В этой книжке рассказывается о Троянской войне, о судьбах ее героев, о материальной и духовной культуре людей, живших в бассейне Эгейского моря, в восточной части Средиземноморья, в конце так называемого героического периода, завершившего собой предысторию Древней Греции.

Троянская война погружена в туман далекого прошлого — не менее трех тысячелетий отделяет ее от нашего времени. Можем ли мы знать что-либо определенное о ее причинах и обстоятельствах, можем ли пойти дальше простых догадок? Троянская война — это и миф, сказка, это и быль в том же смысле, как русские былины. Древние греки верили в безусловную ее реальность. Европейские ученые XVIII–XIX вв. поставили эту реальность под сомнение. Современные ученые почти целиком вернулись к взглядам древних греков.

Что же есть в Троянской воине поучительного, привлекающего наше внимание? Что мы знаем о ней достоверного? В том-то и дело, что, будучи историческим фактом, Троянская война полна загадок, а сами загадки, как ничто другое, возбуждают наши чувства и движут вперед мысль. Все, что дошло до нас от Троянской войны, — были, вымыслы, реальность, фантазии — дошло в высокохудожественной форме эпических поэм. Их повторяли наизусть, читали, изучали, о них спорили десятки поколений ученых, начиная с тех, что жили еще задолго до нашей эры.

Если бы можно было собрать воедино все, написанное о Троянской войне и воспевшем ее Гомере, получилась бы очень большая библиотека, в которой самые древние и важнейшие литературные источники написаны на пальмовых листьях, папирусе, глиняных и вощеных дощечках, пергаменте. Мало нашлось бы в наше время Людей, способных свободно пользоваться такой библиотекой. Не только древнегреческого и латинского, нм потребовалось бы знание и других древних языков.

Тема какой-либо войны сама по себе всегда безрадостна, было бы лучше, если бы она всегда заключалась в повествовании только о войнах прошлого и не было бы необходимости говорить и писать об угрозах новых войн. Увы, войны наполняли всю обозримую классовую историю человечества, давно существует и особая наука — военная история. Но если говорить не об отдельных эпизодах борьбы вооруженных людей за обладание темнили иными ценностями, а о столкновениях массовых, в которые вовлекались целые народы и организованные, объединенные общим командованием армии, то одной из первых была война Троянская. В литературной европейской традиции эта война наиболее известна, хотя ее точное время, причины, обстоятельства и последствия остаются спорными. Само же по себе это событие в настоящее время считается историческим фактом. С глубокой древности известно и место великого побоища — самый стык Европы и Азии, южное побережье пролива Дарданеллы при выходе его в Эгейское море, на территории современной Турции.

Троянская война далека от современной жизни. По времени она относится к самым первым шагам европейской цивилизации, а создание по воспоминаниям о ней поэм Гомера положило начало развитию всей европейской художественной культуры. Наше особое отношение к Троянской войне и поэмам Гомера заключается еще и в том, что они имеют огромное значение для исторической науки, так как относятся к Переходной эпохе между высоко развитым общинно-родовым и зародившимся в его недрах рабовладельческим строем. Читая поэмы Гомера, мы оказываемся как бы свидетелями великого рубежа в истории материальной культуры человечества — вплотную надвинувшейся смены бронзового века железным.

Как главнейшая тема самых ранних песен, исполнявшихся в Древней Греции народными певцами — аэдами и подготовивших гомеровский эпос — поэмы «Илиада» и «Одиссея», Троянская война явилась как бы отправным моментом не только для дальнейшего песенного творчества, по и для бурного расцвета древнегреческой поэзии во всем ее богатстве и разнообразии, ставшей позже основой древнеримской, а в конечном счете всей европейской поэзии и литературы.

Так как в сознании древних греков религиозное и эстетическое начала были тесно переплетены, то и древнегреческая мифология, позже во многом усвоенная римлянами, вошла во всем своем изумительном богатстве в эллинскую поэзию, и прежде всего в троянский эпос. Значит, Троянская война как основная канва для самой ранней, еще дописьменной народной поэзии сыграла своеобразную роль для сохранения и распространения мифологии древних эллинов как в древнем мире, так и фактически во все последующие века, вплоть до современности.

Насколько, однако, нужна древнегреческая мифология в наше время? Неверно было бы думать, что она интересна только историкам мировоззрений, религий, античной литературы, поэтам и любителям древностей. Дело в том, что греческая мифология наряду с позднейшей христианской мифологией стала богатейшим источником художественного творчества, да и всей духовной культуры эпохи Возрождения, а позже — века классицизма, из которого вышел и наш великий Пушкин. Правда, только вышел, но пошел гораздо дальше. Поэтому считается необходимым знание греческой мифологии любому образованному человеку, так как она сама есть необходимая часть образованности, ведь греческой мифологией буквально пронизаны художественная проза и поэзия, живопись, скульптура прошлых веков. Если даже в наш век наблюдается известный отход от древних классических образцов и сюжетов, то без них все же нельзя обойтись при воспитании эстетического чувства, стремления к прекрасному, способности его сознательно ценить.

Совершенно прав был русский поэт А. К. Толстой, когда писал, что классицизм как «тяжкий плуг взрывает новь под семена наук». Гуманитарное образование продолжает оставаться в основе духовной культуры людей, а в это образование обязательно должно входить овладение крупнейшими художественными ценностями прошлого.

Как-то в «Литературной газете» в полемике между критиком и писателем наш поэт Вс. Рождественский заметил, что современному читателю становится все труднее понимать даже… Пушкина! Труднее потому, что мы стали забывать классическую мифологию. И в самом деле, все ли поймет современный массовый читатель в пушкинских «Прозерпине», «Рифме» и многих других стихотворениях, местами даже в самом «Евгении Онегине»? И не только в поэзии Пушкина, но и во всей литературе и во всем искусстве прошлого. Допустимо ли, что читателю будет все сложнее понимать художественные произведения, нашу и зарубежную классику и, следовательно, духовные явления прошлого? Здесь не может быть разных мнений, и ограничиваться школьными программами в этом отношении нельзя.

Троянская война (даже если вопреки выводам современной науки это только героическая легенда!) через устные народные сказания и песни, записанная в Афинах двадцать пять столетий тому назад, передала как бы в дар последующим векам большую часть, но все же не всю мифологию Древней Греции. Как думают ученые, многое, причем созданное народными певцами до Гомера, не вошло в его поэмы, но продолжало сохраняться и вошло в творчество позднейших древнегреческих поэтов. Вместе с тем возникали и новые версии старых мифов, причем во многих случаях остается неясным, явились ли такие версии результатом индивидуального творчества и, возможно, импровизации отдельных певцов или же были следствием различий самобытных культов одних и тех же мифических героев в разных культурно-религиозных центрах Древней Греции. Все это составило как бы отдельные пласты древнегреческой мифологии, как внутренне очень сложного, многопланового целого, овеянного единым эллинским духом. Связанные с Троянской войной поэмы Гомера дают нам возможность непосредственного соприкосновения с этим духом ранней греческой античности.

Знание, лучше сказать, хорошее знакомство с древнегреческой мифологией не только необходимо для понимания смысла отдельных имен, иносказаний, метафор в мировой литературной классике, оно дает нам верное средство для самой общей эстетической ориентации в искусстве.

Эта книжка предназначена самому широкому кругу читателей — от школьников до пенсионеров. Автор будет вполне удовлетворен, если после беглого или внимательного с ней знакомства хотя бы некоторые читатели обратятся вновь (или впервые) к поэмам Гомера «Илиада» и «Одиссея», бывшим для пишущего эти строки настольными книгами с самого детства.

Остается предупредить читателя, что цитаты из поэм Гомера даны нами в переводах с древнегреческого языка Н. И. Гнедича и В. А. Жуковского. По своему духу, колориту, старинным речевым оборотам эти переводы наиболее близки к легендарному Гомеру.

Взглянем на географическую карту Восточного полушария. Сосредоточим внимание на резко выделяющихся среди других, давно знакомых нам контурах очертаний далеко проникающего в сушу Средиземноморского бассейна. Расположенный между Европой, Азией и Африкой, этот бассейн особенно глубоко врезается в материковую массу на северо-востоке, где с помощью узких проливов Дарданеллы, Босфор и лежащего между ними Мраморного моря завершается наконец Черным морем. Более всего обращает на себя внимание сложный, прихотливый контур Средиземноморского бассейна, гористый характер окружающей его суши. Это явление, как давно установлено наукой, — следствие давным-давно начавшейся и продолжающейся в наши дни борьбы моря и суши, борьбы, идущей с переменным успехом уже многие десятки и сотни тысячелетий. Средиземноморский бассейн считается остатком древнего океана, названного по имени морской древнегреческой богини Тетио. Уже после появления на Земле человека в нем происходили грандиозные геологические события. И в наше время здесь существуют активные вулканы, нередки сильные землетрясения.

Среди наиболее крупных массивов суши, далеко вдающихся в глубь Средиземного моря, различают, как мы помним, Апеннинский и Балканский полуострова, основой которых являются соответственно Апеннинские и Балканские горы. Отдельные части единого Средиземного моря носят особые названия. Это моря Эгейское, Ионийское, Адриатическое, Тирренское.

Всем известно, что на берегах Средиземного моря еще в глубокой древности возникли и расцвели высокие цивилизации. Интересно, что нечто подобное имело место и в Западном полушарии, тоже в Средиземноморье, расположенном между берегами Северной, Центральной и Южной Америки. Часть древнеамериканских цивилизаций погибла еще до Колумба, другая часть была сметена завоевателями — наследниками цивилизаций восточного, Афро-Европейского Средиземноморья. Эти последние, каждый из них, «огнем и мечем» расширяли себе место под солнцем, пока их разнородные элементы не были объединены общими государственными рамками — вначале монархией Александра Македонского, а затем Римской империей.

Древнейшей в Восточном Средиземноморье была цивилизация египтян, которым мало в этом смысле уступали финикийцы, составлявшие западный аванпост Вавилонии, и хетты, населявшие восточную часть Малой Азии. Но не им было суждено стать у самых истоков будущей общеевропейской цивилизации в ее главных достижениях и лучших образцах. Такое выпало на долю древних обитателей Крита, которым наследовали греческие племена ахейцев и дорийцев.

Необыкновенно сложные очертания Балканского полуострова и Эгейского бассейна[1] в целом, сложность и извилистость их берегов — следствие гористого рельефа всей этой части Средиземноморья и общего, по неравномерного опускания земной поверхности, происходившего в сравнительно недавнее геологическое время, когда горный рельеф был в основном сформирован. При опускании наиболее низкие места, т. е. прибрежные низменности, нижние отрезки долин, отдельные котловины были затоплены морем. Отсюда это «кружево» в сочетаниях моря и суши, отсюда это обилие больших и малых островов, длинных, глубоко проникающих заливов и соответственно обилие мысов и полуостровов, нередко отделенных от материковой суши очень узкими перешейками.

