникации наземные и воздушные. Они умели использовать разные формы энергии, но, кажется, и теперь у них есть беспроволочная связь и лучеметы для нападения и защиты.

Мы узнали также, что на протяжении тысяч лет у трехногов не было ни одной войны, хотя было несколько разных рас. Никогда дело не доходило до грубых стычек, а тем более до убийств.

— А впрочем, — сказал Жан, — они уничтожают всяких животных. Я понял, что они часто воюют с каким-то другим царством. А точнее дознаться, в чем тут дело, я пока не смог.

— Не думаю, чтобы они воевали со светящимися эфирными созданиями.

— Конечно, нет. Остается допустить, что они воюют с плоскими звероподобными, так как те, насколько я понял, захватывают постепенно все большие пространства планеты. Вот эти два вида жизни, плоские звери и трехноги, видимо, не могут жить мирно рядом.

— Да, наверное, так.

Этот вопрос нас очень интересовал, и Жан пообещал постараться узнать подробнее.

Прошло три дня, и он рассказал, в чем дело:

— Теперь я уже все знаю. Эти два вида — трехноги и плоские звероподобные — не могут жить в одном и том же месте с некоторого времени. Кроме того, что происходит война с высшими породами звероподобных, которая принесла много жертв обеим сторонам, сама земля утрачивает свою жизнеспособность. Растения не могут расти на ней, она становится безжизненной. Гибнут животные, и трехногам все труднее прокормиться. Так что нужно остановить распространение звероподобных, которые портят землю. Бесспорно, в подземных галереях ничто не угрожает нашим друзьям, так как энергия губительных волн звероподобных не доходит туда.

Трехноги могут воевать, но их нападения не уничтожают больших звероподобных, а только задерживают их. К сожалению, трехногов очень мало, и постепенно их число все сокращается, поэтому приходится ограничивать театр военных действий.

Много уже истощенных и недостаточно защищенных земель. Как раз сейчас происходит страшная война на юге — не могу только сказать, на каком расстоянии отсюда. Тучей движутся звероподобные, постепенно захватывая территорию. Мне кажется, что трехноги очень надеются на нашу помощь.

— Мы почти ничего не сможем сделать для них, — сказал Антуан.

— А если Марс даст нам нужное сырье для производства энергии? Я думаю, что здесь его легко найти.

— Потом посмотрим, а пока изучим природные ресурсы.

Несказанно приятными были наши первые впечатления. Мы встретили пять трехногов в нескольких метрах от звездолета под величественным зонтичным растением. Они не спускали своих поразительных глаз с меня и Антуана.

Все у них было удивительно, они не напоминали ни одного земного существа, но, увидев их, мы почувствовали, что они подобны нам, и нас охватило чувство приязни к трехногам.

В первую очередь поражали их глаза, которые придавали удивительную гармонию внешности. Каждое око имело свой оттенок, и он все время менялся. Эта разноцветность и изменчивость свидетельствовали о разнообразности их мышления. Краса их превосходила всякие людские понятия о красоте. Глаза красивейшей женщины или ребенка казались бы невыразительными против их глаз.

Первое и очень сильное впечатление еще более упрочилось. Даже глаза Жана утратили для меня всякую привлекательность, хотя раньше я их считал красивыми. Так как у нас было много времени, Жан успел научить нас разным разговорным знакам, которые зафиксировались в нашей голове и мышцах, и теперь мы легко могли орудовать всеми этими сигналами. Трехноги быстро и точно схватывали все, дополняя сообразительностью то, что мы не могли сказать.

— Я знаю, — сказал тот, что казался нам и был действительно важной персоной, — что вы прилетели с другой звезды. Вы гораздо развитее нас и наших предков.

Мрачная мысль промелькнула в разноцветном сиянии его глаз.

— Почему вы так думаете? — спросил Антуан. — Мы просто не похожи на вас.

— Нет, нет… Наша планета такая маленькая, и мы не можем жить так долго, да и силы уже нас покидают. А про вас мы знаем, что вы победители. Вы овладели своей планетой.

— Да, на своей планете мы считаемся царями природы.

— А мы все время отступаем. Теперь у нас осталась лишь одна десятая часть планеты. Те, что нас вытесняют, ничто по сравнению с нами, но они могут жить без воды.

Не без некоторого колебания я спросил:

— А вы любите жизнь?

Этот вопрос мне пришлось повторить, пользуясь разными формами знаков.

— Да, мы очень любим ее. Мы были бы счастливы без врагов, хотя уже давно отцы и деды наши знали, что раса трехногов может исчезнуть и без насилия.

После нескольких попыток он уточнил свою мысль:

— Всему живому приходит конец. Смерть приходит одинаково быстро и для нас, и для тех, кто существовал до нас. Но то, что количество наше уменьшается, это нас не беспокоит. Единственное, чего мы хотим, — это, чтобы нам дали возможность пожить спокойно еще некоторое время. Может, вы нам в этом поможете?

Что за удивительная сила — привычка! Я уже полностью привык к этим гладким лицам, где не было тех некрасивых придатков, которыми мы вдыхаем воздух и нюхаем, привык я и к виду их тел, так непохожих на наши, и к длинным придаткам, которые заменяли им руки. И я чувствовал, что все понемногу становится обычным.

Больше, чем их строение, меня поражала постоянная тишина, в которой они пребывали. Не только потому, что их язык был исключительно зрительным, но и потому, что они не могли издавать каких-либо членораздельных звуков, которые издают земные существа.

— А может, они ничего и не слышат? — спросил Антуан.

— Я часто спрашивал про это, но не мог получить понятный ответ, — ответил Жан.

Антуан попытался сам спросить про это, но его не поняли.

Они не имели никакого понятия о членораздельной речи, вообще о звуковых колебаниях.

— Но зато, — объяснил Жан, — они могут воспринимать осязанием такие колебания грунта, какие мы не воспринимаем совсем. Например, они чувствуют, когда ночью к ним приближается звероподобное, и это с такой отчетливостью, о которой нам, людям, нечего и мечтать.

— Может, это осязательное чувство помогает им воспринимать и воздушные колебания?

— И да, и нет… Если эти волны довольно сильные, то они воспринимают их через колебания грунта и вещей.

Пока мы так разговаривали, пришли и другие трехноги.

— С ними две женщины, — объявил Жан. — Я не смог бы их назвать самками.

Мы сразу распознали их: они были немного выше мужчин и больше отличались от них, чем наши женщины от нас.

Безнадежным делом было бы описывать их красоту и привлекательность. Если бы я стал сыпать метафорами поэтов, если бы я вспомнил и про звезды, и про леса, и про летние вечера, и про весеннее утро, и про красоту игривой волны — все равно я не сказал бы ничего. Не было у них ничего, что напоминало бы человеческую красоту или красоту животного. Напрасно я искал чего-то подобного в моих воспоминаниях, в чарах пережитого. То была безупречная красота! И с каждой минутой я все более убеждался в этом.

Приходилось допустить, что наша красота — это просто приспособление настоящей реальности к нашей человеческой действительности.

Я всегда считал, что человеческий облик с мягким придатком, который выделяет слизь — носом, с двумя уродливыми ушами, со ртом, который временами напоминает разинутую пасть — облик гадкий, что если взять во внимание низменные функции носа, рта и ушей, то человеческое лицо ничуть не лучше морды дикого кабана, головы удава или морды щуки! И ведь вся привлекательность его зависит от инстинкта, того самого инстинкта, которым руководствуются и гиппопотамы, и вороны, и жабы…

Поэтому я уверен, что эстетическое восприятие зависит от нашего настроения, и было бы совсем другим, если бы и внешность была другой. А юные марсианки подтверждали мою теорию: лучшая из них являлась блестящим доказательством того, что может существовать красота, доступная нашему созерцанию, и вместе с тем полностью чуждая и нашему окружению, и нашей эволюции.

Разговор продолжался дальше и перешел на серьезные вещи. Трехноги спросили нас, не поможем ли мы им отбить вражеское наступление на их земли. Они могли легко отгонять маленьких и средних звероподобных, но, чтобы отражать больших, им приходилось концентрировать в одну точку волны многих лучеметов и держаться от них как можно дальше, чтобы не иметь больших потерь. Да и запасы энергии у трехногов были невелики.

— Ваши предки были лучше вооружены? — спросил я.

— Наши отдаленные предки — да. Но тогда враги наши были маленькими и водились только в пустынях. Никто не мог предвидеть, что из них вырастет потом. А когда пришла опасность, было уже поздно. У нас нет способов уничтожать наших врагов. Все, что мы можем делать, — это задерживать их наступление.

Таков был ответ трехногов, который мы получили после многих расспросов и недоумений.

— А враги ваши организованы? — спросил Антуан.

— Не совсем. У них нет единого способа общения между собой, чего-то подобного нашему разговору, и мы не можем сказать, что их развитие высоко. Однако ими руководит какой-то непонятный для нас инстинкт. Когда начинается наступление на наши земли, враги собираются, потом начинают плодить низшие организмы, которыми наводняют захваченную территорию. И если они оставались на ней продолжительное время, то почва становится безжизненной, наши растения уже не могут существовать на ней.

— Эти наступления совершаются быстро?

— Довольно быстро, если начинаются. И довольно часто. Кажется, сотни лет назад они передвигались очень медленно и едва заметно, ограничиваясь пустынными пространствами планеты. Тогда уже начался наш упадок. А теперь мы часто теряем хорошую землю, и наступление на юге, которое началось сейчас, в случае их успеха будет стоить нам недешево.

— Хорошо, мы посоветуемся втроем.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, а потом Антуан сказал:

— Мы знаем, что нужно помочь, но для этого придется израсходовать много энергии. А наши запасы не позволяют этого. Нужно выяснить, есть ли на Марсе источники энергии. Солнечного тепла здесь не хватает, и наши преобразователи не смогут использовать его энергию. Нужно искать другие виды.

— Думаю, что планета даст то, что необходимо, — заявил Жан.

— Вот это и нужно выяснить.

Трехноги пристально следили за нашим, непонятным для них разговором. Они уже знали, что наши звуки выходят изо рта, и внимательно следили за движениями губ. Жан повернулся к ним и показал знаками:

— Мы будем бороться с вашими врагами, если найдем требуемые источники энергии.

Пришлось повторить это несколько раз, пока трехноги поняли, в чем дело. А так как они тоже добывали для своих машин энергию, еще неизвестную нам, то, в конце концов, разобрались, что хотел сказать Жан.

— Мы вам поможем, — объяснил главный из них. — Если вы уверены, что ваше содействие что-то даст.

— Да, уверены, потому что у нас уже была встреча с вашими недругами, и мы дали отпор им.

Узнав про это, трехноги очень обрадовались, и сияние их глаз стало еще ярче.

А одна из женщин, та, что была красивее, с недоверием спросила:

— А вы встречались с самыми большими из них?

— Много раз.

Трудно сказать, как мы поняли, что трехноги обрадовались. Их радость выражалась не так, как у людей. Особенно глаза выдавали ее, беспрестанно изменяя гамму оттенков, а молодой марсианке это придавало особую прелесть.

Силою привычки отношения между нами и трехногими укрепились. Мы уже освоились с ними, с их наружностью, с их походкой и обычаями, и нам казалось, что мы уже долгое время живем с ними.

Я говорил, что жилища трехногов были подземные. Но большую часть дня они проводили на поверхности земли. Теперь я уже знал, что они делали так, чтобы не чувствовать чрезмерного похолодания ночью. На некоторой глубине там было довольно тепло, так как из нижних слоев планеты доходил внутренний жар.

Выкапывать укрытия марсианам не приходилось: на планете было много пещер, связанных коридорами — туда вели более-менее наклонные ходы, часто на две-три тысячи метров вглубь.

С течением времени с помощью техники трехноги улучшили свои природные жилища. Иногда эти подземные пещеры расширялись, а посередине их были маленькие озера. Если спускаться дальше, то стены начинали светиться. Мы убедились, что это происходило из-за радиоактивного распада, хотя мы и не нашли тут веществ, подобных нашему виолю или старому радию.

— Несомненно, — сказал однажды Антуан, — радиоактивные ископаемые исчерпались на поверхности, но на больших глубинах должны быть мощные пласты.

Но мы, не найдя радиоактивных элементов, открыли такие вещества, которые, соединяясь, давали очень высокую температуру и излучение высокой частоты. Этой температуры было достаточно, на ней работали наши аппараты. Так что теперь мы имели возможность добывать энергию и регулярно пополнять ее запасы.

Кроме того, во время этих исканий мы нашли способ постепенным выделением составных частиц превращать влагу планеты в нашу обычную воду и изготовили три вида съедобных продуктов из употребляемых трехногами. Вот теперь можно было оставаться здесь сколько угодно.

Постоянная близость с нашими хозяевами дала возможность улучшить технику общения с ними, если речь шла про обычные вещи. Промышленность трехногов можно было сравнить с нашей земной промышленностью XIX века. Они умеют пользоваться тепловой энергией солнца и высокими температурами.

Металлургия их очень походит на нашу, а текстильной промышленности нет совсем. Одежду себе они изготовляют из минерального мха, очищая его, придавая чрезмерную крепость и вместе с тем гибкость. Ложа у них из широких упругих пластинок, прикрепленных к рамам, или на четырех, шести или восьми крюках.

Мебель настолько разнообразна, что трудно ее описать, а вообще-то она подобна нашей мебели разных эпох и разных народов.

Что до земледелия, то оно у них походит на обработку грунта излучением: землю едва-едва вспашут, а потом перед посевом облучают волнами и токами. Корни растений легко растут в грунте, обработанном таким способом.

Уже с давнего времени еда трехногов исключительно жидкая, и они употребляют ее при помощи трубочек, похожих на наши тростинки.

В личной и общественной жизни они имеют большую свободу. Можно сказать, что пора преступности у них прошла, как прошла и пора щепетильности. Им не нужно делать ни одного усилия, чтобы сохранить свою свободу или стеснить чужую. Не знают они ни бедности, ни богатства. Каждый должен делать свою работу с той же необходимостью, как муравей, но, однако, целиком сохраняя свою индивидуальность.

Необычайно мало таких трехногов, что отважились бы на какой-то акт насилия: таких здесь считают ненормальными. Это не значит, что у них нет эмоций. Есть, и очень глубокие! Но безвредные для окружающих. Хуже дело обстоит с любовью. Так же, как и мы, они испытывают ее, но ревность у них давно уже исчезла. Те самки (или женщины), которых не любят, испытывают сильные муки.

И женщины, и мужчины не имеют никакого представления о том, что можно ограничивать свободу вольного выбора.

Часто любят многих, и из-за этого не бывает никаких драм. Но ведь могут на Земле отец или мать любить нескольких детей. Может, это все происходит оттого, что марсиане чувствуют и знают, как безнадежно обстоит у них дело с приростом населения. Уже на протяжении многих тысяч лет трехноги знают про упадок своей расы и остаются к этому равнодушны, продолжая жить полной жизнью.

Когда я разговаривал как-то с одним из наших друзей, которые уже хорошо нас понимали, он сказал мне:

— Разве гибель рода может сравниться с гибелью одной особи? Ведь и для каждого живого вместе с его жизнью кончается все, что было.

— Это так. Но разве можно так поступать, зная, что ваша раса вымирает.

Однако, и предвидя гибель, они были бодры и спокойны.

Какая же у них любовь? Прошло много месяцев, пока я сложил представление об этом. Может, не так подробно, но для нас, людей, более-менее достаточно.

Однако некоторых особенностей я так и не понял, так же как трехноги не могли понять нашей звуковой речи.

Физическая суть их любви — это еще большая тайна, чем любовь цветов. Их объятия, а на это походит у них акт любви — что-то необычайно чистое. В этих объятиях принимает участие все тело почти каким-то нематериальным способом. А если здесь и действует что-то материальное, то, очевидно, в форме одиночных атомов, в форме разреженного газа.

Рождение ребенка — это настоящая поэма!

Тело матери начинает светиться фосфорическим светом, который постепенно усиливается на ее груди, где доходит до большой яркости. Тогда она подвешивает спереди к груди нежную повязку, похожую на большой белый цветок, и в ней растет дитя, которое формируется и вырастает.

Питание новорожденных происходит незаметно с помощью выходящего из тела излучения матери.

Мне казалось, что что-то божественное было в рождении и в первых днях жизни этих существ. Во всем этом не было ничего гадкого и грязного, как и в акте любви.

Пока мы проводили наши подготовительные поиски, а на это нужно было больше, чем три месяца, мы могли ближе познакомиться с нашими друзьями.

Их зрение гораздо сложнее нашего, так как они могут видеть инфракрасные и ультрафиолетовые лучи. Каждая из трех пар глаз воспринимает свой регистр лучей. Та, что помещается выше, воспринимает часть спектра от ярко-желтого до темно-синего, средняя пара — от красного до инфракрасного, а нижняя — от фиолетового и ультрафиолетового до высокой частоты включительно. Очень развито у них чувство осязания: они воспринимают незначительнейшие колебания земли. Если же приближается кто-то из трехногов или пятиногов, они ощущают это вследствие магнитной индукции. Так же воспринимают они и изменения в атмосфере. Так что отсутствие слуха у них возмещено хорошо…

Все их искусства зрительного характера, но они не статичны, как наша живопись, наше рисование, наша скульптура. Их искусство динамично и ярко, их краски объемнее и изменчивее, чем наши, они играют ту же роль, как у нас — звуки. Иногда мне казалось, что я вот-вот постигну всю утонченность и красочность их искусства, но, к сожалению, это только казалось.

Тщетны были все мои усилия понять не то что их симфонию, а хотя бы простейшую светящуюся мелодию. Было у меня здесь и увлечение, необычайное и наилучшее в моей жизни.

Случайность на Марсе, так же, как и на Земле, руководит событиями. Мне довелось несколько раз встретиться с той красивой особой, о которой я говорил раньше. А так как она очень интересовалась нашей Землей, то мы старались видеться почаще. Она быстро освоила наш оптический язык и очень хотела узнать про Землю, откуда мы прилетели, разобраться в тайнах земной жизни.

Я описывал ей жизнь нашей планеты, которая, по ее мнению, была лучше, чем жизнь трехногов уже хотя бы потому, что мы смогли перелететь межзвездную бездну.

Она неутомимо расспрашивала меня и хотела узнать все, а в ее глазах переливалось сияние, и они были наилучшими из наилучших глаз ее подружек. Трудно описать то чувство, которое притягивало меня к ней. Тут были и обожествление, и радость, что открываешь каждый день высшую красоту, и очарование в прямом смысле этого слова. Но очарование, которое охватило мифического Элиана, когда он увидел богинь, и нежность, не сравнимая с какой-либо другой нежностью — ни с нежностью любви, которая казалась невозможной, ни с нежностью приязни, для которой требуется большая духовная родственность, ни с нежностью, которую ощущаешь, когда видишь маленького ребенка — ни с чем нельзя было сравнить то чувство. Да я и не хочу его сравнивать с чем-либо!

Вспоминаю, как мы гуляли с ней в лесу, по берегу озера, по красным полянам. Я жил в каком-то сказочном мире, объятый тем высоким чувством, когда пропадает время и тебя охватывает беспечная беззаботность ребенка или маленького животного.

Однажды мы долго сидели над озером. Настал вечер, прозрачный вечер на Марсе, где звезды гораздо ярче, чем у нас на вершинах гор.

Грация — так звал я ее — была захвачена описанием чудес нашей Земли, она относилась к ним с какой-то набожностью. Вдруг в прозрачном воздухе мы увидели таинственное сияние воздушных светящихся созданий.

Некоторое время я смотрел на их удивительные движения, а потом просигнализировал (так как мы еще видели друг друга):

— Вот вам, Грация, доказательство, что Марс гораздо выше Земли.

Она ответила, и этот ответ удивил меня:

— Я бы этого не сказала.

— А почему вы этого не сказали бы?

— Не имею уверенности, что эта светящаяся жизнь выше нашей или вашей. Ни одного доказательства этого нет… Ни одного! И я думаю, что и у вас на Земле должно быть что-то подобное, только вы не замечаете, так же, как наши далекие предки не замечали этих светящихся созданий.

— А может, тогда их совсем не было?

— В таком случае им довелось бы пройти очень быструю эволюцию, слишком быструю, чтобы быть высшими!

Мы смотрели в ночь. Глаза Грации сияли, как созвездие Ориона, и, казалось, нежным прикосновением ласкали мой облик.

— Если на Земле нет таких созданий, она родит их в будущем, и еще больше и красивее, чем у нас на Марсе. Ваша планета во всем должна быть лучше нашей!

Молчаливо шли мы по лесу, и мое чувство после этого вечера еще больше усилилось. Я полюбил ее, и в этой любви проявлялись новые оттенки. Какая-то удивительная связь укреплялась между нами, какая-то возвышенная внутренняя радость, и это было совсем не похоже на грубое чувство земных существ. Казалось, и она хотела быть чаще со мной. Однажды я спросил:

— Скажи, Грация, мы — люди, наверное, очень некрасивы на ваш взгляд?

— Сначала, да, вы казались уродливыми, — ответила она, — но ничего неприятного я не заметила в вас. А теперь я знаю, что и в ваших обликах имеется своя красота. Что же касается вас, то я и сама не пойму, но я всегда с нетерпением жду вас… в наших встречах есть какое-то неведомое наслаждение, и это меня удивляет.

— Приятно слышать то, что вы говорите. Милая Грация, вы меня пленили.

И, казалось, словно здесь в подсознании нарождался новый мир, и из его глубины возникали новые, неведомые существа, и таинственное сияние оживляло легенды прошлого, и все становилось возможным в творениях великой природы: я чувствовал, как крепнут связи между миром Грации и таинственным миром моих далеких предков. Да разве можно описать мои чувства, если звезды замерцали в моем маленьком человеческом сердце! Те чувства, которые захватили меня всего, как бурные волны горного потока во время таяния льдов и сплошных ливней!

Наши приготовления продолжались больше времени, чем мы думали, но, наконец, закончились. Мы обеспечили себя энергией, питанием и уведомили, что готовы к бою со звероподобными.

Приблизительно во второй декаде лета звездолет остановился на расстоянии трех километров от захваченных врагом территорий. Это была равнина с невысокими холмами. Трехноги хотели освободить ее, так как здесь было два озера и несколько каналов.

Мы изготовили для наших друзей множество лучеметов большой мощности. Кроме того, пять лучеметов было на корабле. Несколько раз мы облетели территорию: звероподобные еще не полностью захватили ее, но уже многих животных они убили, а другие убежали.

В своем наступлении плоские существа остановились перед широкой полосой земли, где когда-то текла река. Вся захваченная ими территория равнялась почти трем тысячам гектаров, но звероподобные, а они были разных размеров, задерживались на ней только несколько дней и отошли, а вместо тех, что отходили назад, приходило столько же новых.

Невозможно было заметить какой-либо порядок в этих перемещениях, так же, как и в движениях этих существ на занятой местности. Напрасно искали мы намек на какую-нибудь организацию, всюду виднелось только беспорядочное движение.

— Я был уверен, что открою у них какое-нибудь одинаковое стремление, — сказал Антуан. — Конечно, не такое, какое имеется в улье или муравейнике, но хотя бы такое, как у птиц во время перелетов. Но здесь, вероятно, имеет место только инстинкт наступления, полностью выраженный в этом движении до высохшего русла.

Кстати, оно не являлось преградой для них. Мы видели, как они преодолевали и большие преграды. От трехногов мы узнали, что так было всегда: после каждого продвижения звероподобных всегда была продолжительная пауза, и никогда они не шли дальше, пока не использовали захваченную территорию для своих потребностей. В этом была какая-то таинственная закономерность, которая и на Земле иногда наблюдается в развитии видов животных.

— Пауза нам не помешает, — сказал Жан.

— Да, лучше подготовимся к атаке, она будет тяжелая. Наверное, если мы поразим и сотню этих существ, то это будет лишь малая толика. Опасаюсь, что на их место придут другие.

— Кто знает. Может, инстинкт, который руководит ими в наступлении, также предскажет им неминуемую гибель… В общем, будем делать все по порядку. Сначала очистим ближайшее место, затратив как можно меньше энергии.

Мы оповестили друзей про наше намерение и расставили аппараты, которыми трехноги уже научились орудовать. Потом Жан обратился к тому, кто по молчаливому согласию трехногов был вождем в этом наступлении. Мы звали его — вождь Непобедимый.

— Ничего не делать, пока мы не дадим сигнала… Сейчас мы очистим устье речки.

Звездолет поднялся на незначительную высоту. Видно было, как звероподобные существа-гиганты сновали во всех направлениях по занятой земле, среди множества мелких и средних, что напоминало муравейник.

Устье речки, которое находилось на северо-востоке, в длину равнялось десяти тысячам метров, а в ширину — тысяче. Там ползало с десяток гигантов.

Мы по прежнему опыту уже знали, какие лучи им не по вкусу, и сначала нанесли удар по одному великану: он точно окаменел, а потом попятился. Выгнав его, мы перешли к другому, третьему.

Мы изгнали уже пятерых и нацеливались на шестого, как увидели двух новых, которые быстро приближались.

— Вот чего нужно было опасаться, — сказал Антуан. — А что, если такое нападение будет по всей линии? Как тогда держать оборону? И сколько придется тратить энергии?

— Если мощное излучение нужно для того, чтобы прогнать их, — предположил Жан, — то нельзя ли держать их на расстоянии слабым излучением?

— Ты уже намечаешь план целой войны, а мы пока проводим эксперимент.

Гигант приближался к устью. Мы воздействовали на него слабым излучением. Сначала казалось, что это его не задержало, и он приближался по-прежнему. Однако скоро его движения замедлились.

— Остановился!

Действительно, он остановился и стоял так долгое время. Наконец зверь попятился назад.

— А мы, таким образом, сможем сэкономить немало энергии! — радостно воскликнул Антуан.

Но для того, чтобы поднять боевой дух наших друзей, мы решили пока не экономить и выгнать скорее гигантов из устья. Каждый раз, когда новый гигант подходил сюда, мы его легко прогоняли без особых затрат энергии.

Прошли три четверти часа, и мы выполнили поставленную задачу: в устье оставались только маленькие твари, и трехноги могли легко выгнать их своими силами. Наш успех так подбодрил трехногов, что теперь они выполняли наставления звездоплавателей как священные наказы.

— Проба удалась, — сказал Жан. — Мы узнали очень полезную информацию. Излучать малыми дозами можно гораздо дольше. Я думаю, что тут есть кое-что поважнее, нежели экономия энергии: чтобы держать этих существ на расстоянии, нам нужны будут аккумуляторы малого напряжения…

Трехноги легко научатся изготавливать такие аппараты, и будучи пущены в ход, они станут вырабатывать энергию от солнечной радиации и будут постоянно излучать волны. Так что защищенная ими зона будет неприступной.

В то время как Антуан дежурил, охраняя устье, я и Жан пошли к трехногам. Они встретили нас с нескрываемой радостью. Тысячи глаз сияли, придавая их обличиям фантастический вид. Особенно мерцали глаза женщин — этих живых цветов, которые блестели, как громадные светлячки.

Не зная, как выразить свое восхищение, Грация повторяла мне:

— Что мы по сравнению с вами? Мизерные, бессильные существа. Как прекрасно, наверное, жить на Земле, и как хорошо тем женщинам, которых вы охраняете…

— Нет, любимая Грация, на нашей планете нет таких чарующих созданий, как вы, и ничего, что напоминало бы вас. Бесспорно, вы не знаете красоты наших рек, нежности наших лугов, наших предгорий, одетых лесом, не знаете ветров и бурь наших океанов, красоты наших зорь, лугов с цветами, но вся эта красота, рассыпанная повсюду, не сравнится с вашей сияющей красотой!

— Реки… Воды, что волнами катятся… Волны, что вверх вздымаются и опадают, — вы описывали их мне. Как прекрасно все это! И я чувствую, что где-то в глубине моего естества всплывают воспоминания, конечно, не мои воспоминания — они идут из глубины веков, с того времени, когда и марсиане знали, что такое живая вода…

И повторив:

— Живая вода! — она затрепетала всем телом.

Мы составили с трехногами план наступления. Было решено постепенно расширять фронт атаки, начиная с очищенного уже пространства бывшего устья. Мы выбрали эту тактику, а не наступление широким фронтом, так как это давало возможность приучить трехногов обращаться с аппаратами и вместе с тем бережно тратить энергию.

Кроме того, поступая так, мы не оставляли ни одного пропущенного места, откуда могла бы прийти неожиданная опасность для наших друзей или для нас самих.

Наступление началось во второй трети дня. Экономно тратя боевую энергию, за несколько часов мы отогнали звероподобных почти на три километра, то есть очистили почти 500 гектаров.

Оставалось много маленьких существ, но, чтобы выгнать их, пришлось бы затратить время, и поэтому мы пока отказались от своих планов. Подходила ночь. Мы поставили оборонительную линию лучеметов, разместив их веером. Они были маломощны, но все же могли удерживать врагов на расстоянии.

— Нам тяжело будет сделать такой заслон, когда мы очистим площадь в пять или шесть раз большую, — заключил Жан. — У нас мало аппаратов.

— Поэтому нужно срочно изготовлять аккумуляторы слабого напряжения.

Это была сравнительно легкая работа, так как у нас уже было достаточно требуемого материала и опыта. Кроме того, эти аппараты были маленькими и не требовали такой точности в изготовлении, как предыдущие.

Мы рассказали про наши планы вождю Непобедимому, и он понял всю важность этого дела. Светящиеся толпы трехногов собирались вокруг больших костров. Этот табор напоминал нам прошлые века, когда войска собирались ночью перед боем за сутки, минувшие века, когда люди бросались друг на друга, вооруженные копьями, луками и стрелами, — до времен огромных пушек и аэропланов.

Вспыхнувшая надежда, казалось, возвратила этой толпе прошлый пыл расы, который с давних времен уже почти угас.

— Наш мир словно помолодел! — сказала мне Грация. — Снова вернулась надежда на будущее. Многие из нас надеются, что Земля даст новую жизнь Марсу.

— А вы как думаете, Грация?

— Я еще не знаю, но чувствую себя счастливой… Словно я выросла.

Кажется, поэт сказал:

Образ этот, бесспорно, преувеличенный и очень бледный по сравнению с действительностью. Глаза Грации гораздо милее, гораздо красивее, чем глаза земных существ. Они были подобны созвездию больших разноцветных звезд.

Мы вышли из лагеря и в холодной темноте смотрели на таинственный танец воздушных созданий. В каком-то мистическом озарении, еще большем потому, что рядом была Грация, я стремился понять этих волшебных существ.

— Нет, нам никогда не постигнуть их, — сказал я.

— Может, так и лучше, — ответила она. — Иногда плохо знать слишком много.

Какую нежность вложила она в эти слова. Я весь задрожал.

— Грация, я хотел бы понять, кто вы?

— Я очень простое существо, гораздо проще вас. Я руководствуюсь чувствами и не доискиваюсь до их спрятанных причин.

— Почему вы снова пришли ко мне?

— Да потому, что мне хорошо с вами!

И прижалась ко мне. Я почувствовал, как во всем моем теле пробежало что-то более неуловимое, чем волна аромата, чем звук мелодии. Словно я возродился в какой-то новой жизни, полной очаровательной красоты, — и в ней был образ Грации в минувшем и в будущем.

Похолодало. Мы вернулись к кострам и встали подле вождя Непобедимого — отца Грации. Он смотрел на нас с каким-то мерцающим интересом и, видимо, удивлялся необыкновенным чувствам, возникшим между его дочкой и мною. Очевидно, это ему было приятно. Нельзя было заподозрить тут какое-то плотское влечение: слишком была велика пропасть между трехногами и людьми. А если бы это было возможно, то, наверное, отец все же не волновался бы. В необычайной лучистой любви марсиан нет ничего грубого, гадкого и смешного, как я уже говорил, нет ни ревности, ни ненависти, ни обиды.

Тут ни отец, ни мать не беспокоятся о том, кого любят их дети. И двое любящих могут проявлять необычайную верность друг другу без каких-либо возвышенных чопорных церемоний, без каких-то гарантий. А что до детей, то уже на протяжении многих тысяч лет о них заботится общество, заинтересованное в этом.

Здесь нет семьи в нашем понимании, хотя детей любят так же, как и у нас. И ни у кого не появляется сомнений, таких обычных на Земле, — действительно ли это твой ребенок: трехноги имеют безошибочный инстинкт, который позволяет им чувствовать сразу, его или нет новорожденное дитя. И если моя тяга к Грации была приятна Непобедимому, то это потому, что он сам очень полюбил земных пришельцев. Сила его разума, бо́льшая, чем у других трехногов, напоминала его предков. Он сказал мне позднее, что после нашего появления у него воскресли былые мечты о будущем, оно снова приобрело смысл. В тот вечер он спросил меня:

— А небо у вас такое же красивое, как у нас?

— Ночью у вас оно гораздо красивее нашего, — отвечал я. — На Земле нет ничего похожего на эти светящиеся создания, которые живут здесь под звездами, более красивыми и яркими, нежели наши. И марсианские ночи были бы еще лучше, если бы они были теплее, как у нас летом, пусть даже в тех краях, где зимой лютует мороз.

— Эти теплые ночи прекрасны?

— В них есть своеобразная красота.

— А какие у вас дни?

— Я считаю, что они лучше марсианских, но вам, наверное, не понравились бы. Растения Земли разнообразнее и цветом, и количеством. На них вырастают цветы, из которых потом нарождаются новые растения. Красоту цветов можно приравнять к красоте ваших женщин. Три четверти Земли покрыто водами, которые играют волнами. Утро и вечер у нас намного лучше, чем на Марсе.

— Да… Разве у нас есть что-нибудь хорошее? — сказал вождь, и тоска промелькнула в его глазах. — Нашей планете остается жить гораздо меньше вашей. Прошли времена расцвета… Наши предки никогда не отваживались на полеты в просторах Бездны… Наша планета очень маленькая и далека от Солнца, а потому и развитие ее нельзя сравнить с развитием вашей.

— А на мой взгляд, она удивительна. У нас на Земле имеется один, так сказать, вид жизни, а у вас — три.

— Жизнь у вас началась почти так же, как на Марсе. Я думаю, со временем и на Земле она разнообразится, когда начнется эпоха вашего упадка. И логично предположить, что у вас она будет еще разнообразнее.

Тепло и приятно было возле костров. Из объяснений вождя я еще раз убедился, что умственные способности марсиан были выше наших.

— Не понимаю, почему, имея такой острый разум, ваша раса отошла от творческой работы?

— Это случилось не по нашей воле. Прошло много времени, пока это случилось.

— Но вы так легко схватываете суть вещей полностью чуждой вам цивилизации.

— Да, мы многое понимаем. Я думаю, что мы могли бы научиться всему, что делается на Земле. Но мы не умеем открывать новое, делать выводы и потеряли интерес к этому, так как это кажется нам бесполезным. Может, в том-то и наша трагедия, что мы отживающая раса, которая утратила остроту предвидения, отличающую молодые расы. Нам кажется, что теперь куда лучше не думать о будущем, застыв в настоящем.

Только одно нам мешает — нападение низших существ, звероподобных. Поэтому, с того времени как вы появились здесь, что-то новое проснулось у меня, какое-то удивительное стремление повернуть все на новый путь, какая-то тяга к полной и всеобъемлющей жизни!

Непобедимый подкинул в костер топлива и задумался…

На протяжении следующих четырех дней понемногу расширялась очищенная территория, составлявшая уже почти две тысячи гектаров. Но теперь нужно было остановиться не потому, что уменьшились запасы энергии, нет, их легко можно было пополнять, а потому, что тяжело было держать линию обороны.

Теперь мы обратили все внимание на изготовление оборонительных аккумуляторов. Четыре таких малых аппарата, поставленные в линию, излучали веером радиацию почти на километр. А нам нужно было держать под обстрелом пять километров, и это очень затрудняло наше дальнейшее продвижение. Поэтому мы решили увеличить число устройств, и в течение декады весь лагерь изготавливал их.

Трудно найти на Земле подобных сметливых умельцев, которые бы так быстро схватывали суть сложнейших заданий и легко исполняли их. Но что до инициативы, то тут люди, бесспорно, были выше. Наши друзья, даже способнейшие, достигали лишь стадии исполнительства, точно выполняя поставленную задачу. Они совсем не имели инициативы и просто делали все автоматически. А если встречалось что-то новое, то марсианам требовалась наша помощь.

Но, невзирая на это, работа продвигалась быстрее, чем можно было сделать ее на Земле. Трехноги изготавливали партии аппаратов, идентичных образцам. Минуло еще две недели, и почти вся линия была защищена. Аккумуляторы тратили мало энергии и легко самозаряжались солнечными лучами.

Когда мы организовали работу трехногов, то освободились от хлопот, и это дало нам возможность познакомиться поближе со звероподобными. Во вновь захваченных ими местах, как и в издавна заселенных, не было резкой разницы между царством растений и царством животных.

Все растительные плоские создания берут себе питание из почвы, животные этого вида плотоядны. Питание вбирается поверхностью тела, но ни одного ротового отверстия у них нет. Вещества всасываются всей кожей. Жертва гибнет лишь в исключительных случаях: сначала она словно каменеет и все ее жизненные функции приостанавливаются, а потом снова начинают действовать.

Нам нетрудно было ловить маленьких и средних звероподобных, и мы изучали их анатомию. Но и до настоящего времени мы так и не разобрались, как функционируют их органы, и не могли точно указать их. Как я уже говорил, высшие из звероподобных имеют троичное строение, а у низших видов вещество тел напоминает ткань гриба или водорослей. И у высших, и у низших в теле имеется много вакуолей, размещенных в виде бус или треугольников.

Мы сделали вывод, что вакуоли обусловливают «кровообращение» и питание. Так как у них нет жидкости в теле, то «кровообращение» состоит в перемещении мельчайших частиц. Разрезав несколько живых существ, мы видели в ультрамикроскоп перемещение материи. Это походило на движение соков.

Сначала мы думали, что некоторые из них прикрепляются к грунту, но это было ошибкой. Все звероподобные двигаются, но низшие из них могут перемещаться, лишь пробыв долгое время в неподвижности, после того, как они истощат грунт под собой. Плоская форма звероподобных свидетельствует, по-моему, о том, что им необходима большая поверхность тела — ей они прилегают к неживым или живым телам, высасывая питательные вещества.

Это верное решение природы, так как они очень мало берут из воздуха. Твердый грунт является, очевидно, основным элементом роста их тел, так как они не углубляются в землю. Так что неудивительно, что им приходится захватывать как можно большую площадь.

Следует отметить, что у хищников тело не такое плоское, хотя они и пользуются питательными веществами из почвы. Кажется, что у звероподобных нет ни одного общественного инстинкта. Я уже не говорю про такой инстинкт, как у муравьев, термитов, пчел или ос. Нет у них и того простейшего, который собирает во время перелетов птиц в одну стаю, бизонов в стадо, лошадей в табун. Каждая особь живет самостоятельной жизнью. У них нет, наверное, родственных объединений. Плодятся они поверхностно, потомки словно выходят из земли. Хотя детеныш очень маленький, все же он имеет все свойства своего вида и полностью самостоятелен.

Что же можно сказать про наличие зачатков разума у звероподобных? Легко можно допустить, что их жизнь построена полностью на инстинктах, и они тем разнообразнее, чем выше существо. Мы искали у них органы передачи команд и сделали допущение, что эти органы имеют связь с вакуолями там, где должна быть голова, как у обычного земного или марсианского животного.

Нет никаких сведений о материальной структуре этого органа, но виден целый ряд вакуолей, в которых с удивительной слаженностью двигаются материальные частицы. Что до вакуолей, расположенных бусами в канальцах, то, очевидно, они служат нервным или мышечным аппаратом. Нет ничего химернее, чем движения этих плоских отвратительных созданий, которые, кажется, ползают без всякой цели, делая беспорядочные зигзагообразные круги, пока их не останавливает какая-нибудь добыча или опасность.

Если обычные существа видят плотоядное, то они сразу убегают, и это часто выручает их, тем более что и на малом расстоянии их трудно заметить.

Кроме того, такое спасение — дело обычное, так что хищники питаются в основном почвой или воздухом и лишь время от времени ищут себе живую добычу. В отличие от жизни звероподобных, жизнь животных и растений на Марсе не отличается чем-то особенным: растения напоминают земные, животные — тоже. Что до водных животных, которые имеют пять плавников, то они более подобны нашим жабам, чем рыбам.

У всех этих животных жидкое кровообращение. В их теле течет что-то, подобное крови. У одних фиолетового цвета, у других — голубого или зеленого. Кровь течет в сосудах наподобие наших вен или артерий, но вместо одного сердца твари имеют от двух до пяти, в зависимости от вида. У всех есть ротовое отверстие, сложные глаза их — настоящие глаза, пищеварительные органы почти такие же, как и у большинства земных животных. Если бы мы никогда не видели птиц, рыб, насекомых, то и они бы нам казались такими же удивительными, как марсианские животные.

Но так как мы уже давно выявили сходство между земными и здешними млекопитающими, птицами, насекомыми и рыбами, это нас не поражало.

Что касается трехногов, то, в конце концов, мы считали их почти людьми, хотя некоторыми особенностями они весьма отличались от наших высших организмов, как и большинство животных на Марсе.

Их вертикальное положение, умственная активность, необычайно подобная нашей, их чувства, привлекательность — все это увеличивало приязнь, которая превратила их в наших близких.

На ночь мы обычно возвращались в звездолет, который стоял на опушке. Первые дни один из нас дежурил ночью, а потом, почувствовав себя беспечно, мы отменили это дежурство. Всю ночь мы спали таким спокойным сном, точно были в своих постелях на Земле. Трехноги обычно просыпались раньше нас. Несколько сотен их, отрыв пещеры в отвоеванной зоне, прижились в них, а другие свободно перемещались по территории. И вот однажды утром мы проснулись от стука в оболочку звездолета. Не имея возможности проявлять свои чувства речью, трехноги выказывали их жестами. Увидев, что мы встали, они энергично засигналили. Мы сразу поняли, что звероподобные перешли заслонную линию.

— По всей линии? — выпытывал удивленный Антуан.