По степени рассеченности заливами, бухтами, проливами Малоазиатское побережье не уступает Балканскому. Вдоль него расположена цепь островов, больших на севере и меньших по размерам на юге. К первым принадлежат знаменитые Самофракия, Лемнос, Лесбос, Хиос, Самос. Цепочка южных островов, так называемых Спорад, как бы замыкается большим островом Родос. Напротив Спорад в центре южной части Эгейского моря разместились сравнительно небольшие Цикладские острова. Севернее лежат крупнейший остров всей Эгеиды — Эвбея и группа мелких островов. Менее многочисленные, но крупные острова (Кефалления, Закинф и др.) сопровождают западное побережье Балканскою полуострова, обращенное к Ионийскому морю.

Гористый рельеф и бедность почв, стесняя жизнь народа Древней Греции, с глубокой древности побуждали его селиться у морских берегов, освоить мореплавание, а значит, и кораблестроение, создать соответствующий быт и свойственное ему мировоззрение. Но об этом речь впереди.

На всем Балканском полуострове только в двух местах рельеф равнинный, а почвы плодородные: на севере, в Фессалии, по долине реки Пенен, и на юге, в Лаконии, по долине Эврота. Не представляли удобств для сельского хозяйства также и острова. Большее разнообразие и более благоприятное сочетание природных условий имелись на территории Малой Азии. Поэтому неудивительно, что ее западное (Эгейское) побережье было завоевано и колонизировано древними греками еще во II тысячелетии до н. э., что греки лишь немного позже проникли в Причерноморье, где и основали свои колонии. Интересно, что нынешнее Черное море вначале именовалось греками-мореходами Аксинским, т. е. негостеприимным (из-за своих глубин, частых штормов, отсутствия островов и удобных заливов). Впоследствии же оно стало называться, напротив, Эвксинским — гостеприимным.

В истории Древней Греции природные условия — сложное распределение суши и моря, гористость островов и материковой суши — сыграли очень большую роль. В немалой мере они сказывались на ходе внутренних междоусобных войн и на переселении народов. Горы оказывали известное влияние на обособление отдельных племен и «колен» греческого народа, что вызывало, в свою очередь, стремление их к независимости. Напротив, многочисленные сравнительно близко лежащие острова способствовали широкому общению разных групп греческого населения, а также облегчали их переселенце, что и происходило на самом деле в больших масштабах, по-видимому, еще в «героическое» (доисторическое) время. Средневысотные горы Балканского полуострова и западного побережья Малой Азии, будучи довольно доступными, вносили огромное разнообразие в местные ландшафты, украшая их величественными скалистыми вершинами, и еще в древнейшие времена становились центрами религиозных культов. Горы Греции, в настоящее время бедные древесной растительностью, в древности были покрыты густыми лесами. Но уже философ Платон, живший в IV в. до н. э., относил эти леса лишь к воспоминаниям своего детства. О разнообразии и богатстве древесных пород в лесах Эгейского бассейна мы знаем из Гомеровых поэм. То же самое относится и к животному миру, в настоящее время очень бедному. А еще в I тысячелетии до н. э. здесь водились олени, кабаны и даже африканские львы. Все эти животные фигурируют в мифах.

Климат Эгейского бассейна, несмотря на обилие морских вод, относительно сухой, теплый, субтропический, но та же гористость материковой суши создает его большую изменчивость от места к месту.

Эгейский морской бассейн с его островами и окружающей сушей с незапамятных времен, уже в древнекаменном веке, был местом обитания человека. Но только с III тысячелетия до н. э., когда Египтом уже давно правили могущественные фараоны, можно говорить о самом начале истории, по существу, даже только о предыстории Древней Греции.

Конечно, не сама природа, не благоприятные географические условия, о которых мы только что говорили, определили особое место древнегреческого народа в культурной истории человечества. Без сомнения, причин и условий тому было много. Но среди них немаловажное значение имели и природная среда, некоторый ее оптимум, возможности постоянного общения с морем и сушей, более того — необходимость такого общения, красочность и разнообразно ландшафтов. Вспомним стремление большинства современных людей к берегам теплых морей, концентрацию на них пляжей, курортов и других средств отдыха и оздоровления. Природа Эгейского бассейна не сделала, не могла сделать пришельцев с севера теми эллинами, какими они стали на здешней материковой и островной суше, но она помогла им стать на ноги и расправить свои плечи.

Первоначальное население Древней Греции именовалось пеласгами. Но древние греки не считали пеласгов своими предками и не могли рассказать о них ничего существенного. Наука до сих пор не знает ни одного памятника, ни одного осколка их культуры. Только в древнегреческом языке да в некоторых местных географических названиях греческие ученые находили следы былого обитания пеласгов в их стране.

Пеласгов сменили уже достоверно греческие племена, и это произошло, по современным данным, близко от рубежа III и II тысячелетий до н. э. Но еще раньше, в III тысячелетии, на первое место в жизни Восточного Средиземноморья выдвинулась и расцвела пышным цветом цивилизация острова Крит. До сих пор неясно, кто были ее носителями, и существует лишь предположение, что предки древних критян пришли и принесли свою культуру из Малой Азии. Они построили города, дворцы, создали свою государственность, имели армию и флот, оживленно торговали по всей Эгеиде, а также с Финикией и Египтом. Они создали первую письменность — слоговое линейное письмо. Ими были захвачены некоторые острова Эгейского бассейна, земли на материковой балканской и малоазиатской суше. В чем была причина упадка, а затем и уничтожения Критского царства, до сих пор неясно. Но решающий удар был нанесен ему уже, несомненно, греческим племенем ахейцев, по названию которых древнейший, начавшийся примерно с рубежа III и II тысячелетий период истории Древней Греции принято называть ахейским.

Двинувшись первоначально, как думают, с севера Балканского полуострова, ахейцы постепенно захватили и материковую и островную сушу Эгеиды, ассимилируя остатки догреческого населения. В это время уже начался процесс разложения общинно-родового строя, происходило образование классов наиболее интенсивное в более доступных и густонаселенных прибрежных районах. Возникали на этой основе полисы, т. е. отдельные города-государства, в которых складывался раннерабовладельческий строй. Таковы были Микены, Тиринф, Пилос, Орхомен, Фивы, Афины и другие центры. Особого богатства и могущества достигли Микены. Именно в Микенах нашла почву богатая критская культура, поэтому ее в наше время стали называть крито-микенской. В исторической науке сейчас выделяют хорошо обоснованный археологическими материалами микенский период истории Древней Греции, соответствующий 1650–1100 гг. до н. э. Забегая вперед, отметим, что при раскопках Трои в относящихся к ней слоях были найдены предметы микенской культуры, а но Гомеру всем походом ахейцев против Трои начальствовал в то время самый «пространно-властительный» царь «златообильных» Микен — Агамемнон, Ахейские города-государства не составляли, однако, прочное политическое целое, то и дело враждуя между собой. Предпринимались ахейцами далекие военные экспедиции. Как свидетельствуют египетские памятники, они в числе других «морских народов» в XIII в. до н. э. нападали на Египет. Хетты, царство которых занимало большую часть Малой Азии, считали царство Ахиява опасным западным соседом, не уступающим в военном отношении Египту, Вавилонии и Ассирии.

Воинственность ахейцев и захват ими Крита и больших территорий в Эгейском бассейне не спасли их от нашествия на Балканский полуостров новых греческих племен — дорийцев, явившихся, как и сами ахейцы, с севера. Это произошло в XII в. до н. э. Жившие еще в условиях общинно-родового строя носители грубых нравов, но владевшие в отличие от ахейцев уже железным оружием, дорийцы легко разгромили ахейские города-государства. Среди последних избежала этой участи только малоплодородная Аттика, дорийцы прошли мимо нее. Закрепившись на бывших материковых владениях ахейцев, дорийцы вскоре завоевали также Крит. Главная масса ахейцев поневоле переселилась на Малоазиатское побережье Эгейского моря.

Нашествие дорийцев привело к глубоким, причем регрессивным, социальным сдвигам в Древней Греции, так как ахейские города-государства в большинстве своем были уничтожены. Почти повсеместно вновь распространились общинно-родовые отношения. Постепенно деградировали в том же направлении все население и институты власти. С исчезновением ахейских государств на материковой Греции исчезла слоговая письменность. Вместе с тем в Грецию пришел железный век. Вернувшись в социальном отношении временно к первобытным временам, она поднялась на более высокую ступень материальной культуры, что не могло не сказаться на истории Эллады уже в XI–IX вв. до н. э. По традиции этот период называется гомеровским. Название неудачное.

Троянская война, воспетая Гомером, была несколько раньше, а время создания его поэм более позднее. «Гомеровский период» в старом понимании — это время бурного классообразования и становления рабовладельческого строя во всей Греции.

На рубеже II и I тысячелетий до н. э. в Эгейском бассейне сложилось в основном устойчивое расселение различных греческих племен на его берегах, полуостровах и островах. «В начале исторической эпохи, — пишет знаток греческой античности и известный гомеровед С. И. Радциг, — мы застаем греков разделенными на множество мелких родоплеменных групп, изолированных друг от друга горами и говоривших на местных говорах. Однако они не теряли сознания своего единства и принадлежали к одному народу». Среди этих племен особую роль играли отличавшиеся друг от друга по диалекту (наречию) эолийцы, ионийцы и дорийцы. Что касается ахейцев, о которых мы уже много говорили, то в I тысячелетии до н. э. они сходят с исторической сцены, очевидно растворившись в других племенах и оставив некоторые географические названия, например Ахайя в северной части Пелопоннеса.

Эолийцы расселились в северо-западной части Малой Азии, там, где давно отгремела Троянская война, и на островах Лесбос, Лемнос и др. Ионийцы населяли среднюю часть западного берега Малой Азии и острова средней части Эгейского моря, а также Аттику. Дорийцы жили преимущественно в Пелопоннесе, на южном побережье Малой Азии и на острове Крит, а несколько позже — в Сицилии и на юге Италии.

Каждая из этих групп греческих племен говорила на своем наречии, понятном, однако, им всем, что облегчало общение и укрепляло сознание близкого родства. При этом население Аттики имело наречие, не совпадавшее с общеионийским и называвшееся аттическим. Это было связано с особой политической и культурной ролью Афин, Таким образом, кроме местных говоров, в составе древнегреческого языка первоначально было четыре основных наречия, причем каждое из них достигло уровня литературного языка. Слияние наречий в общегреческий язык произошло только в первые столетия до н. э.

Период VIII–VI вв. до н. э. в истории Древней Греции принято называть архаическим, что не совсем верно: в это время закончилось переселение больших масс людей, общинно-родовой строй разложился и сформировалось классовое общество с его особым, античным типом рабовладения. С конца VIII в. до н. э. началась Великая греческая колонизация бассейна Средиземного моря, хотя некоторые греческие колонии в большом удалении от Греции возникли и раньше.

Мы не будем следовать дальше по сложному, полному грозных событий и войн пути греческой истории. Наши задачи иные. Теперь мы должны в соответствии с темой нашего рассказа из I тысячелетия, когда жил и создавал свои поэмы Гомер, вернуться назад во II тысячелетие до н. э., когда произошли описанные в них события Троянской воины.