— Нет, — отвечало сразу несколько трехногов. — Там, с правой стороны, целая группа звероподобных… Много наших убито!

— Сейчас летим!

Звездолет поднялся вверх, и мы скоро были над боем.

Семь громадных звероподобных — наибольший из них был почти сто метров в длину — сновали среди трупов трехногов. Многие лежали в высохшем устье, а остальные стояли большой толпой по другую сторону русла. Объятые ужасом, они отчаянно жестикулировали. На правом фланге только что захваченной территории не было ни одного трехнога, а потому мы сразу включили излучатели. Так как нельзя было напасть сплошным фронтом, мы начали последовательное наступление.

Мы нападали по очереди на каждое существо, решительнее, чем обычно, применяли все средства и быстро заставили их отступить. Поливая лучами, мы гнали их, куда хотели. А так как вследствие какого-то инстинктивного чутья звероподобные не сворачивали назад, то даже если некоторое время мы их не трогали, они все равно отступали в нужном нам направлении.

За каких-то четверть часа мы освободили от них всю ранее очищенную территорию. Жан вышел посмотреть на излучатель с правой линии обороны.

— Весь аппарат поднялся на несколько градусов, — сказал он, возвратившись. — Вот поэтому лучи шли не параллельно земле, и звероподобные прошли под ними.

— Ты поправил? — спросил я.

— Конечно.

— Значит, надо прочнее укреплять их, ставя на определенный угол наклона, — сказал Антуан. — Это все не так страшно. А теперь поговорим с нашими союзниками!

Пока мы разговаривали, подбежал Непобедимый. Он казался сильно взволнованным: трепетал всем телом, как былинка под ударами ветра.

— Очень благодарю вас, мы не отважились повернуть остальные аппараты против тварей, — сказал он, — потому что боялись открыть фронт в других местах.

— Иначе и быть не могло, — буркнул я, подумав про обычное отсутствие у них инициативы.

Показывая на тела убитых, Антуан спросил:

— Как вы думаете, они не оживут?

Сумрачная тень появилась в глазах нашего союзника.

— Думаю, что не оживут, но среди тех, кто успел спрятаться в расщелинах скал, спаслось много.

— Неужели нельзя что-то предпринять?

— В данном случае ничего не поделаешь. Если кто не умер сразу, то через некоторое время этот паралич пройдет полностью за несколько часов или дней.

Вдруг, схватившись за голову, он показал:

— Там моя дочка!

Это прозвучало для меня точно удар грома, и я сказал, что выйду из звездолета.

— Я пойду с тобой, — присоединился Антуан. — Может, мы сможем оказать помощь.

Я уже ни о чем не спрашивал вождя и только с ужасом всматривался в трупы.

— Ее тут нет, — просигнализировал он. — Она успела отсюда убежать.

Глубокое потрясение, а вместе с тем и удивление охватило меня. Это существо, совершенно незнакомое, здесь, на этой маленькой планете, которая мерцает красной звездой на ночном небе Земли, это существо, так непохожее на людей, теперь полностью занимало мои мысли и чувства. Печаль, горе, нетерпение охватили меня вместе с надеждой и ужасом — это была целая драма любви и смерти.

Идя следом за вождем, мы остановились возле длинного вала, который когда-то был берегом реки — когда реки еще были в этом осужденном на смерть мире.

Тут и там лежали трупы, словно муравьи, затопленные водой. Между ними метались несколько трехногов, оказывая помощь жертвам.

И вот я стою возле Грации, а она не шелохнется, не дышит — окаменела. Я вспомнил тем утром, как умерла моя сестра Клотильда, когда война лютовала над Землей…

Вождь дотронулся до меня и показал:

— Она не умерла!

Внимательнее я всмотрелся в ее черты. Что-то блеснуло в очах, покрытых печалью смерти. Это подбодрило вождя, и он отошел, оказывая помощь другим, возвращая их к жизни.

Сколько стоял я возле Грации? Может, не больше четверти часа, но это время, заполненное переживаниями, показалось мне вечностью. Потом подошли трехноги и перенесли ее в укрытие, которое обогревал радиатор, подобный нашим.

Все складывалось хорошо — буря тоски в моей душе улеглась. Я верил, что Грация оживет, а ее отец поддержал эту надежду, когда снова подошел ко мне.

И все же, когда она, наконец, раскрыла глаза, я на некоторое время точно остолбенел. Словно созвездия вынырнули из прибрежного тумана на берегах озера осенней ночью, а потом будто потоки света полились, как при восходе розового солнца. Нежно-нежно глядела она, словно не понимая, что произошло. Наконец спросила:

— Враги уничтожены, раз вы возле меня?

— Да, их прогнали прочь!

И радость залучилась, словно ароматом с цветущих берегов обдала меня. Переживания Грации переходили в форму жестов, мягких, почти незаметных жестов, что создавало непосредственную связь между нами. Потом пауза, мы бы сказали — тишина, мы, которые используют слова. Что-то невысказываемое пролетело, какие-то таинственные крылья подсознательной жизни. Потом жесты:

— Какое счастье, что я вижу вас теперь возле себя! Вы словно вернули мне жизнь! Такое счастье, что вы и не поймете!

И, когда я понял эти слова, какое-то незнакомое еще вдохновение охватило меня.

— Я тоже, — сказал я, — я тоже счастлив! Мне так хорошо, как в пору моего детства!

Прильнув плечом к моему плечу, Грация рукой нежно обвила мне шею. И тогда, казалось, я пережил что-то высшее над тем, что известно людям.

В этот миг пришел Антуан, а с ним и вождь.

— Все нормально, — сказал вождь. — Сегодня вечером она, видимо, совсем будет здорова.

Антуан и я смотрели на него, не понимая, в чем дело.

— Она сейчас еще больна, — объяснил он.

Вождь оказался прав. Только на другой день Грация почувствовала себя уже совсем хорошо. Я приходил к ней ежедневно. Снова началась война, но на этот раз мы закончили ее быстро.

Во время передышки мы изготавливали новые аппараты защиты. А зная недостаточность инициативы трехногов, мы подробно объяснили им все неполадки, которые могли встретиться, и рассказали, что тогда нужно делать.

Теперь трехноги сами умели изготавливать оружие. Как я уже говорил, их быстрота и точность работы были намного выше людской, и они решили изготовить себе много таких аппаратов, чтобы защитить все свои границы.

— Мы научим и наших соседей делать то, что вы показали, — сказал вождь в тот день, когда уже можно было всему войску вернуться в пещеры. — А они научат других. Таким образом, ваша наука понемногу обеспечит нам защиту от нашествий звероподобных. Звездоплаватели Земли выручили своих братьев!

Проходили дни. Мы познакомились еще и с другими группами трехногов и на широкой равнине изготовили светящиеся фигуры, такие большие и яркие, что их было видно с Земли.

В первую же ночь мы послали световой сигнал системой длинных и коротких отблесков, которую открыл Морзе — изобретатель прошлого столетия. Система эта была настолько проста, что можно было высказывать все, доступное слову.

Нас сразу приняли и поняли. Скоро мы получили новости — десять радиостанций ответили нам. Антуан и Жан получили «межпланетные радиовесточки» от своих родственников, а я — от приятелей, так как моих близких уже не было в живых. Наше путешествие вызвало целую бурю восторга на Земле. Газеты описывали его, как самое выдающееся событие века, а некоторые — как чрезвычайнейшее дело во всей истории рода человеческого…

Я же чувствовал еще большую тягу к Грации. Виделся с ней ежедневно, и целые часы мы проводили вместе. В чувствах наших я замечал столько необычного, что боялся даже уяснить их суть.

Как объяснить эти удивительные волны, эти прекрасные содрогания всего естества? Ничего подобного я не переживал в моей невеселой жизни. Я не допускал и мысли, что это могла быть любовь в людском понимании. Во мне полностью угасло наше людское похотливое чувство, а если бы оно и проснулось, то у Грации, я думаю, вызвало бы только обиду, а мне было бы стыдно.

Каждый раз во время легчайшего прикосновения к ее телу я ощущал какое-то обожание, какое-то необычайно сладкое чувство, такое же, как в тот день, когда к Грации вернулась жизнь.

А может, это и есть настоящая любовь? А если это так, то она так же далека от человеческой любви, как Грация от наших женщин. Так как словами это передать было невозможно, да и Грация, без сомнения, не поняла бы, то и я переживал все молча. Как счастливые тени блуждали мы по лесам, по берегам Молчаливых озер, по подземным пустотам…

Однажды мы пришли в просторную пещеру, где зеленоватое сияние выходило из глубины и разливалось по стенам. Там, на камнях, была записана легенда про Марс, про то время, когда на нем появились первые живые существа.

Мы сели на миллионолетнем камне — когда-то это была колония множества маленьких существ — моллюсков, а теперь их остатки превратились в громадную глыбу ракушечника.

И там, до боли ясно, я почувствовал, что Грация для меня дороже всего на свете, и что я не могу сдержать себя и должен высказать ей это.

Марсианка затрепетала, словно листок на дереве от ветра, необычайным сиянием вспыхнули очи, голова тихо опустилась мне на плечо, и тогда… Только как мне описать это?

То были объятия, такие же чистые, как объятия матери, когда она лелеет свое дитя. И вся минувшая жизнь показалась мне такой убогой, все ее скоротечные утехи: и запахи гор, и бодрые рассветы молодых лет, и загадочные тени сумерек, и все сказки про женщину, сложенные в течение тысячелетий, и сама женщина тех лет, когда я ее считал высшим существом и ее любовь счастьем… — все это осталось где-то далеко-далеко. Все пропало в этот миг чуда — зарождения новой жизни!

Когда набиралась эта книга, мы узнали, что звездолет совершил второй перелет, и наши разведчики снова встретили друзей — марсиан. Вскоре выйдет другая книга, где сообщаются наблюдения и научные открытия наших исследователей, а затем будет описан другой перелет, на сей раз — самих марсиан.

Как мы и обещали, мы представляем нашим читателям новую рукопись Жака Лаверанда о втором путешествии на Марс. О новых открытиях, которые по возвращении астронавтов на Землю потрясли нашу науку, не только дав толчок развитию ряда наук, но и произвели поистине научную революцию, открыв для человека всю Вселенную…

Вновь я, Жак Лаверанд, берусь за перо, скорее поступая так не по велению сердца, а по необходимости, дабы скоротать однообразные дни полета. Хотя сложно отсчитывать дни в эфирной пустоте, где нет ни восходов, ни закатов, а лишь однообразная чернота, усеянная одинокими огоньками далеких звезд.

Наш корабль из алюминита скользит в безграничной пустоте межпланетного пространства, вновь неся на Марс, на эту удивительную планету, побывав на которой однажды, хочется вернуться, даже если отбросить всевозможную лирику и гордое чувство первопроходца, впервые ступившего на поверхность иной планеты, хотя бы затем, чтобы разгадать удивительные тайны, которые таит в себе мир бога войны, те тайны, от разрешения которых нам пришлось отказаться во время первого нашего полета на эту удивительную, такую близкую к Земле и все же такую далекую от нас планету.

Когда мы впервые отправились в межпланетное путешествие, мы были сильно ограничены в ресурсах, да и время пребывания на Марсе диктовал нам не разумный смысл, а количество припасов, что мы захватили с собой, и небесная механика, которая, на короткий срок сведя наши планеты, тут же приложила все свои силы, чтоб растащить их в разные стороны как можно дальше друг от друга. В этот же раз мы не связаны ни тем, ни другим. Наш корабль «Урания» был много больше того судна, на которым мы впервые побывали на Марсе. И кроме необходимого вооружения (мы учли наши встречи со звероподобными), мы, я имею в виду нашу прежнюю отважную троицу, прихватили ещё и двух спутников, превратив наше мероприятие в поистине событие международного масштаба. В этот раз на Красную планету с нами отправились представитель новой Русской республики Иван Тургеньев а также австриец Бурхард Гесс.

Прежде чем начать вести хронику Второй Марсианской экспедиции, мне непременно нужно упомянуть о встрече в одной из парижских кондитерских, где, созерцая через огромную витрину Эйфелеву башню — то новое чудо света, и потягивая ароматный алжирский кофе с горячими круассанами, так легко строить радужные замыслы, предаваясь грезам о грядущем, которое вот-вот должно захлестнуть нас валом научных достижений и открытий.

Однако в этот вечер мы вовсе не мечтали, а сидели, опустив головы и предаваясь самым печальным размышлениям, так как в этот день Французская академия наук отказала нам в финансировании Второй Марсианская экспедиции. И это после невероятного успеха нашего первого путешествия!

Несмотря на все наши заслуги и научный интерес к исследованию Марса, международная обстановка складывалась таким образом, что Франция не могла выделить нам средств для строительства «Урании», которая к тому времени уже была заложена на одной из марсельских верфей, которые, хоть и были предназначены для постройки морских кораблей, более всего подходили и для создания судна для межпланетных путешествий. Так что в тот вечер нам казалось, что всё погибло, и, понурившись, мы пили кофе, обильно приправленное бренди, пытаясь придумать, где взять денег для предстоящего путешествия.

На улице шел дождь. Низкие облака царапали животы о шпиль Эйфелевой башни. Погода ничуть не прибавляла нам оптимизма.

Неожиданно в кондитерскую зашла странная парочка, явно иностранцы. Один — широкоплечий, бородатый, черноволосый, с длинными вьющимися волосами и в атласной рубахе навыпуск со стоячим воротником, поверх которой была суконная жилетка; второй — тощий, с усиками-соплями, в военном френче без погон, поблескивавший моноклем. И если первого можно было бы принять то ли за цыгана, то ли за еврея, второй, без сомнения, был дворянином военного воспитания.

Странная парочка сразу приковала все наше внимание. А когда, переговорив с официантом и отряхиваясь, они направились к нашему столику, нашему удивлению не было границ.

— Господин Лаверанд? — начал цыган.

Я кивнул, после чего незнакомцы представились, и оказалось, что «австриец» — Бурхард Гесс — известный химик, прославившийся своими удивительными работами в химии и физике, а так же один из создателей химического оружия, снискавшего столь печальную славу на полях сражений в Европе. «Цыган» же оказался знаменитым русским купцом-исследователем Иваном Тургеньевым, эмиссаром новой власти, которая ныне воцарилась в Российской Империи, комиссаром таинственного правителя земли Русской, «товарища Троцкого».

В тот пасмурный вечер в парижской кондитерской один из наших новых знакомцев предложил нам свои научные знания: разработанное им газовое оружие, которое должно было помочь нам в борьбе со звероподобными, а также позволило бы перенести часть марсианских находок на Землю для подробного изучения, что невозможно было во время первой экспедиции. Сам же герр Гесс оставлял за собой право публикации всех научных результатов, которые надеялся получить, используя свое экспериментальное оружие, а также изобретенный им удивительный способ упаковки трофеев с помощью газа. Согласно заверениям немца, используя этот способ, корабль смог бы захватить с собой огромное количество трофеев.

Когда же мы попросили объяснить суть его изобретения, чтобы по достоинству оценить его пригодность для нашего предприятия, герр Гесс рассказал нам следующее:

— Вы все, конечно, знаете, что всё в нашей Вселенной состоит из молекул, а эти молекулы прилегают друг к другу не вплотную. Да и сами микрочастицы, из которых состоят молекулы, крошечные по сравнению с пустотой, которая их разделяет. Естественно, сразу возникает мысль о том, что подобную молекулу можно сжать в несколько сотен раз до крошечного размера, уменьшая расстояние между частицами внутри молекулы. Но сделать подобное механически невозможно. Так вот я изобрел некий газ, состоящий из микромолекул, который может просочиться внутрь практически любой молекулы, будь то металл или камень, полностью заполнив межмолекулярное пространство между частицами. В то же время этот газ обладает свойствами любого обычного газа, и мы можем сжать его или, переведя из одного физического состояния в другое, вовсе перевести в жидкое и кристаллообразное состояние. При этом уменьшится объем, который занимает данный газ, но, так как он вытеснит весь эфир из внутримолекулярного пространства, это пространство уменьшится пропорционально с изменением объема газа, а соответственно уменьшится объем предмета, который мы накачали газом. И наоборот, стоит нам вновь привести мой газ в газообразное состояние, предмет, на который вы воздействуете, приобретет прежний размер. Представьте себе: вы закачиваете газ в камни одной из египетских пирамид, потом воздействуете на неё особым лучом, превращающий газ в твердое вещество, и пирамида сжимается до размера спичечного коробка… Таким образом, мы можем уменьшить целые храмы, а потом без особого труда переместить их с Марса на Землю, где можно будет вновь их увеличить и изучить без спешки.

— А вес? Ведь вес при подобной операции только увеличится? Соответственно, если мы попытаемся… — начал было Антуан Лург.

Но господин Гесс не дал ему закончить:

— Вы не учитываете веса вытесненного эфира? Даже в самых плотных металлах частицы молекул несоизмеримо малы в сравнении с эфирным пространством, разделяющим их. В чем-то они похожи на планеты нашей звездной системы. Мы имеем ядро, вокруг которого вращаются другие частицы, и расстояние между ними в соответствующей пропорции сопоставимо с расстоянием между Солнцем и другими планетами. И посему вес самих частиц несоизмеримо мал в сравнении с весом эфира… — Дальше господин Гесс и Антуан пустились в обсуждение научных деталей, которые мне и Жану Ковалю были неясны.

Русский же объявил, что, узнав о наших финансовых проблемах, Советское правительство решило помочь братскому французскому народу и профинансировать экспедицию. Однако не безвозмездно. Цена такой помощи — треть украшений и произведений искусства, а также драгоценных металлов, добытых экспедицией. Памятуя о новом способе австрийский «упаковки», господин Тургеньев рассчитывал на невероятную прибыль. А новой Советской Республике для индустриализации страны необходимы были средства. Поэтому, вложив мало, они рассчитывали на гигантскую прибыль.

— При правильно расставленных приоритетах и акцентах подобные межпланетные экспедиции должны превратиться в настоящий Клондайк. Ведь вряд ли недра Марса менее плодородны недр Земли. Вы только вспомните первые экспедиции испанцев в Новый Свет. Их галеоны возвращались в Европу, треща от переполнявшего трюмы золота. Но ведь Марс более древняч планета. А это означает что большая часть богатств недр планеты уже добыта, но не покинула пределы планеты.

При этом я почему-то подумал об инках и майя, чьи цивилизации с легкостью смела с шахматной доски истории рука полупьяного, охваченного жаждой крови и ненависти ко всему живому конкистадора. Неужели подобная судьба ждет триподов — коренных жителей Марса, когда на Красную планету хлынет поток авантюристов с Земли? Какая судьба ожидает прекрасную Грацию и её отца?

Я попытался возразить, но Гесс активно вступился за своего друга.

— Вы, Жак слишком переживаете за судьбу так называемых марсиан. Судя по вашим опубликованным дневникам, эти триподы не такие и разумные. Зачем им сокровища их планеты, если они не могут пользоваться ими? Зачем им просторы Красной планеты, если они не могут её использовать должным образом? С другой стороны, мы видим, насколько нищие народы Европы — именно те народы, что несут светоч цивилизации по всему миру…

— Вы что, предлагаете загнать марсиан в гетто, как американцы индейцев? Или перестрелять их на манер Робертса?

— Не стоит впадать в крайности, но марсиане — чуждые нам существа…

Дальше я слушать не стал. Рассуждения австрийца больше всего напомнили бессвязные бормотания националистов, которых порой можно встреть на Ле Габбо.

Кроме того, участие этих двух авантюристов в нашей экспедиции превращало её из «французской» в «международную», а следовательно, наверняка привлекло бы внимание мировой общественности и привлекло бы деньги, так необходимые нам для постройки «Урании».

Мы — я, Антуан и Жан переглянулись. Естественно, мы никогда не задумывались о том, чтобы превращать научную экспедицию в прибыльное предприятие. Сама мысль о чем-то подобном претила нам, но мы стояли перед сложным выбором: отклонить предложение господина Тургеньева — или поступиться собственными принципами…

Может быть, в другое время, при других обстоятельствах мы бы долго раздумывали над столь щедрыми предложениями, но в этот дождливый вечер нам ничего не оставалось, как принять предложение наших новых знакомцев. В противном случае, нам пришлось бы поставить крест на самой идее второго путешествия на Марс.

И вот все препятствия остались позади, и наш новый корабль рванулся в небо, и мы, оставив Землю, устремились к звездам, а точнее, к далекой красной планете, чьи сокровенные тайны нам ещё предстояло разгадать.

За те долгие дни мы близко познакомились с нашими новыми товарищами, людьми своеобразными и по-своему удивительными. Если русский Иван обладал широкой натурой, всегда готов был помочь и подбодрить шуткой порою впадающего в грусть Антуана, то Бурхард, наоборот, был крайне сдержан и замкнут. Он держался несколько особняком, и разговорить его можно было, только если начать разговор относительно его научных теорий. Порой Иван или Жан специально начинали возражать ему, и тогда господин Гесс пускался в пространственную лекцию по химии. В такие моменты глаза его начинали сверкать, и он, по выражению Ивана, превращался в настоящего рыцаря науки. Кроме того, он считал, что только австрийцы, или кто-то из германских народов, мог познать все тайны Вселенной именно потому, что им присуща аккуратность и пунктуальность, напрочь отсутствующая у других народов. Жан был с ним принципиально не согласен, и порой они затевали долгие споры, которые помогали нам скоротать часы вынужденного бездействия на борту корабля.

Однако нельзя было сказать, что мы и вовсе ничего не делали. Находясь в самом сердце эфирного моря, мы много времени проводили за телескопом, наблюдая небесные светила без атмосферного занавеса. Но, к сожалению, на борту был только один телескоп — проектируя «Уранию», мы совершенно не подумали, собственном досуге. При постройке межпланетного судна мы были так заняты, что мысль о том, как мы станем проводить досуг, нам даже в голову не приходила. В итоге мы разбили сутки — ввиду отсутствия природной смены дня и ночи на борту, мы вынуждены были ориентироваться по моему швейцарскому хронометру — на пять частей, и по очереди дежурили у телескопа, проводя астрономические наблюдения, многие из которых просто невозможны с поверхности Земли.

Кроме того, Гесс с Антуаном составили предварительный список опытов, которые собирались проделать по прибытии на Красную планету. И в первую очередь они решили посетить Фобос и Деймос — эти удивительные спутники Красной планеты.

А Иван рассказывал нам о новой идеи мироустройства, который пытается воплотить его народ. Но политические разговоры меня не особо интересовали, однако, когда он заговорил о новых научных направления, получивших широкое распространение в России и даже породивших новую науку Магаполисманию, я стал внимательно прислушиваться к каждому его слову.

— Всем известно, что если человека лишить солнечного света, то он зачахнет, станет болеть, а потом и вовсе умрет. А все из-за того, что свет содержит энергетические лучи, которые необходимы любому живому организму. Это доказал один из столпов российской науки академик Владимир Воробьев. Также в одной из своих работ он объявил, что энергетические лучи падают на Землю неравномерно. Где-то они заливают Землю тропическим дождем, а где-то энергетика минимальна. Кстати, служители всевозможных культов, в том числе и Русская церковь, испокон веков использовала это, строя свои храмы в тех местах, где на Землю лились наиболее мощные потоки. Теперь же, когда все культовые здания перешли во владения народа, мы можем использовать храмы — сосредоточение энергий — более оптимально, например, расположить в них больницы, или устроить народные клубы… — Дальше Иван пустился в пространные рассуждения о пользе его веры, словно хотел завербовать нас, превратив в коммунаров. Однако, когда его рассуждения с политической подоплекой подошли к концу, я вновь начал внимательно слушать, потому что от политики Иван вновь перешел к науке. — Используя достижения Воробьева, Российская Академия наук заложила основу новой науки, получившей фантастическое название «Мегаполисмания».

— И какое отношение это наука имеет к энергетическим потокам? — удивился Жан Коваль. — Судя по названию, это нечто, связанное с большими городами.

— Совершенно верно, — согласился русский. — Я забыл сказать, что каждый предмет, на который падают энергетические лучи, часть энергии пропускает, часть задерживает или впитывает. А раз так, то всегда можно рассчитать энергетическую емкость как живых, так и неживых предметов. Но оставим в стороне живые организмы, рассмотрим неживые. Можем ли мы каким-то образом заставить работать эти энергетические потоки во благо человека? Можем, если правильно перенаправим их и распределим таким образом, чтобы люди большую часть времени находились внутри этих потоков. Тогда и разум академика будет работать эффективнее и рабочий, сможет перевыполнить норму…

Так вот новая наука, которую превозносил русский, занималась тем, чтобы перестроить города согласно новому плану, с тем чтобы сами улицы стали генераторами и батареями энергии… И если Жан с интересом слушал эти научные измышления, то Антуан Лург отмахнулся от Ивана с его теориями, сказал, что все это околонаучная чепуха…

Я же в «ночь» после этой лекции Ивана долго не мог уснуть. Мое воображение рисовало мне огромные, чистые, светлые города. Удивительной архитектуры, которые когда-нибудь заменят наши каменные джунгли. Огромные проспекты, широкие, как Сена, высокие сверкающие дома, устремленные в небо, словно наши помыслы.

И в таких городах будут жить люди будущего, люди-творцы, все устремления которых будут направлены не на поиски пищи и крова, а на творение во имя человечества. Они сделают удивительные открытия, покорят океаны и просторы эфира. Создадут удивительные произведения искусства, которые затмят все, что ранее было создано человечеством.

Да, именно таким должно стать будущее Земли.

Шли дни. Мы вели наблюдения, читали. Строили планы. Спорили, в ожидании того, когда же наконец мы вновь ступим на поверхность Красной планеты, встретим своих друзей: великого вождя трехногов Непобедимого и его прекрасную дочь Грацию. Однако, прежде чем случилась долгожданная встреча, нам предстояло ужасное приключение, которое едва ли на закончилось трагически.

«Урания» опустилась на Фобос. Её могучие опоры зарылись в серую пыль спутника Марса.

На выход отправились Иван и я. Однако нам пришлось попотеть, прежде чем нога Ивана ступила на поверхность этой крошечной планеты. Мы — первооткрыватели Марса — решили предоставить честь первыми ступить на поверхность иной планеты нашим новым спутникам — Гессу и Тургеньеву. Один должен был стать первопроходцем на Фобосе, второй — на Деймосе. Они первыми шагнут на поверхность спутников Красной планеты. Наши новые товарищи бросили жребий на спичках, и Ивану досталась длинная спичка — Фобос, а Бурхарду — короткая — Деймос.

Но вот чего мы не предусмотрели, так это размеров нашего нового друга. Русский был выше и толще любого из нас, и, несмотря на то, что костюмы наши для выхода в космос были алюминитовыми и могли растягиваться до определенного предела, мы с трудом натянули один из них на Ивана. При этом наш русский друг сильно опасался, как бы алюминитовый костюм не разъехался на нем, если он невзначай лишком резко повернется или слишком широко шагнет.

Однако настоящие проблемы начались, когда мы попытались одеть на Ивана кислородный шлем. Оказалось, что это совершенно невозможно, так как нам мешала огромная окладистая борода нашего друга.

Мы пытались приноровиться так и этак. Через полчаса безуспешных попыток, Жан принес огромные ножницы по металлу. Одно быстрое движение — и большая часть бороды, которой так гордился Иван, упала на пол.

В тот же миг наш друг замер от неожиданности, и глаза его округлились от ужаса. Он страшно расстроился потерей своей бороды, чуть не бросился с кулаками на Жана, и нам стоило огромного труда успокоить его…

Но вот все препятствия были устранены, и Иван, спустившись по металлической лестнице, спустился из люка на поверхность Фобоса.

Эта планета была много меньше Земли, и, как и предсказывали наши астрономы, человек тут весил гораздо меньше — каждый шаг превращался в огромный прыжок, а близкий горизонт создавал странное ощущение. В какой-то момент мне показалось, что я — маленький муравей, оказавшийся на поверхности огромного каменного шара.

— Я чувствую себя Колумбом, впервые ступившим на неведомый континент, — сообщил по радио Иван Тургеньев, остановившись неподалеку от корабля.

— Скорее уж Ермаком, ступившим на правый берег Иртыша, — заметил Гесс.

— Бессмысленно втыкать флаги в эту землю. Тут нет ветра, и флаги не станут играть на ветру, прославляя отвагу тех, кто отважился совершить это путешествие и ступить на новую землю. Но прежде чем заняться научными изысканиями, а потом покинуть этот клочок суши в бескрайнем океане эфира, я хотел бы оглядеться. Что скрывается за теми пиками? — и Иван ткнул рукой в сторону невысокого горного хребта, возвышающегося неподалеку от места посадки «Урании».

— Это может быть опасно, — возразил я.

— Но тогда мы увидим, что находится вокруг. Повсюду ли на этой крошечной планете столь мрачный и унылый пейзаж.

Мы ещё какое-то время спорили, потому что восхождение на неведомые высоты, пусть даже не слишком большие, было сопряжено с большой опасностью. Не привыкшие к своему новому весу, любой из нас и на ровном месте мог совершить неосторожный шаг, который мог привести к неприятным последствиям. Тем не менее перспектива взглянуть на просторы Фобоса сверху была очень соблазнительной, и мы с Иваном решили рискнуть.

Несмотря на то, что мы могли совершать прыжки как на огромное расстояние в длину, так и в высоту, подъем занял более часа. Потому что двигаться приходилось осторожно. Воздуха на Фобосе нет, и если бы кто-то из нас порвал резиновый костюм, то мы могли бы задохнуться или замерзнуть, так как на поверхности спутника Марса царил страшный холод.

Тем не менее мы добрались до вершины одного из пиков и были поражены открывшейся оттуда картиной.

Первое, что нас удивило более всего, так это близкий горизонт. Ощущение того, что мы находимся на вершине огромного шара стало ещё сильнее. Мы даже не могли говорить, поглощенные удивительной картиной мертвых земель, на фоне которых наша огромная «Урания» казалась не более чем маленькой щепочкой, затерявшейся среди зазубренных кораллов неожиданно обмелевшего моря.

Вокруг возвышались уродливые, острые скалы. Не сглаженные ветрами атмосферы, как на Земле, но изъеденные коррозией времени. Однако вдали мы увидели то, что уж вовсе не ожидали обнаружить на этом мертвом небесном теле.

Вдали, на самом краю пыльной, серой равнины, раскинувшейся по другую сторону скал, на которые мы совершили восхождение, стояло… здание, контурами напоминающее древнегреческий храм, словно по желанию волшебника из тысяча и одной ночи перенесенный сюда из волшебной арабской сказки. С такого расстояния нам было не рассмотреть деталей. Но как могло оказаться подобное сооружение на мертвой планетке, где никогда не было атмосферы?

Когда, вернувшись, мы рассказали об этом своим товарищам, те сильно удивились. Они стали выдвигать одну фантастическую теорию за другой, но ни одна из них даже отдаленно не соответствовала истине.

Через несколько часов после нашего возвращения на корабль, мы были готовы перелететь к храму. Сначала мы хотели отправиться туда пешком, но Бурхард Гесс предложил отправиться к храму на «Урании», потому что наш австрийский друг хотел воспользоваться своим газом и попытаться законсервировать странное сооружение, чтобы потом, по возвращении, можно было бы восстановить его где-нибудь в пустыне на Земле и внимательно изучить. Однако перед тем как «наполнить» стены «храма» волшебным австрийским газом, мы всенепременно решили осмотреть странное сооружение.

На всякий случай оставив Жана Коваля на борту «Урании», (хотя что могло произойти на этой безжизненной планете?), мы вышли из корабля и в первый момент застыли, не в силах ничего произнести, очарованные величием открывшегося перед нами сооружения. Перед нами возвышалась некая странная смесь критских, греческих и римских храмов. Грандиозное сооружение, масштабов которого мы определить не могли. Однако, в отличие от любого земного храма, от этого строения веяло древностью, и за изъеденной коррозией оболочкой с трудом угадывались контуры благородных колонн и величественного портика.

Первым молчание прервал Бурхард, и слова его озадачили нас, окончательно поставив в тупик и заинтриговав.

— Интересно, что вызвало такую сильную коррозию камня. Ведь тут нет атмосферы, а значит, нет ни разрушительных ветров, ни потоков воды, которая вымывала бы частицы породы.

Иван осторожно подошел к ближайшей каменной породе и долго вглядывался в изъеденную поверхность.

— Такое впечатление, что по этому фасаду долгое время кто-то вел огонь из оружия самого различного калибра.

— Абсурд! — фыркнул немец.

Однако тут взял слово Антуан Лург:

— Все вы, без сомнения, знаете, что между Марсом и Юпитером находится пояс астероидов — множество мелких планет и обломков, которые, по мнению многих астрономов, являются обломками планета, которая находилась между Марсом и Юпитером, но по какой-то неведомой причине развалилась на части. И спутники Марса, всего лишь огромные обломки этой планеты, на которой тоже жили разумные существа, которые как люди или трехноги, любили и воевали, а потом в результате страшной войны уничтожили свою обитель…

Но, как мы вскоре убедились, он был не прав, но только отчасти.

Мы осмотрели искрошенный камень, но так и не смогли определить истинной причины ужасной коррозии. Язвы на камне и в самом деле напоминали следы пуль. Иван, пытаясь получить подтверждение своей гипотезы, достал нож и стал ковырять камень в надежде обнаружить хоть один снаряд из тех, что искрошили фасад здания. Однако ему так ничего и не удалось обнаружить.

И пока Иван возился с одной из колонн, мы втроем зажгли электрические фонари и осторожно вступили под темные своды, где, судя по всему, много тысяч лет не ступала нога ни одного разумного существа.

Лучи наших фонарей с трудом рассеивали тьму внутри храма. Тут не было атмосферы, свет не рассеивался, и фонари в наших руках выбрасывали яркие лучи света, отчего тьма вокруг казалась ещё чернее. Лучи света вырывали из тьмы какие-то образования, похожие на скульптуры, какие-то барельефы, резную вязь на стенах, которые могли оказаться письменами неведомого народа.

У дальней стены зала возвышалась фигура — ужасное существо восседало то ли на троне, то ли на изукрашенном резьбой табурете. Создание отчасти напоминало человека. У него была голова и пара рук, однако остальная часть тела была скрыта одеждами, изваянными из камня, так что невозможно было сказать, человек это или триног. Голова его была изваяна столь грубо, что, глядя на неё, невозможно было сказать что-то определенное, однако все мы склонились к единому мнению, что это никак не мог быть человек, так как в чертах его лица было что-то неуловимо неправильное, что делало скульптуру не просто нечеловеческой, а отвратительной, противной самому нашему естеству.

А перед этой отвратительной скульптурой возвышался огромный прямоугольный камень, больше всего напоминавший алтарь. Так что выходило так, что наша первоначальная догадка оказалась правдой, и странное сооружение впрямь было храмом, где много эонов назад неведомые существа поклонялись неведомым богам.

Бурхард, видимо, с трудом преодолевая отвращение, подошел к алтарю.

— Вы только посмотрите! — с изумлением воскликнул он. — Он же серебряный.

Мы тут же последовали за отважным немцем и остановились, с удивлением рассматривая огромный слиток серебра, который по краю был отделан орнаментом драгоценных камней.

— Не стоит говорить об этом Ивану, — продолжал Бурхард. — Он человек меркантильный, сразу начнет высчитывать прибыль и не отстанет от нас, пока не обыщет все это сооружение на предмет сокровищ.

— Да, — согласился Лург. — Не стоит пока рассказывать Ивану об этом «алтаре». Все равно мы решили забрать этот храм с собой. А на Земле, вернув ему нормальный размер, мы с помощью опытных археологов наверняка разгадаем все загадки этого сооружения и узнаем, кто же это сидит перед нами.

Я согласно кивнул.

После этого мы поспешно покинули храм.

Иван снаружи все еще пытался отыскать «пули», и на его вопрос, что там внутри и не нашли ли мы горы сокровищ, мы заверили его, что внутри всего лишь огромная статуя невесть кого, и что стоит поспешить, так как Марс ждет нас, а ведь мы ещё собирались посетить второй спутник Марса.

Не спеша мы выгрузили оборудование Бурхарда. Соединив между собой с десяток деталей, он соорудил нечто, напоминающее небольшую пушку, ствол которой больше всего напоминал гигантскую швейную иглу. Потом он подсоединил, можно сказать, зарядил, свое оружие баллоном своего «волшебного» газа. Прицелившись в древний храм, немец долго крутил какие-то колесики, передвигал регуляторы, готовя свой аппарат к работе. А потом глубоко вздохнув — его вздох эхом отозвался у нас в шлемах, он надавил на ручки, больше напоминающие гашетки пулемета.

В первый момент ничего не произошло. Я даже подумал, что оборудование немца дало осечку. Храм не шелохнулся. Прошла минута, другая, а потом словно плавная рябь пробежала по камню. Такое явление иногда можно наблюдать в пустыне, когда горячий воздух дрожит над раскаленными дюнами. Только вот тут никакого воздуха не было. А потом земля содрогнулась у нас под ногами, пыль взвилась вверх от страшных сил, которые буквально разрывали поверхность планеты, вырывая из неё храм и фундамент, на котором он стоял. Вот храм стал быстро уменьшаться в размерах. Больше всего это напоминало волшебство. Несколько минут — и храм превратился в небольшую игрушку, стоящую в пыли, а на том месте, где он раньше стоял, темнела огромная воронка.

Бурхард отключил аппарат и решительным шагом подошел к крошечному сооружению. Он попытался приподнять наш трофей, но тот оказался слишком тяжелым, и нам пришлось поспешить на помощь товарищу. Через полчаса таинственное сооружение, превратившееся в кукольную игрушку, покоилось в трюме «Урании».

На месте храма осталась огромная яма с ровными краями. Со стороны могло показаться, что кто-то вжал, а потом убрал с поверхности Фобоса огромный мяч.

Прежде чем окончательно вернуться на «Уранию», мы вчетвером собрались на краю этой рукотворной ямы, чтобы последний раз взглянуть на то место, где многие эоны возвышался храм неведомым богам, возведенный неизвестными существами, которые, с одной стороны, так походили на людей, но с другой, судя по всему, очень отличались от них.

И тут Иван указал на какую-то точку в противоположном склоне ямы.

— Посмотрите! Похоже мы забрали храм, но не весь… Проследив за его взглядом, я с удивлением воскликнул:

— В самом деле, там вход в подземелье.

Выходит, когда Бурхард пустил газ, и тот, согласно настройке приборов, заполнил указанную сферу эфира, куда входил храм и часть земли, на которой он стоял, он не захватил подземелий, которые, видимо, уходили в самое сердце Фобоса.

Теперь же перед нами в стене этой рукотворной ямы зияло отверстие — вход в подземелья. И не успели мы принять какое-то решение, как Иван спрыгнул в яму и отправился ко входу в подземный коридор.

— Там наверняка сокрыто что-то интересное, — пробормотал он себе под нос, но при этом достаточно громко, чтобы мы смогли хорошенько расслышать его слова.

Разом переглянувшись, мы готовы уже были броситься следом за Иваном, когда у самых ног Бурхарда взметнулся песчаный фонтанчик, и земля вновь дрогнула у нас под ногами, а потом еще и еще.

И тут страшный удар швырнул Антуана в пыль нам под ноги. Его резиновый костюм вздулся и опал. В разные стороны брызнули пузырьки крови.

Я отреагировал моментально, я бросился к товарищу и зажал руками дыру в рукаве скафандра. Земля у нас под ногами продолжала трястись. Фонтанчики пыли вздымались слева и справа, словно кто-то вел беглый огонь по равнине…

И тут меня пронзила догадка. Я понял, что происходит и отчего стены древнего храма казались обстрелянными неведомыми врагами.

Мы попали под метеоритный дождь.

Ладно Тургеньев и Гесс, но как могли мы, опытные астронавты, совершившие путешествие на Марс, забыть о самой страшной опасности, которая поджидала космических путешественников — метеоритном дожде.

Мелкие камешки, несущиеся в эфире, порой разгоняясь до скорости орудийных снарядов, часто обрушиваются на крупные космические тела. На Земле нам они не грозят, так как редкий камешек долетит до поверхности — большая их часть, раскалившись, сгорает в верхних слоях атмосферы, но иногда влюбленные загадывают желание, глядя на одинокую, падающую с неба «звезду».

Однако на планетах, лишенных атмосферы, таких как Фобос, метеоры представляют собой смертельную угрозу. И если броня нашего космического корабля достаточно крепка, чтобы выдержать удар космического снаряда, то что говорить о резиновых скафандрах! А ведь стоит такому снаряду всего лишь порвать скафандр, человек может умереть от потери кислорода…

Поэтому первое, что я сделал: это сорвал с пояса моток веревки и крепко-накрепко перетянул руку товарища выше разрыва, потом, потянувшись к вентилю кислородного баллона за спиной Антуана, прибавил кислорода. Сквозь прозрачное переднее стекло шлема я увидел, как к лицу моего товарища прилила кровь.

Тем временем Бурхард тоже времени даром не терял. Повернувшись к своему аппарату, который мы ещё не успели загрузить обратно на «Уранию», он отломил от него несколько деталей и, прикрываясь этой грудой металлолома, как зонтиком, вернулся к нам и встал, прикрывая и себя, и нас.

— Как он? — спросил Бурхард.

— Антуан жив…

— Тогда поспешим… — он оборвал речь на полуслове, так как тут и ему и мне в голову пришла одна и та же мысль: «Где Иван?»

Мы разом повернулись в сторону ямы, но Ивана нигде не было, и тут в наушниках шлемов, пробиваясь через треск помех, зазвучал его приглушенный голос:

— Бегите на корабль. За меня не бойтесь, я спрятался в подземелье, ухожу подальше от входа… — тут голос его окончательно смолк.

Иван в безопасности. Теперь нам медлить не следовало. Я подхватил за плечи Антуана, и мы попятились к «Урании», стараясь двигаться как можно скорее. Бурхард прикрывал нас своим импровизированным щитом. Правда, эта защита оказалась не так уж и хороша. Один из метеоров так сильно ударил в щит Бурхарда, что немец покачнулся, едва устояв на ногах. И тут же второй астероид ударил ногу Антуана, которая лишь на мгновение высунулась из-под импровизированного щита. Правда, в этот раз мой товарищ отделался всего лишь легкой царапиной, но костюм его теперь был разодран и на ноге, и нам пришлось еще раз останавливаться, чтобы я перетянул скафандр у него на ноге, чтобы остановить потерю воздуха.