В изумительно богатой и разнообразной по содержанию древнегреческой мифологии, наполненной деяниями богов и героев, Троянская война занимает особое и, пожалуй, все-таки главное место. Но это вовсе не значит, что перед нами законченное и вполне самостоятельное мифологическое целое, оно сложилось из многих как предшествующих (по времени создания), так и последующих мифов, в истоках которых, несомненно, были реальные впечатления военных троянских событий, постепенно обраставшие народной фантазией. Троянский мифологический цикл в конечном счете — это явление античной культуры, в создании которого принимали участие как очевидцы осады и гибели Трои, так и вдохновенные народные певцы последующих столетий. Поэтому в Троянском цикле нет абсолютной внутренней цельности и совершенной гармонии в согласованности отдельных частных мифов. Такого и быть не могло. Но вместе с тем Троянский цикл мифов един как создание самобытного необыкновенно плодотворного духа древнегреческого народа и в этом смысле явление национальное.

В Троянском мифологическом цикле заключены воспоминания о более ранних циклах, известных народным певцам до Гомера. Таковы, например, предания о походе аргонавтов, о войне «Семи против Фив». Это значит, что Троянский цикл впитал в себя огромное богатство более раннего мифологического материала, целиком заимствованного из народного песенного творчества, объединив его со сказаниями о самой Троянской войне в едином эпическом синтезе.

Гомер, как легендарный или исторический, но и в том и другом случае подлинный создатель поэм «Илиада» и «Одиссея», в нашем сознании как бы сливается с самой Троянской войной. но если брать античную литературу целиком, то с Троянской войной были связаны произведения и других, более поздних древнегреческих поэтов, а также римских поэтов, особенно Вергилия, без «Энеиды» которого также не обойтись современному читателю.

Начнем с самого краткого изложения мифологии Троянской войны.

На побережье Геллеспонта (нынешний пролив Дарданеллы) в глубокой древности существовало царство, правителем которого был царь Трос, основавший столицу — Трою. Родоначальник династии троянских царей Дардан был сыном самого верховного бога — Зевса, поэтому все его потомки назывались дарданцами пли дарданидами. Внук Троса царь Лаомедон пользовался особым покровительством богов, при нем Троя достигла особого величия. В сооружении ее крепостных степ принимал участие сам владыка морей, (брат Зевса) Посейдон. Внуком Лаомедона был царь Призм, при котором Троя, называвшаяся также Илионом, достигла высшего расцвета, стала центром небольшого, но могущественного царства и уже к старости Приама — центром Троянской войны.

Перед появлением на свет второго сына Приама мать младенца, царица Гекуба, увидела во сне гибнущую от пожара Трою, после чего родившийся вскоре мальчик Парис, оп же Александр, был унесен в горы Иды и предоставлен собственной участи. Медведица вскормила малютку, а местные пастухи воспитали мальчика. Став взрослым, красавец Парис женился на нимфе Эноне и жил с ней долго и счастливо, продолжая пасти свои стада.

В это или близкое к нему время в мире богов, живших преимущественно на горе Олимп, разнеслась весть о необыкновенной прелести морской богини Фетиды (часто пишут Тетис), сближения с ней стали искать Зевс и Посейдон. Впрочем, они воздержались от решительных шагов, поскольку, по предсказанию, рожденный Фетидой сын станет могущественнее отца. Фетида по воле богов была выдана замуж за нелюбимого ею смертного — представителя царского рода Пелея. На их свадьбу были приглашены все боги, за исключением единственной нежеланной богини раздора Эриды. Эта богиня и подбросила в пиршественную залу яблоко с надписью «Прекраснейшей» — знаменитое «яблоко раздора». Никому не пришло в голову отдать это яблоко невесте, все богини оказались настоящими тщеславными женщинами, и между главными богинями Герои, Афиной и Афродитой возник спор: кто прекраснейшая? За решением спора все три богини отправились в Троаду к самому красивому мужчине — Парису. Каждая богиня обещала Парису свои дары, но оп признал прекраснейшей Афродиту, обещавшую ему красивейшую в мире женщину. Как богиня любви и красоты Афродита приняла яблоко как само собой разумеющееся, а равно обиженные Гера и Афина объединились в своем гневе и на Париса, и на его народ. Затем они стали делать все, чтобы отомстить троянцам за поражение на «конкурсе красоты».

Царевич Парис, уже давно признанный сын царя Приама, отыскал эту красивейшую женщину — Елену, жену спартанского царя Менелая из династии Атридов — потомков Атрея. По названию народа, к которому принадлежал Менелай, аргивян, прекрасная Елена вошла в мировую литературу как Елена Аргивская. Сама же она была, как и ее сестра Клитемнестра, дочерью Зевса. С помощью Афродиты и в отсутствие царя Менелая Парис добился согласия Елены и тайно увез ее в Трою, захватив немало сокровищ. Так Елена становится жертвой обольщения, она вызывает сочувствие, Парис же отныне и навеки выступает как женолюбец и обольститель, вызывая осуждение даже собственного старшего брата — Гектора.

Оскорбленный Менелай принимает меры. Но до войны еще далеко. Вместе со своим могущественным братом, царем Микен и мужем сестры Елены — Клитемнестры, Агамемноном Менелай объехал все главные города-царства тогдашней Греции, уговаривая их владык общими силами отомстить Парису, вернуть Елену в Спарту и уж, конечно, разграбить и разрушить Трою. Уговоры и подготовка длились десять лет. Наконец, огромная армия ахейцев, называемых Гомером также аргивянами и данайцами, около 100 тысяч воинов, более чем на тысяче кораблей явилась под стены Трои.

В войне против Трои участвовали самые могущественные и прославленные цари и герои Греции. Правда, среди них не было знаменитейших Геракла, Персея, Тезея, Язона, Беллерофонта, подвиги и имена которых приводятся у Гомера. Первый из них, Геракл, получил бессмертие и стал одним из олимпийских богов, остальные умерли в своих владениях еще до похищения Елены.

Среди героев и вождей, приведших свои корабли к Трое, на первом плане стоят братья Агамемнон и Менелай, о которых мы уже говорили. Агамемнон, приведший самое многочисленное войско, стал верховным главнокомандующим. Ему был обязан подчиняться и знаменитейший герой греческих мифов Ахиллес, сын Пелея и богини Фетиды, тех самых, на свадьбе которых богиня раздора подбросила свое яблоко. Ахиллес был царем мирмидонян, он превосходил всех силой, храбростью, красотой.

Одиссей, царь Итаки, в «деловом» отношении занимал в ахейском войске первое место как дипломат, ловкач, организатор, тактик, советчик, ему придается эпитет «хитроумный», он станет главным виновником гибели Трои.

Аякс (или Аянт), сын Теламонов, владыка Саламина, по храбрости, мощи и воинскому искусству в целом уступал только Ахиллесу.

Другой Аякс, Оплеев сын, предводитель ловкров, «копьеметец отличный меж эллинов всех и данаев», превосходит всех других быстротой бега.

Диомед, сын Тидея, властитель Тиринфа и других городов, выступает в троянской мифологии как «знаменитый воитель», уступающий только Ахиллесу и Аяксу Теламониду. Он дерзает сражаться даже с богами.

Царь Пилоса Нестор, сын Пелея, — старец, пользующийся всеобщим уважением за мудрость, многоопытность, к советам которого все прислушиваются. На Троянскую войну он отправился потому, что его сын Антилох был одним из женихов Елены. Он же склонил к участию в осаде Троп Ахиллеса и его ближайшего друга Патрокла.

Идоменей, царь Крита и предводитель критян, «знаменитый копейщик», в прошлом также один из женихов Елены. Всех претендентов руки прекраснейшей Елены в троянских мифах числилось до восьмидесяти.

Назовем еще Филоктета, сына Пойанта, которому сам Геракл некогда подарил свой лук и отравленные, не дающие промаха стрелы. Укушенный змеей на пути в Трою, он остался в тяжких страданиях на острове Лемнос, пока, в самом конце Троянской войны, не был привезен на место осады. Он стал убийцей Париса.

Множество других имен знатных и знаменитых вождей, воевавших на стороне ахейцев, названо в гомеровском эпосе, но они второстепенны.

Со стороны осажденных в своей крепости троянцев на первом месте стоит старший сын царя Приама, Гектор, бесстрашный воин, силач, опытный вождь, отмеченный также благородством и добродетелями семьянина. Его эпитеты у Гомера — «великий», «шлемоблещущий». Фигура, пожалуй, в «Илиаде» самая трагическая. Неповинный в похищении Елены, он вынужден стать во главе защитников Трои, совершает военные подвиги, по гибнет от коварства богов, убитый Ахиллесом. По месту, отведенному ему в гомеровском эпосе, стоит в одном ряду с Ахиллесом и Одиссеем.

Осада Трои длилась безуспешно девять лет, стоила жизни многим героям с обеих сторон. Несмотря на численное превосходство троянцев ахейцами — в десять раз — взять Трою не удавалось. На стороне Трои выступили ее союзники, населявшие приморские берега современной Малой Азии. Из местных союзников троянцев в битвах на их стороне принял участие второй но значению после Гектора, также дарданец по происхождению, Эней, сын царского сына Анхиза и богини Афродиты. Вначале войны Эней не принимал в ней участия, по затем вынужден был стать на сторону троян, так как Ахиллес стал разорять его земли.

Частные мифические события Троянской войны описаны Гомером только для короткого, около сорока дней промежутка времени на десятом году осады. Если взять эти события как таковые, они еще не предвещают трагической гибели Трои, хотя о ней говорят и люди и боги. Гибель Трои предрешена, это воля Рока. А пока Ахиллес жестоко ссорится с Агамемноном из-за пленницы, дочери жреца Аполлона Хриза, ранее доставшейся Агамемнону и удерживаемой им в неволе. Отец ее, Хриз, взмолился Аполлону, и тот в знак требования освободить из плена дочь жреца «язву на воинство злую навел, погибали народы…». Вынужденный возвратить отцу свою пленницу, Агамемнон потребовал взамен отнять для себя пленницу Бризеиду у поспорившего с ним Ахиллеса. Отсюда знаменитый первый стих «Илиады»:

Ссора закончилась поначалу тем, что Ахиллес, отдав Бризеиду Агамемнону, отказался участвовать в войне, чем сразу ослабил сторону ахейцев. После ряда эпизодов, заключавшихся в попытках ахейцев и троянцев прекратить войну вообще и в устроенных для этой цели поединках между Менелаем и Парисом, а также между Гектором и Аяксом, после заключения затем временного перемирия боги Олимпа организуют провокацию (покушение на жизнь Менелая, самого заинтересованного лица во всей ведущейся войне) и бои возобновляются с новой силой.

Среди богов нет единомыслия, симпатии двух групп противоположны. Гера, Афина, не забывшие суд Париса, и присоединившийся к ним по частным мотивам владыка морей Посейдон — за ахейцев, Аполлон, Арей, Афродита — за троянцев. Зевс благоволит Приаму и Трое, но бессилен отвратить ее, судьбой определенную, гибель. Зато он становится на сторону оскорбленного, «праздно сидящего при судах» Ахиллеса и дарует в сражениях временный перевес троянской стороне. Ахейцы отступают к своим судам, строят оборонительный вал, но Гектор разбивает в нем ворота, и троянцы достигают морского берега, поджигают один из кораблей. При общей панике Ахиллес все еще упорствует в своем нежелании сражаться, но натиск троян столь велик, что Ахиллес направляет в бой, причем в своих доспехах, друга своего Патрокла. Это не спасает положения: Патрокла убивает Гектор, героям-ахейцам едва удается отбить от врагов его тело. Узнав о смерти друга, Ахиллес приходит в неистовство и возвращается к сражающимся ахейцам. Проходит еще некоторое время, когда с «личной» помощью богини Афины Ахиллесу удается убить Гектора, тело которого оп предает осквернению, не достигающему, впрочем, цели из-за вмешательства Аполлона.