В итоге мы с трудом добрались до нашего корабля.

Метеоритный дождь к тому времени превратился в настоящий ливень, но мы успели укрыться за стенами из алюминита, которому подобные удары были не страшны. Перед тем как залезть в люк нашего корабля, Бурхард с тоской вздохнул и отшвырнул уже ни на что негодные обломки своей машины.

Лишь когда внешний люк закрылся и каюта наполнилась воздухом, мы с Бурхардом сняли шлемы и вздохнули с облегчением, после чего занялись раненым. Пока Бурхард занимался застежками костюма, я снял с Антуана шлем.

В это время внутренний люк открылся, и на пороге с аптечкой в руке появился Жан Коваль. Мы тут же сделали нашему другу инъекцию обезболивающего, потом, срезав с руки остатки скафандра наложили шину на раздробленную руку.

И тут, складывая остатки скафандра Антуана Лурга, я замер от ужасной мысли: «У нас в баллонах было воздуха часа на три. И, без сомнения, часа два, а то и больше мы провели, изучая храм, уменьшая его, а потом перегружая в трюм “Урании”…» В ужасе я подскочил к иллюминатору и выглянул наружу. Тут и там по всей равнине поднимались фонтанчики вздыбленной пыли — метеоритный дождь и не думал прекращаться. Выйти наружу было равносильно самоубийству. Опустив руки, я повернулся к своим товарищам.

— Боюсь, мы ничем не сможем помочь Ивану, — с тяжким вздохом проговорил Бурхард, словно прочитав мои мысли.

Те часы показались нам настоящим адом. Наш товарищ остался где-то там, и у него кончается кислород. А из-за метеоритного дождя наружу не выбраться.

Бурхард предложил попробовать собрать щит, чтобы, прикрываясь им, добраться до подземного тоннеля. Но на это, во-первых не было времени, во-вторых, для того чтобы создать щит, который смог бы выдержать удары метеоритов, требовалось время, а его у нас как раз и не было. И ещё, то что мы, прикрываясь обломками машины Бурхарда, смогли добраться до «Урании», само по себе было чудом. Нам очень повезло.

Единственный вариант — вновь поднять наш корабль и сесть рядом с выходом из подземелья. Другого варианта не было. Но на то, чтобы запустить двигатели, нам тоже нужно было время, пусть немного, но нужно…

В итоге мы с Жаном заняли место за пультом управления.

Антуан по-прежнему был без сознания, видно, ему и в самом деле крепко досталось.

Однако перенести корабль на такое малое расстояние оказалось не так просто. Тут требовалось настоящее мастерство пилотов. Потому что метеоры били в корабль, и если пробить или даже повредить оболочку из алюминита они не могли, то от вибрации ударов спасения не было: корабль трясло так, словно мы стояли на зыбкой палубе парусника во время бури.

Однако нам все же удалось задуманное, и, посадив корабль на дно ямы, где прежде стоял храм, мы бросились к люку, но представьте весь охвативший нас ужас и разочарование, когда мы увидели, что туннель, в котором скрылся Иван, обрушился.

И хоть мы не так хорошо знали этого огромного, добродушного великана, помешанного на создании Нового мира, слезы навернулись у нас на глазах. А Бурхард, друг Ивана выскочил и под прикрытием корабля добежал до того места, где раньше был туннель. Он опустился на колени и принялся копать, призывая Ивана по радио…

Однако все было напрасно.

Вскоре метеоритный дождь прекратился. Мы присоединились к Бурхарду, принесли лопаты, попытались раскопать туннель, чтобы хотя бы забрать тело нашего друга, но так ничего и не добились. Стоило нам вычерпать несколько лопат серой пыли, как новые потоки, стекающие по стенкам ямы, засыпали ход. В итоге выбившись из сил, мы оставили это бессмысленное, бесполезное занятие.

Бурхард сбегал на корабль и принес Библию. И хоть мы все были атеистами, мы с полчаса стояли на том месте, где раньше темнело отверстие подземного хода, в то время как немец бормотал священные строки над могилой нашего товарища.

Похоже, высадка на Фобос, которую мы считали разминочной прогулкой перед Марсом, закончилась настоящей катастрофой. Один из нас погиб, второй был ранен, и пока непонятно было, насколько сильно он пострадал, скорее от разгерметизации скафандра, чем от раны на руке, хотя в гипсе ему походить придется. Кроме того, мы потеряли машину Бурхарда. А посему трофеев, если не считать злополучного храма, больше не будет. Но тогда мы о трофеях не думали. Погиб один из наших товарищей…

В этот вечер мы по большей части мы сидели молча, каждый пытался свыкнуться с потерей.

Кроме того, в тот день мы решили не лететь на Деймос. Слишком велик был наш страх перед метеоритным ливнем. Однако мы решили свершить круг почета, несколько раз облетев крошечную планету, отдавая дань нашему другу, который навсегда остался погребенным в недрах этой планеты.

В этот раз пилотировать взялся Жан, а я устроился у смотрового окна.

Каково же было мое удивление, когда, делая второй круг над Фобосом, на его обратной стороне, отвернувшей свой лик от Марса, я заметил странные вспышки. Вскрикнув, я прижался лицом к стеклу. Без сомнения, это были вспышки фонарика. Длинные и короткие, они складывались в известный всем сигнал sos.

Сердце мое чуть не выскочило из груди. На несколько секунд я застыл, не в силах повернуться. А потом, когда огонек потух, исчезнув за скалами, я с криком повернулся к своим товарищам.

— Там Иван! Он подает нам какие-то сигналы!

— Но этого быть не может! — воскликнул пораженный Бурхард.

Тем не менее. зайдя на следующий круг, мы не увидели света фонарика. Я до боли вцепился руками в край рамы иллюминатора. Неужели мне показалось? Неужели я принял желаемое за действительное? Неужели я так обманулся? Нет, такого не может быть.

Я попросил Жана сделать ещё один круг… И ещё.

И вот, когда вспыхнувшая было надежда окончательно угасла, я вновь различил огонек среди скал, который, мерцая, подавал недвусмысленный сигнал.

Вскоре огонек погас, но в этот раз со мной был Бурхард, так что сомнений не осталось. Иван каким-то чудом выжил и теперь ждал, когда мы его подберем.

Я дал Жану знак, и тот, развернув корабль, осторожно посадил его на ближайшую пыльную лужайку, и мы, прихватив лишние баллоны с кислородом, поспешили на поиски Ивана, бесстрашно прыгая со скалы на скалу, как заправские гимнасты.

Искать долго не пришлось. Иван ждал нас у каменного домика — очевидно, именно сюда выходил подземный ход. Мы, раскрыв объятия, бросились к нему, но в последний момент остановились как вкопанные. Перед нами был Иван и не Иван одновременно.

Только вот шлема у него на голове не было, а лицо закрывала маска из какого-то то ли мха, то ли губки.

Видя, что мы остановились, Иван затряс головой, потом шагнул к нам навстречу, и только теперь мы различили самое ужасное. Мох, закрывающий лицо Ивана, был живым и шевелился. Это было ужасно. Мы с Жаном разом развернулись и огромными скачками помчались назад к кораблю, а Иван, мгновение выждав, словно давая нам фору, помчался следом за нами, широко расставив руки, так, словно хотел нас схватить в свои чудовищные объятия…

Уже много позже, в кают-компании «Урании», Иван, сняв маску из таинственного мха, рассказал нам историю своего чудесного спасения, прихлебывая «бордо», бутылку которого мы откупорили по такому случаю. Даже Антуан присутствовал. Он к тому времени очнулся, и хотя и чувствовал страшную слабость, все же потребовал, чтобы его тоже перетащили в кают-компанию, чтобы послушать рассказ о чудесном спасении нашего товарища.

Да, забыл сказать, после всего, что случилось, Иван почти не пострадал, если не считать нескольких обмороженных полосок кожи на лице и шее, там, где маска из мха неплотно прилегала к лицу. Кстати, сам мох, после того как Жан с Бурхардом аккуратно сняли его с лица нашего друга, мы упрятали в специальную бутыль. Пусть им займутся ученые биологи на Земле. К тому же после этого Ивану пришлось сбрить остатки своей многострадальной бороды, и теперь, разом помолодев лет на десять, он вовсе не выглядел странным выходцем, а востока. А скорее напоминал разъевшегося бюргера из-под Дрездена. Вполне возможно, эта странная субстанция окажется весьма полезной, особенно при изучении тех мест, где нет воздуха, однако расскажу обо всем по порядку.

— Я тогда помчался сломя голову, не думая ни о чем, — начал Иван свое повествование. — Втиснулся в этот туннель. Хотел было у самого входа остановиться, да ноги сами понесли меня дальше и дальше, пока, споткнувшись, не растянулся в полный рост… Мои мысли смешались. В тот момент я ещё не понял, какие опасности мне грозят. Однако грохот обрушения у меня за спиной привел меня в себя. В первую очередь я попытался сориентироваться. Проверил, целы ли руки и ноги. цел ли скафандр. Казалось, все в порядке, но я находился в полной тьме. С трудом удерживая себя, не давая себе впасть в отчаяние, я начал ощупывать темноту вокруг и вскоре определил, в какую сторону уходит туннель. Но прежде чем последовать по нему, я попробовал разобрать обвал, преградивший мне выход. Увы, мои попытки были совершенно безрезультатны. Однако нельзя сказать, что мне совсем уж не повезло. Пытаясь разобрать завал, я обнаружил свой фонарик — часть стандартной экипировки. Включив его, я огляделся. Да, очевидно, завал мне было не преодолеть, а подземный коридор, сложенным неведомыми строителями много эонов назад, уходил во тьму. Поняв, что выбраться мне не удастся, я решил посмотреть, куда ведет ход. Кроме того, я решил экономить батареи фонарика, поэтому погасил его. решив выбираться на ощупь и фонарик включить только в крайнем случае. Быть может, тут есть второй выход. Развернувшись, я неторопливо побрел в противоположную сторону, ощупывая руками стены и пол всякий раз, перед тем как сделать новый шаг, потому как тьма стояла полная и я совершенно ничего не видел… И несмотря на все предосторожности, в какой-то момент я совершил ошибку. Ошибку, которая могла бы стать роковой, но вместо этого спасла мне жизнь… В какой-то момент пол подо мной подломился, и я со всего маху полетел в темную бездну. Удар был страшен. Стекло шлема разлетелось на куски, а я вырубился, потеряв сознание. Когда я пришел в себя, то в первый миг замер от ужаса, ожидая что вот-вот задохнусь. К тому же лицо мое было залеплено какой-то липкой массой. Однако, что удивительно, я мог дышать, хотя был уверен, что в туннеле нет воздуха.

— Но как такое возможно? — с удивлением воскликнул Жан.

— Я и сам сначала не понял. Растерянный и испуганный, я стал шарить вокруг, и рука моя наткнулась на фонарик, который при падении, видимо, сорвался у меня с пояса. Я сразу же попытался включить его, но по-прежнему царила полная тьма. Я решил, что фонарик испорчен, и сначала хотел выбросить его, но потом сквозь пленку грязи, залепившей мне лицо, я различил странные отблески. Значит, все дело в липкой массе у меня на лице? Я попытался на ощупь определить, что это. Мох? Плесень? Я так и не смог определиться, единственное, что я понял: это удивительное образование каким-то неведомым мне образом генерировало кислород… Когда же я пришел к подобному выводу, надежда вновь разгорелась у меня в груди… Я размазал странную грязь по шлему, постаравшись залить побольше в разбитый шлем, благо этой грязи было много; я сидел в ней и, черпая руками, выплескивал её прямо себе на лицо. Потом я попытался протереть остатки стекол шлема. Наконец, решив, что добился нужного результата, я щелкнул выключателем фонарика… Мне не описать словами то радостное чувство, когда сквозь полупрозрачные, заляпанные грязью осколки, которые ещё держались в металлическом шлеме, мне удалось что-то разглядеть… Я сидел в огромной яме «грязи» посреди огромной пещеры. Однако нужно было спешить. Мне непременно нужно было выбраться из недр этой маленькой планеты и добраться до нашего судна до того, как вы бросите поиски и решите улететь дальше.

— Мы бы не бросили тебя, Иван! — заверил друга Гесс.

Однако русский с сомнением посмотрел на друга.

— Вы должны были давно счесть меня мертвым. Об этой живительной массе вы ничего не знали, а воздух в моем баллоне должен был вскоре закончиться. К тому же, попробовав массу на вкус, я понял, что если смерть от удушья мне в ближайшее время не грозит, то я могу умереть от голода или жажды… Поэтому, стараясь не терять времени, поспешил вперед по каменному коридору, решив выяснить, куда все же ведет тайный ход из храма… Ну, а дальше вы все знаете. Я добрался до выхода из туннеля. Он обрывался нагромождением камней… Может быть, раньше подземный ход и в самом деле куда-то вел, но теперь ход обрывается в хаосе обломков и исковерканных скал. И вновь я отчаялся, потому что к тому времени вы должны были считать меня давным-давно мертвым. И тут я заметил огонек, который, мигая, быстро скользил среди звезд. Это мог быть только наш корабль. В отчаянии я схватился за фонарик и стал посылать сигналы… и мне повезло… Но почему, увидев меня, вы бросились бежать?

Жан потупился, я же решительно ответил:

— Мы испугались… Представьте, навстречу нам выскакивает чудовище в костюме нашего «мертвого» друга, но с ужасной головой…

И тут мы все вместе рассмеялись.

Этот перелет был коротким.

Тем не менее мне было обидно, что в этот исторический момент во время прибытия Второй Земной экспедиции на Марс в рубке управления находились лишь два человека: я — Жак Лаверанд и один из моих верных спутников, Жан Коваль. Третий наш друг, Антуан Лург, хоть и пытался подняться с койки, но так и не нашел в себе достаточно сил, чтобы присутствовать при посадке. Гесс Бурхард, запершись в своей каюте, колдовал над обломками своей газовой уменьшительно-увеличительной машины, что же до Ивана Тургеньева, то он был полностью захвачен изучением странного мха, который спас ему жизнь, одарив живительным кислородом.

После того как мы точно определи место предстоящей посадки, я позвал его в рубку, но он пробурчал через дверь что-то неразборчивое, перемешивая русские, французские слова. Из всего, что он сказал, я понял лишь одно: он на пороге какого-то «величайшего открытия». А Бурхарда я и вовсе побоялся побеспокоить. Когда я подошел к дверям его каюты, то услышал немецкое: «Черт побери!», грохот металла. Определенно, он работал над своим аппаратом…

Вот так и вышло, что на меня и Жана легла вся ответственность посадки. Тем не менее мы легко справились со стоящей перед нами задачей и постарались опустить наш аппарат как можно ближе к подземным жилищам трехногов.

Мы хотели как можно быстрее встретиться с нашими друзьями. Я же много думал о Грации — о встречи с этим удивительным созданием, к которому я определенно чувствовал духовное влечение. Я вспоминал, как мы с ней гуляли в лесу, бродили на берегам озер, Однако после посадки нас — меня и Жака — постигло огромное разочарование, потому что никто не вышел приветствовать нас. И лишь удивительное небесное сияние в вечернем небе встретило нас волшебством марсианских красок.

Я уже описывал это явление в книге о Первой Марсианской экспедиции, так что не стану повторяться, однако должен заметить, что никакими словами не передать красоты этого удивительного феномена природы. Скажу лишь, что в вечер нашего прибытия на Марс игра небесных огней была просто невероятной. Однако, быть может, это нам всего лишь показалось, так как на Земле мы часто грезили, пытаясь мысленно воссоздать великолепие этого зрелища.

Вскоре, несмотря на свою занятость, к нам присоединились Иван и Бурхард, и лишь бедный Антуан остался на своем ложе в ожидании выздоровления. А в тот марсианский вечер мы ни слова не говоря стояли плечом к плечу на земле другой планеты и наслаждались удивительным зрелищем небесных огней Марса — мы, представители далекой Земли, вновь отважившиеся ступить на поверхность иной планеты, чтобы раскрыть её тайны, как в свое время наши предки открывали тайны Земли.

Однако я был встревожен. Не заметить нашего прибытия было невозможно. Но почему же тогда трехноги не вышли нас встречать? Где Грация и её соплеменники?

Вдоволь насладившись небесным зрелищем, я хотел было в тот же час отправиться к марсианам, попробовать отыскать Грацию и узнать, что, собственно, тут происходит, что случилось за время нашего отсутствия на Красной планете?

Однако мои спутники уговорили меня не спешить. Не стоило бродить в марсианской ночи. И хоть во время прошлого посещения этой планеты мы хорошо изучили и животный, и растительный мир Марса, инстинкт подсказывал нам, что во тьме могут таиться опасности, о которых мы и не подозреваем.

В итоге я позволил уговорить себя отправиться на поиски наших друзей на следующее утро. Вместо этого мы занялись изготовлением светящихся фигур, что заняло у нас большую часть ночи, а потом, как и раньше пользуясь азбукой Морзе, послали сообщение на Землю. Мы знали, что множество астрономов постоянно наблюдает за ночной поверхностью Красной планеты в ожидании нашего сообщения. Кратко рассказали мы о своих приключениях на спутнике Марса, подтвердив теорию о том, что спутники планеты бога войны — осколки планеты которая, видимо, существовала на месте нынешнего пояса астероидов.

После я отправился спать — утром мне предстояла долгая прогулка по подземному лабиринту в поисках невесть куда исчезнувших трехногов, в то время как Иван и Бурхард вернулись к своим занятиям, а Жак уселся у радиоприемника, ожидая ответа с Земли.

Утром, собираясь на поиски трехногов, я попросил Жана Коваля сопровождать меня, потому что он много лучше меня не только знал их язык, но и разбирался в различных нюансах их культуры. Он мог бы заметить какой-то знак или след, мимо которого я прошел бы совершенно равнодушно, посчитав естественным образованием или игрой природы.

Подумав о том, что если с нашими друзьями и в самом деле случилась какая-то беда, то они скорее всего спрятались под землей, кроме обычного снаряжения: веревок, электрических фонариков, крюков, какие матросы называют «кошками», мы прихватили с собой две маленькие лопаты и кирку. Если и в самом деле произошло какое-то несчастье, то часть подземных туннелей могла обрушиться, и тогда нам пришлось бы пробиваться сквозь завалы. Кроме того, каждый из нас повесил на пояс здоровенный маузер в деревянной кобуре, которую можно было прищелкнуть к рукояти, в один миг превратив пистолет в подобие американского винчестера. Этим удивительным оружием снабдил нас Бурхард Гесс. Изначально мы хотели вооружить нашу экспедицию, кроме пушек против звероподобных, ручным оружием двух типов. Мы хотели взять с собой винчестеры и револьверы типа кольт. Но австриец убедил нас остановить свой выбор на маузере, как на самом надежном ручном оружии, доказавшем свое превосходство на полях Мировой войны. К тому же маузер мог быть одновременно как ручным оружием для ближнего боя, так и меткой винтовкой, способной поражать врага на значительном расстоянии.

И ещё мы прихватили с собой радиоизлучатели, испускающие лучи Бюссо, — оружие не поражающее, но с помощью которого можно было бы отогнать мелких тварей.

Уходя, мы предупредили Бурхарда и Ивана, чтобы они по очереди оставались на вахте. Нам могла понадобиться помощь, так как мы не знали, с чем столкнемся.

— Не печалься раньше времени, — подбодрил меня мой спутник. — Не думаю, что с Грацией и её соплеменниками произошло какое-то несчастье.

— Но почему они не вышли нас встречать?

— Мы слишком мало знаем о Марсе и его обитателях, — заверил меня Жан. — Погоди, выяснится, что их исчезновение — всего лишь очередное рядовое событие.

Так, болтая о пустяках, мы отправились к ближайшему из известных мне поселений, где располагался один из входов в подземные лабиринты марсиан, которые по большей части жили под землей. Однако и на поверхности имелись поселения, по своей архитектуре напоминавшие древнеримские города. И все же с первого взгляда можно было определить, что это творения иной цивилизации. Кроме того, у марсиан были машины. которые скорее не ездили, а ползали, а также машины для полетов в скудной марсианской атмосфере. Впрочем, и о самих трехногах, об их технике, их образе жизни я подробно рассказал в отчете о Первой Марсианской экспедиции.

Перевалив через гряду холмов, — поселение марсиан находилось в лиге от места посадки «Урании» — мы остановились, потрясенные открывшейся нам картиной: там, где раньше раскидывался марсианский городок, теперь лежали руины. У меня сжалось сердце. Неужели за время нашего отсутствия и в самом деле случилось несчастье и звероподобные победили?

Все говорило именно об этом, потому что нигде до самого горизонта мы не видели ничего движущегося, ни один марсианский автомобиль не скользил по равнине, нигде в небе не было ни одного летательного аппарата.

А когда мы подошли ближе, я увидел, что поля марсиан заброшены и по большей части занесены песком.

Мы быстро добрались до входа в подземный лабиринт — огромной каменной арки, и только тут в сердце моем зародилась надежда, потому что проход был заложен камнями. Кладка выглядела довольно свежей.

— Похоже, есть надежда на то, что наши друзья живы, — заметил Жан. — Но что заставило их укрыться под землей, запечатав таким образом выход на поверхность?

— Нам надо каким-то образом добраться до них и узнать, что случилось, — уверенно объявил я.

— Но не подвергнем ли мы тем самым их смертельной опасности, от которой они пытались сбежать? — засомневался Жан.

— Мы не можем постучаться и попросить впустить нас.

— И как же ты предлагаешь преодолеть это препятствие?

— Динамит?

— Но от взрыва могут пострадать другие коридоры лабиринта. К тому же при взрыве вход в подземелье может окончательно засыпать, так что его в жизни не разберешь.

Я сел на обломки каменной стены, изучая замурованный вход в подземелье.

— А что, если использовать газ Бурхарда. Тогда мы могли бы уменьшить пробку каменной кладки, проскользнуть в лабиринт, а в случае опасности мы бы снова восстановили пробку до нужного размера. Это словно открыть и закрыть за собой дверь.

— Хорошая идея. Вот только аппарат, с помощью которого можно использовать газ, поврежден метеоритным дождем, — напомнил мне Жан.

— Тогда нам нужно как можно быстрее вернуться на корабль и помочь Бурхарду отремонтировать его аппарат.

Не сговариваясь, мы буквально рванулись с места и быстрым шагом отправились назад к звездолету.

Однако, когда мы вернулись, Бурхарда Гесса в его каюте не оказалось. Видимо, он закончил работу над своим аппаратом и теперь сидел у Антуана Лурга, который уже пришел в себя и был очень расстроен тем, что ничем не может нам помочь. Узнав новости, Бурхард обрадовался тому, что сможет вновь испытать свою удивительную машину, кроме того Антуан предложил нам перелететь непосредственно ко входу в туннель. До этого мы посадили свой звездолет в лиге от поселения наших друзей, чтобы не повредить их и без того скудным полям и не побеспокоить их своим появлением. Но теперь об этом можно было не беспокоиться, и разумнее было перенести «Уранию» к разрушенному поселению марсиан. Тем более что мы не знали, какая напасть обрушилась на трехногов, а наш звездолет был крепостью, которому не страшны были никакие звероподобные.

Подготовка и перелет заняли весь остаток марсианского дня, который всего на сорок минут длиннее земных суток и длится 24 часа 37 минут 22 секунды. А на следующий день мы готовы были «взломать» вход в лабиринт.

Удивительные люди эти австрийцы. Мы с Жаком сгорали от нетерпения вскрыть вход в подземную часть марсианского поселения, а Бурхард Гесс не то что не торопился, он действовал медленно, монотонно. Сначала я подумал, что ему совершенно безразлична судьба наших друзей, но он лишь печально покачал головой, объявив, что ему пришлось восстанавливать свой газовый прибор, используя неподходящие детали, а посему нужно точно произвести установку и калибровку прибора, иначе может случиться несчастье. Малейшая протечка в подаче газа может привести к тому, что сжиматься начнет не только цель, но и детали самого прибора, а это может привести к коллапсу, последствия которого непредсказуемы.

К полудню мы закончили все приготовления. Перенесли Антуана Лурга в командную рубку. Он никак не смог бы отправиться с нами. Когда же мы предложили Ивану присоединиться к нам, русский отказался, объявив, что ему хватит подземелий Фобосана всю жизнь и что он лучше продолжит изучение мха со спутника Марса, потому как, по его мнению, это была очень странная, устойчивая к любым внешним воздействием культура.

И вот мы застыли у «пушки» Бурхарда в ожидании невидимого залпа. Австриец щелкнул переключателем. Как и там, на далеком сейчас Фобосе, сначала нам показалось, что ничего не происходит, а в потом часть кладки, закрывающей вход в пещеру, стала уменьшаться прямо на глазах, и вскоре среди камней открылось отверстие, в которое мы вполне могли пролезть.

Мы бросились к туннелю, но Бурхард остановил нас.

— Не надо спешить, — объявил он. — Лучше чуть выждать, чтобы остатки газа, которые не вошли в соприкосновение с породой, рассеялись. К сожалению, на отремонтированном оборудовании не удалось добиться той же силы подачи газа, и он частично рассеивается в окружающей среде. Думаю, если вы выждете минут двадцать, ничего не случится, зато мы будем уверены, что вы в полной безопасности.

Эти двадцать минут показались мне целой вечностью.

Тем не менее все когда-то подходит к концу, и в итоге, когда, взмахнув рукой, Бурхард позволил нам идти, мы разом рванули бегом к туннелям, словно бегуны.

Торопливо протиснулись в темный подземный коридор. Обычно тут все было освещено странными марсианскими светильниками, но теперь тут царила тьма египетская. Мы включили фонарики и, подсвечивая себе, начали осторожно пробираться по темным ходам, пронизывающим недра планеты, словно дыры сырную головку. И хоть по прошлому своему визиту в подземный мир марсиан я запомнил расположение коридоров, но теперь в кромешной тьме все выглядело для меня по-другому.

Мы шли молча. Мое сердце сжималось от боли от одной мысли о том, что Грацией — этим невероятным созданием небесной красоты, творением истинной Урании, как писал великий Камиль Фламмарион:

Мне казалось, что темные коридоры протянулись в бесконечность, потому, когда мы неожиданно выскользнули в хорошо освещенную обширную пещуру, каких много в недрах Красной планеты, я замер, ослепленный призрачным, флуоресцентным светом марсианских светильников. И лишь когда мой взгляд сфокусировался, а окружающие предметы вновь обрели четкость, я увидел, что нахожусь в одной из так называемых продовольственных пещер. Марсиане выращивали растения для питания не только на полях на поверхности планеты. Многие растения, которые считались у них деликатесами, росли только глубоко под землей в полутьме подземелий.

Высокие белые с фиолетовыми прожилками растения, больше похожие на грибы без шляпок, живыми сталагмитами протянулись к потолку пещеры. Вдали шумели черные воды подземного водного потока. Возле нас столпилось с десяток марсиан, чья внешность была поистине удивительна, совершенно чужда людям и, тем не менее, не вызывала никакого отвращения, вроде того, что порой охватывает человека, когда он видит огромного мохнатого паука или членистоногую каракатицу.

Пока я приходил в себя, Жан обратился к марсианам. Я достаточно хорошо знал их язык, чтобы понять, что мой друг спрашивает жителей о том, что случилось за время нашего отсутствия. Почему они замуровали сами себя глубоко под землей, кто разрушил их наземные жилища.

Однако они так и не успели толком ничего рассказать, потому что я бросился вперед, засыпав трехногов вопросами о Грации и её отце Непобедимом. Я сразу заметил, что, когда я упомянул о вожде марсиан, многие из собравшихся отвели взгляд. А потом трехноги начали мяться, и, наконец, один из них объявил:

— Вы задаете много вопросов, на которые сложно ответить. Мы не станем рассказывать вам о том, что знаем скорее понаслышке, чем из первых рук. Тем не менее мы можем заверить вас, что наша правительница Грация ныне пребывает в целости и сохранности. Что же касается её отца Непобедимого, его судьба скрыта от нас… И мы думаем: вместо того чтобы кормить вас слухами, которые доходят до нас порой в весьма искаженном виде… Лучше будет, если один из нас отведет вас на самые нижние уровни, где находится Грация, и вы услышите о печальных событиях, постигших наш народ из первых уст.

Нам ничего не оставалось, как последовать за трехногами. Однако теперь мне стало много легче. Какая бы катастрофа ни обрушилась на обитателей Марса, я был уверен, что мы сможем помочь и, что самое важное, с Грацией ничего не случилось…

Грация — существо изящное прекрасное даже среди марсиан. В чем-то она напоминала удивительное произведение искусства и зачаровывала не только своим внешним видом, но и своим высоким интеллектом, который выделял её даже среди марсиан…

Пещера, в которой она нас встретила, сильно отличалась от обычной сельскохозяйственной пещеры. Здесь тоже, как и большинстве подобных пещер, протекал подземный поток, который, собственно, и послужил причиной образования подземной полосы, столетиями вымывая более мягкую породу, пока в недрах не образовалась огромная каверна. И многие столетия назад, когда трехноги спустились к её берегам, они, вместо того чтобы облагородить почву и засадить пещеру одним из видов полезных растений, возвели в центре её из камней странное сооружение, лишь отчасти напоминавшее строения, которые возвродили они на поверхности.

Как узнали мы чуть позже, это сооружение соединяло в себе функции общественной арены, на которой марсиане решали споры, если такие случались, а также общественной трибуны, огромного склада, где хранились рабочие образцы марсианских машин. Выглядело же оно удивительно, потому что при его возведении архитектор отчасти использовал природные образования: сталактиты и сталагмиты, переплетенные в единый узел каменной кладкой, поверх которой легли резные плиты с удивительными барельефами, которые были не вырезаны, а нанесены непонятным нам образом, являя собой вариант того же удивительного явления — свечения в небе. В результате издали казалось, что это здание светится изнутри.

Несмотря на то, что ноги сами собой несли меня к Грации, я остановился, любуясь великолепием это подземного сооружения, настоящего чуда света…

На меня нахлынули воспоминания, как возле этих же камней, возраст которых насчитывал миллионы лет, мы молча сидели с Грацией, погруженные в сладостные думы и её голова покоилась на моем плече, а потом были нежные объятия, больше напоминающие объятия матери и дитя, чем мужчины и женщины в нашем земном, плотском понимании. И во всем этом тогда не было и тени первородного греха Адама и Евы, который стал одним из столпов, положенных в основу нашей земной культуры. Во всем этом было нечто великое и возвышенное. Это было то чувство, о котором не раз писал наш великий соотечественник поэт Урании — Каммиль Фламмарион. Он называл подобное чувство любовью небесной, или любовью неземной, любовью истинной, к которой рано или поздно придет все человечество, воспрянув из грязи порока, порожденного необходимостью греховного деторождения…

Когда мы вошли в центральный зал подземного храма-дворца, Грация шагнула нам навстречу.

После долгой разлуки Грация в сопровождении других трехногов, ожидавшая нас, показалась мне ещё прекраснее. Грация ничуть не походила на земных женщин, а воспринималась скорее даже не как живое существо, а как произведение непревзойденного художника, имя которому Природа. Было в изгибах её тела, в форме её головы нечто прекрасное, неземное. Нет, в душе моей не было ничего, напоминающего любовь в человеческом понимании. Меня охватило совершенно иное чувство, более глубокое, великое и всепоглощающее, чем плотская страсть, присущее скорее небожителю, а не обитателю Земли…

— Я так рада снова увидеть тебя, Жак, — это были её первые слова.

Я же буквально окаменел перед её красотой, не в силах выразить в словах чувства, охватившие меня, поэтому Жану пришлось шагнуть вперед и первым приветствовать дочь Марса. Я же безмолвно стоял и пялился на Грацию. Наконец, разорвав невидимые цепи, сковавшие меня, я шагнул к Грации и спросил:

— Мы видели развалины наверху, с трудом добрались сюда… Что случилось? Мы отсутствовали не так долго, но перемены…

— Ах, — вздохнула Грация, — в нашей жизни и в самом деле произошли огромные изменения, и совсем не в лучшую сторону… Теперь поверхностью Марса полностью завладели звероподобные. Однако теперь все изменилось. Вы в свое время помогли нам одержать победу над этими чудовищами, но… Впрочем, стоит рассказать все по порядку…

— Когда вы покинули нас, отправившись через бездны эфира назад на вашу родную планету, большая часть нашего племени радовалась, предвкушая обновление жизни. Вы показали нам, что существо разумное может преодолеть любую преграду, которую возводит Мироздание.

Однако, как показали дальнейшие события, мы преждевременно ликовали…

Как вы знаете, жизнь на Марсе развивалась сразу в нескольких направлениях, что ставило в тупик наших ученых, занимавшихся изучением развития жизни на нашей планете. В этом вопросе всегда было слишком много недосказанного, слишком много оставалось загадкой.

Помню, мы уже не раз обсуждали странный факт: в нашем мире можно было проследить путь развития звероподобных. В этой ветви эволюции существуют и древнейшие виды, кости которых мы можем обнаружить в песках по всей планете, и современные виды, возраст которых насчитывает всего несколько десятков тысяч лет. Но нами так и не найдены предки нас — господствующей разумной расы Марса. Нет, существуют всевозможные указания на нашу изначальную связь с некоторыми созданиями рода звероподобных, с теми видами, чьи кости наши ученые находили в пустыне. Но все они жили на поверхности этой планеты более миллиона лет назад, а потом… потом, примерно пятьдесят тысяч лет назад, появились трехногих. Они возникли словно из пустоты, словно принесенные на планету порывом неподвластного логике ветра эфира.

Сколько ни искали наши ученые, они не смогли обнаружить переходное звено между примитивными звероподобными и трехногами. Тогда кучка ученых выдвинула гипотезу о немарсианском происхождении нашего биологического вида. Однако их подняли на смех, потому как биологическое сходство между доисторическими звероподобными и нами, без сомнения, существует. Если же взглянуть на все это без предубеждения, отбросив слово «невозможно», то выглядит все так, словно в какой-то день, подчинившись странной команде, часть безумных животных изменилась, превратившись в трехногов…

В тот же день мы устроили на корабле военный совет. Перетащили в столовую на нашем корабле бедного Антуана. Кроме того, на совете присутствовали Грация и представитель старейшин трехногов (мы называли его Мудрым, потому что его настоящее имя непроизносимо), один из наиболее уважаемых людей, который отлично разбирался во всем, что касается звероподобных.

Кроме того, мы попросили Антуана вести стенограмму нашего совета, которую я и привожу ниже.

Жак: Господа, я должен довести до вашего сведения, что Грация обратилась ко мне за помощью. Ситуация критическая, но, прежде чем мы примем решение, я хотел бы подробно обсудить все детали, тем более положение более чем серьезное.

Иван: Мы все во внимании.

Жак: Итак, сообразно рассказу Грации и её соплеменников, после нашего отлета, я имею в виду отлета с Марса Первой Марсианской экспедиции, трехноги сильно с помощью созданного при нашей помощи оружия потеснили звероподобных, отогнав их к полюсам планеты. После чего неожиданно ситуация изменилась…

Грация: Все перемены произошли буквально за неделю. Только что звероподобные действовали, как звери, а тут они выступили, как разумные существа, единым фронтом. Наши защитные линии были прорваны, излучатели стали действовать на них много хуже, чем раньше…

Мудрый: Они словно громоотводы, всасывали энергию…

Грация: Кроме того, к концу первой недели начали появляться новые виды, которые сами по себе были оружием, а у звероподобных появилось оружие и машины.

Жан: Но как такое возможно!!! Скачок от животного состояния к высокоразвитой цивилизации за считанные дни. Для такого прогресса нужны тысячелетия! Да что такое тысячелетия! Эоны лет!.. Боюсь, что вы столкнулись с каким-то новым видом звероподобных, о которых раньше не подозревали.

Мудрый: Мы тоже в какой-то момент так подумали. Решили, что нас атакуют совершенно иные существа. Чтобы разгадать эту загадку, мы захватили одно из существ и произвели вскрытие. Но, по заверениям Непобедимого, это были все те же звероподобные. Да и где мог скрываться столь многочисленный народ?

Бурхард: Существуют многочисленные теории о «полой Земле». Может быть, и Марс внутри полый, то есть там существуют огромные территории, пустоты, где развитие видов могло пойти совершенно иным путем, и звероподобные вполне могли бы стать разумными… Когда же вы потеснили диких звероподобных, те каким-то образом открыли путь в недра планеты…

Мудрый: Хорошая теория… Но нам отлично известно, что внутри планеты нет никаких гигантских полостей, где смогли бы поселиться эти создания, чтобы в тепличных условиях развиваться до уровня разумных созданий.

Бурхард: И вы можете утверждать это совершенно безапелляционно?

Тут последовал разговор, не относящийся к предмету обсуждения, так как нам пришлось объяснять марсианам смысл слова «безапелляционный». После чего Мудрый заверил нас, что племенам трехногов известно все, что происходит в недрах планеты, и если бы Марс был полым внутри, им, несомненно, было бы об этом известно, поскольку их ходы уходят вглубь планеты до самого раскаленного ядра. После этого, отвергнув теорию полого Марса, мы продолжили обсуждение сложившейся ситуации.

Мудрый: Как бы то ни было, ныне звероподобные вполне цивилизованы. Они пользуются сложными машинами, они используют летающие аппараты, которые обладают ужасной разрушительной силой.

Грация: Мы пытались вступить с ними в переговоры. Но успеха не добились. Мы даже не смогли определить, как они общаются друг с другом.

Жан: Но они общаются?

Мудрый: Несомненно. Они, без сомнения, стоят на достаточно высокой ступени развития, так как могут пользоваться машинами. Да и сами машины выглядят достаточно новыми, приспособленными под звероподобных.

Жан: Но это безумие. За неделю создать технологическую цивилизацию?

Мудрый: Ну, их машины отличаются от ваших. Это скорее некие синтезированные организмы, чем машины, и все же я бы не назвал их полностью живыми и разумными…

В этом месте мы пустились в расспросы наших гостей, но из-за языкового барьера (хоть мы и могли общаться, но многие сложные понятия все равно оставались неясными для обеих сторон) так и не смогли понять, что они имеют в виду. Я же, в свою очередь, приводя стенограмму нашего военного совета, опущу ненужные пререкания и споры относительно значения того или иного слова или термина…

Жан: И все же я не могу пока понять суть проблемы.

Жак: Суть, как я понял, в том, что наши друзья не просто ищут у нас абстрактной помощи, которую мы не в состоянии будем оказать, пока не познакомимся с проблемой поближе. Дело все в том, что, по их мнению, существует некий центр, откуда исходит угроза звероподобных. Несколько недель назад на поиски этого центра — Источника Разума, как условно назвали его наши друзья, отправился Непобедимый — отец Грации. Впрочем, ты слышал об этом при нашей первой встрече. Грация попросила меня попробовать отыскать её отца или хотя бы прояснить его судьбу. Заодно мы можем попытаться выяснить, что же произошло с звероподобными. Ведь если мы узнаем способ развить разум, ускорить неспешный бег эволюции… Вы только представьте себе, какие откроются перспективы для человечества. Куда уж вам, Иван, с вашими новыми науками вроде Мегаполисмании. Человечество одним шагом перенесется в далекое будущее. Быть может, нам удастся узнать рецепт, сделать людей богами… как создать сверхчеловека. И тогда по возвращении на Землю мы передадим это знание достойным и создадим расу сверхлюдей. В прошлое канут воины, голод и разруха, под правлением тех, кто непогрешим и не знает ошибок, Земля будет процветать.

(Наступила долгая пауза.)

Иван: Все, о чем вы сказали, мой друг, замечательно. Мы непременно отправимся на поиски этого таинственного, как вы его назвали… Источника Разума и отца очаровательной Грации, но… Тут есть одно важное «но». Нам, без сомнения, придется вступить в бой с этими вашими звероподобными и… Но как мы будем воевать с ними, если они стали невосприимчивы к нашему лучевому оружию? К тому же, если в прошлый раз вы выступили на стороне трехногов, спасая их от безжалостных хищников, которые готовы были уничтожить саму планету, то теперь мы вынуждены вмешаться в войну племен, причем оба племени — аборигены этой планеты. Вспомните о печальной судьбе капитана Кука и Маггелана…

Грация: Так вы не поможете нам? Бросите нас на произвол судьбы?

Жак: Ни в коем случае!

Иван: Но я против вмешательства в туземные воины…

Мудрец: Тогда о чем мы говорим? Зачем вы вообще сюда пришли! Я был прав, Грация, когда говорил, что никто и ничто нам не поможет, а дни наши сочтены…

Антуан: Послушайте… Помолчите хоть немного. В том, что говорит Иван, есть разумное зерно. Нельзя уничтожать одну разумную расу в угоду другой. Однако мне видится забавный выход из сложившейся ситуации. Пусть изначально он покажется вам абсурдным, но я хотел бы сначала задать вопрос Бурхарду… Скажи, твой газ одинаково воздействует на живые и мертвые создания?

Бурхард: Да. Но почему ты спрашиваешь?..

Антуан: Как я полагаю, если воспользоваться твоим газом, то можно уменьшить звероподобных во много раз?

Бурхард: Пожалуй.

Антуан: Тогда почему бы нам не использовать твое изобретение как оружие, превратив наших врагов в насекомых, а будут кусаться — посадим в клетку.

Жак: То есть ты предлагаешь превратить газ Бурхарда в оружие? Уменьшить звероподобных до того размера, когда вред от них будет минимальным…

Антуан: Примерно так. (И потом обращаясь к Бурхарду). Это возможно?

Бурхард: Да, пожалуй… Если приделать к моей газовой пушке направленный излучатель, усилить концентрацию и напор газа, для того чтобы процесс шел быстрее.

Мудрец: О чем вы говорите? Мы с Грацией не улавливаем сути вашей беседы…

Жак: Можете быть спокойны. Мы нашли новое оружие против ваших врагов. Надеюсь, у нас все получится, но нам непременно нужна будет ваша помощь.

На этом военный совет на борту «Урании» завершился. Однако решено было не спешить и, прежде чем появляться на «Урании» на территории звероподобных, хорошенько подготовиться.

На следующее утро на борт нашего звездолета поднялись два десятка трехногов, часть из которых была опытными мастерами по металлу, а другая — лучшими химиками их народа. И если первые принялись за ремонт и производство новых газовых пушек, то вторые с помощью Грации занялись анализом газа, уменьшающего предметы, разрабатывая методику производства его аналога из имеющихся под рукой ингредиентов.

Приготовления длились неделю. В корабле стоял стук и грохот, шипел металл, который трехноги переплавляли в формах под руководством Бурхарда. Жан был у немца на подхвате, выполняя самую тяжелую и сложную работу по монтажу тонких деталей. Конечности трехногих хоть и были развиты в достаточной мере, оказались плохо приспособленными под многие земные инструменты.

Иван заперся у себя, с головой уйдя в изучение своих мшистых водорослей — теперь он называл их именно так. Он заверил нас, что эти растения столь уникальны, что при определенном воздействии их можно заставить вырабатывать любой газ, в том числе и проникающий между молекулами газ Гесса. И газа этого, судя по тому, что наша вылазка в стан врага могла превратиться в полномасштабную войну, могло понадобиться очень много.

Я же, как и Грация, оказался не у дел. Сначала я пытался помогать Бурхарду, но, как выяснилось, больше мешал, чем помогал. Потом я сунулся к Ивану. Но здоровенный русский попросил, чтобы я не мешал и не отвлекал его от исследований.

В итоге мы с Грацией отправились на прогулку в руины того, что некогда было её родным городом, рассматривая обломки зданий.

Я пытался представить себе, какого рода оружием обладали наши враги, расспрашивал Грацию о наших врагах. Но она мало что могла мне рассказать, потому что во время нападения звероподобных находилась на одной из подземных сельскохозяйственных ферм.

Однако, судя по обломкам и впечатлениям соплеменников Грации, которые пересказала мне моя спутница, я сделал вывод, что оружие звероподобных не тепловое, потому что обломки не были оплавлены. Скорее создавалось впечатление, что на здания обрушился огромный кулак, сокрушив их, превратив в обломки.

— Как ты думаешь, это кончится когда-нибудь? — неожиданно спросила у меня Грация.

— Это? — удивился я. — Что ты имеешь в виду?

— Войны, нападения, смерть…

Я тяжело вздохнул.

— Всё, что касается войны, — пережитки животной части нашего организма, какими бы цивилизованными мы не стали. Когда-то наши предки — и наши питекантропы, и ваши пращуры — вынуждены были отчаянно сражаться за свою жизнь, за то, чтобы выжить в суровом окружающем мире. Жизнь менялась. Наши народы стали цивилизованными, то есть попытались оградить себя и своих соседей от природного насилия, навязав разумному обществу церковные и светские законы. Однако те, кому по-прежнему близко звериное начало, постоянно выискивают уловки для того, чтобы вырваться из тисков цивилизованности и вновь почувствовать себя первобытным хищником, который ради того, чтобы выжить, рвет на куски своего ближнего. И тогда единственное, что может остановить сорвавшегося с цепи хищника, — государство, но, если сталкиваются два государства, а ещё хуже, две цивилизации… Как могут они прийти к единому знаменателю, понять друг друга, если изначальный вектор, заложенный в их разум, толкает их, уговаривая уничтожить врага — своего потенциального конкурента.

— Но тогда выходит, что между землянами и трехногами тоже может начаться война! — с ужасом воскликнула Грация.

Я печально вздохнул.

— Быть может, так и случится. Но произойдет это не сейчас… На данном этапе мы друзья. Нам нечего делить. Существование марсиан не угрожает существованию землян, и наоборот. Мы готовы помочь вам в борьбе с вашими врагами.

— Но в будущем…

— В будущем войны между нами вполне возможны. Тем более что ваш внешний вид, то, что кажется лично мне в вас прекрасным, может не понравиться многим обывателям на земле. Человечество ещё не осознало свою принадлежность к небесному миру. Человек считает себя венцом творения, напрочь отвергая саму мысль об инакомыслии. Он не отступился от церковной аксиомы об исключительности своего вида и происхождения.

— И никак невозможно этого избежать.

Я лишь пожал плечами.

— Единственный способ — это создание такого государства, которое одновременно отстаивало бы интересы и людей, и трехногов, где разные расы были бы приравнены друг к другу. Тогда, даже при отсутствии толерантного отношения между различными расами, закон принудит наиболее отсталых особей, которые не в состоянии победить свое звериное начало, вести себя вполне цивилизованно.

Грация только покачала головой.

— Верится с трудом…

— Для начала надо установить дипломатические отношения между нашими народами, а потом, когда на Земле установится мир, можно будет говорить о создании межпланетных союзов…

Тут фантазия моя разыгралась, рисуя перед мысленным взором удивительные картины грядущего, где люди и трехноги шли рука за руку об мирам Солнечной системы, раскрывая одну за другой тайны мироздания и покоряя дикую природу далеких планет, пока неведомых людям. Я «видел», как среди пустынных ландшафтов иных миров поднимаются башни новых городов, как огромные межпланетные корабли, по сравнению с которыми огромная «Урания» показалась бы песчинкой…

Однако мои фантазии были прерваны самым неприятным образом…

— Посмотри! — воскликнула Грация, указывая куда-то в небо у меня за головой.

Я резко обернулся и замер от изумления, увидев в небе странный летательный аппарат. В черном марсианском небе висел самый странный серебристый аппарат, подобный которому я и представить себе не мог.

Кстати, мы так и не смогли понять, как эта штука летает, потому как аппарат выглядел совершенно ассиметрично. У него не было ничего, отдаленно напоминающего винты, или реактивные двигатели. Тем не менее я сразу понял, что это — корабль звероподобных. Потом из середины корабля ударил странный синеватый луч.

Я не видел, куда он попал, но, судя по облаку пыли, которое поднялось с земли, этот луч и в самом деле обладал огромной разрушительной силой.

— И что же нам теперь делать? — поинтересовалась Грация.

Я замер, не зная, что и сказать. Мы оказались безоружными вдали от входа в туннель. Единственное, что пришло мне тогда в голову, так это предложить затаиться и выждать, надеясь, что корабль звероподобных вскоре улетит.

Но тут случилось невероятное. Корабль звероподобных исчез. Вот он висел над равниной, сверкая, как рождественская игрушка. А потом раз, и его не стало, словно по мановению волшебной палочки.

Однако ещё какое-то время мы просидели без движения, потому что боялись того, что это мог оказаться какой-нибудь хитроумный трюк.

Вдруг странный аппарат снова появится в небе? А потом, наконец решившись осторожно выбрались из руин, и тут я увидел, как навстречу нам бежит Жан.

— Что случилось? — спросил я своего друга.

— Поспешите. Медлить больше нельзя. Время для сборов закончилось… — начал он достаточно сумбурно.

— И?

— Вы же видели нападение аппарата звероподобных?

— Да.

— Нам повезло, что Бурхард в это время занимался погрузкой на наш корабль очередной пушки. Как только звероподобные хлестнули по скалам своим лучом, Бурхард развернул свое орудие и уменьшил наших противников до размера молекул…

–..?

— При таком размере они совершенно не опасны. Меньше комара, и жалить смогут разве что как комары, а то и не так заметно.

— То есть…

— Как мы и планировали, он просто уменьшил их. Никто не погиб, но враг лишился возможности причинять нам вред.

— Но ведь у звероподобных, без сомнения, есть и другие летающие машины.

— И что? — пожал плечами Жан. — Нашему кораблю из алюминита не страшны удары этого силового луча, даже когда машины звероподобных нормального размера, а уменьшенные… — тут он просто махнул рукой, а потом продолжил: — Тем не менее Бурхард решил установить одно из своих орудий в переходной камере, чтобы, с одной стороны, не нарушать целостности алюминитового корпуса нашего корабля, а с другой — иметь возможность вести воздушный бой… Но поспешим, я думаю, у наших друзей все готово, и как только вы поднимитесь на борт, «Урания» отправится на поиски Непобедимого и источника силы звероподобных.

Вскоре мы с Жаном заняли свои места в рубки «Урании». И хотя Антуан уже окреп, но был ещё достаточно слаб, чтобы помогать нам.

Однако прежде чем подняться в марсианское небо, мы проверили, как устроились наши друзья: кроме Грации и Мудрого, на борт нашего корабля поднялось с десяток марсиан.

Иван, оторвавшись от своих исследований, сейчас находился в рубке нашего корабля.

Как только наш корабль поднялся в воздух, я обратился к Мудрому, пытаясь поточнее определить, в какую сторону нам лететь. Однако тут вмешался Иван, который все это время крутил в руках маленький приборчик.

— Мои друзья, — объявил он своим чудовищным громовым басом. — Тут я смогу помочь вам скорее. Когда произошло нападение, я экспериментировал с водорослями и обнаружил, что они странно отреагировали на появление корабля звероподобных. Подобную реакцию я наблюдал и при воздействии на них радиационными лучами определенного спектра… Но если корабли звероподобных пропитаны этой радиацией, то в том месте, откуда они прилетели, её уровень должен оказаться во много раз больше. И хоть это всего лишь предположение, лучшего азимута у нас нет.

Мы с Жаном согласились испробовать этот прибор и, развернув «Уранию» согласно указаниями Ивана, направились в сторону полюса.

— Мне странно слышать о радиации… — начал Жан, пока мы скользили над бесплодными равнинами Красной планеты. — На Земле я читал несколько статей о вредоносном влиянии радиации на живые организмы.

Иван только головой покачал.

— Вы хотите сказать, что ученые мужи из Парижской академии наук не правы? — взвился Жак.

— Нет, но… — задумчиво протянул Иван, словно подбирая нужные слова. — Я не стану спорить со столопами науки, но сама тема слишком скользкая, слишком малоизученная. Мы исследовали лишь малую часть спектра радиационных лучей, а их концентрированное воздействие вообще неизвестно, потому что нигде на Земле мы в полной мере не можем синтезировать подобные лучи; поиск же их в космосе весьма сложен, хотя в теории где-то должны существовать месторождения тяжелых металлов, порождающих их… Многие ученые утверждают, что с помощью радиационного воздействия можно лечить многие болезни, а также выращивать огромные урожаи, в животноводстве увеличивать поголовье скота…

— Однако это все теория, а мы имеем радиоактивную машину зверподобных…

— И я с помощью своего прибора приведу вас к источнику этой радиации, — закончил Иван.

— Вы только посмотрите! — неожиданно воскликнул Антуан. — Посмотрите!

Мы повернулись к обзорному иллюминатору.

Равнина впереди нас буквально сверкала и переливалась. В первый миг мне показалось, что она засыпана блестящими камнями, но, приглядевшись, я понял, что это — машины звероподобных. Множество машин, которые, словно живые существа — какие-нибудь жуки или муравьи, роились на равнине. Ужасающее зрелище. Некоторые словно пытались взлететь, но снова плюхались в общую шевелящуюся кучу.

— А вы уверены, что это машины как таковые?

Грация сделала жест, который очень напоминал пожатие плечами.

— Но они металлические и обладают лучевым оружием, — объявил Мудрый.

Но у меня возникли сомнения. Еще раз внимательно посмотрев на копошащиеся машины, я заговорил, стараясь осторожно подбирать слова.

— Однако картина, которую мы видим… Это больше похоже на рой насекомых, чем на машины, как бы те ни были устроены.

И тут с роящимися насекомыми начали происходить вещи и вовсе невероятное. Со стороны могло показаться, что огромный невидимый великан гигантскими ладонями начал сгребать насекомых, а потом словно прессом сжимать эти кучи, пока они не исчезали в никуда.

Мы не сразу сообразили, что это работает газовая пушка Бурхарда. Луч, точнее струя уменьшающего газа, была не видна, отчего создавалось странное впечатление, словно процесс, происходящий со странными «машинами» звероподобных происходит сам по себе, что эти блестящие штуковины сами по себе сжимаются, плющатся и исчезают, превращаясь в пыль.

Однако на то, чтобы очисть долину потребовалось более часа. А пока Бурхард вел по врагу «прицельный огонь», Иван, привстав со своего места объявил:

— Думаю, после окончания этого «сражения», нам стоит спуститься вниз и взять образцы. Нужно вся-таки разобраться в природе этих «машин» звероподобных. У меня почему-то создалось странное впечатление, что это и в самом деле не машины, а странным образом мутировавшие создания.

— Но лучевое оружие?

— А почему источником разрушительного луча не может стать какой-то орган? По крайней мере, я хочу, чтобы мы спустились и взяли образцы. В любом случае, не думаю, что это все «машины» звероподобных… А чтобы победить врага, нужно знать его.

Мы согласились с Иваном, и как только Бурхард закончил «уничтожение» врага, мы опустили нашу «Уранию», чтобы взять образцы в специальные стеклянные бутыли, заготовленные ещё на Земле, — пыль, в которой затерялись крупинки — наши уменьшенные враги…

Однако остановка получилась затяжной.

Сначала Иван исследовал долину и собирал образцы. Потом Бурхард попросил нас помочь перетащить в шлюзовую камеру баллоны с уменьшающим газом, потому как, очищая долину от звероподобных, он истратил почти весь запас.

Нам пришлось вскрывать грузовой люк корабля, и лишь с помощью марсиан мы смогли перетащить тяжелые баллоны. Кроме того, нам приходилось постоянно находиться настороже, потому как если бы в это время, нас напали звероподобные, мы оказались бы совершенно беспомощными, так как наше единственное орудие было не только без зарядов, но и размонтировано. Подключение баллонов уменьшающего газа — дело весьма опасное. На самом деле, нужно было подключить два типа баллонов, содержавших основные составляющие этого газа. Сама же пушка выбрасывала две струи под давлением, и смешение газовых струй происходило в фокусе на самой цели. Я не вникал в подробности устройства орудия Бурхарда, поэтому не участвовал в конечном монтаже орудия. Вместо этого мы с Грацией отправились прогуляться.

В этот день над равниной разгорелся удивительный фиолетовый закат из тех, что бывают только на Марсе.

— прошептала мне на ухо Грация строфу безвестного марсианского поэта. В этот миг, ощущая нежные прикосновения марсианской красавицы, я чувствовал себя настоящим пионером эфира — истинным астронавтом, которому по силам разгадать все тайны Вселенной.

На следующий день мы с первыми лучами зари вновь подняли «Уранию» в воздух…

Поначалу Грация и большая часть марсиан хотели продолжить наше путешествие, как только будет закончен монтаж орудия в шлюзовой камере, но Антуан и Мудрый уговорили подождать до утра.

— И дело тут вовсе не в трусости… — подытожил Мудрый. — Мы ищем нечто, о чем неведомо ни вам, ни нам. Мы не знаем, что ожидает нас впереди и каков источник этого странного излучения… В темноте мы можем чего-то не заметить, пропустить нечто важное или допустить роковую ошибку.

Мы вынуждены были согласиться.

Утром, не пролетели мы еще и пары десятков миль, как в голове у меня раздался странный голос. Поначалу я даже решил, что это мне кажется и мой разум выделывает со мной странные фокусы. Однако голос прозвучал громко и отчетливо в головах всех собравшихся:

«Посадите свой корабль… Лететь дальше опасно… Я тот, кого когда — то звали Непобедимый… тот, на поиски кого вы отправились… Я встречу вас…. Не сомневайтесь в моих словах, и единственное, что желаю я вам, гости с Земли, и тем, кто некогда были моими родственниками и близкими, — мир и процветание».

Какое-то время мы молчали, не находя слов.

— Что ж, думаю, нам стоит подчиниться, — объявило Иван.

— Нет, это — скорее всего, ловушка, — возразил Жан.

Я покачал головой.

— Не думаю. Мы только что уничтожили огромную армию звероподобных, которая не оказала ни малейшего сопротивления. И хоть серьезных неприятностей они нам причинить не могли, нервы могли пощипать вполне ощутимо.

Иван согласно кивнул, а потом решительным шагом обошел Бурхарда, склонившегося над своим оружием, и выбрался из корабля. Нам ничего не оставалось, как последовать за ним, и вскоре мы вчетвером стояли на красноватом песке Марса, а за спиной у нас рукотворной скалой возвышалась «Урания».

Какое-то время ничего не происходило. Мне даже стало казаться, что странный голос пригрезился нам, но, когда я уже собрался высказать свои сомнения, у горизонта показалась точка. Что-то приближалось к нам, двигаясь по воздуху как одна из летающих машин (машин ли?) звероподобных.

Мы хотели было на всякий случай отступить внутрь корабля и, прежде чем вступить в контакт, хорошенько рассмотреть гостя, но вновь «услышали» голос, который успокоил нас:

«Не бойтесь, это всего лишь я».

С удивлением наблюдали мы несущуюся над пустыней фигуру. Когда же она приблизилась, стало видно, что это всего лишь живое существо — треног, но странно преображенный. Однако только когда он приблизился и опустился перед нами на песок, мы смогли рассмотреть детали.

Это и в самом деле был Непобедимый, но как он преобразился. Его тело высохло и теперь больше походило на живой скелет, в то время как голова его раздулась, стала огромной за счет раздавшегося мозга, который выглядел поистине чудовищно — этакий желеобразный грецкий орех, перевитый сетью голых вен и кровеносных сосудов. А лицо его съежилось, сжалось, словно заскорузлая тряпка, подвешенная под гигантским куполом мозга. И это превратило Непобедимого в настоящее чудовище.

И что самое удивительное, мы не увидели никаких технических средств, которые смогли бы пронести по воздуху Непобедимого. Казалось, что он прилетел к нам, подобно волшебникам Востока, с помощью таинственного заклинания.

«Не бойтесь, это я — Непобедимый! — объявил трехног. — Пусть вас не смущает мой внешней вид. К сожалению, со мной и моими спутниками произошли необратимые изменения, и если у них не хватило воли, чтобы притормозить на тернистом пути эволюционного самосовершенствования, то мне удалось дождаться вас…»

Тут мы все разом стали задавать многочисленные вопросы, однако Непобедимый, вместо того чтобы ответить, поднял руку, призывая к молчанию, и, когда мы смолкли, в голове у нас вновь раздался голос Непобедимого:

«Понимаю, у вас множество вопросов. И главный из них: что случилось со мной и моими спутниками. Что открылось нам и как остановить войну со звероподобными… Я отвечу на все вопросы, однако сначала должен поблагодарить вас за то, что не привели сюда Грацию. Я очень хочу увидеть свою дочь, убедиться, что она вне опасности, попрощаться с ней… но я не хотел бы видеться с ней в таком виде… Тем не менее можете заверить её, если мне удастся пройти порог перерождения и я покину эту оболочку, я непременно сам навещу её, прежде чем отбыть…»

Непобедимый «говорил» ещё что-то, но то ли его ментальный голос стал совершенно неразборчивым, то ли моего марсианского не хватило для понимания этой странной речи, я не смог понять, что говорит Непобедимый. Переполненный недоумением, я повернулся к Мудрому, но и он, похоже, не понял ни слова из речей своего соотечественника.

«…Боюсь, что слишком увлекся и в своих рассуждениях использовал слова и понятия, недоступные вам».

Мы вновь недоумевающе переглянулись.

«Что ж… Основной ваш вопрос — вопрос: что же все-таки случилось?.. Ответ прост. Когда мы стали теснить звероподобных, сокращая их территории обитания, им пришлось отступить на внутренние территории и войти в те земли, которые у них на уровне инстинктов считались запретными. Там они наткнулись на источники жесткой радиации… Этакие родники, которые, судя по всему, и являлись колыбелью жизни. Скорее всего, они и являются источником, в далекие времена породившим если не саму жизнь на Марсе, то давшим толчок эволюционному развитию низших жизненных форм… Когда же звероподобные, отступая под нашим натиском, вторглись на запретные территории, они подверглись интенсивному облучению, и их тела начали преобразовываться, за считанные часы минуя отрезки эволюционного пути, для прохождения которых в обычной жизни необходимы тысячелетия… То, что мы сочли за летающие машины звероподобных, были сами звероподобные, прошедшие за пару дней путь эволюционного развития, на который в нормальных условиях им необходимы были бы сотни тысяч лет».

— Но те роившиеся существа на равнине… — начал было Иван.

«Мой земной незнакомец, — все тем же размеренным голосом продолжал Непобедимый. — Рассматривая путь развития звероподобных, вам нужно помнить, что они в итоге оказались тупиковой ветвью развития, и если нам, существам высшего порядка, самой Природой позволено было шагнуть дальше, за пределы материального существования, дотянувшись до высших сфер эфирного существования, то им при дальнейшем развитии грозила лишь деградация и вымирание… И судя по всему, вы видели конечную стадию этого процесса. Звероподобные дошли до конца своей ветви развития и стали безопасными созданиями».

Мы все согласно кивнули.

— А вы? — только и смог выдавить я, до глубины души потрясенный рассказом Непобедимого.

«Я… Мы… Мы не сразу поняли, что происходит, и лишь пройдя миллионолетний путь эволюции, поняли суть происходящего с нами процесса. Лишь когда нам открылось прошлое и будущее нашей расы, мы осознали суть происходящего с нами процесса, но было уже поздно. К тому времени изменения нашей физической сути зашло слишком далеко, мы уже не могли отступить. Однако в то время как мои товарищи, не в силах остановиться, пошли дальше, я вынужден был отступить, убить их, а потом отправиться встретить вас, предупредить и остановить… Двигаясь дальше к полюсу, вы натолкнулись бы на источники радиации, и в ваших телах и разумах начались бы необратимые изменения. Однако задумайтесь о последствиях… Не даром многие тысячи лет эти районы нашей планеты считались закрытыми, запретными. Принесет ли пользу подобное обращение, когда тела ваши и разум совершат неожиданный скачок, а моральная и социальная составляющая вашего «я» останется на прежнем уровне, переполненная мыслями, присущими человеку каменного века? Что станете вы делать, обретя сверхвозможности и сверхсилы? Сможете ли вы распорядиться ими, направив во благо человечества и трехногов, а не обратив во Зло во имя персональной выгоды?.. — тут Непобедимый замолчал. Пауза затянулась, а он внимательно изучал нас, словно хотел прочитать на наших лицах ответы на заданные нам вопросы. — Не уверенный в том, что все из вас смогут преодолеть искушение возвыситься над остальными, я решил уничтожить эти источники живительной радиации… — Он махнул рукой куда-то себе за спину, и в тот же миг в небо взвились огромные столбы пыли, словно где-то там, за горизонтом, разом рванули десяток складов боеприпасов, а потом поверхность планеты содрогнулась в конвульсиях, и мы, не удержавшись на ногах, попадали в пыль.

Когда мы поднялись, весь горизонт оказался затянут непроницаемой пылевой завесой, и само солнце, казалось, померкло. Однако сам Непобедимый по-прежнему висел в воздухе перед нами.

«Вот и все… Однако перед тем, как покинуть вас, отправиться в никуда, по уготованному мне пути, я хочу помочь вам ступить на тернистый путь галактов — Граждан Вселенной, стать истинными астронавтами — навигаторами Вселенной…»

Начну издалека.

Прежде чем заглянуть в будущее, обратим свой взор в далекое прошлое…

Как и предполагали ученые вашей планеты, разум в Солнечной системе в первую очередь зарождался на планетах, которые остывали первыми, двигаясь в обратную сторону от границ планетной системы к центральному светилу. Вначале жизнь зародилась на окраинах системы. На спутниках Сатурна и Нептуна… Но это были миры, слишком удаленные от центрального светила, и разум не расцвел там во всей свой красе, породив великие цивилизации, ибо слишком тяжела жизнь существ, обитавших в мирах, больше похожих на ледяную пустыню. Создания этих миров не поднялись выше уровня земных человекообезьян. Когда-нибудь вы доберетесь до этих миров, и сами убедитесь в правоте моих слов, изучив то, что осталось от этих культур.

Чуть выше поднялись обитатели спутников Юпитера. Но и их культура, испытав короткий всплеск, быстро увяла, не оставив значимых следов во Вселенной.

Самое же большое влияние на мир Солнечной системы оказали обитатели пятой, ныне не существующей планеты. Пройдя тяжелый путь развития от примитивных орудий до сложнейших приборов, управляющих ядерными процессами, пережив несколько мировых войн, они создали высокоорганизованное общество, где все подчинялось интересам науки. Не только жизнь простых граждан, но и сама религия имела научную основу. Можно сказать, что обитатели пятой планетой возвели науку в ранг религии. Именно они в попытках ускорить собственную эволюцию создали источники радиации, которая, оказывая специфическое воздействие, во много раз ускоряла эволюцию живых существ.

Считая себя равными богам, обитатели пятой планеты постарались превзойти самих себя, создать сверхсущества, этаких галактов, племя которых могло бы покорить всю Вселенную. И им это удалось. Они создали галактов, но просчитались в другом. Наличие сверхсилы подразумевает высокие моральные качества. Создания, управляющие подобными силами, должны осознавать ответственность перед обществом. Однако ничего подобного не было. Существа с пятой планеты, шагнув вперед по дороге эволюции, развязало ужасную войну, в результате которой погибла сама планета, развалившись на куски и образовав то, что ныне называется Поясом астероидов. Однако перед самым финалом существования одна из противоборствующих сторон попыталась найти сторонников на других планетах. Они открыли источники радиации, вызывающей быструю эволюцию, на Марсе, хотели разместить на других планетах, но не успели — погибли в братоубийственной бойне.

Так, в погоне за властью над Вселенной, погибла одна из самых развитых, великих цивилизаций, родившихся в нашей звездной системе.

Дабы правильно использовать радиацию, подступы к источнику были защищены, а территория стала запретной для всех живых существ, обитающих на планете, чтобы не вызвать бесконтрольный всплеск эволюционного процесса. Однако барьер был пробит. Звероподобные эволюционировали и, как тупиковая ветвь развития, дошли до апогея развития, превратившись в летающих существ, наделенных летальным природным оружием, но не в силах остановиться, продолжали развиваться, и начали деградировать…

Что до моих спутников, то, опасаясь повторения трагедии обитателей пятой планеты, я убил их. Я и сам собирался покончить с собой, но вынужден был временно отказаться от этой мысли, потому что мне необходимо было сначала встретиться с вами.

Конечно, я мог бы открыть вам тайны Вселенной и рассказать о путях, которыми суждено пройти трехногам и людям, но это лишит вас свободы выбора и самоопределения собственной судьбы. Однако одну тайну я все же хотел бы вам открыть… даже не тайну, а метод, с помощью которого человечество и трехноги смогут завоевать Вселенную, превратившись в настоящих навигаторов бесконечности, ибо звездные расстояния перестанут быть препятствием для межпланетных и межзвездных путешествий…

Наблюдая за вами, земляне, я обнаружил, что вы изобрели особый газ, с помощью которого можете увеличивать и уменьшать предметы, но пока не осознаете величия сделанного вами открытия, которое на самом деле много больше, чем вы ныне полагаете.

С момента прибытия на Марс вы не раз использовали газ, который, проникая в межмолекулярные связи объекта, может увеличить или уменьшить его объем. А теперь представьте, что воздействию подвержен сам межпланетный корабль. Вы ведь можете увеличить его до невероятных размеров, всего лишь регулируя расстояние между электронами и ядром атома. В итоге корабль, став практически неосязаемым из-за малой плотности, может достигнуть любых, даже немыслимых размеров буквально за доли секунды. А потом верните кораблю прежний размер, но перенесите место «сборки». Представьте себе, что, «раздувая» свой корабль, вы неподвижно закрепили его корму в точке старта, а потом, когда он «разбух», заняв все пространство между точкой старта и точкой финиша, вы начинаете «сдувать его». Только в этот раз неподвижно закреплен нос. В итоге окажется, что вы за краткое время перенеслись на огромное расстояние…

В день прибытия экспедиции на площади перед Эйфелевой башней собралась огромная толпа. Казалось, весь Париж явился сюда встретить героев-астронавтов. Тут были не только горожане, но и высокопарные немцы и огромные бородатые русские и верткие американцы. Кое-где в толпе можно было заметить желтые и черные лица. Представители всего цивилизованного мира прибыли в столицу Франции к подножию восьмого чуда света, чтобы встретить тех, кто отважился бросить вызов бесконечным просторам эфира.

Однако, когда наступил указанный в послании с Марса час, корабль так и не появился. В этот день выдалась отменная погода — на небе не было ни облачка, а солнце слепило, сверкая на многочисленных куполах близлежащих церквей. Собравшиеся вглядывались в небо, но там не было никакого следа «Урании».

Вскоре в толпе начались перешептывания. Собравшиеся строили самые разнообразные догадки. Быть может, ученые-астрономы неверно расшифровали послания с Марса, а может, сами астронавты ошиблись с расчетами, неверно назвав время своего прибытия. Однако могло случиться и что-то много худшее, ведь бездны эфира таят в себе всевозможные, пусть ныне и неведомые людям опасности во время путешествия через космическое пространство, разделявшее планеты.

Быть может, из-за этого никто и не заметил, как на площадь, несмотря на яркое, сверкавшее в небе солнце, наползла странная тень. Постепенно она становилась все темнее. С криками испуганная толпа подалась в стороны, освобождая место. Постепенно посреди опустевшей площади начал словно из пустоты материализовываться корпус звездолета «Урания». Вначале он был гигантский, даже больше Эйфелевой башни, однако казался полупрозрачным, больше напоминая огромный «Летучий Голландец» эфирного океана. Однако он постепенно уменьшался в размерах, становясь все более и более материальным.

Все собравшиеся оказались поражены этим до глубины души. Со всех сторон слышались охи и ахи, но восторженно ликовать толпа начала, лишь когда в корпусе полностью материализовавшейся «Урании» распахнулся люк и из корабля вышла Грация, а на руках её был младенец — первый галакт, тот, кому суждено будет стать истинным астронавтом — навигатором бесконечности; существо, одно существование которого должно было стать залогом мира и первым камнем в фундаменте нового мироустройства, — мой сын, рожденный женщиной иного мира…

P.S. Насколько известно редакции, ныне знаменитый Жак Лаверанд и его товарищи собираются в новое путешествие в район Пояса астероидов. (В этот раз нам удалось уговорить его взять на борт молодого сотрудника нашей редакции Поля Готена). Целью новой экспедиции на «Урании» будет изучение наследия таинственной цивилизации, некогда существовавшей на пятой планете. Кстати сказать, храм с Фобоса загадал ученым больше загадок, чем подарил ответов. Его заново «возвели» на площади у подножия Эйфелевой башни, и теперь его изучают величайшие светила археологии всего мира…

Грация с галактом Адамом — так Жак Лаверанд назвал сына, в честь первого человека, сотворенного Богом, — поселилась на вилле семейства Лаверанд на Лазурном берегу, и теперь Грацию часто можно встретить на высоких прибрежных утесах, любующейся бескрайними просторами Средиземного моря…

Вот уже несколько недель все живое на плато Торнадо было охвачено беспокойством, какими-то неясными предчувствиями. Хрупкий растительный мир время от времени словно пронизывали электрические разряды — предвестники невиданных явлений природы. Дикие животные в полях и лесах, казалось, перестали прятаться от опасностей, а старались держаться поближе к человеку, подходя к самым подворьям. Затем их поведение стало совсем неожиданным и даже внушающим страх: они начали покидать плато, устремляясь в долину реки Иараз.

С наступлением ночи в сумрачных лесных чащобах и перелесках разыгрывалась подлинная драма — потревоженные хищники уходили из своих нор и убежищ и, осторожно ступая, то замирая, то останавливаясь, с тоской расставались они с насиженными местами. Мрачный, заунывный вой волков сменялся глухим рыком кабанов и фырканьем оленей. По направлению к юго-западу скользили по полям неясные тени: огромные олени с ветвистыми рогами, звери с короткими лапами, похожие на тапиров, и более мелкие: хищные и травоядные — зайцы, кроты, кролики, лисы, белки.

Вслед за ними двигались земноводные, пресмыкающиеся, бескрылые насекомые. И однажды случилось так, что целую неделю юго-западную часть плато заполняли представители низшего класса животного мира; червеобразные, склизкие твари: от древесных и болотных лягушек до улиток и чешуйчатокрылых жуков-жужелиц, от беспокойных раков, обитающих в вечном мраке под камнями, до пиявок и гусениц.

Вскоре на плато остались лишь пернатые. Полные тревоги, неподвижно застыв на ветвях, они приветствовали наступление сумерек не столь звонким, как прежде, пением и часто на весь день улетали куда-то из этих мест. Собирались в огромные стаи вороны и совы, слетались стрижи, словно готовясь к осеннему перелету в теплые края, суетились и стрекотали сороки.

Непонятный страх охватил и домашних животных — овец, коров, лошадей, даже собак. Однако, смирившись со своим рабским положением и надеясь на то, что все спасение будет идти от Человека, они оставались на плато, за исключением кошек, которые в первые же дни паники сменили неволю на былую свободу.

По вечерам смутное беспокойство, щемящая тоска мучили жителей Санса и владельцев поместья Корн, их волновало неясное предчувствие каких-то катаклизмов, хотя расположение плато Торнадр опровергало такую возможность. Эта местность находилась вдалеке от зон вулканической деятельности и от океана, лежала на возвышенности, не подвергаясь опасности затопления, была сложена скальными породами. И все-таки опасность ощущалась во всем — в изменении положения веток и стебельков трав в утренние часы, в неожиданном развороте листьев на деревьях, в слабых, удушливых испарениях, в непривычном свечении воздуха, в ночном томлении плоти, не дающем сомкнуть веки и обрекающем на бессонницу, в странной медлительности домашних животных, которые застывали на месте, повернув морду с трепещущими ноздрями по направлению к северу.

Как-то вечером Сэвер и его жена ужинали, сидя у приоткрытого окна в своей усадьбе Корн. Бледный и изящный остророгий месяц плыл в вышине над расстилающимися просторами, а западную оконечность плато окутывал туман. Неизъяснимым очарованием веяло от этого пейзажа, но страшное нервное напряжение заставляло супругов молчать, наполняя их, вместе с тем, тревожным восхищением перед ночной красотой. От деревьев за окном исходил мелодичный шелест, сквозь решетку ворот угадывалось сказочное зрелище: возделанные поля Торнадра, деревенские домики с освещенными окнами, манящими своей таинственностью, расплывчатые очертания церквушки.

Владельцев поместья все это приводило в волнение, их пугала дрожь, которую они ощущали в своем теле, и когда эта дрожь стала невыносимой, хозяйка выронила из рук виноградную кисть и простонала:

— Бог ты мой, неужели этому не будет конца?

Сэвер взглянул на жену, от всей души желая подбодрить ее, но и сам он чувствовал неуверенность перед надвигавшейся грозной силой.

Сэвер Летан был из числа тех настоящих ученых, которые умеют неспешно постигать тайны мироздания, кропотливо изучают природу, но при этом остаются равнодушными к славе.

В то же время он был не только настоящим ученым, но и благородным человеком. В его взгляде сквозили мягкость и решительность, свидетельствующие о том, что он намерен по-настоящему прожить жизнь. Его жена Люс вела свой род от горных кельтов: нервная, грациозная, замкнутая по натуре… Окруженная нежным вниманием мужа, она жила, как хрупкий цветок в заводях больших рек под сенью широких листьев.

Сэвер сказал:

— Если хочешь, можем уехать хоть завтра.

— Да, уедем, прошу тебя!

Она подошла к нему, словно ища защиты, и прошептала:

— Знаешь, у меня такое чувство, точно земля уходит из-под ног. А по вечерам меня словно приподнимает и несет какая-то сила… Я уже боюсь быстро ходить, мне кажется, что я и так будто лечу. И по лестнице поднимаюсь без всяких усилий, только все время боюсь упасть.

— Тебе это просто кажется, Люс. Это все нервы…

Он улыбался, прижимая ее к себе, но в нем росла глухая, смутная тревога. Сэвер тоже ощутил эту необъяснимую легкость. Когда начало смеркаться, он вышел пройтись, но скоро решил вернуться в усадьбу. И вдруг его понесло с невероятной быстротой, шаги делались все размашистее, превращаясь в прыжки… Ему с трудом удавалось сохранять равновесие, ноги не слушались. Летан замедлил шаг, стараясь ступать как можно тверже туда, где почва была более влажной и вязкой.

— По-твоему, все это только кажется? — спросила она.

— Я в этом уверен, Люс…

Она смотрела на него, а он гладил ее по голове. Внезапно Люс почувствовала, что муж тоже волнуется, охваченный тревогой, что ей не найти у него защиты, ибо оба они — жалкие, слабые создания перед лицом таинственной силы. Тогда она побледнела, стараясь сдержаться.

— Выпей кофе, это тебя подбодрит.

— Возможно.

Они чувствовали, что их реплики звучат фальшиво, а все слова и усилия тщетны перед надвигающимся непостижимым, перед внезапным преображением природы, вот уже несколько недель нарушавшим привычный уклад жизни, волновавшим растительный и животный мир, каждую тварь и каждое растение.

Да, они чувствовали эту ложь, но не осмеливались посмотреть друг другу в глаза, боясь выдать свои предчувствия, передать другому нервное напряжение и тем самым усилить отчаяние. Несколько долгих минут супруги вслушивались в себя, ощущая в душе отклик на мучащую их тайну.

Испуганная служанка принесла кофе.

— Ты заметил, как ходит Марта? — спросила Люс.

Он не ответил, с удивлением глядя на серебряную ложечку для сахара. Люс тоже посмотрела на нее и воскликнула:

— Серебро позеленело!

Действительно, ложечка стала совсем зеленой, неяркого изумрудного оттенка. И тут они заметили, что вся серебряная утварь приобрела тот же зеленый налет.

— Боже мой! — воскликнула Люс. Подняв руку, словно произнося заклинание, она глухо продекламировала:

От этого старинного, загадочного пророчества, которое жители плато Торнадр передавали из поколения в поколение, повеяло какой-то мрачной безысходностью, они поняли, что в их судьбу вторглось что-то, не подвластное человеческому разуму. Откуда пришло к неграмотным крестьянам это столь грозно звучащее сейчас пророчество? Какие знания, какие наблюдения далеких предков, какие воспоминания о катаклизмах прошлого воплощало оно? Сэверу безумно захотелось оказаться сейчас где-то далеко от плато Торнадр. Он испытал угрызения совести, оттого что не послушался безошибочного инстинкта животных, и осмелился следовать жалкой человеческой логике, несмотря на предостережение природы.

— Хочешь, уедем сегодня же ночью? — с горячностью спросил он Люс.

— До утра я ни за что на свете не выйду из дому.

Он подумал, что отважиться уйти ночью не менее опасно, чем оставаться в усадьбе, и потому не стал спорить. Отчаянное ржание, глухие удары копыт в ворота конюшни, пронзительные вопли прервали его размышления. Завыла собака, на плато кричали люди, им вторило испуганное мычание коров, надрывный рев ослов.

В тот же миг небо осветила зеленая вспышка, пронеслась огромная падающая звезда, оставив после себя огненный след.

— Смотри! — закричала Люс.

Следом неслись новые метеориты, сначала по одному, затем целыми скоплениями, каждый — изумительной красоты, с длинным шлейфом к большим ярким ядрам.

— Сегодня только десятое августа, — сказал Сэвер, — так что падающих звезд будет еще больше. В этом нет ничего странного.

— Тогда почему лампы еле светятся?

Лампы, действительно, светили все более тускло. Казалось, что воздух насыщен электричеством. Супругов вдруг обуял ужас, но не перед смертью, а перед сверхъестественно раздвинувшимися возможностями бытия. В страхе хватались они за что-то прочное — то за стол, то за шкаф, надеясь вернуть ускользающую тяжесть собственного тела, соприкоснуться с чем-то твердым, надежным… Они почувствовали странный толчок снизу, их приподняло над землей, и Летаны даже не попытались удержать равновесие. У них возникло такое чувство, словно они попали в другую среду, и ее атмосфера действует на них, как живая материя или иная сила, только внеземного происхождения. Эта сила будоражила каждую каплю крови, управляла каждой клеточкой тела, проникая до самых глубин, наэлектризовывала каждый волосок на голове.

Впрочем, как и предсказал Сэвер, звездопад нарастал, заполняя болидами весь небосвод. Постепенно к этому присоединился странный, неведомый доселе феномен — в тишине, все усиливаясь, зазвучала музыка: симфония для струнных в небесных глубинах, шепот, похожий на человеческий, далекие, едва слышные голоса… На память приходили мысли о гармонии сфер старика Пифагора.

— Это души! — прошептала Люс.

— Нет, — возразил муж, — это силы непонятной природы.

Но, души то были или силы, они несли в себе ту же неизвестность, ту же глухую угрозу, они были отголосками таинственного явления, самого мрачного проявления человеческого страха — неосознанного ужаса перед Непредсказуемым. А нежные, хрупкие голоса все лились, наполняя собой все пространство, возвращая Люс к детскому смирению, вере, молитвам…

— Отче наш, иже еси на небесех…

Сердце билось так учащенно, что, казалось, вот-вот не выдержит. Сэвер не посмел улыбнуться, услышав молитву, но своим умом ученого, направленным на поиски истины, он все же пытался определить, какие магнитные поля, какие внеземные источники энергии воздействуют на этот уголок земного шара, и что происходит в долине реки Иараз.

Но с самого начала событий и вплоть до сегодняшнего вечера за пределами плато (Сэвер спускался к реке), никто не замечал ничего из ряда вон выходящего, ничто не нарушало там привычный образ жизни. Но почему? Какая связь между небом и плато, какая цепь событий (ведь в предсказании крестьян упоминается определенная последовательность) вызвала эту гигантскую драму?

Снова раздались удары. Штурм лошадьми старых ворот конюшни завершился победой. Показались все три коня с белыми от пены мордами, они неслись громадными прыжками в бледном свете низко нависшего месяца.

— Сюда, Клерон! — крикнул Сэвер.

Одна из лошадей повернула к дому, остальные последовали за ней. Трудно представить себе более невероятную сцену: три длинные морды в полутьме перед окном обнюхивают Сэвера и Люс, и недоумение в их блестящих глазах сменяется верой в Хозяев, в силу тех, кто их кормил. Потом неожиданно, возможно, из-за усилившегося потока метеоритов, в расширенных зрачках вспыхивает полнейший ужас; в безумной панике кони раздувают ноздри и с диким ржанием устремляются прочь от дома.