После похорон Патрокла Ахиллес устраивает военно-спортивные игры. Тело Гектора, уступая воле богов, Ахиллес тайно выдает царю Приаму. Повествование у Гомера заканчивается скорбной картиной похорон троянского вождя. Последний стих «Илиады»:

О дальнейших событиях Троянской войны мы узнаем из гомеровской «Одиссеи», из рассказов странствующего, гонимого на этот раз Посейдоном царя Одиссея, когда Троя уже пала.

Что же случилось после смерти и похорон Гектора? Несмотря на страшный урон, троянцы продолжают обороняться, истекает десятый год осады. В одном из сражений ахейцы достигают крепостных стен Трои, а Ахиллес почти врывается в город через Скейские ворота. Здесь его настигает стрела Париса, пущенная с помощью Аполлона. Герой умирает.

Предсказывается, что Троя не может быть взята без участия Филоктета, продолжающего страдать от укуса гидры на Лемносе. Филоктета привозят, и его стрела убивает Париса. Но и это не приносит ахейцам полной победы. Троя не сдается, и тогда хитроумный Одиссей разрабатывает новый план. Ему удается побывать переодетым в самой Трое, он знакомится с ситуацией за ее степами, после чего ахейцы делают вид, что полностью отчаялись взять Трою, и решают возвратиться в свою Элладу. Они строят огромного деревянного коня, в чреве которого помещаются самые храбрые (в том числе сын Ахиллеса Неоптолем, или Пирр), садятся на корабли и делают вид, что покидают берега Геллеспонта. Троянцы рады, но и недоумевают: что делать с деревянным конем? Возникают разные мнения, в том числе ведущие к спасению:

Судьба Трои, однако, предрешена. Троянец Лаокоон, предупреждавший своих сограждан об опасности, гибнет с двумя сыновьями в тисках огромных змей, посланных Герой (много веков спустя эта сцена будет изображена в знаменитой скульптуре). Впрочем, Гомер молчит об этом. Легенда о Лаокооне более поздняя.

Втащенный через специальный пролом и водруженный в стенах Трои деревянный конь стал роковым для троянцев трофей. В первую же ночь с помощью предателя-троянца ахейские воины вылезли из чрева коня, открыли городские ворота, а с вернувшихся тем временем кораблей аргивян высадились на берег войска и ринулись в Трою. С той поры «Троянский конь» стал символом коварства и обмана, так же как и знаменитое изречение: «Не верьте данайцам, дары приносящим».

Итак, Троя погибла. Сбылся вещий сон Гекубы. Город разграблен и сожжен, мужчины и дети перебиты, женщины взяты в рабство. Искавший защиты у алтаря Зевса царь Приам, глубокий старец, кощунственно убит Неоптолемом. Елена возвращена мужу, Менелаю. Боги, недоброжелатели Трои, торжествуют. Сама Афина любовалась пожаром, а Посейдон сбоим трезубцем ломал городские стены, когда-то им же самим построенные.

По не все троянцы погибли. Царь Эней, союзник Троп и по происхождению тоже дарданид, успел спастись с помощью своей матери, богини Афродиты, и покинул горящую Трою, неся на плечах больного и слепого отца, Анхиза, и ведя за руку маленького сына в сопровождении части троянских воинов. Они успели скрыться, покинуть Троаду и уплыли на корабле на запад. По позднейшей легенде, Эней с товарищами после долгих приключений высадились, наконец, в Италии, где и обосновались. Эней стал родоначальником римского императорского рода Юлиев. Так мифологическая линия Трои и Троянской войны соединилась с мифологической линией Рима и тем самым со всемирным могуществом его империи.

Гибель Трои, кроме «Одиссеи» Гомера, стала темой произведений многих древнегреческих поэтов, так называемых кикликов, или цикликов (от слова «цикл» или «круг» разумеется, поэтический). Назовем к примеру поэмы «Разрушение Илиона» и «Возвращение», которые до нашего времени не сохранились. Тысячу с лишним лет спустя после Троянской войны этими материалами воспользовался прославленный римский поэт эпохи Августа — Виргилий Марон. В своей знаменитой поэме «Энеида» он излагает в 12 песнях все превратности странствий Энея, во многом подражая Гомеру и порой достигая, особенно в описаниях лирических сцеп, большой поэтической силы. При всем том «Энеида» не мифологический подлинник, не создание народного поэтического творчества. В ней много современных Виргилию не греческих, а римских мотивов и интонаций.

Чтобы выйти из фантастического мира мифологии и взглянуть на Троянскую войну глазами современного читателя, т. е. попытаться отделить мифическое от исторического, проследим еще судьбы главных ее героев по Гомеру и его последователям.

Разрушение Трои было торжеством, триумфом греческого народа, создавшего для достижения этой цели огромный военный союз под единым командованием. Но вместе с тем в сознании древних греков сохранялась глубокая убежденность в изначальной и заранее предсказанной обреченности Трои и се народа, так же как и убежденность в предначертанности судьбы каждого, кем бы он ни был — простым человеком, царем или героем. Сила Рока неумолима, будущее мрачно для всех. А значит, пользуйся настоящим, как сумеешь!

Елена оказывается игрушкой судьбы и жертвой собственной красоты. Уговоры и соблазны Афродиты одолевают в ней чувства долга жены и матери (к моменту похищения она уже родила от Менелая дочь Гермиону), в качестве жены нелюбимого ею Париса она горько сокрушается о своей судьбе, но не находит выхода. Афродита же, как свидетельствует Гомер, продолжает держать ее супружеские отношения с Парисом под своим контролем. Когда Парис наконец был убит стрелой Филоктета, Елена насильно становится женой следующего по возрасту сына Приама — Деифоба. При разрушении Трои она выдает его Менелаю, женой которого становится вновь после 20-летнего (!) перерыва. Далее Гомер обрекает Елену и Менелая на долгие странствия на пути из Трои в Спарту, где наконец Елена встречается с дочерью и благополучно доживает свой век с Менелаем.

Судьба Менелая читателю уже ясна. Глубоко оскорбленный, да еще и ограбленный Парисом, он двадцать лет старается возвратить Елену в свои дом, а когда Елена освобождается в горящей Трое, то оказывается, что им предстоят еще долгие странствования в Египет и Эфиопию. Но в общем жизнь Елены и Менелая заканчивается благополучно.

После разрушения Трои верховному главнокомандующему ахейцами Агамемнону полагалась и высшая награда. Он был ее достоин. Ведь перед началом похода на Трою, когда объединенный флот данайцев не мог выйти в море из гавани из-за стихнувшего ветра, он пошел на принесение в жертву богам собственной дочери Ифигении, впрочем спасшейся чудесным образом. Агамемнону досталась как пленница красивейшая из дочерей царя Приама — Кассандра. Раньше ее любви домогался сам бог Аполлон, подаривший ей дар пророчества. Так как позже Кассандра отклонила любовь Аполлона, он отомстил ей жестоким образом: в ее правдивые пророчества никто не верил. В свое время Кассандра безуспешно предостерегала и Париса, отправлявшегося искать самую красивую на свете женщину — Елену. Теперь Кассандра — пленница и наложница Агамемнона — предупреждает своего властителя, что оба они будут убиты по возвращении в Микены. Агамемнон, попятно, не верит. Но оказывается, что во время отсутствия в военном походе Агамемнона его жена, Клитемнестра, сестра Елены, вступила в любовную связь с Эгистом. От рук подосланных им убийц гибнут и Агамемнон, и Кассандра, и все их спутники. Дорого, как видим, стоила Агамемнону победа над троянцами!

О судьбе Ахиллеса мы уже кое-что знаем. Он нал под Троей почти накануне ее взятия. Мы будем еще возвращаться к нему, как к главному герою «Илиады», точно так же как и к его главному «супротивнику» — троянцу Гектору.

Аякс Теламонид, самый мощный и грозный в стане ахейцев после Ахиллеса, вместе с Одиссеем был претендентом на доспехи убитого Ахиллеса. После того как друг Ахиллеса Патрокл в доспехах Ахиллеса бросился отбивать суда у троянцев и погиб, а все его вооружение досталось Гектору, Фетида уговорила «олимпийского кузнеца» Гефеста выковать своему сыну новые доспехи, ставшие чудом искусства и совершенства защиты. Однако после гибели Трои доспехи достались не Аяксу, а хитроумному Одиссею. Гнев и ярость Аякса были столь велики, что рассудок его помрачился, и в конце концов он покончил жизнь самоубийством — закололся собственным мечом.

Другой Аякс (младший), воевавший под Троей и уступавший в беге только Ахиллесу, сын Оилеев, кончил также плохо. За свои гордость и высокомерие он поплатился уже по возвращении из Троп: корабль его разбился о прибрежные скалы, а сам Аякс утонул. В послегомеровых сказаниях говорилось, что при разгроме Трои он первым обнаружил Кассандру, искавшую защиты в храме Афины, увлек ее в лагерь ахейцев, где ее отнял у него Агамемнон.

Одиссей, сын Лаэрта, как мы увидели, один из самых знаменитых греческих героев, «странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен», претерпел много бед, гонимый гневом Посейдона, но при этом и неизменно пользовавшийся расположением и покровительством богини Афины. Богиня не забыла о «яблоке раздора», испытывала ненависть ко всему троянскому, благоволила Одиссею и за то, что овладением Троей хитростью ахейцы были обязаны ему прежде всего. Одиссей, странствуя, как это подробно рассказано в Гомеровой «Одиссее», испытал много лишений. Наконец, с помощью той же Афины, добравшись до своей родной Итаки, он нашел в ней полое неустройство. Его жену, Пенелопу, ставшую в мировой литературе символом женской преданности и верности, осаждали женихи, считавшие, что Одиссей не вернется. Ведь прошло около 20 лет со дня его отъезда! В «Одиссее» все кончается для героя благополучно, хотя есть предсказание, что ему снова придется долго странствовать, прежде чем наступит для него мирная старость в Итаке. Как видим, падение Троп стоило недешево и хитроумному Одиссею.

Диомед, царь Аргоса, благополучно добрался до родины, но, узнав, что жена ему изменила, должен был бежать и затем, странствуя далеко от Аргоса, оказался наконец в Италии. Но это миф более позднего происхождения.

Эней — сын Анхиза и один из потомков основателя рода троянских царей — Дардана. Властитель одноименного города в Троаде. Выступил как союзник троянцев. Его мать, богиня Афродита, принимает самое близкое участие в судьбе сына. В разговоре с Энеем сам бог Аполлон замечает, что он родовитее Ахиллеса, рожденного простои богиней. В «Илиаде» говорится, что Энею предназначено судьбой стать троянским царем, но вместе с тем неоднократно упоминается об обреченности на разрушение самой Трои. Выход из этого противоречия был найден в позднейшем сказании: при гибели Трои Эней с помощью Афродиты спасается от ахейцев вместе со слепым отцом, Анхизом, сыном Асканием и частью дружины. Им удается бежать на корабле и после долгих странствий добраться до Италии, а Эней становится основателем Рима.