— Как они прыгают! — вскричала Люс.

И действительно, лошади неслись огромными прыжками; внезапно самая норовистая из них, словно на крыльях, перелетела через железные ворота.

— Смотри, смотри! — воскликнула Люс. — Как будто она ничего не весит…

— Как и остальные, — ответил он машинально.

И впрямь, две другие тени поднялись, не задев прутьев, на высоту более четырех метров. Их легкие силуэты с головокружительной быстротой неслись по деревне, все отдаляясь, как бы растворяясь в воздухе, и, наконец, исчезли.

В эту минуту в сад вышел растерянный слуга, ступая с явным страхом, как ребенок, который учится ходить.

Сэверу стало безумно жалко этого беднягу. Он понял, что все в доме охвачены тем же растущим ужасом, что и хозяева.

— Оставь, Виктор, мы их потом найдем.

Виктор подошел, держась за деревья, затем за стену и ставни. Он спросил:

— Это правда, что придет Рож Эгю?

Сэвер заколебался. Несмотря на всю фантасмагоричность происходящего, он пытался сохранить трезвость ума, но Люс не смогла смолчать.

— Да, Виктор.

Наступила тягостная тишина. Все трое испытывали одинаковое чувство: ощущение сверхъестественности происходящего, и все же Сэвер колебался, пытаясь понять связь этого явления с метеоритным ливнем. Он созерцал все усиливающийся звездопад — зрелище неземной красоты — поток, льющийся из глубин Вселенной. Новое наблюдение заставило его вздрогнуть: яркий свет, разлитый над местностью, не мог исходить от крохотной дольки луны, низко нависшей над горизонтом. Летан смотрел, как луна медленно исчезала на западе, теряя при этом свою выпуклость. Через несколько минут она исчезла совсем.

Но плато Торнадр по-прежнему озарялось светом, словно идущим с зенита, слегка переместившегося к северу, как это можно было судить по собственной тени. Неужели это чудо исходило с зенита? Сэвер повернулся.

Оттуда лился мягкий аметистовый свет, словно сотканный из мельчайших частиц; этот сноп света напоминал слегка продолговатое облако, более яркое в своей северной части.

Тогда Сэвер подумал о том, как было бы интересно бесстрастно наблюдать за происходящими явлениями, не испытывая смертельного ужаса перед приближением гибели.

— Смотрите! — закричала Люс, указывая на небо. Она тоже увидела свет, но была потрясена больше, чем муж. Виктор, держась за оконную раму, дрожал, точно в лихорадке, испуская крики ужаса.

Свет на небе становился все ярче. Шепот небесных голосов понемногу стих, и давящая тишина нависла над плато Торнадр. Затем внизу, разгораясь все сильнее, зажегся новый свет, как бы вторя первому. Его невесомые блики озаряли кроны деревьев и растения, завораживая и пугая.

Люс, Сэверу и Виктору, столь непохожим друг на друга, пришло в голову одинаковое сравнение — они одновременно вспомнили о погребальных свечах, о костре, об огромном пожаре, в котором исчезнет и плато Торнадр, и все его обитатели.

Люс дрожала в полузабытье и вдруг попросила:

— Пить!

Сэвер повернулся к жене, нежность и любовь к ней придали ему новые силы, он переборол в себе желание не двигаться, умереть вот так, неподвижно стоя на месте. Неуверенно ступая, Летан пошел за водой и с удивлением заметил, что воздух стал очень свежим, почти холодным, несмотря на зарево, охватившее небо и землю.

С огромным трудом он принес воду. Стакан и рука ничего не весили, и Сэвер даже не ощущал, держит ли он что-то в руке, а потому изо всех сил сжимал стакан, но, тем не менее, половину воды он разлил по дороге.

Люс отпила глоток и с отвращением отодвинула стакан.

— По вкусу это напоминает ржавое железо…

Он попробовал воду и тоже поморщился. Вода действительно имела какой-то железистый привкус. В отчаянии Сэвер и Люс, не отрываясь, глядели друг на друга. Из глубин памяти вдруг нахлынули воспоминания о прожитых вместе годах, отмеченных неувядающей любовью, о том времени, когда они впервые встретились на этой земле, всем существом потянувшись друг к другу (сколько было долгих, прекрасных, возвышенных часов, оживающих сейчас в зеркале прошлого!). Их взгляды переплелись, и в них читалось бесконечное сострадание. Неужели это действительно конец, неужели им придется вот так расстаться с жизнью, умерев от удушья, жажды, страшного ощущения полной потери веса…

Сэвер, полный жизненной энергии, не хотел в это поверить, несмотря ни на что. И хотя он почти наяву слышал похоронный перезвон, в нем еще жила любознательность ученого, заставлявшая его пристально вглядываться в окружающее.

Чудесная и страшная драма продолжалась, напоминая настоящее действо. Зыбкий свет, гигантские огни святого Эльма где-то вдали на плато: сначала на вершинах деревьев появлялись лучики, переливаясь всеми цветами радуги, они множились, мерцая на каждой ветке, каждой прожилке листа, затем спускались на кустарники, на злаки, на травы. От каждого стебелька прямо в небо поднималось слабое свечение.

Над этим фантастическим заревом, над пламенеющим пейзажем стаями носились птицы, решившиеся, наконец, покинуть родные места. Эти существа, не реагирующие на воздействие электричества, долго не поддавались влиянию таинственных явлений, которые, бесспорно, были для них не столь пагубны, как для остальной живности на плато. Зловеще каркающие вороны, бесчисленные тучи воробьев, щеглов, зябликов, малиновок, стаи стрижей и ласточек, хищные птицы — поодиночке или парами — все устремлялись к югу, издавая крики, напоминающие человеческую речь.

Сэвер все больше удивлялся тому, что эти несчетные огни не сливались и от них не исходило сколько-нибудь ощутимого тепла. От каждого огонька вверх шел прямой луч, похожий на тонкое лезвие, а все вместе они образовывали причудливые, похожие на готические, сооружения с миллиардами ослепительных шпилей.

Он пришел в себя от хриплого крика Люс:

— Держи меня, меня уносит!

Он увидел, что его жена мечется в бреду, она была мертвенно бледна, делала страшные усилия, чтобы глотнуть воздуха. Сэвер пришел в полное отчаяние, его собственное сердце почти переставало биться, он даже не сознавал, что прижимает к себе Люс. Вся дрожа, она смотрела на сверкающее плато и еле слышно шептала:

— Это мир иной, Сэвер, бесплотный мир, Земля гибнет…

— Нет, нет, — уговаривал он жену, понимая всю нелепость своих слов, — это магнитные силы изменили скорость вращения…

Раздался тихий голос оцепеневшего Виктора, с трудом приходящего в себя:

— Рож Эгю!

Сэвер выглянул в окно. В градусах двадцати от севера он увидел большой треугольник цвета ржавчины с неровными, словно разъеденными серной кислотой, краями. Постепенно треугольник светлел, приобретая прозрачность воды — настоящее озеро, вытянутое к северу, по которому пробегала зыбь, похожая на волны блекло-красного цвета. Вокруг озера по всему небу разливались зеленые сумерки; сперва светло-изумрудные, они затем становились синими, черными, а в южной части небосвода — цвета темного нефрита.

Звезды погасли. Осталось только небо из красной и зеленой воды в нефритовых сумерках. Что это было? Откуда оно взялось? И почему проявилось именно над плато Торнадр? Какое таинственное взаимодействие, какое сродство связывали плато с небесами?

Все эти вопросы возникали в сознании Сэвера, не умаляя, однако, его ужаса перед сбывшимся пророчеством крестьян. Он больше не сомневался, что пришла смерть, что сердце, которое так бешено колотилось в груди, вот-вот замолкнет навеки. Вдруг Люс, обратив к небу лицо, тронутое печатью смерти, с душераздирающей торжественностью продекламировала:

И, глубоко вздохнув, покорная судьбе, она упала и застыла с закрытыми глазами.

Сэвер очнулся и из последних сил дополз к жене, распростертой на полу. Неужели она умерла, исчезла навеки? У него вырвался мрачный смех, смех над безысходностью его положения, и слово «навеки» показалось ему злой издевкой. Это «навеки» для него в лучшем случае могло означать еще один час жизни. Сэвер обнимал жену, даже не понимая, что делает, крепко прижимал ее к груди, как вдруг его пронзило сладкое, странное облегчение: он прочно стоял на земле, к нему вернулся вес. Странно, что помог случай, что сам он не додумался взять в руки какой-нибудь груз, чтобы вновь обрести устойчивость.

Он воодушевился, почувствовал себя увереннее, и хотя дышать по-прежнему было трудно, в нем пробудилась надежда, которая крепла от сознания того, что ему легко держать на руках Люс, словно маленького ребенка. И вдруг сердце словно сжалось: он вспомнил про катастрофу, о которой почти забыл. Подумал, жива ли Люс? Он прислушивался к ее дыханию, прикладывал ухо к груди, но биение его собственного сердца мешало слушать. Люс была очень бледной, глаза глядели неподвижно, но все-таки мертвой она не выглядела.

— Люс, милая!

Вздох, слабое движение головой. Он различал ее еле уловимое дыхание. Жива! Это придавало ему новые силы, Летан был готов на все, лишь бы ее спасти.

Несколько минут он размышлял, что бы предпринять, потом пожал плечами. К чему размышления? Нужно действовать, как действовали животные, как поступали самые ничтожные твари — бежать к реке Иараз. И не раздумывая больше, выбрав самый короткий путь, он вылез из окна, крикнув Виктору:

— Возьми в руки что-нибудь тяжелое, отпусти собаку и предупреди остальных. Смотри, как я держу свою ношу. Пусть все бегут в долину, еще можно успеть… Понял?

— Да, мсье.

И Сэвер побежал, ступая уверенно и быстро, хотя дышал с трудом. На воздухе электрическое поле действовало сильнее и затрудняло движения. Он выбежал из ворот и очутился в деревне.

В таинственном великолепии красное озеро, казалось, раздвинуло свои границы до самой звездной бездны. Изменился и сияющий ореол вокруг него: теперь он походил на витраж мягкостью оттенков, а аквамариновая кайма прямо над головой сливалась с кружевным оранжевым переплетением, как бы наброшенным на тускло-серое небо.

По-прежнему не было видно звезд. Время от времени огненная линия пересекала небо с севера на юг. Вся земля на равнинных участках плато Торнадр была охвачена пожаром. Деревья пылали, как исполинские свечи, горели травы, в небо взмывали длинные огненные шлейфы, образуя многоцветье арок, которые то рассыпались, когда в небе сталкивались какие-то неведомые силы, то вспыхивали вновь, наполняя пространство прекрасной и пугающей жизнью. Сэвер шел по плато, потом принимался бежать, закрывая глаза, когда приходилось пересекать самые пылающие участки. С волос Люс сыпался сноп искр, ослеплявших Сэвера. Чутье вело его на юго-запад. Через несколько минут он увидел ферму, она стала для него ориентиром, хотя и не слишком надежным — так изменился пейзаж.

Вдруг ему показалось, что он заблудился — перед ним расстилался небольшой водоем, берега которого заросли пылавшим тростником, похожим на карающие огненные мечи, в воде отражались бледно-зеленые ивы, мерцающие светлячки, удушливый воздух был полон фосфора и озона. Сэвер чувствовал ногой вязкую почву, его влекла к себе стоячая вода. Он постарался сориентироваться, понимая, что перед ним озеро Сиез, которое находится в полутора километрах от границ плато. Минут за десять он успел обогнуть озеро и снова оказался в исходной точке. Неужели ему так и не выбраться отсюда, неужели все усилия напрасны?

— Вперед, Сэвер!

Он снова побежал, силясь разглядеть какой-нибудь ориентир, что-то знакомое… Летан совсем ослабел и понимал, что еще час блужданий по плато означает для него конец, смерть.

Внезапно он заметил острый мыс, единственный на этом озере, откуда он мог осмотреться. Ему показалось, что у него выросли крылья. Сэвер ринулся вперед, нашел узкую тропинку, с которой больше не сходил. Он не смог бы сказать, сколько времени шел — полчаса, десять минут или пять… Но вот он в ужасе остановился перед черной пропастью, разверзшейся перед ним, — светящийся склон отделял его от зияющей бездны.

— Склон! Склон!

Он повторял это слово, двигаясь по извилистой тропинке. С каждой секундой самочувствие улучшалось, электрическое поле становилось слабее, пламя гасло, превращаясь в редкие блуждающие огоньки, воздух делался свежее и чище. Люс стала заметно тяжелее, он с трудом удерживал ее в руках, бежать с такой ношей Летан уже не мог. Он упал, скатился по склону, попытался бежать, подчиняясь все тому же непобедимому инстинкту. И вдруг его охватила безумная радость: он услышал плеск воды в реке, всем существом почувствовал, что приближается спасение. Еще несколько шагов. И вот он вне опасности. Здесь больше нет таинственных сил, здесь господствует старая, добрая природа, благосклонная к человеку.

Обливаясь потом, Сэвер все же останавливается, но теперь он чувствует, что полон сил. Перед ним расстилается долина, в сумерках струится река. Испустив крик радости, испытывая острое облегчение, он падает. Люс лежит у него на коленях, она без сознания. Наверху, над склоном, струится неясный свет, становясь ярче у края плато. Зарево исчезло, вместо него — небольшие отблески, мерцающие, точно ночное море. Рож Эгю пропал, осталось лишь красное марево, похожее на северную зарю, и по-прежнему обильный и великолепный звездопад.

— В чем причина? — спрашивал он самого себя. — Откуда такая разница между плато и долиной реки Иараз?

Он склонился над Люс. Она еще бледна, неподвижна, но дыхание различимо. Это дыхание спящего, а не потерявшего сознание человека.

Он громко позвал ее:

— Люс! Люс!

Она вздрагивает, слегка поворачивает голову. Бесконечная радость переполняет Сэвера. Он плачет от счастья, прижимает к себе Люс, продолжает звать ее по имени, шепчет ласковые слова. Наконец она открывает глаза. Она еще не проснулась, в ее взгляде мрак, но вот она видит Сэвера:

— Мы победили! Торнадр не смог тебя поглотить! — восклицает она.

Стоя над рекой, скрестив руки на груди, он дает себе слово подняться туда, наверх, по направлению к юго-западу, и описать всю катастрофу. Тем временем со склона доносятся голоса, лай собак — это приближаются слуги из поместья Корн. Люс и Сэвер ждут их, обнявшись и плача от счастья.

P.S. Сэвер Летан действительно опубликовал в британском издательстве хронику катаклизма на плато Торнадр. В течение недели можно было наблюдать Рож Эгю в небе над плато. В течение недели полыхал холодный пожар, который ничего не сжигал. Об аналогичном явлении рассказывали и крестьяне с плато Истель. Специальная научная комиссия приехала в последний день. На плато имелось несколько жертв, но большинство жителей успели покинуть его в ночь на десятое августа. Что же касается научных выводов, то все они оказались малоубедительны. Никто не смог выдвинуть гипотезу, объясняющую случившееся. Правда, удалось собрать наводящие на размышления сведения, указывающие на то, что плато Торнадр покоится на скалистом основании объемом около ста пятидесяти миллиардов кубических метров. Впоследствии эти факты могут привести к интересным научным открытиям, а пока они позволяют предположить, что упомянутое скалистое основание — космического происхождения, это огромный болид, упавший в долину реки Иараз еще в доисторические времена.

Свирепый северный ветер утих. Две недели его зловещий гул наполнял весь оазис печалью и страхом. Над растениями пришлось расставить укрытия из эластичного кремния и поднять щиты против урагана. Наконец, оазис начал согреваться.

И Тарг, хранитель большого планетника, ощутил одну из тех внезапных радостей, которые озаряли человеческую жизнь в божественные века Воды. Как еще прекрасны были растения! Они переносили Тарга во тьму времен, когда океаны покрывали три четвертых земной поверхности; когда человек обитал среди источников, потоков, рек, озер и болот. Какая свежесть оживляла бесчисленные породы растений и животных! Жизнь гнездилась везде: с поднебесных высот до бездонных глубин моря! Там были целые степи и леса водорослей, как бывают леса деревьев и равнины трав на суше. Безграничная будущность развертывалась перед всеми существами; человек едва представлял себе тех отдаленных своих потомков, которые будут трепетать в ожидании конца мира. Можно ли было тогда вообразить себе, что агония продлится целую сотню тысячелетий!

Тарг поднял свои глаза к небу, где никогда больше не появятся облака.

Утром было еще свежо, но к полудню оазис накалится.

— Жатва близка! — проговорил про себя хранитель.

Он был смугл лицом; его глаза и волосы были черны, как антрацит, как у всех последних людей, у него была широкая грудь и впалый живот. У него были холеные руки и слабо развитая челюсть; во всех его членах больше чувствовалась сноровка, чем сила. Эластичное и теплое, как шерсть прежних времен, одеяние из минеральных волосков тесно обнимало все его тело; все существо хранителя дышало какой-то кроткой грацией, каким-то пугливым очарованием, запечатлевшимся и в худых щеках, и в задумчивом огоньке его взгляда.

Он засмотрелся на поле рослых злаков и на прямоугольные рощи деревьев, на каждом из которых было столько же плодов, сколько листьев, и проговорил:

— Счастливые времена, щедрая заря жизни, когда растения покрывали всю юную планету!

Так как большой планетник находился на самой грани оазиса и пустыни, то Тарг мог различать печальный ландшафт из гранитов, кремния и металлов и всю грустную равнину, простиравшуюся до самого подножия обнаженных гор, без ледников, без единого стебелька травки, без малейшей горсти лишаев. Оазис с его правильными насаждениями и металлическими поселками в этой мертвой пустыне представлялся жалким пушком.

Таргу чудилось, словно его давили эта необъятная пустыня и эти суровые горы; он печально поднял голову к раструбу большого планетника. Аппарат своею желтой коронкой был обращен к горному проходу. Он был сооружен из аркума и восприимчив, как глазная сетчатка. Но устройство воспринимало лишь дальние ритмы других оазисов и заглушало те, на которые хранитель не обязан был отвечать.

Тарг любил его как символ простора и тех редких неожиданностей, которые были еще возможны для человеческой породы; в минуты своей меланхолии он обращался к планетнику и от него ждал ободрений и надежд.

Чей-то голос заставил его вздрогнуть. С легкой улыбкой Тарг увидел, как к платформе поднималась молодая девушка с грациозной фигурой. Она носила распущенными свои волосы цвета ночи; ее округлый торс был так же гибок, как стебель высоких злаков. Хранитель любовался ею; его сестра Арва была единственным существом, вблизи которого он переживал те неожиданные и очаровательные минуты, когда казалось, что на самом дне неведомого еще уцелела какая-то сила, которая способна была спасти человечество.

Со сдержанной улыбкой она воскликнула:

— Хорошая погода, Тарг! Счастливые растения!

Она вдыхала целительный аромат, исходящий от зеленой материи листьев. Черный огонь ее глаз трепетал. Три птицы пролетели над деревьями и опустились на борт платформы. Размером они были с прежних кондоров, их очертания были так правильны, как контуры красивого женского тела, их огромные серебристые крылья отливали аметистом и на концах переходили к фиолетовому оттенку. У них были массивные головы и очень короткие, очень гибкие и красные, как губы, клювы; и выражение их глаз походило на человеческое. Подняв голову, одна из них произнесла членораздельные звуки; с тревогой Тарг взял тогда руку Арвы в свою и спросил:

— Ты поняла? Земля неспокойна.

Хотя уже очень давно не случалось, чтобы от землетрясения погиб какой-нибудь оазис, и к тому же самая сила этих землетрясений сильно убыла с той страшной поры, когда они подломили всемогущество человека, тем не менее Арва ощутила ту же тревогу, какую почувствовал ее брат. Но ей пришла в голову одна несбыточная мысль, и она сказала:

— А как знать, может, землетрясения, причинившие столько бедствий нашим братьям, окажутся благоприятными для нас?

— Каким образом? — снисходительно спросил ее Тарг.

— Выгнав наружу часть вод.

Он часто об этом думал, не высказывая никому своих мыслей, потому что подобная идея казалась глупой и даже почти оскорбительной для разгромленного человечества, все бедствия которого вызваны были земными колебаниями.

— Так ты тоже об этом думаешь? — воскликнул он с некоторого рода восторгом. — Только никому об этом не говори! Ты обидишь их до глубины души.

— Я могла сказать это только тебе.

Со всех сторон поднимались стаи белых птиц; те, которые приблизились к Таргу и Арве, топтались от нетерпения. Молодой человек разговаривал с ними, употребляя особенные обороты речи. По мере того, как развивался их ум, птицы научились говорить, но языком, допускавшим лишь определенные выражения и образные фразы.

Их понятия о будущем оставались смутными и узкими, как инстинктивное предчувствие. С тех пор, как человек перестал употреблять их в пищу, они жили счастливо и были не в состоянии представить себе собственную смерть, а тем более гибель всей их породы.

В оазисе их воспитывалось около тысячи двухсот. Присутствие их придавало жизни особенную прелесть и было очень полезно. Человек не мог вернуть себе утраченный за время своего всемогущества инстинкт, между тем настоящие условия среды ставили его лицом к лицу с такими явлениями, которых никак не могли предусмотреть даже те самые чувствительные аппараты, которые он унаследовал от своих предков; но их предугадывали птицы. И если бы они, этот последний остаток животного царства, исчезли, то человечество обуяло бы еще большее отчаяние.

— Опасность далека! — прошептал Тарг.

Слух разнесся по всему оазису. Люди сгруппировались у околиц селений и полей. Какой-то коренастый человек, мощный череп которого словно держался прямо на туловище, показался у подножия большого планетника. Он широко раскрыл большие грустные глаза, выделявшиеся на бронзовом лице, короткие руки мужчины кончались плоскими квадратными кистями.

— Мы увидим конец Земли! — проговорил он. — Мы будем последним поколением человечества.

Позади него раздался хриплый смех, и показался, в сопровождении своего правнука и женщины с миндалевидными глазами и бронзового цвета волосами, столетний Дан. Женщина шла легкой, как у птицы, походкой.

— Нет, мы не увидим этого конца! — возразила она. — Исчезновение человечества будет медленным… Вода будет убывать до тех пор, пока не останется лишь несколько семей, сгруппировавшихся вокруг одного колодца. Но это будет еще ужаснее.

— Мы увидим конец Земли! — стоял на своем коренастый человек.

— Тем лучше! — заметил правнук Дана. — Пусть тогда Земля сегодня же высосет последние источники воды!

От его очень узкого и неправильного лица веяло безграничной печалью. Он сам дивился, как до сих пор не прекратил своего собственного существования.

— А кто его знает, может быть, есть еще какая-нибудь надежда! — пробормотал прадед.

Сердце Тарга забилось. Он повернул к старцу свои глаза, в которых блеснула юность, и воскликнул:

— О, отец!

Но лицо старика уже замерло. Он впал в свою молчаливую задумчивость, которая делала его похожим на глыбу базальта, и Тарг приберег для себя свою мысль.

Толпа разрасталась на грани оазиса и пустыни. Показалось несколько планеров, поднявшихся из центра оазиса. То было время, когда труд не тяготел над человеком; надо было только дожидаться времени сбора. Погибли все насекомые и все микробы. Сосредоточившись на тесных пространствах, вне которых невозможна была никакая протоплазматическая жизнь, предки повели радикальную борьбу с паразитами. Сохраниться не могли даже микроскопические организмы, так как они оказались лишенными содействия всякой непредвиденности, происходящей от тесноты агломераций, от огромности пространств, от беспрестанных видоизменений и перемещений.

И как хозяева распределения воды, люди располагали несокрушимой силой против всего, что они хотели истребить. Отсутствие домашних и диких животных, служащих постоянными распространителями эпидемий, еще более ускорило триумф. И теперь человек, птица и растение навсегда были в безопасности от заразных болезней.

Жизнь их от этого, однако, не стала продолжительнее. Со всеми микробами погибли и те, присутствие которых человеку было полезно, и человеческая машина оказалась беззащитной от свойственного ей и ускорившегося изнашивания. Явились новые болезни, которые, скорее всего, возникли благодаря «металлическим микробам». Человек, таким образом, снова встретил врагов, подобных тем, которые угрожали ему раньше, и хотя брак допускался лишь для самых совершенных индивидуумов, тем не менее человеческий организм редко достигал желательной устойчивости и прочности.

Вскоре многие сотни людей собрались вокруг большого планетника. Но среди них держалось лишь слабое оживление. Мысль о бедствиях господствовала над слишком многими поколениями, чтобы не истощить все источники ужаса и скорби — этой расплаты за мощные радости и беспредельные надежды. У последних людей была ограниченная чувствительность и совсем не было воображения. Толпа, во всяком случае, была в тревоге; некоторые лица морщились от слез, и у всех полегчало на душе, когда один сорокалетний человек, спрыгнув с мотора, закричал:

— Сейсмографы пока еще не отмечают никакого землетрясения, так что оно не будет сильным.

— Из-за чего мы тревожимся? — воскликнула женщина с миндалевидными глазами. — Разве можем мы что-нибудь сделать или предупредить? Уже прошли целые века, как приняты все меры! Мы находимся в распоряжении неведомого. И ужасно глупо тревожиться из-за неизбежной беды!

— Нет, Геле, — ответил сорокалетний, — это не глупость, это сама жизнь. До тех пор, пока люди будут в силах тревожиться, в их существовании сохранится некоторая прелесть.

— Так и следует быть! — злобно заметил внук Дана. — Наши радости так ничтожны, наши печали так тщедушны, что не стоят даже смерти.

Сорокалетний покачал головой. Подобно Таргу и его сестре, он в душе своей еще питал надежды на будущее и чувствовал силы в своей широкой груди. Его светлые глаза встретились с ясным взглядом Арвы, и легкое волнение ускорило его дыхание. В то же самое время и другие группы собрались у прочих радиусов окружности. Благодаря расставленным через каждую тысячу метров волнопередатчикам, все эти группы легко сообщались между собой.

По желанию можно было слышать речи отдельного округа или же всего населения. Это общение сливало в одно толпы и действовало, как сильное возбуждающее. Произошло небольшое волнение, когда в рупоре планетника раздалась весть из оазиса Красных Земель, которая затем понеслась с одного волнопередатчика на другой. Он сообщал, что там возвестили о подземных сотрясениях не только птицы, но и сейсмографы. И толпа сплотилась при этом подтверждении опасности.

Сорокалетний Мано поднялся на платформу; Тарг и Арва были бледны. И так как молодая девушка слегка дрожала, то вновь пришедший проговорил:

— Нас должна успокаивать ограниченность размеров оазисов и их малое количество. Вероятность того, что они окажутся в опасном районе, очень слаба.

— Тем более, — в поддержку этого же мнения высказался Тарг, — что именно подобное положение некогда их и спасло.

Внук Дана услышал их и с присущим ему мрачным злорадством заметил:

— Как будто эти районы не перемещаются время от времени. Впрочем, ведь достаточно слабого, но меткого удара, чтобы истощить родники!

Он удалился, исполненный мрачной иронии. Тарг, Арва и Мано вздрогнули. Минуту они пробыли в молчании, затем сорокалетний заговорил:

— Районы меняются крайне медленно. Уже двести лет, как сильные землетрясения происходят в открытой пустыне. Но их отражения не погубили источников. Близко от опасных мест находятся лишь оазисы Красные Земли, Опустошение и Западная.

Он с тихим восторгом смотрел на Арву, и во взгляде его светился луч любви. Овдовев три года тому назад, он страдал от своего одиночества. Но вопреки возмущению всей своей энергии и своих нежных чувств, он мирился с этим положением. Законы строго определяли число браков и рождений.

Но Совет Пятнадцати несколько недель тому назад вписал Мано в число тех, кто могли возобновить свою семью; такая милость оправдывалась здоровьем его детей. И в лице Арвы, запечатлевшейся в душе Мано, озарялась новым светом древняя легенда.

— Прибавим надежду к нашим тревогам! — воскликнул он. — В конце-то концов даже в чудесные времена Воды смерть каждого человека была для него концом всего мира. И те, кто живут теперь на Земле, в отдельности взятые, подвергаются гораздо меньшим опасностям в сравнении с нашими предками, жившими в дорадиоактивную эпоху!

Он говорил с лихорадочным одушевлением, ибо всегда восставал против той мрачной покорности судьбе, которая отравляла ему подобных. Разумеется, благодаря слишком укоренившемуся атавизму, он освобождался от нее лишь временно. Но, во всяком случае, он больше всякого другого знал радости жизни в настоящем, радости текущей ослепительной минуты.

Арва слушала его с расположением, но Тарг не мог понять, как это можно пренебречь будущим человечества. И если, подобно Мано, ему случалось внезапно поддаться мимолетной страсти, то он всегда к этому примешивал ту великую мечту Времени, которая руководила предками. Он говорил:

— Я не могу не интересоваться нашим потомством.

И, простерши руку к необъятной пустыне, он молвил:

— Как прекрасно было бы существование, если бы наша власть простиралась и на эту отвратительную пустыню! Неужели никогда вы не думали, что и там были моря, озера, реки, бесчисленные растения, а в дорадиоактивный период — и девственные леса! И вот теперь какая-то таинственная жизнь поглощает наши древние владения!

Мано пожал слегка плечами и проговорил:

— Бесполезно об этом думать, раз за пределами оазиса Земля для нас необитаема, пожалуй, даже больше, чем Юпитер или Сатурн.

Их прервал какой-то шум. Со вниманием поднялись все и увидели прибытие новой стаи птиц. Пернатые возвестили, что там, в тени скал, какая-то молодая девушка в бессознательном состоянии стала жертвой железо-магнитов. И пока над пустыней взвились два планера, толпа задумалась о странных магнетических существах, размножавшихся на земле, в то время как вымирало человечество. Прошли долгие минуты. Планеры появились снова. Один из них принес неподвижное тело, в котором все признали бродягу Эльму. Это была незаурядная девушка-сирота; ее не очень любили за ее наклонности; дикость девушки смущала ближних. В иные дни никакая сила не могла помешать Эльме убежать на простор в пустыню.

Ее положили на платформе планетника. Лицо скиталицы, наполовину закрытое длинными черными волосами, было бледно, хотя и усеяно красными точками.

— Она умерла! — объявил Мано. — Таинственные твари выпили ее жизнь.

— Бедняжка Эльма! — воскликнул Тарг.

Он смотрел на нее с такой жалостью, что как ни невозмутима была толпа, но и она с ненавистью стала отзываться о железо-магнитах.

Внезапно резонаторы начали произносить оглушительные фразы и отвлекли внимание: «Сейсмографы отмечают внезапное землетрясение в области Красных Земель».

— О! — раздался жалобный голос коренастого человека.

Ему не ответили ни единым звуком. Все лица были обращены к большому планетнику. Большинство ждало с трепетом нетерпения.

— Ничего! — воскликнул Мано после двух минут ожидания. — Если бы Красные Земли постигло бедствие, то мы бы уже знали об этом.

Пронзительный зов прервал его слова. И рупор большого планетника возгласил: «Страшный удар… Приподнимается целый оазис… Катастр…».

Затем смутные звуки, глухой треск… Молчание…

Все, как загипнотизированные, ждали более минуты. Затем толпа тяжко вздохнула. Заволновались самые спокойные люди.

— Это великое бедствие! — проговорил престарелый Дан.

В этом никто не сомневался. В Красных Землях было десять планетников дальнего сообщения, обращенных в разные стороны. Чтобы замолчать всем десяти, надо было, чтобы они все оторвались от своих оснований, или же чтобы растерянность населения была чрезвычайна.

Тарг направил передатчик, ударил длительный призыв. Ответа не последовало. Гнетущая печаль опустилась на души. Это не была жгучая боль прежних людей, но медленная обессиливающая тоска. Красные Земли с Высокими Источниками связаны были тесными узами. Уже пять тысяч лет оба оазиса поддерживали между собой постоянные сношения, то при помощи резонаторов, то частыми посещениями на планерах и моторах. Вдоль тысячи семисот километров пути, соединявшего оба народа, было размещено тридцать снабженных планетниками станций.

— Надо подождать! — крикнул Тарг, нагнувшись с платформы. — Растерянность, может быть, не позволяет нашим друзьям отвечать, но они не замедлят вернуть себе хладнокровие.

Но никто не мог допустить, чтобы люди с Красных Земель способны были растеряться до такой степени; их раса была еще невозмутимее, чем раса Высоких Источников; она была доступна для печали, но далеко не для ужаса.

Заметив недоверие на всех лицах, Тарг сказал:

— Если разрушены их аппараты, то посланцы оазиса менее чем через четверть часа могут достигнуть первой станции…

— Если только не испорчены планеры, — заметила Геле. — Что же касается моторов, то невероятно, чтобы они могли скоро выбраться за прегражденную развалинами черту оазиса.

Тем временем все население устремилось к южной зоне. Планеры и моторы в несколько минут перенесли к большому планетнику целые тысячи мужчин и женщин. Говор доносился, как глубокие вздохи, прерываемые молчанием. На платформе собрались члены Совета Пятнадцати, эти единодушные толкователи законов и судьи всех поступков. Были видны седые непокорные волосы престарелой Бамар и шишковатая голова ее мужа Омала, густую бороду которого не могли побелить семьдесят лет жизни. Они были некрасивы, но чтимы, и велика была власть их, потому что они дали безупречное потомство.

— Оазис Опустошения пока еще цел, — прошептал Омал, — и сейсмографы не отметили никаких других катастроф в прочих человеческих областях.

Внезапно раздались звуки призыва, и в то время, как большинство насторожилось, из большого планетника раздался крик: «С первой станции Красных Земель. Два подземных толчка подняли оазис. Огромно число погибших и пострадавших; посевы уничтожены. Воды, видимо, в опасности. Планеры отправляются в Высокие Источники…»

Тут произошло смятение. Планеры и моторы помчались, как буря. Невиданное целые века возбуждение охватило подавленные души. Жалость, страх и беспокойство словно помолодили всю эту толпу последних времен.

Совет Пятнадцати обсуждал информацию, между тем Тарг, весь дрожа, отвечал на извещение из Красных Земель и возвещал о скором отбытии делегации.

В часы опасности три родственных оазиса — Красные Земли, Высокие Источники и Опустошение — обязаны были оказывать взаимную помощь. И превосходно знавший все традиции Омал заявил:

— У нас имеются запасы на пять лет. Красные Земли могут требовать себе четвертую долю. Равным образом мы обязаны оказать приют, если это неизбежно, двум тысячам беглецов. Но им полагаются меньшие пайки провизии, и им не позволяется плодиться. Даже мы сами должны ограничить наши семьи, дабы ранее истечения пятнадцати лет привести численность населения к установленной норме.

Совет одобрил эту ссылку на законы; затем Бамар закричала толпе:

— Совет назначит тех, кто отправится в Красные Земли. Их будет не больше девяти. Остальных пошлют, когда станут известны нужды наших братьев.

— Я прошу послать меня! — заявил Тарг.

— И я тоже! — живо присоединилась Арва.

Глаза Мано заблестели, и он тоже заговорил:

— Если совету будет угодно, то я буду среди посланцев.

Омал посмотрел на них благосклонно. И он когда-то переживал добровольные порывы, столь редкие у последних людей.

За исключением хилого юного Амата, толпа пассивно ожидала решения Совета. Обузданное тысячелетними законами и привычное к однообразной, нарушаемой лишь метеорами жизни, население утратило всякую склонность к инициативе. Ничто не могло толкнуть на приключения этих покорных, терпеливых и одаренных огромной пассивной волей людей. Окружавшие их бескрайние и лишенные всяких жизненных ресурсов пустыни тяготели над всеми их поступками и мыслями.

— Ничто не препятствует отправлению Тарга, Арвы и Мано, — проговорила старая Бамар. — Но для Амата дорога трудна. Пусть решит Совет.

Пока Совет обсуждал, Тарг смотрел на печальный простор. Жгучая грусть угнетала его. Катастрофа Красных Земель тревожила хранителя больше, чем прочих его соплеменников. Их надежды возлагались лишь на отсрочку окончательной гибели, тогда как он лелеял мечту о счастливых метаморфозах. Но обстоятельства беспощадно подтверждали традиционную мысль.

И все-таки, при виде тяжких гранитных равнин и огромных гор, вздымавшихся на Западе, мысль о приключениях его не покидала. Его душа стремилась к Красным Землям, но не с какой-нибудь определенной мыслью, а под влиянием тех неуловимых влечений, которые толкали некогда людей ко всему неведомому на Земле!

Девять планеров неслось к Красным Землям. Они неохотно отдалялись от тех двух дорог, по которым уже сто веков следовали моторы. Предки настроили из необработанного железа огромные убежища с планетными резонаторами и большое число менее значительных станций. Обе дороги хорошо содержались. Так как моторы проходили по ним редко, а их колеса были снабжены чрезвычайно эластичным металлическим покрытием, кроме того, население обоих оазисов еще отчасти умело пользоваться теми огромными силами, которые подчинили себе их предки, то содержание дорог требовало более надзора, чем труда. Железо-магниты там почти не показывались и производили лишь незначительные повреждения. Пешеход мог пройти целый день, почти не подвергшись никакой опасности. Но было неблагоразумно делать слишком продолжительные остановки, а в особенности засыпать. Много раз люди теряли в таких случаях все красные шарики крови и умирали от анемии.

Девять посланцев ничем не рисковали. Каждый из них распоряжался легким планером, который мог, однако, поднять четырех человек. Так что если даже и случилось бы несчастье с двумя-тремя аппаратами, и тогда экспедиция не потерпела бы никакого ущерба. Аппараты обладали почти идеальной эластичностью и строились с таким расчетом, чтобы выдерживать сильнейшие удары и не опасаться ураганов.

Мано летел во главе отряда. Тарг и Арва неслись почти рядом. Волнение молодого человека все возрастало. История великих катастроф, верно передававшаяся от поколения к поколению, не выходила у него из головы.

Уже пятьсот веков как люди занимали на планете лишь тесно ограниченные пространства. Призрак конца задолго предшествовал катастрофе. Уменьшение количества воды замечалось уже в очень отдаленные эпохи и в первые века радиоактивной эры. Многие ученые предсказывали, что человечество погибнет от безводия. Но могли ли произвести подобающее впечатление такие предсказания на людей, которые видели снега, засыпавшие их селения, безграничные моря, плескавшиеся у их материков? Вода между тем медленно, но безостановочно убывала. Затем наступили страшные катастрофы. Случалось наблюдать чрезвычайные перемещения почвы. Землетрясения иногда в один день уничтожали по десять, двадцать городов и сотни селений; образовались новые горные цепи, вдвое выше древних Альп, Анд и Гималаев; вода пересыхала с каждым столетием. Но эти страшные явления еще более усилились. Значительные перемены замечались и на поверхности Солнца. Они, согласно малоизученным законам природы, отражались на поверхности нашей несчастной планеты. Началась ужасная цепь катастроф, которые, с одной стороны, довели высоту гор до двадцати пяти — тридцати километров, а с другой — истребили огромные массы вод.

Как известно, к началу этих планетных переворотов численность человечества достигла цифры в двадцать три миллиарда душ. Эта масса располагала неизмеримыми силами, которые она извлекала (подобно тому, как это в несовершенном виде практикуется и теперь) из протоатомов, и очень мало беспокоилась об убыли воды, до такой степени усовершенствованы были способы искусственной культуры и питания. Человечество даже хвасталось, что скоро будет существовать при помощи вырабатываемых химически органических продуктов. И много раз эта старинная мечта казалась осуществившейся, но всякий раз странные болезни и быстрое вырождение истребляли подвергавшихся опытам людей. Пришлось держаться пищевых продуктов, известных человеку давно. Правда, эти продукты, благодаря новым приемам воспитания и земледелия, а равно различным указаниям ученых, подверглись неуловимым переменам, так что на содержание человека требовались меньшие порции, и менее чем в четыреста веков пищевые органы подверглись значительному уменьшению, тогда как дыхательный аппарат развился пропорционально разрежению атмосферы.

Последние дикие звери исчезли. Пищевые животные, сравнительно с их предками, выродились в подлинные живые растения, в безобразные яйцевидные массы, члены которых превратились в какие-то отростки, а челюсти, благодаря искусственному питанию, совершенно атрофировались. Только некоторые породы птиц избежали такого вырождения и достигли необыкновенного умственного развития.

Их кротость, красота и прелесть развивались с каждым поколением. Благодаря своему инстинкту, который сохранился у них более утонченным, чем у человека, они оказывали совершенно неожиданные услуги, в особенности ценимые в лабораториях.

Человечество этой всемогущей эпохи познало тревогу существования. Великолепная таинственная поэзия умерла. Простой жизни больше не было; не было больше и огромных, почти свободных пространств, этих лесов, ланд, болот, степей, залежей, которыми так изобиловала дорадиоактивная эпоха. Самоубийство сделалось самой опасной болезнью человечества.

В течение пятнадцати тысячелетий земное население с двадцати трех миллиардов уменьшилось до четырех. Моря, рассеянные по глубоким впадинам, занимали лишь четвертую долю пространства. Большие реки и озера исчезли. Огромные и мрачные горы заполняли простор. Так появилась дикая и обнаженная планета.

Человек между тем боролся отчаянно. Он хвастался, что хотя и не может жить без воды, но сфабрикует ее себе, сколько нужно для потребностей хозяйства и земледелия; но необходимые для этого материалы стали убывать или же оставались на глубине, разработка которой делала их недоступными. Пришлось перейти на способы экономии, прибегать к инженерным средствам оборудования и извлечения наибольшей пользы из жизнедательных источников.

Домашние животные оказались не в силах приспособиться к новым жизненным условиям и погибли. Люди тщетно пытались выработать из них более невзыскательные породы. Но трехсоттысячелетнее вырождение уже истощило эволюционную энергию. Удержались только птицы и растения. Последние приобрели некоторые древние формы, а первые приспособились к новой среде. Многие из них вернулись к дикому состоянию и стали строить свои гнезда там, где человек меньше мог их истреблять. Исчезновение воды сопровождалось, хотя далеко не в такой степени, разрежением воздуха. Пернатые жили хищничеством и проявляли такую утонченную хитрость, что невозможно было им помешать. Что касается тех, которые жили вместе с нашими предками, то их участь была ужасна. Их пытались низвести до состояния пищевых животных. Но их самосознание было слишком ясно. Они отчаянно боролись, чтобы избежать своей участи. Происходили отвратительные сцены первобытных времен, когда человек ел человека, или когда целые народы бывали обращены в рабство. Ужас обуял, наконец, сознание людей, и мало-помалу они перестали мучить своих сожителей по планете и перестали ими питаться.

Землетрясения между тем продолжали преображать земную поверхность и разрушать города. После тридцати тысяч лет борьбы наши предки наконец поняли, что минералы, миллионы лет осиливаемые растительным и животным царствами, вступили на путь окончательной победы. Тогда начался период отчаяния, за время которого население Земли дошло до трехсот миллионов душ, тогда как моря сократились до одной десятой доли земной поверхности. Три или четыре тысячи лет затишья дали возможность возродиться некоторому оптимизму. Человечество предприняло изумительные предохранительные работы; борьба с птицами прекратилась; в отношении их ограничились тем, что поставили пернатых в условия, препятствующие их размножению, и из них извлекли огромную пользу.

Затем катастрофы начались снова. Обитаемые пространства сократились еще больше. А приблизительно через тридцать тысяч лет произошли окончательные превращения. Человечество оказалось ограниченным несколькими рассеянными по земной поверхности местностями, земля же, как в первобытные времена, снова сделалась неизмеримой и страшной; за пределами оазисов стало невозможным добыть себе необходимой для существования воды.

Затем произошло относительное затишье. Хотя вода, которую дают вырытые в пропастях колодцы, опустилась еще глубже, и человечество убавилось на две трети, и пришлось покинуть два оазиса, но люди все-таки держались и, несомненно, продержатся еще в течение пятидесяти или ста тысяч лет…

Человек жил в состоянии тихой, печальной и самой пассивной покорности судьбе. Дух творчества угас. Он пробуждается только вследствие атавизма и у немногих индивидуумов. От постепенного подбора раса усвоила автоматическую и поэтому полнейшую подчиненность ненарушимым законам. Проявления страстей стали редки, преступления неизвестны. Зародилась своего рода религия без культа и без ритуала: она состояла в страхе и почтении к минералам. Последние люди приписывали планете медленную, но неуклонную волю. Сначала она относится благосклонно к зарождающимся от нее царствам и дает им накопить огромную мощь. Но тот неведомый час, когда она их осуждает на гибель, является в то же время началом благосклонности ее к новым царствам.

И теперь ее таинственные силы содействуют царству железо-магнитов. Нельзя сказать, чтобы железо-магниты принимали участие в истреблении человека. Самое большое, они содействовали предначертанному, впрочем, судьбою уничтожению диких птиц. Хотя появление их относится к отдаленной эпохе, но они совершили незначительную эволюцию. Движения их изумительно медленны; самые проворные не могут пройти декаметра в час. А блиндированная висмутом ограда из необработанного железа является для них непреодолимым препятствием. Чтобы повредить человеку немедленно, им нужно совершить прыжок, который невозможен при их настоящем развитии.

Начало царства железо-магнитов отметили на склоне радиоактивного периода. То были странные фиолетовые пятна на железе и его производных, то есть металлах, подвергшихся промышленной обработке. Явление это наблюдалось только на предметах, которыми пользовались много раз, никогда железо-магнитных пятен не находили на железе в диком состоянии. Таким образом, новое царство могло появиться только благодаря человеку. Это сильно занимало предков. Может быть, и люди были в подобном положении в отношении предшествовавших царств, которые на склоне своем допустили развитие жизни протоплазмы.

Как бы то ни было, но человечество давно уже знало о существовании железо-магнитов. А когда ученые описали их главные проявления, то уже не вызывало сомнений, что это организованные существа. Состав их необычаен. Он допускает лишь одну субстанцию — железо. И если иногда к нему оказываются примешанными хотя бы в небольшом количестве другие вещества, то это всегда является засорением, вредным для развития железо-магнитов; и их организм освобождается от примесей, если только он не очень ослаблен и не поражен какою-нибудь загадочной болезнью. Строение железа в живом состоянии очень разнообразно: оно содержит элементы жилистые, зернистые, мягкие, твердые и т. д. В общем же оно пластично и не содержит никакой жидкости. Но что в особенности характерно для новых организмов, так это крайняя сложность и беспрерывная неустойчивость их магнетического состояния. Эта неустойчивость и сложность достигают таких размеров, что самые упорные исследователи отказались от применения к ним не только законов, но даже хоть сколько-нибудь приблизительных правил. Вероятно, в этом и следует видеть главное проявление жизни железо-магнитов. Когда в новом царстве обнаружится высшее сознание, то, я полагаю, оно в особенности отразит это странное явление. Пока же, если у железо-магнитов и существует сознание, оно находится еще в первобытном состоянии. Они живут в том периоде, когда над всем преобладает забота о размножении. Тем не менее таинственные создания уже подверглись некоторым значительным переменам. Писатели радиоактивной эпохи изображают нам каждую особь состоящей из трех групп, с заметной наклонностью в каждой группе к улиткообразной форме. В эту эпоху они не могли проходить больше пяти-шести сантиметров в двадцать четыре часа; если изменить форму их агломераций, то им требуется много недель на приведение себя в прежнее состояние. В настоящее время они, как говорят, могут проходить до десяти метров в час. Больше того: они образуют агломерации из трех, пяти, семи и даже девяти групп; и формы их отличаются большим разнообразием. Отдельная группа, состоящая из значительного количества железо-магнитных телец, не может существовать самостоятельно, ей необходимо быть пополненной двумя, четырьмя, шестью или восемью другими. Каждая серия содержит, очевидно, силовые линии, но как они устроены, сказать затруднительно. Начиная с агломерации из семи групп, железо-магнит погибает, если уничтожить хоть одну из них.

И наоборот, тройная серия может преобразоваться при помощи лишь одной группы, а серия из пяти групп — при помощи трех. Восстановление какой-нибудь поврежденной серии во многом напоминает зарождение железо-магнита. Оно представляет для человека глубокую загадку. Процесс совершается на расстоянии. Когда зарождается один железо-магнит, то непременно констатируется присутствие при этом многих других железо-магнитов. В зависимости от породы, на образование одного индивидуума требуется от шести часов до десяти дней. Оно, по-видимому, всецело происходит при помощи индукции. Подобным же образом происходит и восстановление поврежденного железо-магнита.

В то время присутствие железо-магнитов было почти безвредно. Предки наши вместе с истреблением железо-магнитов изыскивали способы обращения их деятельности на пользу людей. Ничто, например, видимо, не препятствовало тому, чтобы обрабатывать материю железо-магнитов для промышленных целей. Если бы это осуществилось, то было бы достаточно защитить машины таким же способом, каким защищены ныне оазисы. Но старинные анналы сообщают, что человечество потерпело неудачу. Преображенное новой жизнью железо оказывалось негодным ни для какого человеческого употребления. Его строение и столь разнообразные магнетические свойства образуют субстанцию, которая не подчиняется никаким комбинациям и негодна ни для какой целесообразной работы. Несомненно, что эта структура, видимо, сливается, а магнетизм исчезает при близкой к плавлению температуре (а тем более при самом плавлении); но как только металлу дают остыть, как эти вредные свойства возвращаются.

Кроме того, человек не может долго оставаться в местах значительного скопления железо-магнитов. Он делается анемичным в несколько часов. По истечении же одного дня и одной ночи он оказывается в состоянии крайней слабости и не замедлит потерять сознание; а если ему не помочь, то он умирает.

Причины этих явлений не остались неузнанными: близость железо-магнитов приводит людей к потере красных кровяных шариков, которые почти доходят до состояния чистой крови и скапливаются на поверхности кожи, а затем притягиваются железо-магнитами, которые их разлагают и ассимилируют.

Различные причины могут помешать или замедлить это явление. Достаточно идти, и тогда не нужно ничего опасаться. Тем более безопасно ехать на моторе. Если одеться в ткань из нитей висмута, то можно в течение по меньшей мере двух дней пренебрегать великой опасностью со стороны врага. Точно так же опасность ослабевает, если лечь головой к северу, а равно и в тот час, когда солнце приближается к меридиану.

Само собой разумеется, когда число железо-магнитов убывает, то и это явление становится менее интенсивным, наступает такой момент, когда оно прекращается совсем, так как человеческий организм сопротивляется. Наконец, действие железо-магнитов убывает пропорционально расстоянию и становится неощутимым за десять метров.

Понятно, что истребление загадочных существ казалось для наших предков необходимым. Они повели против них методичную войну. В эпоху, подобную той, когда начались великие катастрофы, эта борьба требовала тяжелых жертв. А среди железо-магнитов завершился подбор. Приходилось употреблять огромные усилия, чтобы остановить их размножение.

Последовавшие далее земные метаморфозы послужили новому царству на пользу. Его присутствие стало менее тревожным, так как количество необходимого для промышленности минерала систематически убывало, между тем сейсмические перевороты подняли наружу огромные массы первобытного железа, руды, которая недоступна для железо-магнитов. Таким образом, и борьба с последними настолько ослабела, что стала ничтожной. Что могла значить органическая гибель в сравнении с неотвратимой гибелью планетной?..

Теперь железо-магниты почти не беспокоили людей. С поясами из красного железняка или из шпатового железа, покрытыми висмутом, они считали себя неприступными. Но если бы какой-нибудь новый переворот вернул на поверхность Земли воды, то новое царство представило бы неисчислимые препятствия для человеческого размножения, по крайней мере размножения более или менее значительных размеров.

Тарг окинул равнину продолжительным взглядом, и повсюду он различал фиолетовый оттенок и свойственные железо-магнитам извилистые формы.

— Да, — проговорил он, — если человечество приобретет сколько-нибудь сил, то ему придется начать работу предков снова. Врага надо истребить или же утилизировать. Боюсь я, что его истребление окажется невозможным: новое царство должно носить в себе самом такие элементы успеха, которые обойдут всю предусмотрительность и энергию отжившего царства. И наоборот, неужели нельзя найти такой метод, который позволил бы обоим царствам существовать рядом и даже взаимно помогать? Да почему бы нет? Раз железо-магнитный мир ведет свое происхождение от нашей промышленности? Разве не кроется в этом указание на глубокую сочетаемость?

Затем, устремив свои взоры к огромным вершинам запада, он воскликнул:

— Увы, смешны мои мечты! А между тем… Между тем, разве они не помогают мне жить? Разве не дают они мне немного того юного счастья, которое навсегда изгнано из души человека?

С легкой болью в сердце он выпрямился: там, в прорези горы Теней, только что появились три огромных белых планера.

Планеры эти почти касались нависшего над пропастью Пурпурного Зуба. Их окутала оранжевая тень, затем они снова засеребрились на полуденном солнце.

— Посланцы из Красных Земель! — воскликнул Мано. Он не сообщил ничего нового своим спутникам. Его слова были лишь призывом к вниманию. Обе партии ускорили свой полет, и вскоре бледные птицы опустились около изумрудных аппаратов Высоких Источников. Раздались приветствия, и за ними наступило молчание; на сердце у каждого было тяжело, слышалось лишь легкое жужжание турбин, да шелест крыльев. Все чувствовали суровую силу этой пустыни, над которой они неслись как владыки.

Наконец Тарг спросил робким голосом:

— Известны ли размеры несчастья?

— Нет! — отвечал один из пилотов с темным лицом. — Они будут известны не ранее как через несколько часов. Известно только одно, что число мертвых и раненых огромно. И это было бы ничего, если бы мы не опасались за исчезновение многих источников.

С печальным спокойствием он опустил голову.

— Погибли не только все посевы, но и исчезло много запасов. Во всяком случае, если не произойдет новых землетрясений, то с помощью Высоких Источников и Опустошения, мы сможем просуществовать в течение нескольких лет. Народ временно прекратит размножаться, но, может быть, нам не придется пожертвовать ни одним человеком.

Еще некоторое время оба отряда летели рядом, но затем пилот с темным лицом переменил направление. И люди из Красных Земель полетели на Север, тогда как девятеро взвились к перевалу через гору Теней.

Они неслись среди опасных вершин, над бездонными пропастями и вдоль косогорья, которое некогда было пастбищем, а теперь там плодили свое потомство железо-магниты.

— Вот оно доказательство, до чего этот склон насыщен обломками промышленной деятельности людей.

И снова они летели над холмами и долинами. К двум третям дня они находились в трехстах километрах от Красных Земель.

— Еще один час! — воскликнул Мано.

Тарг с помощью своего телескопа исследовал горизонт. Еще неопределенно, но он уже разглядел оазис и пурпурную полосу, от которой он получил свое название. Жажда приключений, затихшая было после встречи с большими планерами, снова пробудилась в сердце молодого человека, он усилил быстроту своей машины и опередил Мано.

Стаи птиц кружились над красной полосой земли. Многие понеслись навстречу эскадре. Они сошлись в пятидесяти километрах от оазиса. Их повествование не только подтвердило катастрофу, но они предсказывали и новые неизбежные бедствия. Тарг смотрел и слушал их с поникшим сердцем, не будучи в силах промолвить ни единого слова.

Земля в пустыне словно была вспахана каким-то необыкновенным плугом. По мере приближения в оазисе видны были обрушившиеся дома, его ограда была разорвана; посевы провалились; среди развалин копошился человеческий муравейник…

Вдруг страшный крик пронесся в воздухе. Полет птиц странно обломился, жуткая дрожь пронеслась в пространстве.

Земля-человекоубийца пожирала своих детищ!

Одни только Тарг и Арва испустили крик жалости и ужаса. Остальные же авиаторы с грустным спокойствием последних людей продолжали свой путь… Пред ними был весь оазис. Над ним носились зловещие вопли. Видно было, как жалкие существа бежали, ползли или шатались, другие оставались неподвижными, будучи поражены насмерть; иногда словно окровавленные головы виднелись из земли. Зрелище становилось еще ужаснее по мере того, как можно было лучше различать подробности.

Девятеро в нерешимости носились над оазисом. Но испуганный сначала полет птиц успокоился; видимо, не предвиделось никакого другого толчка. Можно было опуститься на землю.

Несколько членов Главного Совета приняли делегатов Высоких Источников. Речи были не обильны и быстры. Новое бедствие требовало всей возможной энергии. Девятеро присоединились к спасателям.

Стоны сначала казались невыносимыми. Ужасные раны преодолевали фатализм взрослых, вопли же детей раздавались, как один пронзительный и дикий вопль скорби.

Наконец анестетические средства оказали свое благотворное действие. Жгучие страдания погрузились на дне бессознательности. Теперь раздавались только отдельные стоны, стоны тех, кто были распростерты на дне развалин.

Один из таких воплей привлек внимание Тарга. Это был скорее вопль испуга, но не страданий, в нем была какая-то таинственная и свежая прелесть. Молодой человек долго не мог раскрыть его места. Наконец он нашел ту яму, из которой крик доносился более отчетливо. Камни мешали Таргу, и он осторожно принялся их разбирать. Ему беспрерывно приходилось останавливать свою работу перед глухими угрозами минералов: образовывались внезапные провалы, обваливались камни или же доносились подозрительные сотрясения.

Стоны умолкли; от нервного напряжения и усталости на висках Тарга выступил пот.

Вдруг все, казалось, погибло; обрушилась одна часть стены. Искатель чувствовал себя во власти минералов, и, склонив голову, ждал… Один камень скользнул вплотную с ним, он померился с судьбой, но тишина и неподвижность восстановились.

Подняв глаза, хранитель увидел, что слева от него открылся огромный, как настоящая пещера, провал, и в полутьме его он разглядел распростертого человека. Тарг с усилием поднял живую жертву и вышел из развалин в ту самую минуту, когда новый обвал сделал путь непроходимым…

Это была молодая женщина или девушка, одетая в серебристую ткань Красных Земель. Ее волосы больше всего взволновали спасателя. Они были того лучезарного цвета, который встречался у девушек, благодаря атавизму, едва какой-нибудь раз в целое столетие. Ослепительные, как драгоценный металл, и свежие, как вода, брызжущая из глубоких родников, они казались какой-то любовной тканью, символом той грации, которая в течение веков была украшением женщин.

Сердце Тарга всколыхнулось, героический порыв охватил его мозг. Ему представились великодушные и славные подвиги, которые никогда больше не случались среди последних людей. И в то время, как он любовался изящным овалом щек, их перламутровым оттенком и пурпуром ее губ, раскрылись глаза цвета утренних небес, когда солнце необъятно и ласкающий ветерок стремится по простору.

Это было в сумерках. Созвездия зажгли свои далекие светильники. Замолкший оазис прикрыл свои бедствия и свои печали. И Тарг с тревожной душой бродил близ стен.

Время для последних людей было ужасное. Планетники один за другим возвещали неисчислимые бедствия. Опустошение было разрушено. В двух экваториалах, в Большой Долине и в Голубых Песках, воды исчезли. В Высоких источниках они понизились. Из Светлого Оазиса и из Долины Скорби сообщали или о разрушительных толчках, или о быстрой убыли вод.

Бедствие обрушилось на все человечество.

Тарг прошел через разрушенную ограду и вступил в безгласную и ужасную пустыню.

Луна была почти полной и начинала затемнять наиболее слабые звезды. Она освещала красные граниты и фиолетовые массивы железо-магнитов, над которыми иногда замечался колеблющийся фосфорический свет, таинственный признак деятельности новых существ.

Молодой человек шел по пустыне, не замечая ее мрачного величия.

Ослепительный образ затмил для него ужасы катастрофы. В его сердце словно запечатлелся образ золотистых волос, звезда Вега трепетала подобно голубым очам. Любовь казалась сутью жизни; и эта жизнь стала еще кипучее, еще глубже, еще чудеснее. Он страдал от этого, но страдание ему было мило. Оно во всей полноте раскрывало Таргу тот мир красоты, который он предчувствовал и ради которого он скорее согласился бы умереть, чем жить ради тусклых идеалов последних людей. Имя той, кого он извлек из развалин, то и дело вспоминалось ему, словно оно стало для него святыней.

— Эра!

Он шел в суровом молчании вечной пустыни, в молчании, подобном великому эфиру, который заставлял трепетать лучи звезд. Воздух был неподвижен, как гранит. Время словно умерло, пространство стало прообразом иного, нечеловеческого пространства, неумолимого, ледяного, полного мрачных призраков.

Тем не менее тут была жизнь, но отвратительная, потому что наследовала человеческой, жизнь угрюмая, устрашающая, неизведанная. Тарг дважды останавливался, чтобы поглядеть на фосфорические существа. Ночь их нисколько не усыпляла. Они передвигались с таинственными целями. Но те средства, какими они пользовались, чтобы скользить по земле, невозможно было объяснить. Тарг скоро перестал ими интересоваться. Образ Эры его увлекал. Была смутная связь между этим его скитанием по пустыне и героизмом, пробудившемся в его душе. Он безотчетно жаждал приключений невозможных, химерических: хранитель был в поисках воды.

Одна вода могла дать ему Эру. Человеческие законы отдаляли от него ее. Вчера еще он мог мечтать о ней как о супруге, для этого достаточно было, чтобы какую-нибудь девушку из Высоких Источников согласились принять Красные Земли. Но после катастрофы такой обмен стал невозможным. Высокие Источники принимали изгнанников, но обрекали их на безбрачие. Законы были неумолимы. И Тарг мирился с ними, как с высшей необходимостью.

Ярко светила луна, ее перламутровый серебристый диск возвышался над западными высотами. Тарг шел к ним, как в гипнозе. Он достиг скалистой местности. Здесь еще сохранились следы разрушения. Многие скалы были низвергнуты, многие трескались. И повсюду кремнистая земля была изодрана расщелинами.

— Можно подумать, — проговорил про себя молодой человек, — что здесь землетрясение достигло высшего своего напряжения… Отчего это?

Мечты его понемногу рассеивались, а окружающая природа будила его любознательность.

— Почему же это? — спрашивал он самого себя. — Да, почему?

Из осторожности и для исследования скал он останавливался на каждом шагу; эта изборожденная почва должна была таить бесчисленные ловушки. Им овладело странное волнение. Ему казалось, что если бы мог быть путь к воде, то более всего шансов ему быть здесь, в этой взбудораженной на такую глубину местности. Включив свой радиатик, с которым он никогда не расставался в путешествиях, он углубился в расщелины коридоров, которые быстро суживались или оканчивались тупиками.

В конце концов он оказался перед небольшой трещиной, начинавшейся у высокой и чрезвычайно широкой скалы, которую лишь немного повредило землетрясением. Достаточно было бросить взгляд на сверкавший местами, как стекло, излом, чтобы понять, что все расщелины были недавнего происхождения. Таргу она показалась не заслуживающей внимания, и он хотел удалиться, но сверкание излома его заинтересовало. Почему бы не попробовать исследовать? Если она не очень глубока, то ему достаточно будет сделать лишь несколько шагов.

Она оказалась много длиннее, чем он думал. Тем не менее шагов после тридцати расщелина начала суживаться. Вскоре Тарг уже думал, что ему нельзя будет углубиться дальше. Он остановился и тщательно стал исследовать все особенности стены. Проход пока еще был возможен, но уже приходилось ползти; хранитель планетника не остановился и перед этим и проник в расщелину, диаметр которой едва был шире человеческого тела. Извилистый и усеянный острыми камнями проход сузился еще более. Тарг уже задавался вопросом, сможет ли он вернуться назад.

Он был словно замурован в недрах Земли, как пленник мира минералов, как бесконечно слабое ничтожество, которое способна уничтожить любая скала. Но им начинала овладевать лихорадка исследования, и он стал бы презирать себя и даже ненавидеть, если бы отказался от своей задачи раньше, чем убедился в ее невозможности. И Тарг продолжал.

Он долго пробирался во внутренности скалы. Под конец с ним случился почти обморок. Его сердце, бившееся до того подобно взмахам крыльев, замерло. Биение его стало едва ощутимым, отвага и надежда пропали. Когда же сердце снова набралось немного сил, то Таргу показалось смешным пускаться в такое дикое приключение.

— Не сошел ли я с ума?

Он пополз назад. И тогда им овладело мучительное отчаяние; образ Эры рисовался ему с такой живостью, словно она была с ним в этой расщелине.

— Если бы даже я сошел с ума, — рассуждал он в полубреду, — то все же мое безумие было бы лучше отвратительной мудрости мне подобных… Вперед!

И он снова двинулся вперед. Хранитель рисковал своей жизнью, решившись остановиться лишь перед непреодолимым препятствием.

Случай, казалось, благоприятствовал его отваге; расщелина расширилась, и он был теперь в высоком базальтовом коридоре, своды которого, видимо, поддерживались антрацитовыми колоннами. Им овладела бурная радость, и Тарг пустился бежать; все ему казалось теперь возможным.

Но камень так же полон тайн, как в древности зеленый лес. Внезапно коридор окончился. Тарг оказался пред мрачной стеной, от которой радиатик едва мог извлечь несколько отблесков… Тем не менее он продолжал исследовать стены. И на трех метрах высоты он открыл отверстие новой расщелины.

То была слегка извилистая и поднимавшаяся до сорока градусов от горизонта трещина достаточной ширины для прохода одного человека; но Тарг смотрел на нее с радостью, смешанной с разочарованием: она ободряла его химеричную надежду, потому что путь его, во всяком случае, не был прегражден окончательно, но, с другой стороны, она представлялась безнадежной, так как устремлялась вверх.

— Если она не начнет снижаться, то у меня больше нет шансов ни вернуться по ней на поверхность, ни опуститься под землю! — ворчал исследователь.

И он беззаботно и отчаянно махнул рукой, непроизвольно прибегнув к жесту, который был совершенно чужд ему, как и всем современным Таргу людям, но являлся повторением какого-то жеста предков. Хранитель пустился карабкаться по стене.

Она была почти отвесной и гладкой. Тарг имел при себе лесенку из минеральных волокон, с которой не расстаются авиаторы. Он вынул ее из своего мешка с инструментами. Она прослужила целому ряду поколений, но была так же гибка и надежна, как в первые дни после своего изготовления. Он развернул ее тонкий и легкий моток и, взяв его за середину, размахнулся. Тарг в совершенстве исполнял этот маневр. Крюки, которыми оканчивалась лестница, без труда зацепились за базальт. В несколько секунд исследователь добрался до трещины.

Он не мог сдержать восклицания недовольства. Трещина была достигнута, но поднималась довольно круто вверх. Его усилия оказались тщетными.

Но Тарг свернул свою лесенку и углубился в расщелину. Первые шаги были труднее всего. Двигаться приходилось по наклонной и скользкой почве. Затем дорога выровнялась; проход расширился настолько, что в нем могли идти в ряд несколько человек. К несчастью, уклон неизменно шел вверх. Тарг полагал, что находится метрах в пятнадцати над уровнем наружной равнины. Подземное путешествие оказалось таким образом подъемом в гору!..

Он преследовал свою цель, какова бы ни была ее цена, ощущал в себе тихую печаль и осуждал себя за безумную попытку. Но он сделает все для того, чтобы добиться открытия, которое превзойдет по своему значению все, что совершили за последние века люди! Неужели будет достаточно его химерического характера и более чем у прочих мятущейся души, чтобы преуспеть там, где потерпели неудачу общие усилия, опиравшиеся на изумительное оборудование? Не требует ли такая, как его, попытка полнейшего подчинения и терпения?

По рассеянности он и не заметил, что путь сделался положе и даже стал совсем горизонтальным. Внезапно Тарг с удивлением очнулся от своего забвения: в нескольких шагах от него галерея начала опускаться!

Она снижалась на протяжении более одного километра; она была широка и посредине глубже, чем по краям; движение по ней вообще было удобно и лишь изредка прерывалось какой-нибудь каменной трещиной. Не было никакого сомнения, что в отдаленные времена здесь проложил себе путь поток воды.

Между тем обломки камня начали накапливаться, среди них были осколки глыб новейшего происхождения, затем выход оказался прегражден совершенно.

— Здесь галерея кончилась, — подумал молодой человек. — Это ее прервало перемещение в земной коре. Но только когда? Вчера… Или тысячу лет тому назад… Или сто тысяч лет!

Он недолго исследовал обвал, в котором рассмотрел следы недавних землетрясений. Вся его энергия направлена была теперь на то, чтобы найти проход. И он вскоре открыл одну расщелину; она была узкая, высокая, трудная, утесистая, способная внушить отчаяние. И он сразу узнал в ней свою галерею. Она продолжала идти вниз, становясь все шире и просторнее. Под конец ее ширина в среднем стала доходить до ста метров.

Последние сомнения Тарга рассеялись: некогда здесь протекала настоящая подземная река. На первый взгляд это открытие казалось ободряющим. Но, поразмыслив над ним, человек почувствовал тревогу. Из того, что некогда здесь протекала вода, совсем не следовало заключение, что она потечет здесь опять. Наоборот! Все нынешние источники, которые дают воду, оказываются далеко от тех мест, где сливались реки. Это было почти законом.

Еще три раза галерея, казалось, оканчивалась тупиком; но всякий раз Тарг разыскивал новый проход. Тем не менее она окончилась. Перед глазами предстал огромный провал, пропасть.

Усталый и печальный, он присел на камень. Эта минута была даже ужаснее той, когда он полз по удушающей расселине. Всякая дальнейшая попытка была бы явным безумием. Надо возвращаться! Но его сердце восстало против этой мысли. Восстал и дух приключений, ободренный только что совершенным изумительным путешествием. Пропасть его не пугала.

— А если бы пришлось погибнуть? — воскликнул он.

Но хранитель уже шел среди гранитных утесов.

Отдавшись мимолетным планам, он каким-то чудом опустился до глубины в тридцать метров и вдруг оступился и потерял равновесие.

— Кончено! — подумал Тарг, падая в бездну.

Толчок остановил его. Но это был не болезненный толчок падения на гранит, а эластический, хотя все-таки настолько сильный, чтобы лишить сознания. Когда же он пришел в себя, то понял, что висит в потемках, зацепившись за какой-то выступ своим мешком для инструментов. Он нащупал скалистую стену. Помимо выступа, его рука встретила шероховатую поверхность, затем пустоту. Его ноги с левой стороны наткнулись на какую-то опору, которая, после некоторого нащупывания, ему показалась небольшой площадкой. Схватившись за выступ с одной стороны и утвердившись с другой стороны на площадке, он мог обойтись без всякой другой поддержки.

Когда он укрепился в таком положении, которое казалось ему самым удобным, то постарался освободить свою сумку. Будучи теперь более свободным в своих движениях, он стал направлять во все стороны свет радиатика. Площадка оказалась достаточно просторной для одного человека, чтобы устоять на ней и даже делать слабые движения. А один зубец скалы над головой, в случае необходимости, позволял прицепить крючки лестницы. Подъем казался возможным до того самого места, откуда упал Тарг. Снизу же ничего не было, кроме пропасти с отвесными стенами.

— Подняться я могу, — решил молодой человек, — но спуск невозможен.

Он не думал больше о том, что только что избежал смерти. Лишь неудача его бесплодных усилий волновала сознание. С тяжелым вздохом он расстался с выступом и, цепляясь за утесы, сумел утвердиться на площадке. В висках у него шумело; онемение сковало члены и мозг. Он до того обессилел, что чувствовал, как понемногу его тянет головокружительная пропасть. Когда хранитель опять собрался с силами, то инстинктивно стал ощупывать пальцами гранитную стену и снова заметил, что на половине его роста имеется пустота. Тогда он наклонился и слабо вскрикнул: площадка находилась у входа в грот, который при свете радиатика казался значительным.

Он тихо рассмеялся. Уж если его постигла неудача, то по меньшей мере ему следовало пуститься по этому пути, который стоило изучить.

И убедившись, что все его инструменты, а в особенности лесенка из минеральных волокон, целы, он вступил в пещеру. Весь ее свод состоял из хрусталя и драгоценных камней. При каждом колебании лампы от них брызгами лился феерический свет. При свете лампы пробуждались бесчисленные изломы хрусталя. То была словно подземная заря, ослепительная, но робкая; мельчайший град пурпурных, оранжевых, гиацинтовых или зеленых огней. Тарг видел в этом отражение минеральной жизни, этой необъятной и неуловимой, грозной и глубокой жизни, которая сказала последнее слово человеку, и когда-нибудь скажет такое слово царству железо-магнитов.

В эту минуту Тарг ее не боялся, но все же смотрел на пещеру с тем уважением, которое последние люди оказывали безмолвным существам, видевшим происхождение всего и сохранившим неприкосновенными свою форму и всю свою энергию.

В нем пробудился смутный мистицизм; но не безнадежный мистицизм осужденных на гибель жителей оазисов, а тот, который всегда руководил смелыми сердцами. Если он неизменно пренебрегал земными опасностями, то и обладал той верой, которая приобретается путем счастливых трудов и переносит в будущее победы прошлого.

За пещерой следовал проход с изменчивым уровнем. Снова много раз приходилось ползком пробираться в тесных местах. Затем раскрылась галерея, наклон сделался настолько крутым, что Тарг опасался нового провала. Но подземный путь исправился и стал почти настолько же удобным, как какая-нибудь дорога. Человек спускался в безопасности, как вдруг снова начинались западни. Галерея не сузилась ни в вышину, ни в ширину, но оказалась закупоренной гнейсовой стеной, которая зловеще сверкала при свете лампы. Тарг тщетно исследовал ее в различных направлениях: в ней не было ни единой крупной расщелины.

— Это и есть логический конец приключений! — проговорил он. — Пропасть, не поддавшаяся гениальным попыткам и машинам целого человечества, не могла стать милостивее к одинокому ничтожному существу!

Разбитый от усталости и печали, он сел. Трудная теперь будет дорога. Он так обескуражен неудачей, что хватит ли теперь сил дойти до конца?

Тарг долго оставался там, подавленный своей печалью. Он не мог решиться отправиться назад. По временам хранитель освещал своей лампой тусклую стену… Наконец он поднялся, охваченный каким-то бешенством, и стал засовывать свои руки во все мельчайшие щели, с отчаянием тянул за все выступы.

Его сердце забилось: что-то сдвинулось.

Что-то сдвинулось. Подалась одна часть стены. С глухим вскриком Тарг изо всех сил уперся в камень; и он покачнулся, едва не раздавив человека. Открылось треугольное отверстие. Приключение не кончилось!

Задыхаясь и весь насторожившись, Тарг проник в скалу. Сначала он должен был сгибаться, затем мог стоять, так как расщелина расширялась с каждым шагом. Он шел словно в гипнотическом состоянии, ожидая новых препон, как вдруг ему показалось, что впереди опять провал.

И Тарг ничуть не ошибся. Расщелина кончалась пропастью, но справа отделялась огромная покатая масса. Чтобы добраться до нее, Таргу пришлось вытянуться вперед и подняться на руках.

Покатость оказалась проходимой. И когда человек сделал по ней метров двадцать, то им овладело необыкновенное чувство, и вынув свой гигроскоп, он протянул его к тяге. И тогда хранитель действительно почувствовал, как бледность и холод разлились у него по лицу.

В подземном воздухе носился еще невидимый при свете пар. Вода явилась. Тарг торжествующе вскрикнул. Он должен был присесть, словно парализованный удивлением и радостью от своей победы. Затем им снова овладело сомнение. Было несомненно, что животворный источник здесь был и должен был появиться; но разочарование будет еще невыносимее, если он окажется ничтожным по размерам или слабой глубины. Весь в страхе, медленными шагами хранитель планетника начал спускаться ниже… Признаки увеличились; по временам замечалось отражение света; и вдруг, когда Тарг миновал один вертикальный выступ, пред ним открылась вода.

За два часа до зари Тарг оказался на равнине у той расщелины, откуда началось его путешествие в страну теней.

Ужасно усталый, он увидел на склоне горизонта пурпурную, похожую на круглое отверстие потухающей печи, луну. И она исчезла. Звезды ожили в необъятной ночи.

Тогда хранитель решил пуститься в путь. Но его ноги казались словно каменными; болезненно ныли плечи, и во всем теле разлилась такая усталость, что он повалился на камень. С полусомкнутыми глазами, он снова пережил все только что проведенные им под землей часы. Его возвращение было ужасно. Хотя Тарг старательно отмечал направление своего пути, но сбился с него. Затем, будучи утомлен предшествующим напряжением всех сил, он чуть не впал в беспамятство. Время казалось ему неисчислимым. Он походил на рабочего рудников, долгие месяцы проведшего под землей.

И все-таки хранитель выбрался на поверхность Земли, где живут его братья, вот и звезды, которые веками будили человеческие мечты. Скоро и божественная заря снова покажется в пространстве.

— Заря! — лепетал молодой человек. — День!

В экстазе он простер свои руки к востоку, затем его веки сомкнулись и, не сознавая того, он простерся на земле.

Красный луч пробудил Тарга; с трудом раскрыв глаза, он увидел над горизонтом огромный диск солнца.

— Ну, вставать! — проговорил хранитель сам себе. Но непреодолимая слабость пригвоздила его к земле; мысли носились, как опьяненные; утомление влекло к покою. Он уже собирался снова заснуть, как вдруг почувствовал легкое покалывание по всей поверхности тела. И на своей руке, рядом со ссадинами, он увидел характерные красные точки.

— Железо-магниты, — прошептал он. — Они пьют мою жизнь.

При всей слабости, эта опасность его почти не испугала. Она показалась Таргу чем-то далеким, посторонним, почти что символическим. Он не только не чувствовал никакого страдания, но его ощущения даже казались почти приятными. Это было вроде головокружения, или легкого и медленного опьянения, которое, должно быть, походило на эвтаназию… Но образы Эры и Арвы внезапно пронеслись в его памяти и вызвали прилив энергии.

— Я не хочу умирать! — прошептал он. — Не хочу! — Смутно он пережил всю свою борьбу, свои страдания и свою победу. Там, в Красных Землях, его влекла очаровательная, юная жизнь. Нет, он не хотел погибать, ему еще долго хотелось видеть рассвет и сумерки, ему хотелось бороться с таинственными силами.

И собрав всю свою дремлющую волю, он со страшным усилием постарался подняться.

Наутро Арва и не думала, что Тарга нет. Он переутомился с вечера и, измученный усталостью, разумеется, заспался дольше обыкновенного. После двух часов ожидания она, тем не менее, изумилась. Под конец девушка постучала в перегородку той комнаты, которую выбрал себе хранитель планетника. Ответа не было. Может быть, он вышел, пока она еще спала? Арва постучала еще и затем нажала на ручку двери. Дверь откатилась и открыла пустую комнату.

Молодая девушка вошла и увидела, что даже все мелочи находились в неприкосновенном порядке. Ничто не свидетельствовало о недавнем пребывании здесь человека. И от какого-то предчувствия сердце посетительницы сжалось.

Она пошла и разыскала Мано; оба они стали расспрашивать птиц и людей, но не добились никакого полезного ответа. Это было ненормально и, пожалуй, даже тревожно, потому что после землетрясения оазис был усеян западнями. Тарг мог упасть в какую-нибудь расщелину или угодить под обвал.

— Скорее всего он вышел с раннего утра! — высказал свое мнение оптимист Мано. — А так как он стоит за порядок, то прежде всего убрал свою комнату. Вот и вся разгадка!

Арва, однако, оставалась обеспокоенной. Но так как средства сообщения были испорчены и многие радиопередатчики пришли в негодность, то даже несмотря на помощь птиц, розыски не дали результата. Около полудня Арва печально бродила среди развалин по окраинам оазиса и пустыни, как вдруг появилась стая птиц и продолжительным криком возвестила, что Тарг разыскан.

Ей достаточно было подняться на стену, чтобы увидеть приближавшегося еще издали тяжелыми шагами Тарга…

Его одежда была разорвана, ссадины покрывали шею, лицо и руки; во всем теле замечалось утомление. Только одни глаза сохраняли бодрость.

— Откуда ты явился? — воскликнула Арва.

Он ответил:

— Я возвращаюсь из глубины Земли.

Тарг не захотел рассказать подробнее.

Как только распространился слух о его возвращении, все компаньоны по путешествию собрались на беседу. И когда один из них стал упрекать Тарга за то, что он замедлил их возвращение, то хранитель ответил:

— Не упрекайте меня, потому что я принес важную новость.

Этот ответ удивил и поразил слушателей. Как мог какой-нибудь человек принести такую новость, которую бы уже не знали остальные люди? Подобные слова имели смысл прежде, когда земля была еще не изучена и полна ресурсов, когда случай царил в жизни людей, когда народы и отдельные индивидуумы препирались из-за своих притязаний. Но теперь, когда планета иссохла, когда люди не могут больше бороться между собой, когда все вещи определены непоколебимыми законами, и когда никто не предвидит опасностей раньше птиц и аппаратов, подобные слова нелепы.

— Важную новость! — презрительно повторил тот, который упрекнул Тарга. — Не сошли ли вы с ума, хранитель?

— Вы увидите сейчас, сошел я с ума или нет. Идем искать Совет Красных Земель.

— Вы его заставили ждать!

Тарг больше не отвечал.

Главный Совет Красных Земель собрался в центре оазиса. Он не был полным, так как значительное число его членов погибло при катастрофе. Но ничто в поведении уцелевших не свидетельствовало о скорби; самое большее — замечалась некоторая подавленность. Фатализм в них был равносилен самой жизни.

Девятерых они приняли почти с мертвым спокойствием. И председательствовавший Симор монотонным голосом произнес:

— Вы несете нам помощь Высоких Источников, а Высокие Источники поражены сами. Конец человечества, очевидно, близок. Оазисы уже не знают, которые из них могут помогать другим…

— Они больше не должны друг другу помогать, — добавил начальник вод Рэм. — Закон это воспрещает. Им установлено, что если иссякают воды, то взаимопомощь прекращается. Каждый оазис сам решит свою судьбу.

Тарг выступил из группы девятерых и утвердительно произнес:

— Воды могут появиться снова.

Рэм посмотрел на него с презрительным спокойствием и ответил:

— Все, молодой человек, может появиться снова. Но пока они исчезли.

Тарг, бросив взгляд в глубину залы и, завидев лучезарную головку, с трепетом проговорил:

— Для Красных Земель воды вернутся. — Спокойное неодобрение отразилось на некоторых лицах, но все хранили молчание.

— Они вернутся! — настойчиво воскликнул Тарг. — Я могу сказать, потому что я их видел.

На этот раз слабое волнение, порожденное единственным образом, от которого еще способны были волноваться последние люди — образом хлынувшей воды — пронеслось по всем лицам. И тон Тарга своей настойчивостью и искренностью почти водворил надежды. Но вскоре снова вернулись сомнения. Его слишком живые глаза, его раны, разорванные одежды возбуждали недоверие. Сумасшествие хотя стало редким явлением, но все же не исчезло с земли.

Симор сделал легкий знак, и несколько человек неторопливо окружили хранителя. Он заметил это и все понял. Без всякого волнения Тарг открыл свою сумку с инструментами и, вынув из нее миниатюрный хромографический аппарат, развернул один листок и представил снимки, сделанные им в недрах Земли.

Эти изображения были точны, как сама действительность. И как только они достигли ближайших взглядов, то раздались восклицания. Истинное волнение, почти восторг овладел присутствующими, так как все узнали священный и страшный потоп.

Впечатлительный Мано возопил пронзительным голосом. Подхваченный волнопередатчиками крик разнесся повсюду. Быстрая толпа окружила здание. Единственное воодушевление, на которое еще были способны последние люди, охватило массу.

Тарг весь преобразился, он как будто стал богом. Словно в старину, к нему в мистическом порыве устремились все умы. Хмурые лица разгладились, и потухшие глаза загорелись огнем, преувеличенные надежды прорвали долгий атавизм покорности. Даже сами члены Главного Совета не удержались от волнения.

Только один Тарг мог добиться молчания. Он знаком показал толпе, что желает говорить; голоса умолкли, и волнение улеглось. Пламенное внимание оживило все лица. Тогда, обернувшись к лучезарной головке Эры, выделявшейся среди прочих черных голов, Тарг объявил:

— Народ Красных Земель, вода, которую я нашел, находится на вашей земле! И она принадлежит вам. Но законы людские предоставляют мне на нее право. И раньше чем уступить ее вам, я требую вознаграждения.