Наконец, о главном виновнике Троянской войны — Парисе. Раненный до взятия Трои отравленной стрелой Филоктета, он обратился за помощью к своей первой жене — нимфе Эноне. Нимфа отказала. Парис умер, но и Энона не смогла его пережить.

Таковы послевоенные судьбы главных героев Троянской войны. С каждым случилось то, что должно было случиться по воле Рока и в большинстве случаев заранее предвиделось.

Широкая красочная мифологическая картина Троянской войны и судьбы ее участников, иными словами, то, что называется гомеровским эпосом и заключено в двух поэмах — «Илиаде» и «Одиссее», дает возможность с большой степенью достоверности воссоздать картину реальней жизни древнегреческого народа, всесторонней одаренностью которого так восхищались крупнейшие мыслители позднейших веков, и среди них К. Маркс и Ф. Энгельс. В последующих разделах автор, пользуясь текстами Гомеровых поэм, попробует рассказать о том, что скрыто под художественными их образами, показать, какой ценнейший для характеристики подлинного быта, нравов, материальной культуры, социально-экономических условий, искусства, мировоззрения древних эллинов матерная они в себе содержат.

Поэмы Гомера рассказывают нам, как древний эллин смотрел на мир, что в этом мире считалось хорошим и что плохим, как подобало древнему эллину вести себя и соотноситься с другими, себе подобными. Мифологический троянский мир, в котором сказка и быль, вымысел и действительность переплетены силой художественного гения и, наверное, в полной мере никогда не смогут быть разделены, в некоторых отношениях предстоит перед нами как выношенная веками идея, как опыт и вывод из пережитого. В самом деле, казалось ли древним достойной войны сказка-быль о похищении Елены Парисом? Определенно нет, и об этом говорят герои обеих поэм. Следовало ли создавать для той же цели огромный военный союз племен, хотя и рассчитанный, кроме восстановления чести мужа Елены, царя Менелая, на обогащение ахейцев путем ограбления чужеземной страны, невзирая при этом на неизбежный военный урон? Стоило ли властителю Трои, Приаму, во всем покориться воле эгоиста Париса и не выдать ахейцам Елену, а тем самым снять осаду Трои и избежать ее гибели? Нет и нет! Если не прямо, то косвенно об этом говорится также в обеих поэмах. Далее, стоило ли для одного счастливого (хотя и с большой задержкой) возвращения в Спарту Менелая и Елены погубить столько воинов и прославленных героев? В этом признается сама Елена, которой, смертной женщине, по ходу событий уже под пятьдесят лет, но которой Гомер и теперь продолжает восхищаться. Стоило ли самому Одиссею ближайшему и непосредственному виновнику гибели Трои, претерпеть после всех военных успехов столько бед в многолетних странствиях, добраться наконец до родной Итаки, застать в великой беде свою верную, также уже примерно пятидесятилетнюю супругу, а затем, восстановив домашний порядок, опять пуститься странствовать? Да, недаром Одиссей поначалу уклонялся от участия в Троянской войне!

Каков же итог всей Троянской войны в мифологическом ее освещении? Троя погибла безвозвратно, погибли и все троянцы (за исключением Энея и немногих его людей), разграблена вся Троада. Победители из числа оставшихся в живых перессорились по разным причинам и разъехались, но благополучно вернулись на родину из главных героев совсем немногие: Нестор, Филоктет, Неоптолем, Идоменей, Менелай. Самая страшная участь постигла главнокомандующего ахейской армией Агамемнона, зарезанного сразу по прибытии на родину, «как бык при яслях». По возвращении из Трои погибла масса простых воинов, потонуло вместе с кораблями победителей множество награбленных в Трое «корыстей», рабынь. Самые знаменитые, самые смелые и могущественные герои Ахиллес и Гектор, а также Патрокл и Парис погибли еще до взятия Трои. Как видим, неприглядная картина!

Таким образом, Троянская война не принесла успеха ни той, ни другой стороне. Она обернулась трагедией, крахом, но порожденными не случайностями, а неисповедимыми путями судьбы. Судьба Трои, троянцев, ахейских героев была предсказана и неумолима. Большинству своих участников Троянская война принесла гибель или позор, изгнание.

Древние были абсолютными фаталистами и, молясь своим богам, рассчитывали лишь на некоторую их помощь, на облегчение ими своей участи, не более. В этом смысле они были глубокими пессимистами, загробная жизнь представлялась им в самых мрачных красках. Высшую и самую страшную клятву подземному миру и текущей в нем рекой мертвых Стиксом они произносили с содроганием. При мысли о смерти, как и о старости, трепетали сами бессмертные их боги. И в то же время, ненавидя смерть и смиряясь перед велениями судьбы, древние греки были безумно, безоглядно влюблены в жизнь. Их здоровые, полнокровные, цельные натуры, их упоение радостями бытия, стремление взять от жизни все возможное и невозможное, соединенные в наивности человеческого детства непосредственным восприятием окружающего мира, — все это слилось в нашем понимании и ощущении сказочно прекрасного мира древней Эллады.

Читая «Илиаду» и «Одиссею», нельзя не обратить внимание на то, какое постоянное участие в делах людских принимают эллинские олимпийские боги, в особенности такие верховные божества древних греков, как Зевс, Посейдон, Аполлон, Афина Паллада, Гера, Афродита. Они то и дело вмешиваются в судьбы героев, руководят их поступками, то мирными, то кровавыми, возбуждают в них храбрость, отговаривают от опасных шагов. Они вмешиваются и в мирные бытовые, и в боевые конфликты. Из чтения «Илиады» и «Одиссеи» с несомненностью следует, что могущественные боги занимаются не только олимпийскими делами, но главным образом делами и судьбами людскими. И в самом деле, кроме обсуждений на олимпийских советах предстоящих событий на земле, споров и ссор, богам остается только блаженство, довольство собой и своим положением, своей силой и властью, что древние греки и почитали своим идеалом. Любовные отношения и похождения, раздоры и интриги составляли, по мнению эллинов, главные занятия олимпийцев у себя дома. За пределами Олимпа они в критических случаях находились поблизости или рядом со своими героями и героинями. Эти герои и героини делились на любимых и нелюбимых, причем не столько щедрые жертвы смертных, сколько личные пристрастия руководили их поведением. Народные массы, воинства во всем их множестве сами по себе не были предметом внимания богов, они подчинялись воле героев — их предводителей и владык.

Да, читая Гомера, иной раз невольно теряешь уважение к тому или иному герою, настолько его успех, его победа в бою определяются не его собственными доблестями, а действиями подоспевших в решительный момент бога пли богини.

Все перечисленные выше верховые божества древнегреческого пантеона не сходят со страниц «Илиады» и «Одиссеи». Все же главную роль играет Афина Паллада, причем в обеих поэмах. Эта богиня, сам эпитет которой (Паллада) означает несравненную мощь ума, военной и всякой иной силы, во всей Древней Греции была величаема и почитаема превыше всех других богинь и богов, не исключая, пожалуй, и самого Зевса. Ее культ, ее храмы существовали во всем Эгейском бассейне, город и государство Афины были названы ее именем. По самому распространенному сказанию, она родилась прямо из головы Зевса, явившись на свет сразу в полном вооружении. В течение столетий и в разных местах Греции она олицетворяла и мудрость, и воинское искусство, и изобретение главных ремесел, особенно ткачества (у Гомера), и приемы сельского хозяйства, и защиту от врагов. Ее древнейшее скульптурное, притом деревянное, изображение, упавшее, по легенде, с неба, называлось Палладионом. Оно хранилось в главном храме Трои и обеспечивало ее неприступность, пока наконец Одиссею и Диомеду не удалось его выкрасть, после чего вскоре Троя была взята. Заметим, однако, что сама Афина Паллада всячески стремилась к разрушению Трои, что и после кражи ее алтарь там оставался, был осквернен Аяксом Младшим при взятии Трои, что вызвало гнев Афины, что, наконец, мысль о создании деревянного коня, посвященного той же Афине, — все это было связано с той же богиней и в известном смысле противоречило друг другу. Такие противоречия но заслуживают, впрочем, особого внимания. Во-первых, сказания о Троянской Бойне несколько менялись, наслаиваясь друг на друга, а во-вторых, несомненно, что строгая логическая связь событий и отношений между вещами занимала древнегреческих поэтов далеко не в первую очередь.

По древнейшему, догомеровскому сказанию Афина, как одно из олицетворений грозных воздушных явлений, родилась прямо из воды. Афродита, также рожденная из морской пены, противополагалась могущественной, мужественной и девственной Афине как воплощение женственности. А у Гомера и та и другая — дочери Зевса.

Два главнейших героя гомеровского эпоса — Ахиллес и Одиссей — оба любимцы Афины, которым она покровительствует в обеих поэмах от начала до конца. В то же время ненависть, которую эта богиня мудрости питает ко всему троянскому, — самая обыкновенная человеческая слабость. Богиня не может простить несправедливого, со ее мнению, суда Париса и, не имея возможности принести ему вред (это исключено велениями судьбы), обрушивает гнев на Трою, на троянцев, на Гектора.

В споре Ахиллеса с Агамемноном о возмещении последнему утрачиваемой им пленницы Хризеиды, причем за счет Ахиллеса, владеющего «на законных основаниях» прекрасной пленницей Бризеидой, в критический момент Афина удерживает порыв ярости своего любимца, уже выхватившего меч. Ведь случись здесь убийство «беспредельно корыстолюбивого» пастыря народов, главнокомандующего Агамемнона, и, осада Трои, скорее всего, прекратится, и ненавистные Афине троянцы избегнут кары. Во втором эпизоде в конце «Илиады», когда Афина снова рядом с Ахиллесом, она «организует» убийство им, вне всяких рыцарских правил, безоружного, оставшегося с одним мечом Гектора.

В «Одиссее» герой поэмы, главный виновник гибели Трои, доставивший этим богине столько удовольствия, а теперь преследуемый Посейдоном, избегает бесчисленных опасностей и не погибает (особенно в конце поэмы — от гнева граждан собственной столицы) только благодаря особому благоволению к нему Афины. В прекрасном своей житейской правдой и наивной простотой мифе о «яблоке раздора» от мудрейшей, самой могущественной и самой мужественной богини можно было бы ждать иного поступка. Почему было бы ей не предложить яблоко с надписью «Прекраснейшей» королеве бала в пещере горы Пелион, где собрались все боги на свадьбу богини Фетиды? Невеста, красавица из красавиц, получила бы яблоко как жест высшей милости мудрейшей богини, в этом случае замысел богини раздора Эриды провалился бы и незачем было бы обращаться за решением спора к непочтительному грубому пастуху Парису. Правда, пришлось бы тут же, на свадьбе, поспорить с Герой и Афродитой, но любимейшая дочь Зевса могла рассчитывать на его поддержку. Всего этого, однако, не произошло. Великая богиня Афина Паллада держала себя как простая, и притом невоспитанная в светских приличиях, покорная своим слабостям женщина. Да ведь тогда и пророчество о гибели Трои, заложенное в вещий сон Гекубы, могло бы не сбыться, а это уж противоречило бы мировому порядку!

Гомер, как и последующие поэты, скульпторы, живописцы, изобразил Афину в виде девы-воительницы в шлеме, со щитом, копьем, статуэткой богини победы Ники. Как богиня воинского могущества и мужества, она отличалась от бога войны Арея, символизировавшего буйство и ненасытную ярость, ясностью ума. В то же время Гомер рисует сцену, где Афина в ярости одолевает взбешенного Арея просто силой:

Первый художественный идеал Афины Паллады дал великий греческий скульптор Фидии в своей знаменитой статуе из слоновой кости и золота, стоявшей в афинском Акрополе и имевшей эпитет девственности — Парфенос, откуда и название храма Парфенон.

В «Илиаде» Афина не только мудрейшая и самая мужественная из олимпийских богинь, она покровительствует всем домашним женским работам, искусству врачевания. Но все же ее главный атрибут, кроме доспехов и копья, иногда прялки, — эгида, нечто напоминающее грозовую тучу (первоначально, еще до Гомера, так и считалось), по предназначенное для устрашения и защиты от врагов. В последней роли эгида — щит, которым, кроме Афины, владели Зевс и Аполлон. Отсюда выражение «быть под эгидой», т. е. под защитой. Гомер говорит об Афине:

В другом месте говорится, что все бахромки на эгиде Афины из золота и «цена им — стотельчие каждой».

Так представлялась древним грекам «светлоокая» или «синеокая» богиня, первоначально символизировавшая силы природы, в том числе лунный свет и свет вообще, ставшая в послегомеровское время благодетельной охранительницей и поборницей справедливости. Но в общем контексте «Илиады» Афина выступает как покровительница немногих избранных, как воительница и драчунья, тщеславная, жестокая, коварная богиня, ни в чем не чуждая мелких человеческих слабостей. В этом, особенно в придании своим богам человеческих черт и слабостей, Гомер не колебался.

На втором месте как «участник» событий, описываемых в «Илиаде», стоит Аполлон, один из наиболее древних и почитаемых во всей Эгеиде олимпийских богов. В глубокой древности он, так же как Афина, олицетворял собой стихийные силы природы, отчасти зловредные, главным же образом благостные, такие, как свет, в частности солнечный. Отсюда его второе имя — Феб, т. е. светлый, светоносный. У Гомера он тоже наделен эгидой, способен внушать страх и насылать несчастья. Его постоянные атрибуты — лук и колчан, отсюда эпитеты «стреловержец», «сребролукий». Именно гневом Аполлона начинается первая песнь «Илиады». Своими стрелами он насылает на ахейское войско (прежде всего на мулов и собак!) моровую язву, мстя за оскорбление отцовских чувств своего жреца Хриза. Как и прочие олимпийские боги, Аполлон ни в чем не терпит соперничества со смертными и жестоко наказывает их за дерзость. Вместе с тем Феб — Аполлон среди прочих высших богов-мужчин в наименьшей степени наделен чертами варвара и скорее является носителем и поборником нравственности (как ее понимали древние), справедливости, разумного начала. Его трезвой рассудительности, рационализму древние противопоставляли оргиистическое безумство Диониса.

Культ Аполлона как светлого, стоящего выше мелких страстей, мудрого и поспешествующего мудрым бога выливался в разные, но ни в чем не изуверские формы. Поскольку ему ведомо не только настоящее, но и будущее, он покровительствовал пророкам и оракулам. Знаменитый Дельфийский оракул, где пифия, сидящая на треножнике, изрекала в исступлении свои, всегда иносказательные, пророчества, был посвящен Аполлону и считался главнейшим в Древней Греции. Вместе с тем Аполлон — патрон и судья музыкантов, поэтов, покровитель всего прекрасного, он руководит всеми девятью музами (эпитет Гомера — «музагет»), а на Олимпе, где лук и стрелы ему не нужны, главный его атрибут — кифара (лира), искусством игры на которой он превосходит всех богов и богинь.

Именно как покровитель искусств и наук, окруженный музами и приносящий радость, Аполлон вошел в поэзию и во все виды искусства позднейших времен. Великолепные изваяния этого бога, созданные древними, сделали его и символом мужской красоты.

В «Илиаде» Аполлон выступает неизменно на стороне троянцев. Когда-то он принимал участие в сооружении крепостных стен Трои и с тех пор неизменно благоволит ее героям. Много раз он спасает Гектора от неминуемой гибели, и лишь в последний момент, когда весы судьбы окончательно склоняются не в пользу Гектора в поединке с Ахиллесом, сопутствуемым его «оруженосцем», коварной Афиной, а Зевс, сострадающий Гектору, отзывает Аполлона на Олимп, сребролукий Феб оставляет своего любимца. Наконец, во исполнение воли Рока Аполлон, оставаясь приверженцем троянцев, направляет смертоносную стрелу, пущенную Парисом, в Ахиллеса, уже почти ворвавшегося в Скейские Ворота Трои.

Теперь о Посейдоне. Это — одно из самых главных лиц древнегреческого пантеона, владыка морей, брат Зевса (Нептун в древнеримской мифологии). У Гомера главный его эпитет — «земли колебатель». Он, как и Аполлон, участвовал когда-то в сооружении неприступных стен Трои, а в Троянской войне держит сторону ахейцев, не проявляя, впрочем, особого озлобления и ненависти к троянцам, какими на протяжении всей «Илиады» пылают Афина и Гера. Главный атрибут Посейдона — трезубец, с которым это морское божество изображалось и в античном и в позднейшем искусстве. Этим трезубцем Посейдон сокрушает стены горящей Трои, которые он сам возводил. Во время битв под Троей он сохраняет благоразумие, в частности удерживает других богов от прямого вмешательства в схватки ахейцев и троянцев, разводит их по разным холмам, откуда они, две группы богов, стоящих одна — за, а другая — против троянцев, могут терпеливо наблюдать за ходом событий.

По существу, сказанным исчерпываются деяния и «инициативы» Посейдона в «Илиаде». Напротив, в «Одиссее», где главный герой так долго странствует по морям, Посейдон постоянно следит за его судьбой, не только не сострадая ему, но оставаясь неустанным его гонителем за то, что Одиссей ослепил сына Посейдона — циклопа Полифема. Раздраженный почетным приемом Одиссея при дворе царя феакийцев Алкиноя, который вдобавок помог ему вернуться в родную Итаку, Посейдон добивается у Зевса согласия, хотя и после отъезда Одиссея, погубить феакийцев с помощью землетрясения, или, как сказано у Гомера, «горою задвинуть их город».

Являясь, как само море, то спокойным, то бурным и опасным, бешеным, Посейдон изображался черноволосым, более гневным, чем благостным. Покидая свой подводный дворец, оп восходит в колесницу, запряженную конями с золотыми гривами и медными копытами. Ему подвластно не только все морское, конь и черный бык также входили в его культ.

Колесница в конной упряжке у древних греков — владение самых главных божеств, символ почета, власти, могущества. На колесницах мчались владыка морей Посейдон, властитель подземного мира Плутон и бог солнца Гелиос. Сам Зевс, владыка бессмертных и смертных, настолько могущественный, что не нуждается ни в каких дополнительных знаках и атрибутах власти, кроме эгиды, из которой сыплются громовые стрелы, пользуется олимпийской колесницей, собственноручно запрягает золотогривых коней, отправляясь на Гаргар, один из холмов Иды, для наблюдения троянских событий. Там он также самолично «отрешает копей от ярма». Раньше в знак наивысшего благоволения Зевс подарил своему любимцу Пелею, отцу Ахиллеса, двух бессмертных коней.

На олимпийской колеснице разъезжает и Гера.

Несколько слов об этой богине — «волоокой», «лилейнораменной» сестре и жене Зевса. В своей ненависти к троянцам и в покровительстве ахейцам она не отстает от Афины, обыкновенно они действуют заодно. На поле битвы Гера обычно не появляется, этому препятствует особый престиж богини. Она не носит доспехов и оружия, а в достижении своих целей использует весь ассортимент женских средств: хитрость, вероломство, обольщение, интриги, обман, жалобы и упреки мужу, Зевсу. Ее, главнейшую богиню Олимпа, ее строптивость и открытое недовольство поведением мужа смиряют только прямые угрозы побоев, высказываемые Зевсом в присутствии всего сонма олимпийских богов.

Гера изображалась в древнегреческом искусстве в виде царственной женщины в расцвете зрелой красоты. Она была также общеэллинским божеством и отождествлялась с римской Юноной.

Арей, бог войны, соответствовавший у римлян Марсу, изображается как буйный, свирепый, постоянно жаждущий крови сторонник троянцев, яростное безрассудство которого не приносит защитникам Трои тех преимуществ, которые могли бы следовать из его наклонностей и страсти к убийству ради убийства. Образ Арен как бога войны Гомером явно снижен: он в пылу битвы ранен смертным Диомедом и принужден вернуться на Олимп, а Афина в присутствии других богов силой обезоруживает его в момент, когда Арей узнает о гибели сына в рядах троянцев, рыдает и горит мщением. Обезоруженный богиней-женщиной, Арей сникает. В другом месте «Илиады», в так называемой битве богов, Арей, словно мальчик, даже «мифологически неправдоподобно», избивается Афиной вручную.

Афродита — богиня любви и красоты, наименее воинственная из олимпийских богинь, но с Троянской войной связанная ближайшим образом. Мы помним, что Гомер считает ее дочерью Зевса, а по другим сказаниям она родилась из морской пены на берегу острова Кипр. Отсюда другие ее имена: Афрогепея (пенорожденная), Киприда, Андиомена и много других. Первоначально являлась олицетворением красоты и женских чар, златокудрая, «о улыбкой приветной» и обольстительной, в «Илиаде» она вызывает восторг всего Олимпа. Ее сопровождают и за ней ухаживают хариты (грации). Гомер придает ей еще черты воинственности, поскольку она покровительствует троянцам (эпитет «Арена»), но в другом месте устами Зевса убеждает ее не вмешиваться в военные дела. В «Илиаде» с Афродитой связаны три главных эпизода. В первом она обрушивает свой гнев на Елену, отказавшуюся принять соответствующим образом своего мужа Париса после его бесславного поединка с Менелаем, и заставляет ее покориться. Во втором эпизоде одалживает свой пояс Гере, не зная о том, что с его помощью Гера хочет отвлечь Зевса от забот о троянцах и выиграть время для победы ахейцев. Волшебный пояс Афродиты (по покрою прототип женских лифов, носившихся гречанками и греческими богинями, что видно на многих античных статуях) очаровал Зевса. Еще бы, пояс Афродиты!

Третий важный эпизод. В нем Афродита выступает как мать Энея, потерявшего сознание в боевой схватке. Она уносит сына из боя, но грозный Диомед успевает ранить Афродиту копьем в руку, что стоит богине тяжких страданий и горькой обиды. Эней, однако, спасен. Впрочем, в другом месте его спасет Аполлон, в третьем — отнюдь не благосклонный к троянцам Посейдон, по пророчеству, Эней должен остаться в живых при падении Трои и позже стать троянским царем.