— Вы будете первым среди нас! — ответил Симор. — Это закон!

— Я не этого прошу! — тихо возразил хранитель планетника.

Он знаком попросил толпу пропустить его и направился к Эре. Когда он приблизился к ней, то наклонился и пламенным голосом проговорил:

— Я отдаю в ваши руки эти воды, и вы одна можете дать мне награду!

Она слушала его с трепетом, так как такие слова никогда больше не произносились, и при других обстоятельствах она даже едва ли бы их поняла. Но среди всеобщего восторга и при феерическом виде подземных источников смутилось все ее существо. И владевшее Таргом волнение отразилось на перламутровом лице девушки.

В последние годы на Земле происходили лишь слабые сотрясения. Но последней катастрофы было достаточно, чтобы поразить оазисы насмерть. Те из них, которые стали очевидцами исчезновения своих вод, не дождались их возвращения. В Высоких Источниках вода иссякала в течение восемнадцати месяцев, затем она ушла в недосягаемые пропасти. Только Красным Землям посчастливилось испытать радужные надежды. Найденные Таргом источники давали обильную воду, которая была даже чище воды исчезнувших родников. Ее не только хватало на все нужды уцелевших людей, но даже можно было подобрать небольшую группу из спасшихся в Опустошении и значительное число обитателей Высоких Источников.

Но на этом и останавливалась возможная помощь. За пятьдесят тысяч лет последние люди наследственно прониклись покорностью перед неумолимыми законами и без протеста подчинялись решениям судьбы. Так что не произошло никаких войн, и только отдельные индивидуумы пытались было нарушить закон, явившись в Красные Земли с мольбой о помощи. Но их могли лишь отвергнуть. Жалость была бы высшей несправедливостью и насилием.

По мере истощения запасов, каждый оазис сам назначал тех обитателей, которым суждено было погибнуть. Прежде всего жертвовали стариками, потом детьми, за исключением ничтожного числа, сохранявшегося в качестве резерва на случай возможного возрождения планеты, и затем уже всеми теми, здоровье которых было неудовлетворительно или слабо.

Эвтаназия совершалась с величайшей сладостью. Как только осужденные принимали чудесный яд, как у них исчезал всякий страх. Их бодрствование проходило в беспрерывном экстазе, и сон их был глубок, как смерть. Мысль о смерти их восхищала; их восторг возрастал до окончательного бесчувствия.

Многие ускоряли этот час. И мало-помалу это сделалось заразительным. В экваториальных оазисах даже не ждали истощения запасов. В некоторых резервуарах еще оставалась вода, а последние обитатели уже умерли.

Четыре года потребовалось, чтобы истребить население Высоких Источников.

Оазисы были захвачены безграничной пустыней, и железо-магниты заняли место людей.

Красные Земли после открытия Тарга процветали. Оазис восстановили в восточном направлении, в такой местности, где незначительность количества железо-магнитов облегчала их истребление. Постройки, расчистка земли и организация вод потребовали шесть месяцев. Первый урожай был хороший, второй — чудесный.

Несмотря на последовательное вымирание остальных общин, люди Красного оазиса жили в надежде на что-то. Уж не были ли они тем избранным народом, ради которого в первый раз за сто веков дрогнул даже непреклонный закон? Тарг поддерживал такое настроение умов. Влияние его было огромно. Он обладал символическим престижем победоносных созданий и их силой внушения.

Тем не менее никого его победа так не поразила, как его самого. Он видел в этом свою награду, а главное, подтверждение своей веры. Свойственный ему дух приключений охватил его всего; у него были планы, почти подобные планам героических предков. И любовь, которую он питал к Эре и к двум рожденным ею детям, мешалась у него с такими мечтами, в которых он не смел никому признаться, исключая жену и сестру, которых он считал не похожими на последних людей.

Мано эти увлечения были неизвестны. Его жизнь оставалась простой. Он мало думал о прошлом и еще меньше того о будущем. Он довольствовался приятным обыденным однообразием. Он жил со своей женой Арвой такою же беззаботной жизнью, как те серебристые птицы, которые каждое утро стаями кружились над оазисом. Так как старшие его дети за свое превосходное телосложение были в качестве эмигрантов допущены в Красные Земли, то он едва-едва ощущал приступы мимолетной меланхолии, когда думал о гибели Высоких Источников.

Тарга, наоборот, эта гибель мучила; много раз планер носил его к родному оазису. Он с отчаянием искал воды, удалялся от безопасных дорог, углублялся в ужасные местности, где железо-магниты жили жизнью молодых царств. С несколькими людьми из оазиса он исследовал сто пропастей. И хотя эти поиски оставались тщетными, но Тарг не отчаивался; он говорил, что открытия нужно заслуживать упорными усилиями и долгим терпением.

Однажды, возвращаясь из пустыни, Тарг еще с высоты полета планера заметил толпу, собравшуюся близ главного резервуара. При помощи телескопа он рассмотрел в ней начальника вод и членов Главного Совета; несколько землекопов появилось из родниковых колодцев. Стая птиц неслась навстречу планеру; и от них Тарг узнал, что родники внушают опасения. Он спустился на землю и сразу был окружен трепещущей толпой. Люди надеялись на него. Мороз охватил Тарга до костей, когда он услышал обращенные к нему слова Мано:

— Уровень воды понизился.

Все в один голос подтвердили печальную весть. Он спросил начальника вод Рэма, и тот ответил:

— Уровень проверен был у самого берега резервуара. Понижение достигает шести метров.

В толпе лицо Рэма оставалось неподвижным. Ни радость, ни печаль, ни страх, ни страсть никогда не запечатлевались ни на его холодных губах, ни в его похожих на осколки бронзы глазах с едва заметной сетчаткой. Познания Рэма по его специальности были всеобъемлющими. Он обладал всем искусством искателей вод.

— Уровень не бывает неизменным, — заметил Тарг.

— Это верно. Но нормальные колебания никогда не превосходят двух метров, и никогда они не были так стремительны.

— Известно ли вам наверняка, что они продолжаются?

— Да. Отметчики были проверены. Указания их правильны. И они ничего не показывали еще сегодня утром. Понижение уровня началось только с полудня. Таким образом, оно достигает более полутора метров в час.

Его окаменевшие глаза оставались неподвижны. Его рука не проявила ни единого движения: едва замечалось, как у него шевелились губы. А глаза Тарга также трепетали, как его сердце.

— Водолазы говорят, что на дне озера не образовалось никаких новых трещин. Так что несчастье идет от самих источников. И тут можно допустить три главные гипотезы: или источники засорились, или они свернули со своего пути, или же они иссякли. Но мы питаем надежду.

Слово «надежда» упало с его губ, как глыба льда.

Тарг спросил еще:

— Наполнены ли резервуары?

Рэм отвечал:

— Они всегда наполнены. И я даже приказал выкопать дополнительные. Менее чем через час в дело пущены будут все наши силы.

И все свершилось, как возвестил Рэм. Могущественные машины Красных Земель принялись рыть гранит. Оцепенение владело всем оазисом до появления первой звезды.

Тарг спустился под землю. При помощи проходов, устроенных землекопами, туда теперь можно было спускаться быстро и вполне безопасно. Хранитель при свете фонарей рассматривал подземный город, куда он проник первым из людей. Он лихорадочно изучал. Озеро питали два источника. Первый открывался на глубине двадцати шести метров, а второй — двадцати четырех.

Водолазы с трудом могли проникнуть в первый источник; другой же оказался слишком тесен.

Чтобы добиться некоторых более подробных сведений, пробовали производить работы в скалах; но один обвал породил опасения. И не могло ли это перемещение массы вызвать расщелины, через которые и устремилась вода. Агр, старик в Главном Совете, проговорил: — Эту воду дало нам бедствие; не будь его, она осталась бы для нас недоступной. Не такое ли бедствие отклонило течение от его нынешнего направления? Не будем же производить работы наугад. Достаточно довести до конца те, которые необходимы.

Слова эти показались мудрыми, и все покорились перед неизвестностью.

К концу сумерек уровень воды стал понижаться медленнее. Волна надежды пронеслась по оазису. Но ни начальники вод, ни Тарг не разделяли этих надежд; если же убыль замедлилась, то лишь оттого, что уровень опустился ниже главных расщелин, через которые уходила вода. Вода же, находившаяся в озере, могла опуститься до четырех метров, и если бы источники ее оказались закрытыми, то с содержимым резервуаров тут была бы вся вода, которой обладали последние люди.

Всю ночь машины Красных Земель рыли новые резервуары. И всю ночь вода, матерь всей жизни, не переставала уходить в пропасти планеты. К утру уровень ее упал на восемь метров, но оба резервуара были готовы и быстро приняли свои запасы. В них вошло три тысячи кубических метров жидкости.

Наполнение их еще более понизило уровень. Показалось отверстие первого источника. Тарг первым туда проник и увидел, что земля подверглась недавним изменениям. Образовалось множество расщелин, а глыбы порфира закупорили проход. Временно приходилось отказаться от исследования.

Мрачно прошел следующий день. К пяти часам подземная утечка и наполнение нового бассейна понизили уровень воды до высоты второго источника, устье которого, оказалось, совершенно исчезло.

Начиная с этого момента, убыль почти прекратилась. Торопиться с постройкой новых резервуаров стало почти бесполезным. Тем не менее Рэм не останавливал предпринятых работ, и в течение шести дней люди и машины оазиса продолжали строить.

Под конец шестого дня, усталый и с надорванным сердцем, Тарг размышлял перед своим жилищем. Серебристые сумерки окутали оазис. Виден был Юпитер. Острый серп Луны рассекал эфир. Казалось, что эти планеты тоже создавали свои царства, пережили свежесть молодости и силу зрелого возраста и вымерли от истощения и тревоги.

Подошла Эра. При лучах луны ее длинные волосы походили на мягкий и теплый свет. Тарг привлек ее к себе и прошептал:

— С тобой я нашел жизнь античных времен. Ты была мечтой бытия. Даже лишь чувствуя твое присутствие, я верил в неисчислимые дни жизни. А теперь, Эра, если мы не разыщем источников или не найдем никакой новой воды, то через десять лет последние люди исчезнут с лица Земли.

Минуло шесть сезонов. Начальники вод в поисках влаги прорыли огромные галереи. Но ничто не удалось. Обманчивые расщелины или бездонные пропасти губили все усилия. Надежды рушились с каждым месяцем. Долгий атавизм непротивления снова овладел умами. Пассивность людей, кажется, даже возросла, подобно тому, как возрастают хронические болезни после перерывов. Всякая вера, даже самая умеренная, покинула их. Смерть уже держала этих печальных существ в своих объятиях.

Когда наступило время Главному Совету издать декрет относительно первых эвтаназий, то готовых к ним живых людей оказалось больше, чем того требовал закон.

Только Тарг, Арва и Эра не мирились с судьбой; но Мано упал духом не потому, что он стал проницательнее прежнего. Он не больше прежнего думал о завтрашнем дне. Но фатализм теперь его не покидал. Когда начались эвтаназии, он с такой остротой почувствовал исчезновение, что его покинула всякая энергия. Ему одинаково враждебны стали как свет, так и тень, он жил в мрачном и безразличном ожидании. Его любовь к Арве исчезла, как любовь к себе самому. Он не проявлял никакого интереса к своим детям и был уверен, что эвтаназия их тоже вскоре унесет. Разговоры стали ему ненавистны. Он больше ничего не слушал, сделался молчаливым и целыми днями оставался в каком-то оцепенении. Такое же существование вели и почти все остальные обитатели Красных Земель.

Всякий труд почти прекратился. Их жалкие силы не проявляли почти никакого напряжения. За исключением нескольких клумб для сохранения свежих семян, все земледелие почти исчезло. Вода резервуаров была в безопасности от испарений, она очищалась почти идеальными машинами и не требовала никаких забот. Что касается самих резервуаров, то было достаточно их ежедневно осмотреть, что облегчалось автоматическими указателями. Таким образом, ничто не нарушало усыпления последних людей. Лучше всего сопротивлялись маразму наименее впечатлительные индивидуумы — те, которые никого не любили и были безразличны к себе сами. Отлично приспособившись к тысячелетним законам, они обнаруживали однообразное постоянство, и им чужды были как все радости, так и печали. В них преобладала инертность. Она поддерживала их как против крайнего отчаяния, так и против внезапных решений. Они казались лучшим продуктом осужденной породы.

В противоположность им, Тарг и Арва поддерживали друг друга взаимными усилиями. Они шли наперекор очевидности; против всесильной планеты они ставили две маленькие, но пламенные, исполненные любви и надежды жизни, трепетавшие от тех ненасытных желаний, которые сто тысяч веков поддерживали существование живых существ.

Хранитель не отказался ни от одного из своих розысков. Он старательно поддерживал в порядке целый ряд планеров и моторов. Он также не допускал до разрушения главные планетники и следил за сейсмографическими аппаратами.

И вот однажды вечером, вернувшись из путешествия в Опустошение, Тарг долго не спал ночью. Через прозрачный металл его окна видно было созвездие, которое во времена побасенок звали Большим Псом. Оно заключало в себе самую яркую из звезд, одно солнце, которое гораздо больше нашего. И к нему Тарг возносил свои неугасимые порывы. Он думал о том, что видел в полдень, когда пролетал невысоко над землей.

Это было в одной мрачной долине, где возвышалось несколько одиноких скал. Железо-магниты здесь со всех сторон обнаруживали свои фиолетовые группы. Но он едва обращал на них внимание, как вдруг с юга, на светло-желтом пространстве он заметил особенную, еще никогда не виданную им породу. Она производила крупные особи, каждая из восемнадцати групп. Некоторые из них достигали до трех метров общей длины.

Тарг рассчитал, что масса наиболее крупных из них должна была весить не менее сорока килограммов. Они передвигались много легче, чем самые быстроходные из уже известных железо-магнитов. И действительно, их скорость доходила до полуметра в час.

— Это ужасно! — подумал хранитель. — Мы будем побеждены, если они проникнут в оазис. При малейшем прорыве в стене мы подвергнемся смертельной опасности.

Он задрожал. Нежное беспокойство привело его в соседние комнаты. При оранжевом свете одного радиатика он залюбовался лучезарными волосами Эры и свежими личиками детей. Сердце его дрогнуло. Даже лишь при одном виде их он не мог смириться с мыслью о конце человечества. Как! Молодость, таинственные силы поколений заключаются в этих полных зачатков существах, и все они должны исчезнуть? Было бы логично, если бы к такому концу приведена была какая-нибудь медленно истощенная вырождением, худосочная раса, но не эти же прекрасные и юные создания, подобные людям дорадиоактивной эпохи!..

Когда он возвращался в задумчивости назад, легкое колебание сотрясло землю. Едва он его заметил, как ненарушимое спокойствие уже окутало оазис. Но Тарг был полон опасений. Он ждал некоторое время, склонив голову к слуховым аппаратам. Все оставалось спокойно. Сероватые массы строений, обрисовавшиеся при тусклом свете звезд, казались неподвижными, и в небесах незапятнанной чистоты Орел, Пегас, Персей и Стрелец вписывали на кадронет бесконечного мимолетные минуты.

— Ошибся я, — думал Тарг, — или действительно землетрясение было такое ничтожное?

Слегка вздрогнув, он пожал плечами. Как только осмелился он подумать, чтобы землетрясение могло быть незначительным? Самое ничтожное из них полно таинственных угроз.

И, озабоченный, он отправился проверять сейсмографы. Первый аппарат отметил легкой черточкой, едва в один миллиметр длиной, незначительное сотрясение. Второй же аппарат не показал никакого продолжения феномена.

Тарг прошел болото до домика птиц. Их сохранялось лишь около двадцати штук. При его приходе птицы спали, и они едва подняли головы, когда хранитель направил на них лучи своей лампы. Таким образом, было очевидно, что землетрясение их едва потревожило в течение самого короткого времени и что они не предвидели повторения его.

Тем не менее Тарг счел долгом предупредить начальника надзора. Но этот равнодушный тип с бесчувственными нервами ничего не заметил.

— Я пойду делать мой обход, — объявил он. — И мы с часу на час проверим уровень.

Слова эти успокоили Тарга.

Тарг еще спал, когда коснулись его плеча. Когда он открыл глаза, то увидел перед собой свою сестру Арву, которая смотрела на него, вся побледнев. Это был явный признак несчастья. Он моментально вскочил и спросил:

— Что случилось?

— Страшные дела, — отвечала она. — Ты сам знаешь, что сегодня ночью было землетрясение, раз ты сам о нем сообщил.

— Очень легкое сотрясение.

— Такое легкое, что его никто, кроме тебя, не заметил. Но его последствия ужасны: из большого бассейна исчезла вода! И три трещины образовалось в южном резервуаре.

Тарг побледнел, как Арва, и сдавленным голосом спросил:

— Значит, не наблюдали за уровнем воды?

— Да, следили. Уровень не менялся до самого утра. И только утром большой бассейн внезапно провалился. Вода пропала в какие-нибудь десять минут. Полчаса тому назад расщелины образовались и в южном бассейне. Самое большее — смогли спасти третью долю запаса.

Тарг поник головой и втянул ее в плечи. Он похож был на готового упасть человека. Исполненный ужаса, он проговорил:

— Что же это, неужели конец людей?

Катастрофа была полная. Так как для нужд оазиса израсходовали воду из всех гранитных бассейнов, помимо тех, с которыми произошло несчастье, то вода осталась только в бассейнах с искусственным покрытием. И ее хватило бы для нужд пяти-шести сот человеческих существ на год времени.

Собрался Главный Совет. От этого почти безгласного собрания веяло холодом. Составлявшие его люди, все, кроме Тарга, достигли состояния полной покорности судьбе. Рассуждений было немного; все ограничивалось чтением законов и основанными на неизменных данных расчетами. Решения поэтому были просты, ясны и безжалостны. Начальник вод Рэм резюмировал:

— Население Красных Земель еще достигает семи тысяч человек. Шесть тысяч сегодня же должны подвергнуться эвтаназии. Пятьсот умрут до окончания этого месяца. Остальные будут вымирать с каждой неделей, так, чтобы пятьдесят человек могли просуществовать до истечения пяти лет… И если до тех пор не удастся найти новой воды, то это будет конец человечества.

Собрание выслушало невозмутимо. Всякие рассуждения были лишни; непреклонный рок подавил весь дух. Рэм сказал еще:

— Мужчины и женщины, перешедшие сорокалетний возраст, не должны остаться в живых. За исключением пятидесяти, все сегодня должны приступить к эвтаназии. Что касается детей, то девять семей из десяти их не сохранят. Остальные сохранят по одному ребенку. Выбор взрослых будет решен заранее: нам для этого достаточно сверить списки здоровья.

Слабое волнение овладело собранием. Затем, в знак покорности, головы склонились. И толпа, стоявшая снаружи, куда волнопередатчики сообщили решения, замолкла. Едва лишь некоторая грусть отразилась на лицах молодежи.

Но Тарг отнюдь не примирился. Он быстро вернулся к себе домой, где с дрожью ждали его Арва и Эра. Они прижимали к себе своих детей. Их охватило волнение, то молодое и сильное волнение, которое было источником античной жизни и широкого будущего.

Подле них в задумчивости находился Мано. Их волнение ему передалось лишь на одну минуту. Фатализм же придавил его, как камень. При виде Тарга Арва воскликнула:

— Я не хочу!.. Не хочу! Мы так не умрем.

— Ты права! — ответил Тарг. — Мы поборемся с невзгодами.

Мано вышел из своего окаменения и промолвил:

— А что вы будете делать? Смерть к нам ближе, чем если бы мы прожили до ста лет.

— Все равно! — воскликнул Тарг. — Мы уйдем.

— Земля опустела для людей! — проговорил Мано. — Она поразит вас в скорбях. Здесь же конец, по крайней мере, будет приятней.

Тарг больше не слушал. Его поглощала важность положения. Бежать нужно было раньше полудня, когда назначена была жертва.

Отправившись с Арвой осмотреть планеры и моторы, он сделал необходимый выбор. Затем он распределил по машинам имевшийся у него запас воды и провизии; а Арва тем временем набрала запас двигательной энергии. Работа их была поспешной. До девяти часов все было готово.

Он застал Мано по-прежнему погруженным в свое окаменение, а Эра собирала необходимые одежды.

— Мано, — проговорил он, коснувшись своего деверя, — мы отправляемся. Пойдем.

Мано медленно пожал плечами и объявил:

— Я не хочу погибать в пустыне.

Арва кинулась к нему и обняла его со всей своей нежностью. Частица прежней любви его согрела; но им тут же снова овладело роковое сознание, и он ответил:

— Я не хочу!

Его долго все умоляли. Тарг пытался даже увлечь его силой. Но Мано сопротивлялся с непобедимой силой инерции.

Так как время уходило, то с четвертого планера сняли провизию, и после еще одной просьбы Тарг подал сигнал к отправлению. Планеры взвились к небу. Арва бросила долгий взгляд на жилище, где ее муж ждал эвтаназии, затем, рыдая, она понеслась над беспредельной пустыней.

Тарг направлялся к экваториальным оазисам, остальные поселения дышали смертью.

Во время своих исследований он посещал Опустошение, Высокие Источники, Большую Долину, Голубые Пески, Светлый Оазис, Долину Скорби; в них была кое-какая провизия, но ни капли воды. Только в обоих экваториалах сохранились слабые ее запасы. Самый близкий из них — экваториал Дюн — лежал на расстоянии четырех тысяч пятисот километров, и его путешественники могли достигнуть на другой день.

Путешествие было мучительно. Арва не переставала думать о смерти Мано. Когда солнце было в самой высокой точке своего пути, она испустила плачевный стон: то был час эвтаназии! Никогда ей больше не увидеть того человека, с которым она пережила сладкие дни!..

Пустыня все развертывала свой неизмеримый простор. С точки зрения людей, земля была ужасна, как мертвец, тогда как там развивалась другая жизнь, для которой это время было лишь началом существования. Страшная и непонятная, она кишела по равнинам и по холмам. Тарг по временам ее ненавидел, но иногда в его душе пробуждалась робкая симпатия. Да и не было ли какой-то таинственной аналогии и даже скрытого братства между этими существами и человеком? И Тарг вздохнул, когда подумал об этом. А планеры продолжали нестись в синеватом кислороде к такому страшному неизвестному, что при одной мысли о нем путешественники чувствовали содрогание во всем теле.

Чтобы избежать опасностей, останавливаться решено было до сумерек.

Тарг избрал для этого один холм с плоской вершиной. Железо-магниты там виднелись в небольшом количестве и такой породы, которую нетрудно было сбросить долой. На самой вершине холма, кроме того, имелась скала зеленого порфира с очень удобными углублениями. Тут планеры и опустились; их укрепили металлическими веревками. Впрочем, они были построены из самого отборного материала и обладали крайней прочностью, так что были почти неуязвимы.

Скала и ее окрестности оказались заняты лишь несколькими группами железо-магнитов самого ничтожного размера. Их выгнали в какую-нибудь четверть часа и затем можно было заняться устройством стоянки.

Подкрепившись концентрированной белковиной и водоуглеродом, беглецы стали ждать конца дня. Сколько других подобных им существ в безбрежном океане времен знали такие же бедствия? Когда одинокие семьи, вооруженные деревянными палицами и хрупким каменным оружием, бродили по дикому простору, и были ночи, когда люди дрожали от голода, холода и страха при приближении львов и неудержимых вод. Потом утопавшие вопили на пустынных островах или под скалами смертоносных рек. Путешественники блуждали среди плотоядных лесов и болот. Бесчисленные драмы несчастий. Но все эти несчастные видели перед собой безграничную жизнь, а Тарг и его спутник видели перед собой только смерть!

— А между тем, — думал он, глядя на детей Эры и Арвы, — в этой небольшой группе хранится достаточно энергии, чтобы возродить все человечество!..

Он застонал. Звезды полюса кружились в их узкой тропе; железо-магниты фосфорически сверкали на равнине; Тарг и Арва долго и печально размышляли близ заснувшей семьи.

Наутро они прибыли в экваториал Дюн. Он простирался среди пустыни, которая некогда состояла из песков; но за тысячелетия эти пески затвердели. При спуске у прибывших замерло сердце. Там лежали непогребенными трупы тех, которые последними подверглись эвтаназии. Многие экваториальцы предпочли умереть под открытым небом и, окаменевшие в своем ужасном сне, они неподвижно лежали среди развалин. Сухой и безгранично чистый воздух превратил их в мумии. Они могли бы так остаться неисчислимое время — последние свидетели конца человечества.

Но иное, более грозное зрелище отвлекло внимание беглецов: железо-магниты тут кишели. Их фиолетовые колонии виднелись со всех сторон. И некоторые из них были крупных размеров.

— В путь! — живо скомандовал напуганный Тарг. Ему не надо было повторять. Знавшие опасность Арва и Эра увели детей, между тем как Тарг стал изучать местность. Оазис, казалось, подвергся лишь незначительным повреждениям. Разве лишь ураганы разрушили несколько жилищ и повалили планетники и волнопередатчики, большая же часть машин и генераторов энергии, должно быть, уцелела. Но хранителя в особенности интересовали искусственные бассейны. Тут их было два, больших размеров, и ему известно было их местонахождение. Когда он их заметил, то сначала даже не решался приблизиться к ним; сердце его билось от страха. Наконец, когда он решился взглянуть, то воскликнул:

— Целы! Вода у нас есть на два года. Поищем теперь убежище.

После долгих поисков его выбор остановился на узкой полосе земли в западной части оазиса, близ стены. Железо-магниты были здесь в незначительном количестве. В несколько дней можно было соорудить предохранительную ограду. Здесь находилось два просторных дома, которые пощадили стихии.

Тарг и Арва обошли самый большой из них. Обстановка и аппараты в нем оказались в целости. Их едва покрывал тонкий слой пыли. На всем чувствовалась неизвестно чья рука. Когда же они вошли в спальню, то их охватила глубокая скорбь. На постели оказались простертыми два существа. И Тарг, и Арва долго смотрели на эти неподвижные тела, в которых некогда таилась жизнь, и которые трепетали от радостей и от печалей…

Для других это зрелище послужило бы уроком исправления, но для них, под гнетом горя и ужаса, оно было зовом на борьбу.

Они похоронили трупы и, изгнав несколько групп железо-магнитов, ввели сюда Эру с ее детьми. Затем они в первый раз пообедали на новом месте.

— Бодрее! — проговорил Тарг. — Был же в глубине Вечности такой момент, когда существовала лишь одна человеческая пара, и от нее произошло все человечество. Мы же сильнее этой четы! Потому что если бы она погибла, то погибло бы все человечество. Здесь же могут многие умереть, без опасности погубить род.

— Да, — вздохнула Эра, — но тогда вода покрывала землю.

Тарг посмотрел на нее с безграничной нежностью.

— А разве мы однажды уже не нашли воду? — тихо проговорил он.

И он оставался неподвижным, с затуманенными внутренними видениями взорами. Затем, внезапно воспрянув, он воскликнул:

— Но к делу! Пока вы будете убирать дом, пойду изучать наши ресурсы.

Он во всех направлениях обошел оазис, подсчитал все запасы, оставшиеся после экваториальцев, убедился в исправности генераторов энергии, планеров, планетников и волнопередатчиков. Промышленные сокровища последних людей тут были все налицо, готовые работать для возрождения. Впрочем, Тарг взял с собой из Красных Земель свои технические книги и богатые заметками и воспоминаниями записки. Но присутствие железо-магнитов его смущало. В некоторых местностях они собирались в опасном количестве. Достаточно было остановиться на несколько минут, чтобы почувствовать их невидимую энергию.

— Если у нас будет потомство, — подумал хранитель, — то нам придется вести тяжелую борьбу!

Таким образом он прошел до южной оконечности экваториала.

И тут он остановился в оцепенении на равнине, где когда-то росли злаки. Он разглядел тех железо-магнитов крупного роста, которых он открыл в пустыне близ Высоких Источников. И сердце его сжалось, словно холодным дыханием овеяло его всего.

Времена года уходили в бездну вечности. Тарг с семьей продолжал жить. Необъятный мир обхватывал их своим страшным кольцом. Уже тогда, когда они еще жили в Красных Землях, они испытывали грусть, навеваемую пустыней, предвещавшей конец человечества. Но это было лишь иногда, во всяком случае, тысячи им подобных занимали вместе с ними их последнее убежище. Теперь же они вполне ощущали эту печаль. Теперь они были лишь ничтожным остатком прежней жизни. От одного полюса до другого, по всем этим равнинам и по всем горам каждая песчинка планеты была им врагом, за исключением того, другого оазиса, где эвтаназия пожирала несчастных существ, которые непоправимо потеряли всякие надежды.

Избранную местность окружили защитной изгородью, еще лучше подкрепили резервуары с водой, собрали и привели в порядок провизию; затем Тарг с Эрой или Арвой часто отправлялся на поиски в пустыню. Разыскивая прежде всего воду, он всюду собирал водородные вещества. Их было немного. Водород, огромными массами выделявшийся во времена человеческого всемогущества, а также в ту эпоху, когда естественную воду собирались заменять искусственной, теперь почти исчез. Согласно летописям, большая доля его переродилась в первоатомы и рассеялась в межпланетных пространствах. Остальная же часть, благодаря необъяснимым реакциям, была втянута в недосягаемые глубины Земли.

Тем не менее Тарг достаточно собирал полезных материалов, чтобы заметно увеличивать запасы воды. Но все это было лишь случайно.

В особенности же Тарга озабочивали железо-магниты. Они размножались. Это потому, что под оазисом на незначительной глубине был значительный запас человеческого железа. Вся почва и окрестные равнины покрывали целый мертвый город. Железо-магниты же, чем были крупнее ростом, тем с большей глубины могли извлекать подземное железо. И вновь явившиеся, или третичные, как прозвал их Тарг, таким образом, могли при достаточном времени извлекать его с глубины до восьми метров. Кроме того, перемещение металла, в конце концов, оставляло в земле отверстия, и через них третичные могли проникать вглубь. Прочие железо-магниты оказывали такое же действие, но несравненно меньшего размера. Кроме того, они никогда не проникали в глубину более двух-трех метров. В отношении же третичных Тарг вскоре убедился, что их силе проникновения, собственно, нет пределов. И они спускались до тех пор, пока позволяли расщелины.

Приходилось принимать экстренные меры, чтобы не дать им подкапывать ту местность, на которой жили обе семьи. За чертой ограды машины прокопали под землей особые галереи, стены которых были облицованы металлом и блиндированы висмутом. Столбы из гранитного цемента на скалистом основании поддерживали устойчивость сводов. Эти обширные работы длились много месяцев. Но сильные генераторы энергии и идеально приспособленные машины позволили исполнить их без утомления. По расчетам Тарга и Арвы, эти укрепления могли тридцать лет противостоять всем повреждениям со стороны третичных, допуская даже, что размножение их было бы очень сильно.

И вот, благодаря содействию водородных элементов, запасы воды после трех лет пользования ими ничуть не убавились. И твердая провизия тоже имелась в изобилии; а она была еще и в других оазисах. Но зато не удалось найти ни единого следа источников, хотя Арва и Тарг неутомимо исследовали и углублялись под землю на огромные расстояния.

Судьба Красных Земель смущала умы беглецов. Часто тот или другой из них направляли при помощи Большого Планетника свой призыв. Но им никто не отвечал. Брат и сестра много раз доводили до самого оазиса свои экскурсии. Но из-за неумолимого закона они не смогли опускаться, а лишь носились в воздухе. И ни один из жителей оазиса не обратил внимания на их присутствие. Они увидели, что эвтаназия сделала свое дело. Умерло много больше народа, чем требовалось правилами. К тридцатому месяцу едва сохранилось человек двадцать жителей.

Однажды в осеннее утро Арва и Тарг отправились в путешествие. Они рассчитывали следовать вдоль двойной дороги, которая исстари соединяла экваториал Дюн с Красными Землями. По пути Тарг свернул в одну местность, которая заинтересовала его в предыдущую экскурсию. Арва же стала ждать его, приютившись в одном из полустанков. Они легко сообщались между собой, так как Тарг захватил с собой переносной волнопередатчик, принимавший и передававший голоса более чем на тысячи километров. Таким образом они, как и в предыдущие свои путешествия, сносились с Эрой и детьми, у которых в оазисе в полном порядке содержались все планетники.

Эре не угрожали никакие опасности, помимо тех, которые настолько превышали человеческие силы, что не подвергали ее большему риску, чем Тарга и Арву. Дети подросли. Их не по годам развитый, как у всех последних людей, ум немногим отличался от взрослого. Двое старших — сын Мано и дочь хранителя — в совершенстве управляли энергиями и аппаратами. А в борьбе со слепыми замыслами железо-магнитов они вполне стоили взрослых, притом им помогал надежный инстинкт. Тем не менее накануне своего отъезда Тарг посвятил несколько часов проверке домашней ограды и осмотру окрестностей. Все оказалось в порядке.

Перед отбытием обе семьи собрались подле планеров. Как и при других расставаниях, это была торжественная минута. Под горизонтальными лучами эта маленькая группа людей составляла всю надежду человечества, всю жажду жизни, всю древнюю энергию морей, лесов, степей и тесных городов. А те, которые еще угасали в Красных Землях, уже были лишь тенями. Тарг нежным взглядом окинул свое потомство и потомство Арвы. Дочь Эры унаследовала от матери ее светлые волосы. И обе золотистые головки почти соприкасались. Какою свежестью от них веяло! Какими древними и нежными легендами!

Остальные тоже, несмотря на свои смуглые лица и черные как уголь глаза, дышали необыкновенной молодостью, и одни отражали пламенный взгляд Тарга, а другие — жажду блаженства Мано.

— О, как мне вас покидать! — воскликнул Тарг. — Но опасность была бы еще серьезнее, если бы мы отправились все!

Все они, даже дети, отлично знали, что спасение их ожидает вне оазиса, в каком-нибудь таинственном уголке пустыни. И они также знали, что оазис есть центр их существования и должен всегда им оставаться. Впрочем, ведь они сносились при помощи планетников по нескольку раз в день.

— В путь! — проговорил наконец Тарг.

Легкая дрожь энергии достигла крыльев планеров, и они взвились вверх и утонули в перламутровом и сапфировом утре. Эра видела, как они исчезли за горизонтом, и вздохнула. Когда тут не было Арвы и Тарга, то рок давил ее тяжелее обыкновенного. Молодая женщина испуганными глазами окидывала оазис, и каждый жест детей будил в ней беспокойство. Странная вещь! Ее пугали такие опасности, которые больше не существовали на земле. Она не опасалась ни минералов, ни железо-магнитов, но боялась, как бы не явились неизвестные люди, как бы не пришли люди из глубины необитаемого пространства.

И этот странный пережиток древнего инстинкта порою заставлял ее улыбаться, но иногда он приводил ее в дрожь, в особенности когда сумерки окутывали экваториал Дюн своими черными волнами.

Тарг и его спутница стремглав неслись по воздушному морю. Они любили стремительность. Столько путешествий не могли угасить в них удовольствие помериться силвмис пространством. Мрачная планета словно оказывалась побежденной. Им казалось, что им навстречу несутся ее угрюмые равнины и суровые скалы; и ее горы словно бросались на них, чтобы уничтожить. Но одним незаметным движением они победоносно миновали пропасти и огромные вершины. И ужасная, но покорная и послушная энергия тихо пела свой гимн. Миновав горы, легкие планеры спускались к пустыням, где двигались бесформенные, медлительные и тяжелые железо-магниты. Какими жалкими и несчастными они казались! Но Таргу и Арве знакома была тайная сила. То были победители. Будущее было для них и за них. И положение вещей совпадало с их тайным желанием. Настанет день, когда их потомство проявит изумительные идеи и будет управлять чудесными силами…

Тарг и Арва сначала решили отправиться вплоть до Красных Земель. Души их стремились к последнему убежищу им подобных; их влекло туда страстное желание, в котором был и страх, и тоска, и глубокая любовь, и скорбь. Пока там держатся люди, с ними будет жить какая-то неуловимая и нежная надежда. Когда же они исчезнут, то планета покажется еще мрачнее, пустыни еще безотраднее и еще неизмеримее.

После короткой ночи, проведенной на одной из станций, путешественники побеседовали с помощью планетника с Эрой и с детьми. Затем они понеслись к оазису. Они прибыли туда раньше полудня.

Оазис показался им неизменившимся. Каким они его покинули, таким он и рисовался в их бинокли. Сверкали металлические жилища, заметны были платформы волнопередатчиков, виднелись сараи для моторов и планеров, трансформаторы энергии, все колоссальные или миниатюрные машины, машины, вытягивавшие некогда из недр земли воду, и равнины, где росли последние насаждения. На всем лежала печать человеческого всемогущества и ума. Неисчислимые силы могли быть пущены в ход по первому сигналу и затем остановлены, когда будут окончены работы. Столько оставалось здесь неиспользованных сил! Но бессилие человека таилось в самом строении его: рожденный с водою, он с водой и исчезал.

В течение нескольких минут планеры носились над оазисом. Он казался покинутым. Ни единого человека, ни единой женщины, ни ребенка не было ни на пороге жилищ, ни на дороге, ни на возделанных полях. И от вида этой пустыни холодом овеяло души путешественников.

— Не умерли же они, в конце концов, все? — прошептала Арва.

— Возможно! — ответил Тарг.

Планеры спустились до уровня домов и платформ планетников. Всюду была тишина и неподвижность кладбища. Затихший воздух не шевелил даже пыли. Медленно двигались одни только группы железо-магнитов.

Тарг решился спуститься на одну из платформ и повернул ручку волнопередатчика. Мощный призыв понесся из дома в дом.

— Люди! — вдруг воскликнула Арва.

Тарг снова поднялся на воздух. На пороге одного жилища он увидел двух человек и несколько минут собирался их окликнуть.

Хотя жители оазиса составляли лишь жалкую группу, но Тарг почитал в них свой род и преклонялся перед законом, который врезался в каждый атом его существа и представлялся чем-то таким же великим, как сама жизнь, страшным и заботливым, бесконечно мудрым и ненарушимым. И раз закон изгнал его навсегда из Красных Земель, он перед ним преклонился.

Поэтому голос его не дрогнул, когда он заговорил с появившимися людьми.

— Сколько осталось в оазисе живых людей?

Оба человека подняли вверх бледные лица, на которых запечатлелось странное спокойствие. Затем один из них ответил:

— Нас еще пятеро… Но сегодня вечером мы освободимся!

Сердце хранителя сжалось. Во взгляде, который встретился с его взглядом, он угадал затуманенный свет эвтаназии.

— Можем мы опуститься? — с кротостью спросил он. — Закон нас изгнал.

— Закон окончился! — проговорил второй человек. — Он прекратился с той минуты, когда мы приняли великое лечение…

При звуке голосов появилось трое других живых существ, — двое мужчин и одна молодая женщина. Все они возбужденным взглядом смотрели на планеры.

Тогда Тарг и Арва спустились.

Некоторое время все молчали. Хранитель жадно смотрел на последних себе подобных людей. Смерть уже витала над ними. Никакое противоядие не могло помочь против сладостного яда эвтаназии.

Женщина, несмотря на всю свою молодость, была много бледнее остальных. Вчера еще она была исполнена будущим, ныне же она была старее столетнего возраста. И Тарг воскликнул:

— Отчего вы хотели умереть? Разве вода уже вышла вся?

— Что для нас значит вода? — прошептала молодая женщина. — К чему нам жить? К чему жили наши предки? Непонятное безумие побуждало их многие тысячелетия противостоять велениям природы. Они стремились увековечить себя в таком мире, который больше не принадлежал им. Они даже мирились с бессмысленным существованием, лишь бы только не исчезнуть. Как это возможно, что мы следовали их несчастному примеру? А умереть так приятно!

Она говорила медленным и чистым голосом. И слова ее причиняли Таргу ужасное страдание. Каждый атом его существа восставал против подобного упадка воли. И ему было непонятно то счастье мира, которое сияло на лицах умиравших.

Он, однако, промолчал. Какое он имел право отравлять их конец хоть самой легкой горечью, раз этот конец неизбежен. Молодая женщина полузакрыла глаза. Ее слабое возбуждение угасло; ее дыхание замедлялось с каждой секундой, и, опершись на перегородку, она повторила:

— Так приятно умереть!

И один из мужчин прошептал:

— Освобождение близко.

Затем все смолкли. Молодая женщина распростерлась на полу и едва переводила дыхание. Возраставшая бледность разливалась по ее щекам. Затем она на одно мгновение раскрыла глаза, с размягченной нежностью посмотрела на Тарга и Арву и прошептала:

— Вами владеет безумие страдания.

Рука ее медленно приподнялась и упала. Ее губы задрожали. Последняя дрожь пробежала по телу. Наконец ее члены вытянулись, и она тихо угасла, как звездочка у черты горизонта.

Четверо компаньонов смотрели на нее со счастливым спокойствием.

Один из них прошептал:

— Жизнь никогда не была желанной, даже когда Земля терпела всемогущество людей.

Пораженные ужасом, Тарг и Арва долго хранили молчание. Затем они благоговейно прикрыли ту, которая последней воплощала будущность Красных Земель. Но у них не хватило бодрости остаться с другими. Полная уверенность в их смерти наполнила их ужасом.

— Идем, Арва! — проговорил он тихо. — Ныне, — проговорил хранитель, когда его планер уже несся рядом с планером Арвы, — мы и все наши поистине являемся единственной надеждой человеческого рода.

Его спутница повернула к нему орошенное слезами лицо.

— Как бы то ни было, — проговорила она, — а было большим утешением сознавать, что еще есть живые люди в Красных Землях. Меня это много раз утешало. Но теперь… теперь!..

Она жестом указала на необъятное пространство и горные массивы Запада и с отчаянием воскликнула:

— Все кончено, брат мой!