Что касается «Одиссеи», то Афродита упоминается в ней в разных местах, но по принимает участия в событиях поэмы. В песнях народного певца Демодока на пирс у царя Алкиноя она показана в шутливо-легкомысленной любовной сцепе — одной из тех «вольностей» Гомера, которые осуждал сам Платон.

Оставим других многочисленных второстепенных богов, полубогов, нимф, кентавров и прочих созданий греческой религии и фантазии. Ведь еще почти ничего не сказано о владыке богов и людей — о Зевсе, именуемом также Кронидом, Кронионом (сыном побежденного им Кроноса), «громовержце» и «тучегонителе». Как верховный и древнейший бог, как хозяин всей природы, Зевс почитался по всей Греции — от Фессалии иа севере до Крита на юге, где, по самому распространенному преданию, он вырос в тайне от отца, пожиравшего своих детей, вскормленный пчелами и козой Амальтеей. Особые культы и святилища Зевса находились во многих местах Эллады, особенно славилась Олимпия, где в честь Зевса и были учреждены олимпийские игры. Низвергнув отца, одолев непокорных титанов, Зевс утвердился на Олимпе, меняя жен и смертных любовниц, стал отцом многих богов (Арея, Аполлона, Афины, Афродиты, Артемиды и других) героев, положив начало династиям смертных царей. Могущество Зевса безгранично, в его руках молнии и громы, небесные знамения. Его единовластие рискует женскими средствами оспаривать только жена — сестра Гера.

Один из самых известных центров почитания и культа Зевса находился на горе Фригийской Иде, поблизости от Трои. Зевс считался отцом Дардана — родоначальника троянских царей, имел в самой Трое пышный алтарь и неизменно покровительствовал троянцам. Вместе с тем на олимпийских советах он был принужден считаться с разными мнениями. У Гомера Зевс олицетворяет не только верховную справедливую власть, величие и высшую мудрость, но и спокойствие, мирную силу, благоволение. Однако и в Зевсовом доме, по Гомеру, временами назревали, так сказать, дворцовые перевороты. Так, однажды Посейдон и Гера, брат и жена Зевса, вместе с любимой его дочерью Афиной задумали сломить всевластие владыки Олимпа, заковав его в цепи. Этот дерзкий замысел привел бы заговорщиков к успеху, если бы о нем не узнала морская богиня Фетида, дочь старца Нерея и будущая мать Ахиллеса. Она вызвала на Олимп сторукого великана Бриарея, усевшегося рядом с Зевсом и устрашившего заговорщиков. Именно за эту услугу Зевс выполнил просьбу Фетиды о даровании временного успеха троянцам в качество мщения за оскорбление ее сына Ахиллеса вождем ахейцев Агамемноном. Из этого мифа следует, что, избегнув прямой опасности, Зевс, после вспышки ярости, не изменил своего милостивого отношения к ближайшим непокорным родственникам — черта, не свойственная ни древним грекам, ни их совершенно очеловеченным богам.

Сочувствие и благоволение Зевса к Приаму, Гектору и троянцам вообще не могли повлиять на исход Троянской войны. Судьбой, против которой бессильны и боги, Троя и троянцы были обречены на гибель.

Итак, мы довольно близко познакомились с древнегреческими богами, представителями, символами и поэтическими образами классической древности. Теперь вспомним, что мир греческих мифов не только явился блистательным началом общеевропейских литературы, поэзии, всех направлений искусств, но и самым непосредственным образом отразился на всей античной, а затем и послеантичной философии, науке, стал надолго основой эстетического восприятия мира. Древние греки научили людей пониманию и творению высших и прекраснейших ценностей. Они, и Гомер в их числе и в их первом ряду, глядели на мир широко раскрытыми детскими глазами, и сердца их бились в унисон детским радостям и печалям. Вспомним, что европейское Возрождение было возрождением культа прекрасного, культа тела и земных радостей, что оно было как бы подражанием миру и духу древних. А эти мир и дух казались олицетворением всего самого светлого, радостного, прекрасного.

Но спросим себя, был ли мир людей и мифов Древней Греции действительно таким? Нет ли здесь заблуждения, столь свойственного человеческой памяти, а кажущиеся непревзойденными образцы прекрасного, как и самые эстетические каноны, не дань ли одной традиции?

Эти вопросы не мучили великих художников нового времени. Такие гиганты поэтического творчества, как Гёте и Пушкин, дали бы на них, несомненно, отрицательный ответ. Недаром Гёте сказал: «Древний мир мы охотно ставим выше себя…».

Религии и искусства, сплав того и другого, выросшие в Древнем Египте, Двуречье, Индии, отразились в нашем эстетическом восприятии мира в гораздо меньшей степени, европейская образованность столкнулась с ними гораздо позже как с восточной экзотикой. Вместе с тем историкам давно известно, что именно древнейший Ближний Восток стоял у колыбели ранней греческой античности, привнося в нее свою материальную культуру, свои религиозные представления и даже письменность. Древнегреческий алфавит — видоизмененное финикийское письмо.

Народные древнегреческие певцы и следовавшие за ними начиная с VIII–VII вв. до п. э. античные писатели и поэты донесли до нас свой удивительно богатый и красочный мифологический мир с его сонмом богов и богинь. Социально-экономические условия отдельных политически независимых и часто враждовавших друг с другом городов-полисов, во главе которых стояли царьки-басилей, переселения в пределах Балкан значительных народных масс (ахейцев, дорийцев и других), создание и распад племенных союзов, чем так богата история Греции, удивительным образом не разрушали общность религиозного мировоззрения древних греков, в главных чертах сложившегося еще в догомеровское время. Зато все эти условия породили, естественно, множество частных различий в культах, множество версий, вариантов мифических образов и деяний богов и героев. Возникнув, как это давно установлено, из поклонения героическим предкам, классические культы лишь несколько видоизменили в своих богах антропоморфные, человеческие черты, сохранявшиеся за ними вплоть до падения язычества и перевода христианскими проповедниками античных греческих богов в категорию дьяволов. До той поры древние видели в своих богах только гипертрофированное в ту или иную сторону человеческое начало, правда не отказывая своей фантазии в создании чудовищ, гидр, горгон, драконов.

Натурализм и антропоморфизм в представлениях древних о своих богах имели, впрочем, некоторые границы. Так, Гомер отмечает, что подлинный вид богов почти нестерпим, невыносим для глаз простых смертных, он недоступен для обычного чувственного восприятия. Олимпийские боги были выше ростом, чем смертные, далеко превосходили их в силе и красоте, не говоря уже обо всем остальном. Поэтому гомеровские боги, вступая в общение со смертными, обычно принимали вполне человеческий облик.

По представлениям современников и соплеменников Гомера, многие боги имели постоянные любимые ими занятия, иные из них были, безусловно, и систематически ответственны за поддержание мирового порядка. Так, Эос, являясь в виде утренней зари, возвещала начало каждого дня. Гелиос руководил движением солнца. Афина была подолгу занята ткачеством и другими ремеслами. Аполлон руководил музами, а те, в свою очередь, подвизались в различных искусствах и науках, давали олимпийские концерты. Гефест был кузнецом и строителем, Ганимед и Геба — виночерпиями. Артемида занималась охотой на диких зверей. Ирида была вестницей. В особо важных случаях в роли вестника выступал и Гермес (римский Меркурий), обязанный, кроме того, сопровождать души умерших в подземный мир. Вакх (Дионис), открывший тайну вина, спаивал людей, особенно женщин, во время диких, неистовых оргии. Зато главнейшие божества греческого пантеона — Зевс, Посейдон, Гера, Плутон просто властвовали. Мифы без слов говорят о том, что они томились от скуки и искали развлечений на стороне. Борясь с интригами в своих дворцах, затевали их среди людей. Очень ценили зрелищную сторону войн, во время которых не только были страстными «болельщиками», но, ограждаемые своим бессмертием, участвовали и в боевых схватках. Любовные приключения, сплетни, склоки, доходившие до драк, — все это было в порядке вещей. В любовных похождениях больше других преуспевал владыка богов Зевс. Любовницами небожителей были и смертные женщины, нередко пополняемые без их согласия путем усыпления, обмана, хитрости. Вспомним Алкмену, к которой Зевс явился в образе ее мужа, Амфиарая, Европу, Леду, Данаю, с которыми он сблизился соответственно в виде быка, лебедя и золотого дождя. В «Илиаде» Зевс в разговоре с собственной женой Герой перечисляет, не таясь, а с гордостью, имена своих прежних любовниц. И ничего предосудительного или недостойного Гомер здесь не видит. Когда создавались греческие мифы, измена мужа в отличие от измены жены не осуждалась, хотя и в таком случае месть жены оправдывалась. Преуспевали в любовных приключениях и другие олимпийские боги, что в глазах мифотворца-народа нисколько не бросало тени на их небесное совершенство.

Мифические боги Древней Греции, так же как создавшие их люди, обладали простым мышлением, чувство юмора в современном понимании им было недоступно, но необычные и безобидные положения вызывали общее веселье и вошедший в поговорку «гомерический смех».

Небожители не только принимали жертвы с человеческих алтарей, но и сами участвовали в свадебных в победных людских пиршествах как самые почетные гости. Они составляли как бы особо привилегированное сословие, «высшее общество» воображаемого мира эллинов, покровительствуя или преследуя смертных по своему усмотрению. Авторитет того или иного божества всецело определялся его могуществом, но в то же время сам Зевс не всегда мог справиться с олимпийскими интригами, особенно если в них участвовали многоопытные богини.

Постоянная обеспеченность олимпийских богов нектаром, дающим бессмертие, и амброзией, сохраняющей вечную молодость, делала божественные досуги нескончаемыми. Так как небо, Олимп не представляли для богов чего-либо привлекательного и нового (народная фантазия, даже греческая, ничего не могла здесь придумать), их манили земные развлечения. Вмешиваясь в людские судьбы и дела по любым мотивам, скучающие, или влюбленные, или гневные, или одержимые тщеславием, боги сами проникались земными слабостями и оказывались во власти земных пороков. Гомер волей-неволей свидетельствует, что они были жестоки, мстительны, злопамятны, порой и кровожадны. Люди их почитали и приносили им жертвы из страха перед небесным гневом. Ничего похожего на «любовь к богу», проповедуемую христианством, и на другие идеалы христианства!

Почему же древнегреческие боги со всеми их человеческими страстями и пороками, творившие на земле все, что им вздумается (но в пределах судьбы, Рока, стоящих выше воли богов), совершенно безнаказанно, почитались людьми столь высоко, воплощая в себе тот или иной их идеал? Ответ прост. Потому что, как это было во всех религиях, не боги создали людей, а люди вообразили, придумали своих богов, вначале, вероятно, в зооморфном, а позже в антропоморфном обличье. По известному мифу Девкалион творил людей, бросая за спину камни, но это произошло уже после всемирного потопа, погубившего всех людей, кроме этого любимца богов, его жены Пирры и сына Эллина — эпонима всего греческого народа. Здесь определенно сказывается влияние легенд Востока: люди первых земных поколений были столь плохи, что богам пришлось всех утопить. Только новые люди сумели воздать должное старым богам, превратить их в своих кумиров.