И он сам опустил голову. Но он не поддавался печали и со сверкающими глазами воскликнул:

— Только одна смерть разрушит мои надежды…

В течение долгих часов планер следовал за линией дорог. Когда завиднелась интересовавшая Тарга местность, то они замедлили полет. Арва выбрала станцию, где должна была ожидать брата. Затем, когда планетник донес до них голоса Эры и детей, хранитель устремился в пустыню. В общих чертах ему уже была знакома эта местность, простиравшаяся на тысячу двести километров от дороги.

Чем дальше он продвигался вперед, тем местность становилась хаотичнее. Завиднелась цепь холмов, затем снова пошла пересеченная равнина. Теперь Тарг несся над совершенно неизвестной страной. Много раз он спускался до уровня земли, но всякий раз решал сделать еще несколько перелетов.

Необъятная рыжая стена преградила горизонт. Авиатор перенесся через нее и полетел над пропастями. Под ним открывались мрачные бездны, у которых даже невозможно было разглядеть их глубины. Всюду замечались следы страшных конвульсий, тут обрушились целые горы, другие покривились и готовы были провалиться в неизмеримые пустоты. Над этим страшным пейзажем планер описал множество спиралей. Большинство провалов были так широки, что планеры могли бы опуститься в них дюжинами.

Тарг зажег свой маяк и начал наугад исследование. Сначала он устремился в одну расщелину у подножия утеса. Свет здесь словно таял от сумерек. Потребовалось десять минут, чтобы достигнуть дна.

Другая бездна сначала показалась благоприятной для приключения. В землю из нее уходили многие галереи. Но Тарг исследовал их без всякой пользы.

Третье путешествие было головокружительным. Чтобы достичь земли, планер должен был опуститься на две тысячи метров. Дно этого провала представляло собой продолговатый квадрат, меньшая сторона которого имела до двухсот метров протяжения. Со всех сторон виднелись пещеры. Потребовался целый час, чтобы их обойти. Но кроме двух, все они оказались с плотными стенами. Две же, наоборот, обладали множеством расщелин, но они были слишком узки для прохода человека.

— Все равно! — проговорил про себя Тарг, собираясь покинуть вторую пещеру… — Я сюда вернусь!

И вдруг он ощутил то странное впечатление, какое испытал десять лет тому назад, в вечер великого бедствия. Поспешно вынув свой гигроскоп, он взглянул на его стрелку и испустил торжествующий крик: в пещере были водяные пары.

Долгое время Тарг шел во мраке. Все его мысли перемешались. Необъятная радость охватила его всего. Когда он пришел в себя, то подумал:

— Пока тут делать нечего. Чтобы добраться до таинственной воды, нужно найти какой-нибудь проход к ней, помимо дна этой пропасти, или же пробить себе проход. Но это просто вопрос времени. На первых порах присутствие Арвы будет крайне полезно. А потом надо вернуться в экваториал Дюн и захватить с собой необходимые машины для получения энергии и разбивки гранита.

Размышляя так, молодой человек в то же время снарядил планер, который тут же начал описывать восьмерки и поднял Тарга на поверхность земли. В две минуты он выбрался из пропасти; затем хранитель сейчас же направил свой переносной волнопередатчик и послал вызов.

Ответа не было.

Удивленный, он послал более сильные волны. Приемник оставался немым. Таргом овладело легкое беспокойство. Он послал новый круговой вызов, постепенно касавшийся всех направлений. Молчание продолжалось. Он начал опасаться какого-нибудь неприятного обстоятельства. Являлись три предположения: произошел несчастный случай, Арва покинула станцию, сестра заснула.

Ранее чем послать новый вызов, исследователь с величайшей точностью определил свое местонахождение. Затем он дал волнам максимум напряжения, и они должны были с неистовой силой зазвенеть в приемных рупорах. Арва могла их услышать даже во сне. Но и на этот раз не было никакого ответа.

Не покинула ли молодая женщина и в самом деле свое убежище? Но, наверное, она на это не решилась бы без серьезных оснований. Как бы то ни было, а ее надо было найти.

Он снова уселся в планер и понесся со всей скоростью. Тысячу километров он пролетел менее чем в три часа. Станция уже завиднелась в воздушный бинокль, и она была пуста. Тарг никого не видел. Значит, Арва отправилась? Но куда? Зачем? Далеко она не могла быть, так как планер ее стоял на якоре.

Последние минуты пути показались ему невыносимо долгими. Быстроходный самолет словно не подвигался вперед. Туман заволок глаза молодого человека.

Наконец убежище — вот. Тарг спустился посредине его, закрепил аппарат и бросился на поиски… Стон вырвался из его груди. По другую сторону дороги за вертикальным валом — что и делало ее невидимой — была распростерта Арва. Она была так же бледна, как виденная когда-то в Красных Землях женщина, которая умерла от эвтаназии. И с ужасом Тарг увидел копошившихся железо-магнитов, притом самой крупной породы, третичных, которые окружили Арву…

В два приема Тарг прицепил свою лесенку, спустился к молодой женщине, взял ее к себе на плечо и поднялся наверх.

Она не шевелилась. Тело ее было инертно; нагнувшись, Тарг попытался было расслышать биение сердца. Но тщетно. Таинственная сила, которая отбивает такт существования, видимо, исчезла…

Дрожа, хранитель положил гигроскоп на губы молодой женщины. И чуткий инструмент уловил то, чего не мог разобрать слух: Арва не была мертва.

Но ее обморок был так глубок, а слабость так велика, что она могла умереть с минуты на минуту.

Причина несчастья была очевидна. Это было если не единственно, то, во всяком случае, главным образом действие железо-магнитов. Необычайная бледность Арвы свидетельствовала об огромной потере ею кровяных шариков.

К счастью, Тарг никогда не путешествовал без традиционных инструментов, средств и возбуждающих. Он впрыснул ей с промежутком в несколько минут две дозы сильного укрепительного. И хотя крайне слабо, но сердце начало биться, и губы Арвы прошептали:

— Дети… Земля…

Затем она впала в глубокий сон, которому, Тарг знал, нельзя и не следует мешать, сон роковой и спасительный; в течение его Тарг каждые три часа впрыскивал женщине по несколько миллиграммов «органического железа». Прошло по меньшей мере двадцать четыре часа, пока Арва смогла выдержать короткое пробуждение. Самое тяжкое опасение исчезло. Хранитель знал превосходное здоровье своей сестры и не боялся никаких опасных последствий. Во всяком случае, он был в нервном настроении. В конце концов, оставалось необъясненным, почему же Арва оказалась у подножия вала? Неужели она, такая осмотрительная и ловкая, и вдруг упала? Это было возможно, но невероятно.

Что делать? Оставаться здесь, пока она не наберется сил? Но для ее полного выздоровления потребуется самое меньшее две недели. Лучше отправиться в экваториал Дюн. По существу, ему можно не торопиться. Цель, которую преследовал Тарг, была не из таких, исход которых зависит от нескольких дней.

Он направился к большому планетнику, отправил вызов. Как и там, у выхода из пропасти, хранитель не получил никакого ответа. Сразу же им овладело мучительное волнение. Он повторил сигналы, придавая им максимум напряжения. Но было очевидно, что Эра и дети по какой-то непонятной причине или не имели возможности слышать, или же не могли ответить. Оба варианта были одинаково страшны. Прямая связь была, очевидно, между несчастьем Арвы и молчанием планетника.

Невыносимый страх сковал сердце молодого человека. Его ноги затряслись; и, опершись на подставку большого планетника, он был не в состоянии принять какое-нибудь решение. Наконец, мрачный и решительный, он оторвался от своей опоры, с тревожным вниманием осмотрел все части своего планера, поместил Арву на самое просторное сидение и поднялся в воздух.

Это было печальное путешествие. Он сделал только одну остановку к вечеру, чтобы попытаться еще раз вызвать Эру. Но ответа не было. Тогда он туго завернул Арву в ее шерстистое кремниевое покрывало и дал самую сильную дозу укрепительного. В своем непробудном беспамятстве она едва вздрогнула.

Всю ночь планер рассекал звездную темень. Так как холод был слишком чувствителен, то он обогнул гору Скелет. За два часа до зари показались южные созвездия. И путешественник с биением сердца смотрел то на крест, начерченный над югом, то на эту блестящую звезду, самую близкую соседку нашему Солнцу, лучам которой требуется только три года, чтобы достигнуть Земли. Как, должно быть, было прекрасно это небо, когда юные существа смотрели на него сквозь листву деревьев, а тем более когда серебристые облака сливали свои животворные надежды с этими светильниками пространства. Но никогда больше не будет облаков!

Легкий свет засеребрился на востоке, затем солнце показало свой огромный диск. Экваториал Дюн был близок. Сквозь объектив воздушного бинокля Тарг замечал иногда между дюнами висмутовую стену и окутанные утренней дымкой металлические дома. Арва по-прежнему спала, и ее не пробудила даже новая доза возбуждающего. Но бледность ее, во всяком случае, не была такой мертвенной; слабо вздрагивала артерии, и кожа больше не имела той прозрачной окостенелости, которую придает ей смерть.

— Она вне опасности! — подумал Тарг.

И эта уверенность несколько облегчила его страдания.

Все внимание его сосредоточено было на оазисе. Он старался рассмотреть милый дом. Но два холма еще его закрывали. Наконец горизонт раскрылся, и от ужаса Тарг выпустил из рук руль планера, который, как раненая птица, сразу устремился вниз.

Вся усадьба с домами, сараями и машинами исчезла.

Планер был не более как в двадцати метрах от земли. Он почти опрокинулся и, падая отвесно, должен был разбиться, когда Тарг инстинктивно его выпрямил. Легко описывая изящные спирали, он понесся до самой грани усадьбы. И, опустившись на землю, хранитель планетника замер на месте, пораженный скорбью перед огромным и хаотическим провалом. Там, во мраке Земли, лежали существа, которых он любил больше самого себя.

Долгое время мысли в беспорядке кружились в голове бедного человека. Он не думал о причинах катастрофы, он видел в ней лишь беспощадную жестокость и смутно связывал ее со всеми несчастиями последнего времени. Беспорядочно проносились перед ним различные образы. И неотступно видел Тарг перед собой своих, какими он покинул их. Затем спокойные силуэты родных уносились неизъяснимым ужасом. Раскрывалась Земля. И он видел, как они исчезали. Ужас был на их лицах. Они звали того, на которого возлагали надежды и который, может быть, в самый час их смерти думал, что победил судьбу…

Когда, наконец, он был в состоянии размышлять, то попытался представить себе, как произошла катастрофа. Было ли это новое землетрясение? Нет! Ни один сейсмограф не отметил ни малейшего толчка. Притом же, помимо нескольких гектаров оазиса и пустыни, усадьба, собственно, одна оказалась пострадавшей. Происшествие объяснялось побочными обстоятельствами: подрытая почва не выдержала и провалилась. Таким образом несчастье, сгубившее последние надежды, даже не было крупным естественным катаклизмом, а всего лишь ничтожной случайностью.

Но Тарг полагал в этом проявление той же мировой воли, которая осудила на смерть оазис.

Его скорбь не парализовала его деятельности. Он исследовал развалины. Но в них не заметно было никаких следов человеческих рук. Аккумуляторы энергии, рытвенные машины, плуги, бороны, планеры, моторы, дома — все исчезло под бесформенной массой скал и камней. Где же погребены были Эра и дети? Расчеты допускали лишь приблизительные и, может быть, ошибочные определения, и действовать приходилось наугад.

Тарг сконцентрировал на северной стороне все необходимые для расчистки и раскопок машины и, сосредоточив протоатомическую энергию, приступил к огромному провалу. Целый час ревели машины. Домкраты поднимали камни и автоматически отбрасывали их в сторону. Кобальтовые параболоиды вынимали щебень, и молоты, по мере надобности, медленными и всесокрушающими ударами обтесывали края обвала. Когда траншея достигла двадцати метров в длину, то показался один планер, затем большой планетник со своим гранитным подножием и принадлежностями, затем металлический дом.

Их местонахождение дало опорную точку для расчетов Тарга. Предполагая, что катастрофа застала семью поблизости от дома, приходилось раскопки направить к западу. Если же Эра или дети могли броситься к планетнику, который поддерживал сношения экваториала Дюна с Красными Землями (что заставил предполагать случай с Арвой), то раскопки следовало вести в юго-западном направлении.

Тарг установил машины поблизости от этих двух направлений и принялся за работу. Огромные машины были настолько очеловечены неисчислимыми усилиями поколений, что обладали мощью элементов и аккуратностью ловких рук. Они подымали целые скалы и плавно сгребали землю и мелкие камни. Достаточно было легкого нажатия, чтобы направлять, ускорять, замедлять или остановить совсем работу. В руках последнего человека они представляли силу, которой в первобытные времена не обладали целые племена и целые народы.

Показалась металлическая кровля дома. Она была покороблена, согнута и местами пробита камнями. Но по известным признакам ее легко можно было угадать. Со времени прибытия в экваториал Дюн она служила кровом для всех нежностей, мечтаний и надежд последней человеческой семьи. Тарг остановил начавшие подымать ее машины и смотрел на нее с нежностью и страхом. Что за тайну скрывала она? И какую драму раскроет она злополучному узнику горя и трудов?

Много минут хранитель сомневался, начинать ли свою работу. Наконец, расширив одну пробоину, он проскользнул в жилище.

Комната, в которую он попал, была пуста. Ее загораживали несколько камней, которые оторвались от стены и раздавили постель. Стол был разбит вдребезги. Камни расплющили несколько ваз из мягкого алюминия.

Зрелище это носило безразличный характер материальных разрушений. Но оно рисовало самые трагические сцены. Весь дрожа, Тарг прошел в соседнюю комнату; она, как и первая, была пуста и разрушена. Постепенно он осмотрел все уголки дома. И когда он был в последней комнате, в нескольких шагах от входных дверей, то удивление примешалось к его тревоге.

— А впрочем, — прошептал он, — вполне естественно, что при первом признаке опасности они убежали наружу.

Он пытался представить себе, каким образом произошел первый удар, а также, что Эра могла подумать об опасности. Но его осаждали лишь противоречивые впечатления и мысли; и только в одном он был твердо убежден: семья инстинктивно должна была кинуться к планетнику Красных Земель. Так что туда же и было разумнее всего направить свои розыски. Но только как? Достигла ли Эра планетника или же она погибла дорогой? На ум ему пришли те слова, которые пролепетала Арва. Здесь, на месте, они приобретали полный смысл. Эра или кто-нибудь из детей, а может быть, даже и все они почти наверняка дошли до этого места. Следовало как можно скорее возобновить работы, что, впрочем, не мешало начать прокладку траншеи через всю местность.

Приняв это решение, Тарг открыл двери и приступил к беглому исследованию; но глыбы скал и щебня представляли ему непреодолимые препятствия. Он вернулся через крыльцо и снова пустил в ход юго-западные машины. Затем он расставил машины с севера и приказал им прокладывать траншею. В то же время он следил и за Арвой, летаргия которой мало-помалу приняла характер нормального сна.

Затем он стал ждать, не спуская внимательных глаз с машин. По временам он коротким жестом поправлял их работу, по временам, чтобы исследовать почву, он останавливал какой-нибудь заступ, лезвие или турбину. В конце концов он увидел скрученный и согнутый высокий стержень планетника и его сверкающий рупор. С этого момента он не отрывал глаз от работы машин. Теперь работали лишь наиболее послушные, которые, смотря на обстоятельства, ворочали огромные камни или подбирали мелкие обломки.

И он испустил жалобный, подобный предсмертному стону крик… Пред ним мелькнул тот гибкий и живой свет, который он заметил в день катастрофы среди развалин Красных Земель. Сердце его замерло. Застучали зубы. С полными слез глазами он остановил все машины, оставив в действии лишь металлические руки, которые были более ловки и нежны, чем человеческие.

Затем он остановил все и с глухими рыданиями прижал к своей груди это тело, которое он так страстно любил…

Сначала к нему явилась надежда. Ему показалось, что Эра еще не остыла. В лихорадочном возбуждении он приложил к ее бледным губам гигроскоп.

Она исчезла в вечной ночи.

Долго он смотрел на нее. Она открыла ему поэзию старых времен; мечты необычайной свежести преобразили мрачную планету. Эра была любовью во всем том, что у него было обширного, чистого и вечного. И когда он держал в своих объятиях, то ему казалось, что возрождалась юная бесчисленная раса.

— Эра! Эра! — шептал он. — Эра, свежесть мира! Эра, последняя мечта людей!..

Затем его душа напряглась. Диким и горьким лобзанием он поцеловал волосы своей подруги и снова принялся за работу.

Постепенно он нашел их всех. Минерал проявил себя в отношении детей менее жестоко, чем к молодой женщине. Он пощадил их от медленной смерти и от невыносимого измельчания сил. Камни передавили им головы, размозжили сердца, размололи туловища…

Тогда Тарг упал на землю и залился бесконечными слезами. И обуявшая его скорбь была необъятна, как мир. Он горько раскаивался, что боролся с неумолимым роком, слова умиравшей в Красных Землях женщины звенели ему сквозь его скорбь, как похоронный звон Вселенной…

Чья-то рука коснулась его плеча. Он вскочил. Пошатываясь, к нему наклонилась Арва. Она была так подавлена, что не могла рыдать. Но все возможное для слабых созданий отчаяние отражалось в ее очах. Глухим голосом она прошептала:

— Надо умирать! Надо умирать!

Глаза их встретились. Всю свою жизнь, во всем реализме и во всех мечтах они глубоко любили друг друга. Им была страстно близка общая их надежда, и в бесконечном горе их страдания были тоже общие.

— Надо умирать! — повторил он, как эхо.

Затем они обнялись, и в последний раз два человеческих сердца бились одно возле другого.

И тогда она молча поднесла к своим губам склянку с фидием, с которым никогда не расставалась. Так как доза была огромна, а слабость Арвы большая, то эвтаназия длилась лишь несколько минут.

— Смерть! Смерть! — шептала умирающая. — О, как могли мы ее бояться!

Ее глаза затуманились; блаженное спокойствие разгладило губы, и мысль уже совершенно улетучилась, когда последнее дыхание вырвалось из ее груди.

И теперь на всей земле оставался лишь один человек.

Сидя на глыбе порфира, он погрузился в свою печаль, в свои думы. Еще раз он совершил великое путешествие во тьму минувшего, которое так пламенно разжигало его душу. И сначала ему грезилось первобытное, еще теплое море, где клокотала бессознательная и бесчувственная жизнь. Затем явились слепые и глухие существа, одаренные необычайными силами и беспредельной плодовитостью. Народилось зрение. Божественный свет создал свои миниатюрные храмы. Познали свое бытие рожденные солнцем существа. И показалась твердая земля. Водное население рассеялось по ней; бесформенное, неопределенное, беззвучное. За три тысячи столетий они выработали себе изящные формы. Насекомые, лягушкообразные и пресмыкающиеся наполнили леса гигантских папоротников. И когда деревья распростерли свои великолепные стволы, то появились и необъятные пресмыкающиеся. Динозавры были ростом с кедр, птеродактили носились над огромными болотами… В эти времена народились и первые млекопитающиеся, хилые, неповоротливые и глупые. Они бродили, такие жалкие и маленькие, что их надо было сто тысяч, чтобы составить одного игуанодона. В течение многих тысячелетий их существование остается незаметным и почти сомнительным. Тем не менее они множатся. Приходит время, когда наступает их очередь, и тогда их порода разрастается по всему простору степей и по всем зарослям лесов. И теперь они занимают место колоссов. Динотерии, античный слон, носорог, бронированный, как старый дуб, гиппопотам с ненасытным желудком, зубры, гигантский лев, и массивные, как несколько диплодокусов, кит и кашалот, пасть которого — целая пещера, все они дышали дикой силой.

Затем планета дала укрепиться человеку; его царство было самым жестоким, самым могучим — и последним. Человек был чудовищным истребителем жизни. Погибли леса и их бесчисленные обитатели, все зверье было истреблено или порабощено. И было даже такое время, когда казались порабощенными самые неуловимые силы и безвестные металлы. Победитель овладел даже тою таинственной силой, которая сочетает атомы.

— Это самое бешенство уже явилось предвестником смерти Земли… Смерть Земли для нашего царства! — тихо прошептал Тарг.

Дрожь охватила его в скорби. Он думал о том, что все то, что еще живо в нем, без перерывов дошло до него с самого начала. Нечто такое, что жило в первобытном океане, в плодотворящей грязи, в болотах и лесах, на просторе равнин и в бесчисленных селениях человечества, что-то такое никогда не прерывалось вплоть до него… И вот! Он был единственным человеком, который еще трепетал на вновь ставшем необъятном лице Земли!..

Наступила ночь. Небо раскрыло свои чарующие огни, которые знавали триллионы людей. И теперь осталось только два глаза, чтобы на них смотреть… Тарг отличил созвездия, которые он предпочитал прочим. Затем он увидел, как взошло светило-развалина, светило-труп, серебристая и легендарная Луна, к которой он простер свои скорбные руки…

Он зарыдал в последний раз. Смерть вошла в его сердце. И отказавшись от эвтаназии, он вышел из развалин, пошел и простерся в оазисе, среди железо-магнитов.

Замок Серраз. 14 мая 1857 г.

1-е июля

12 июля

26 июля

С самого рождения Абель казался совершено не похожим на своих братьев. Можно подумать, что он принадлежит к другой человеческой породе. Позже ощущение странности отделило его и от детей, и от взрослых. Никто так и не понял причину этой аномалии. Дело было не во внешности: у него были рыжеватые волосы и бледное лицо, как у всех прибывших с Севера на беспалубных кораблях, чтобы завоевать наши земли, разграбить сокровища и увести женщин. В провинции полным-полно потомков тех людей.

Вид его внушал беспокойство и вызывал ощущение чего-то далекого, затерянного в пространстве и времени.

Речь Абеля также казалась необычной, еще и потому, что до двенадцати лет в нем не было ничего, что бы выделяло его среди остальных, но иногда непонятно какая тайна неуловимо мелькала в самых обыкновенных словах. Его жесты вызывали беспокойство; даже когда он делал точно то же самое, что и остальные дети, казалось, что все равно он все делает не так, будто он был левшой, который пытается действовать правой рукой.

Едва ли не с рождения он удивлял особо чувствительные натуры: он вызывал в их воображении жителей необитаемого острова или затерянных в морских просторах, сновидения, окутанные туманом, глубины, где борются мрачные темные растения и звери, живущие в той же пучине вод.

Он принадлежал к посредственному и мирному семейству, которое не предавалось никаким саморазрушительным мечтаниями. Несколько арпанов[8] перегноя окружало домик, куда свет проникал через низкие дверные проемы, пробитые в каждом из четырех фасадов. Сад обеспечивал их местными фруктами, в огороде всегда было в изобилии овощей, две коровы и четыре козы паслись на выгоне с сочной зеленой травой.

Так как эта семья испытывала почти что ужас по отношению к мясу, она вела легкий образ жизни, с радостями, в которых не было ничего жестокого.

Отец, Юг Фавероль, землемер, обеспечивал настоящее и укреплял будущее. Мать, нежная и противоречивая, плохо справлялась с хозяйством, но служанка и старый садовник с успехом улаживали все в доме, в хлеву и в саду с огородом. Недоброжелательное отношение братьев было вполне выносимым для Абеля, так как он, будучи старшим и самым сильным, без труда мог постоять за себя. Если сперва и были противоречия между ними, то до двенадцатилетнего возраста он не очень-то замечал странное несходство его собственной вселенной со вселенными других людей. Он видел, слышал и чувствовал все, что видят, слышат и чувствуют они. Но вокруг и за внешним проявлением тех же самых вещей он всегда мог разглядеть что-то незнакомое.

Таким образом, он сохранял два различных мира, хотя и занимающих одно и то же место в пространстве, два земных мира, которые сосуществовали между собой со всеми своими обитателями.

Абель наконец узнал, что он связан с обоими из этих двух миров. Это открытие каждый день становилось для него все более бесспорным. Он опасался раскрывать это даже матери и воздерживался от того, чтобы задавать вопросы, которые ужасали бы его близких. Он полностью убедился в своей непохожести на других. Пребывая в уверенности, что двойной мир существует только для него одного, он чувствовал, что откровенность в этой области может стать для него не только бесполезной, но и даже опасной.

В течение многих лет мир, который прорастал в каждую часть мира людей, тем не менее оставался неясным. Можно было сказать, что Абель воспринимает мир примитивными чувствами, оставшимися от далеких предков, как, может быть, морской еж воспринимает океан и скалу, за которую он зацепился. С течением времени мир стал разнообразнее, принял различные формы. Он начал там усваивать порядок, который ребенок усваивает, наблюдая разнообразные явления окружающего его мира. С давних пор Абель знал, что в этом другом мире он моложе, чем в мире других людей.

Ни единое из человеческих созданий не смогло бы выразить словами все те явления и процессы, которые открылись ему. Его разуму открывалось лишь то, что можно услышать, увидеть, потрогать, ощутить на вкус или обожествить. Ничего из того, что можно почувствовать на тонком уровне или вообразить, для них не существовало.

Обитатели этого мира открылись ему самыми последними. Абелю понадобилось несколько месяцев, чтобы принять внешний облик, как тот, что был у них; они не имели определенной структуры, подобно животным или растениям. Некий набор обликов, без конца меняющихся в определенном, практически постоянном порядке, возвращался к тем же самым формам, что создавало циклические изменения индивидуальности каждого.

Они — Абель понял это гораздо позже — живут гораздо дольше, чем обитатели нашего мира. Как только он хорошо понял их способ существования, он начал их узнавать, сначала соответственно разуму каждого, а затем каждого индивидуально, так же легко, как мы узнаем песню или симфонию.

Их разнообразие было достаточно обширным, гораздо большим, чем разнообразие нашей фауны или флоры. У низших пород циклы изменений были медленными и однообразными. По мере того, как они поднимались в иерархии, вариации становились более быстрыми и сложными. У самых высших существ множество циклов происходило одновременно — отдельные и смешанные между собой.

Абель ощущал все это с все возрастающей ясностью так, как это понимают дети, которые, когда им не мешают, проявляют прозорливость и живой ум. Он рано осознал, что Варианты, как он их называл, развиваются не так, как животные и растения. На протяжении жизни их размеры не изменяются; становясь старше, они не растут подобно обитателям нашего мира. Они рождаются точно такой величины, которую сохраняют всю жизнь, разве что более расплывчатые и с более непоследовательными циклами изменений. С течением времени их движения систематизировались, они достигали своей полнейшей гармонии после эволюций, которые были многочисленнее, чем выше это создание находилось на иерархической лестнице.

Однажды июньским вечером Абель узнал, что тоже является смесью человека и Варианта. Вечером, когда грозовые тучи совершали свои метаморфозы на небе, ласточки гонялись друг за другом с отчаянными криками, опьяневшие от удовольствия. Молодого человека переполняла нежность и умиление. Они казались ему такими же хрупкими, как картины, являющиеся в сумеречных испарениях, и охваченный неясной тоской, он взял за руку мать, которую любил гораздо больше, чем всех своих созданий…

Они были одни. Казалось, что Вселенная предстает перед ними в одном и том же своем облике. Но вместе с тем он инстинктивно ощущал, что ушел гораздо дальше нее в понимании тайны вещей. Мать, растерянно посмотрев на него, спросила немного испуганным голосом:

— О чем ты думаешь?

Именно в эту минуту мир Вариантов теснее всего накладывался на человеческий мир, и на Абеля снизошло Откровение.

До сих пор человеческая жизнь преобладала настолько, что мир Вариантов казался совершенно чуждым. Этим вечером он понял, что обе жизни, которые он ведет одновременно, одинаково важны для него. Потрясенный, он перестал замечать присутствие матери. Увидев его неподвижно застывшее лицо, глаза с потемневшими и расширенными зрачками, уставившимися на что-то невидимое ей, та ужаснулась и с тревогой сжала его руку:

— Абель… маленький мой… Что с тобой такое?

Он уставился на нее невидящим взглядом. Затем подобно человеку, который только что проснулся или вышел из глубокого транса, он не удержался от того, чтобы прошептать:

— Я жил на другой Земле.

Женщина не поняла, о чем он говорит, и решила, что Абель рассуждает о смерти и вечной душе.

— Не надо об этом думать, дорогой… Надо жить с нами!

Это было так далеко от реальности, в которой пребывал Абель! Его откровенность только огорчила женщину. Нежно поцеловав сына, она впала в глубокую печаль.

— Вовсе не обязательно об этом думать, — повторила она.

Для виду он согласился. Тем вечером Абель бодрствовал, когда все остальные уже уснули. Он пребывал в нервном возбуждении, его бесконечность потерялась среди множества других бесконечностей.

Несмотря на важное открытие, у Абеля появилось лишь неясное сознание своих собственных циклов, подобное тому, как мы осознаем наше тело, неисчислимые функции которого нам не полностью известны. Те же, что знакомы, были экспериментальным путем узнаны тысячами наших предков.

Но так же, как все осознают себя людьми, Абель отныне так же ясно ощущал, что он еще и Вариант. Ничто ему еще не указывало, к какой разновидности он принадлежит. Был ли он того сорта, разум которых не передается другим или передается элементарно, как это происходит у высших созданий? Или он получил дар передавать свои мысли другим Вариантам? Дар, который не казался, как на Земле, привилегией единственной разновидности.

Пока он старался разгадать этот секрет, его земная жизнь пришла к полному кризису. Она столько времени главенствовала над миром Вариантов, что тот ощущался теперь смутно, в каком-то оцепенении, подобно голосу человека, который слишком долго был вынужден молчать.

Будучи еще ребенком среди Вариантов, он становился взрослым в мире людей. На него обрушилось все сумасшествие, которое неизбежно сопровождает период возмужания у юношей.

Женщина, ставшая ужасной и восхитительной причиной неведомых доселе переживаний, наполняла его разум потрясающими видениями, острыми и сосредоточенными там, где зарождается новая жизнь. Вместилище женственности, образ которого для юных человеческих созданий — недостижимый Эдем, приводящий их в отчаяние.

Так как Абель был безумно стеснительным, он пережил ураган неистовых желаний с помощью тех фантазий, которые наши предки создали вокруг Соития, фантазий, которым примитивные инстинкты придали поистине сказочную форму. Он был насекомым, готовым умереть ради возможности оплодотворить самку. Безумный хищник, потерявший голову в преследовании в одиночестве, дикарь, бродящий вокруг женщины с тяжелой рогатиной, воин-варвар, который насилует жен и дочерей побежденных, поэт, собирающий отражения на небе и земле, утренний свет, изящество каждого растения, бесчисленные простые ощущения, воспетые такими же мечтателями на протяжении сотни веков.

Неразвитыми желаниями, возвеличенными с самых древних времен, инстинктом саморазрушения и сосредоточенностью на проблемах пола, которая поднимается в глубинах сознания с мистической грацией, подросток, повергнутый наземь перед священным созданием, в то же время считает саму мысль о соитии с предметом вожделения едва ли не святотатством…

Женщина сначала внезапно появляется в его мечтах во всем своем телесном великолепии, с гривой, более густой и шелковистой, чем у кобылицы. Он бы все отдал, чтобы смотреть, как она идет, демонстрируя сильные лодыжки, раздвигая бедра. Он познал головокружение при одном виде заветной пещеры, казалось, готовой поглотить его целиком.

Жаркими августовскими ночами он неистово мечтал о Ней — протягивал руки, умолял, стонал, плакал. Он ее встречал — каждый день и повсюду. Как она была близка! И в то же время так далека — на другом конце мира, неприступная, непостижимая. Сраженный своей стеснительностью, несмотря на то, что жил вовсе не на необитаемом острове, несмотря на свое одиночество, он так и не сделал ни одного движения, чтобы достичь такой желанной цели… Однажды, сидя рядом с ней — все остальные по одному ушли — он собрал всю свою отвагу, чтобы не побежать вслед за ними — дрожа, трепеща, ожидая наступления вечера.

Она не зажгла свет. Они молчали. Их обоих мучило невыносимое возбуждение. Наконец, отчаявшись дождаться от него первого шага, она приблизилась с медлительностью большой стрелки на часах. Она захватила своим молодым опьяняющим телом, осуществила его безмолвную мечту, безграничную радость, подарила ему славу и торжество. Она доверху наполнила его сумасшедшим счастьем, за которое Абель хранил ей бесконечную признательность и которое не мешало так же пышно расцвести другой мечте.

Между этими двумя приключениями была почти такая же разница, как между самкой гориллы и самой бледной и утонченной из дочерей человеческих. Когда Абель снова нашел женщину с густыми волосами, деревья, травы и земля светились, источая неземное благоухание. Но когда он находился подле Другой, которой никогда не обладал, он постигал чудо каждого очертания, каждого звука, каждого запаха, грозовой тучи на вершине холма, бесчисленных звезд и Млечного Пути, загорающихся на небе летними ночами.

Таким образом время года сменилось еще шесть раз, в продолжение которых он, повзрослевший на Земле, в том, втором мире оставался ребенком.

Наконец женщина с пышными волосами покинула его ради других приключений; пресытившись ею, он едва ли об этом сожалел.

Другую, которую увезли родственники, он тоже больше никогда не видел. Она затерялась в тех землях, где Длинные Ножи гоняются за краснокожими…

В последующий период жизни мир Вариантов начал в нем главенствовать над человеческим миром, и он наконец узнал, к какой разновидности Вариантов принадлежит: к той, которая способна передавать мысли.

Полтора года спустя он, наконец, приблизился у них к сознательному возрасту, и его начали волновать легенды, связанные с размножением. Оно чрезвычайно отличалось от наших животных представлений о мире. Представители разных полов вовсе не имели определенного пола. Вариант мог быть самцом для одних из себе подобных и самкой для других. Однако были и редкие создания, которые принадлежали только к мужскому или женскому полу.

У Абеля же было лишь предчувствие, выражающееся в тревоге, возникающей при виде тех, кто принадлежал только к женскому полу. Пока он продолжал совершенствоваться в передаче мыслей, он сблизился с Вариантами, с которыми его связывала взаимная симпатия. Неспособные заметить его двойную природу, они были удивлены его манерами. Связанное со своим человеческим телом, его тело Варианта эволюционировало не так стремительно и не так разнообразно. Он не осмелился дать какие-либо объяснения, впрочем, Варианты их и не требовали. Понемногу он узнал их всех так же, как знал людей.

Они избежали худшей из животных потребностей: необходимости кормить себя за счет других жизней, они не располагали никакими средствами к разрушению себя и других. В их обществе не существовало ни болезней, ни трагических несчастных случаев. Ни один из земных катаклизмов не нарушал ритма их жизни. Смерть была лишь следствием упадка сил, причина которого оставалась неизвестной. Это лишь медленное и плавное падение в небытие…

Однако это существование также допускало страдания, правда, терпимые. Даже там невозможно обойтись без огорчений, приключений и, наконец, без любви. Таинственное всеобщее разделение их избавляет от беспощадной трагедии, когда сильные вынуждены жертвовать собой ради слабых, от ужасных мучений и чудовищных смертей.

Их питание, прежде всего, является энергетическим; их структура изнашивается мало и восстанавливается в зависимости от неодушевленных материалов. С другой стороны, их соития требуют постоянного поглощения энергии из окружающей среды. Варианты добиваются этого непрерывным испусканием лучей разной длины и разной силы.

Судя по всему, их чувство прекрасного гораздо разнообразнее, сильнее и постояннее, чем у людей, и выражается во всех их поступках. Это разновидность примитивного искусства, которая допускает вкус пищи, растительные ароматы. Внешний вид растений, цветов или животных у них заменен бесконечным количеством эстетических ощущений, гораздо более сильных и ярких, чем те, что знакомы людям.

Чтобы объединить эти явления, у них есть целый легион чувств, которые образуют гармоничные серии «заимствований», одновременно мощных и утонченных. Любовь доходит до несравненного великолепия. В ней участвуют все силы, все чувства живого создания. Здесь избегают отвратительной зависимости, свойственной земной любви, неприятной смеси жизненных функций и комичных движений. Контакт является необходимым, но не более того: контакт с мелодией, картиной, статуей, цветком или пейзажем, и, однако, никакой контакт не мог бы пробудить ощущения более острые и одновременно более изящные.

В общей сложности это — смена ритмов и невесомых флюидов. Это может продолжаться долго, не вызывая усталости, и прекращается, лишь когда иссякает избыток энергии, который тут же возобновляется. Это абсолютное слияние двух созданий. Обладание кем-то против желания у Вариантов совершенно неосуществимо. Желание может развиваться, только если порождает ответное желание. Здесь даже невозможно представить себе, чтобы кто-то получал удовольствие от своего эгоизма.

За исключением нескольких смутных инстинктивных порывов, оставшихся без ответа, Абель долгое время жил, не познав любви, как это принято у Вариантов.

Он начал это понимать, только встретив ту, которую на земном языке назвал Лилиалой.

Целиком и полностью женственная, она терпимее, чем остальные, отнеслась к странностям Абеля. Несмотря на свой юный возраст, она принадлежала к тем, кто обладает самым совершенным восприятием. У Вариантов опыт зависит скорее от развития персональных циклов, чем от продолжительности жизни. Создания, подобные Лилиале, особенно энергично, быстро и уверенно накапливают вариации окружающей жизни.

Удивленная ограниченностью действий Абеля, она все же не увидела в этом какой-то слабости или ущербности, а лишь почувствовала в нем особенную натуру, немного странно ведущую жизнь Варианта. Также ощутив, что он не в полной мере раскрыл свою натуру и свои способности, она, охваченная каким-то таинственным страхом, не решилась его об этом спросить. Он же понял, что должен открыться ей.

На смертельно скучной Земле было утро, но в мире Вариантов, где счет времени не зависит от положения главного светила, не существует ни времен года, ни таких понятий как утро или вечер. Ничего, кроме вариаций, являющихся неотъемлемой частью взаимодействия миров.

Абель одновременно проживал весеннее утро на Земле и сложный этап своей другой жизни. Его двойная природа была переполнена восторгом.

— Как это: быть унесенным в другую жизнь и одновременно находиться здесь? — спросила его новая подруга.

Он ответил:

— Гармония, которая позволяет одновременно проживать две свои жизни, находится внутри меня.

— Ваши две жизни? — переспросила она.

Лилиала казалась не такой удивленной, как Абель, или она просто не была готова к такому повороту событий.

— Сейчас самое время рассказать вам обо всем, Лилиала… Я очень отличаюсь от остальных созданий этого мира, где мы оба сейчас находимся. И от созданий того мира, к которому я также сильно привязан. Или, скорее, я одновременно принадлежу и к тем, и к другим.

— Это такая страшная тайна, — сказала Лилиала, — это так ужасно! И в то же время я чувствую, что вы говорите мне чистую правду… Все в вашем облике говорит мне о том, что вы существуете где-то еще, в мире, не имеющим ничего общего с нашим… Я вас за это уже заранее люблю, несмотря на страх вас потерять, страх, который я никогда не перестану испытывать.

— Ах! — воскликнул он. — Несмотря на печальный тон, ваши слова прекрасней всех радостей другого мира… где я, тем не менее, был очень счастлив.

Их начала охватывать глубокая тревога, которая уже изменила природу их нежности и которую невозможно было скрыть. Хотя Варианты имеют свою тайную жизнь, куда никто не может проникнуть без разрешения, для них невозможно скрыть свою любовь от предмета своих нежных чувств, тем более если тот испытывает ответные чувства. Взаимная любовь — это безмолвное слияние двух сущностей, которому предшествует период времени, когда каждый еще может сохранить свой секрет, но с нарастанием чувства это становится все труднее. Наконец, общение принимает совершенную форму, и когда влюбленные встречаются, ничего из того, что происходит в мыслях одного, невозможно скрыть от другого. Этот момент настал и для Лилиалы с Абелем; внезапно их сущности слились в единое целое. Слова теперь им были не нужны, чтобы понять друг друга, мысли одного стали для другого все равно что открытая книга. Теперь земная любовь стала для Абеля чем-то пресным, бесцветным и внушающим лишь жалость.

Все это продолжалось до того момента, когда Лилиала начала носить существо, которое создали они с Абелем. Между ними произошло нечто несоизмеримо большее, чем соитие в земном понимании этого слова. Материнство не обернулось для нее теми отталкивающими сторонами, как это бывает в мире людей. Ребенок добавлял свои нежные ритмы к ритмам Лилиалы и делал свою мать еще прекраснее и еще гармоничнее. Временами Абель испытывал странные ощущения, когда мир Вариантов практически переставал восприниматься, уступая место миру людей, и наоборот, когда люди казались ему не более чем бледными тенями, созданными его воображением. И он был необычайно счастлив в обоих мирах.

Ребенок родился, когда циклы изменений стали неотчетливыми и беспорядочными. Это был настоящий юный хаос: постепенно он снова сменился гармонией, так свойственной Лилиале. Абель любил ее всеми силами своей души и в ответ получал такое же глубокое чувство. Его мысли и чувства больше не принадлежали человеческому миру. Люди, животные, растения были для него чем-то скорее фантастическим, чем реальным — неосязаемым, непроницаемым, события которого он наблюдал, не понимая их смысла. Так как у него не было никаких органов чувств, сравнимых с глазами или ушами, его восприятие мира было совершенно не таким, как у отца — такое же острое, но более деликатное, пока что не очень различающее неподвижные предметы. Человек или животное были для него скопищем вихрей с узлами, центрами, не столь подвижными и соответствующими таким органам, как сердце, печень, желудок, мозг.

Это был счастливый период в его жизни — как среди людей, так и среди Вариантов. Абель ощущал полноту жизни, точнее, обеих своих жизней…

Тем временем его земной возраст приблизился к старости, хотя в другом мире он оставался молодым. На Земле вслед за периодом блаженства настали горестные времена: умерла мать Абеля, а вскоре вслед за ней и отец. Братьям, каждый из которых жил со своей семьей, не было до него никакого дела. Годы шли, и однажды Абель решил окончательно покинуть мир людей. Легкая смерть стала для него желанной гостьей, и теперь Абель полностью принадлежал миру Вариантов. Казалось бы, знакомый мир вызывал у него теперь совсем другие чувства. Воспоминания теперь стали отрывочными, создания, подобные ему, смешались в общую массу, и он с трудом мог отличить одного от другого.

У него впереди было много времени — все века, которые длится жизнь Варианта, а его потомство тем временем увеличивалось и становилось все более многочисленным…