Из самих песен «Илиады» следует, что понятия о Добре и зле, о нормах поведения людей в личных и общественных отношениях у древних греков отличались не только от современных взглядов на эти вещи, по и от принятых в средневековье и в эпоху Возрождения. У Гомера, как уже говорилось, мужскими добродетелями считались прежде всего физическая сила, ловкость, храбрость, находчивость, военная и житейская хитрость, отличное владение оружием. Наиболее почитаемые и любимые герои греческой древности, постоянно общавшиеся с богами и ими поддерживаемые, рисуются, в сущности, как настоящие разбойники, не стесняющиеся любых средств для достижения своих целей. Похищение женщин и насилие над ними, открытый грабеж, поругание вражеских святынь, мародерство, культ корысти — все это находит поощрение со стороны милостивых богов, вызывает восхищение у смертных — соучастников, родственников героев или зрителей совершаемого, в Гомеровых песнях еще совсем мало отличающихся от первобытных варваров. Нет, все это нимало не смущало древних, не смущало и народных певцов, скорее вдохновляло их.

На этот счет мы имеем у Гомера наивно-простодушное признание, если не хвастовство царя Одиссея:

Не кажется удивительным, что древние греки знали на деле пресловутое шутливое правило или совет — «ищите женщину», открытые, возможно, еще в эпоху матриархата и пещерного быта. Сам гомеровский эпос — история событий, начавшихся еще за пределами песен «Илиады» гневом не Ахиллеса, а сильнейших на Олимпе двух богинь, которых царственный пастух Парис не признал прекраснейшими. Первым поводом к Троянской войне в древнегреческих легендах была измена Елены своему мужу, Менелаю, но настоянию и при содействии Афродиты. Множество других мифов связано изначально с женщинами. Вместе с тем Гомер рисует нам вполне бесправное положение женщины в Древней Греции, как в семье, так и в обществе, особенно тяжкую долю униженных и оскорбленных пленниц. Все это, однако, не мешало древним видеть в числе главных божеств олимпийского пантеона Геру, Афину, Деметру, Артемиду, Гестию, олицетворявших плодородие, покровительство браку и семейным узам, искусство ремесел и всех домашних работ, даже военное искусство (Афина), целомудрие (Афина, Гестия, Артемида). Более поздние поколения богинь, более поздние культы их отдают возрастающее предпочтение любви, эросу, во главе их стоит образ и культ Афродиты. Но и в мифах героического периода женщины выступают как жены и любовницы, как «предметы» роскоши и раздоров на этой почве, женская красота является всеобщим культом, обладание красивой женщиной — целью подвигов. Жизнь в наилучших природных условиях Средиземноморья при обилии даров земли и моря, полнокровность, здоровье духа и тела сделали древних греков страстными потребителями жизненных благ, и наивысшего из них — обладания прекрасными женщинами, чего они не могли не отнести также к вящему благополучию, к блаженству своих богов.

Отнюдь не добродетельные и высоконравственные, с нашей современной точки зрения, а злые, жадные, завистливые, тщеславные, жестокие боги Древней Греции были вполне, совершенно достойными носителями своего олимпийского престижа в глазах людей того времени. Эти боги обладали как раз теми качествами, которые древние греки ценили в себе выше всего остального. Убийство ближнего без всяких или без достаточно полезных убийце оснований, как это видно во многих мифах, расценивалось как безрассудство, а не как аморальное действие. Вот снисходительный, даже сочувственный отзыв Гомера об одном из ахейских вождей:

Героям прощалось все за их родословные, восходившие обычно к богам, или, как мы теперь говорим, за давностью преступления. В то же время вина (по не грех в христианском понимании, грозящий гибелью самой человеческой душе) за кровосмешение, отцеубийство, вообще убийство, неоправданного корыстью, клятвоотступничество, кощунство была общепризнанна, осуждалась и, безусловно, принималась общественным сознанием даже ранней, героической античности как нравственное зло.

Лицемерие и ханжество были совершенно чужды сознанию гомеровских людей. Древние эллины презирали условности. Искренность, полудетская непосредственность восприятия и выражения, каких бы предметов они ни касались и в какой бы грубой, кажущейся нам примитивной, форме ни воплощались, в большой мере раскрывают перед нами тайну несравненного обаяния древнегреческого мира, как выдуманного людьми того времени, так и реального, в котором они жили.

Можно ли говорить о характерах героев Гомера? Можно ли вообще как-то судить о характерах персонажей народного эпоса, испытавших, по всей видимости, неоднократную отделку и переделку и обычно наделенных качествами, возвышающими их над обычными людьми? У Гомера эта преувеличенность различных достоинств его героев особенно и постоянно подчеркивается. «Божественный», «богоподобный», «богоравный» — эпитеты не только героев, но и второстепенных, впрочем, всегда положительных персонажей. Вспомним для примера «богоравного свинопаса Эвмея» из «Одиссеи». И все же заведомо «героический» тон и стиль народного эпоса не затушевывают, а порой даже подчеркивают личные черты действующих лиц. На самом деле, если взять наши былины, разве Илья Муромец не характер? А Алеша Попович? А Василий Буслаев? Не находим ли мы то же самое в финской эпосе «Калевала» и в эпических поэмах других народов?

Интересно противопоставить характеры двух главных героев «Илиады» — Ахиллеса и Гектора, что было сделано, конечно, самим Гомером, но не излишни и комментарии.

В древнегреческой мифологии Ахиллес — один из самых популярных и прославленных героев Троянского цикла. Его жизнь и подвиги воспеты, изменены или дополнены позднейшими греческими поэтами. Напротив» имя Гектора в греческой мифологии связано только пли почти только с «Илиадой». Даже в «Одиссее» Гектор, по существу, забыт.

Но сравним грека-фессалийца Ахиллеса и троянца Гектора по их месту в «Илиаде» и вообще в Троянской войне. Первый не был замешан в событиях, ставших причиной этой войны, но принял в ней самое деятельное участие и был убит до взятия Трои, в то время, когда ахейцы еще не добились никаких военных успехов.

Гектор также не имел никакого личного отношения к причинам, породившим Троянскую войну, по как сильнейший и храбрейший воин Трои и как старший сын царя Приама должен был стать во главе обороны родного города, с честью сражался с ахейцами и был убит Ахиллесом незадолго до взятия Трои, еще некоторое время остававшейся неприступной.

Итак, оба героя вступили в Троянскую войну с самого ее начала, по Гектор — вынужденно, а Ахиллес — поддавшись уговорам организаторов Троянской войны. Оба погибли до взятия Трои. Оба — ярые участники Троянской войны — не имели отношения к ее исходу. Нельзя, таким образом, не отметить сходство их судеб и тот факт, что картины войны на десятом году осады Трои в поэме Гомера составили лишь общий фон для последних дней обоих героев.

В самой «Илиаде» о прошлом Ахиллеса сказано сравнительно мало. Сын смертного Пелея и морской богини Фетиды, родившийся в Фессалии, царь мирмидонян, пользующийся особым покровительством богов, избравший вместо долгой счастливой мирной жизни жизнь короткую, но полную подвигов и воинской славы. В до- и послегомеровских сказаниях его детство изображается по-разному. Наиболее популярна версия о том, что богиня Фетида выкупала маленького сына в водах Стикса, реки подземного мира, что сделало его неуязвимым в будущих боях. При этом мать держала ребенка за пятку, и она-то и стала единственным уязвимым местом на теле Ахиллеса. Уже в конце осады Трои стрела Париса, направленная Аполлоном в пятку героя, сразила его на месте. Отсюда выражение «ахиллесова пята» — слабое, уязвимое место.

Мальчик Ахиллес вырос на попечении воспитателя Феникса и мудрого кентавра Хирона. Когда по Греции разнесся призыв к походу против Трои, Фетида, знавшая, что участие в этом походе ее сына кончится безвременной его гибелью, пыталась скрыть Ахиллеса на острове Скирос, где он, одетый в женское платье, жил среди дочерей царя Ликомеда. По одной версии к участию в Троянской войне его склонил Нестор, по другой — Одиссей, разложивший под видом торговца перед дочерьми Ликомеда среди женских украшений также боевое оружие, при виде которою Ахиллес выдал себя. Так он стал участником Троянской воины, возглавив войско мирмидонян, разместившееся на 50 кораблях.

«Илиада» говорит об Ахиллесе как о славнейшем герое Троянской войны, да и во всей греческой мифологии он представляется идеальным воином, не менее знаменитым, чем славнейшие и древнейшие герои — Геракл, Тезей, Язон и некоторые другие. В местах, мифологически связанных с жизнью и деяниями Ахиллеса, существовал его культ, совершались жертвоприношения. С восхищением относились к Ахиллесу создатели и слушатели послегомеровских поэм.

Гомер неоднократно подчеркивает, что Ахиллес в стане ахейцев превосходил всех силой и храбростью. Его постоянные эпитеты «благородный», «быстроногий». К нему особенно милостивы высшие богини греческого Пантеона — Гера и Афина, жена и дочь Зевса. Он единственный, кто решается спорить с главнокомандующим ахейцами Агамемноном, требующим себе красивейшую новую пленницу взамен бывшей в его владении пленницы, дочери жреца Хриза, которую необходимо вернуть отцу по требованию бога Аполлона. Именно гнев Ахиллеса по этому поводу послужил сюжетной основой для всей «Илиады». В разгаре спора Ахиллес намеревается даже убить Агамемнона. По Гомеру, справедливость на стороне Ахиллеса, так как он отвергает, а Агамемнон, как верховная власть, как «пастырь народов», напротив, требует пересмотра дележа уже давно захваченных военных трофеев, и прежде всего красивых пленниц. По воле богов Ахиллес смиряет несколько свой гнев, по отказывается от участия в дальнейшей осаде Трои, отдавая при этом свою пленницу Агамемнону (признание нерушимости воинских обычаев при разделе военной добычи). Оскорбленный, он более не принимает участия в боях под Троей, по и не возвращается к себе домой в Фессалию, о чем сам говорит в пылу ссоры, по не решается идти против волн богов. Во время самого спора с Агамемноном Ахиллес признается, что никаких обид от троянцев оп не знал, мстить им ему не за что и воевать Трою он прибыл, собственно, лишь «чести ища Менелаю». В дальнейшем мы узнаем из «Илиады», что гнев Ахиллеса чуть не стоил ахейцам полного разгрома и уничтожения троянцами их кораблей.

Уже античные критики «Илиады» отмечали, что в самой поэме гневу Ахиллеса уделено не столь много места, об этом пространно толковали позднейшие европейские ученые. Но если обратиться к тексту поэмы без всякой предвзятости, то хорошо видно, что из гнева Ахиллеса так или иначе следует временный успех троянцев, их переход от обороны к наступлению, угроза самому ахейскому лагерю, убийство Гектором друга Ахиллеса Патрокла, из-за чего Ахиллес в великом гневе и в новых доспехах, изготовленных по просьбе Фетиды за одну ночь богом Гефестом, возвращается к битве, убивает Гектора с помощью Афины у стен Трои. За этим следует умиротворение гнева Ахиллеса, выдача тела Гектора его отцу, Приаму, подробное описание похорон сначала Патрокла, а затем, в конце поэмы, Гектора. Таким образом, основной сюжетной линией «Илиады» от начала до конца действительно является гнев Ахиллеса, тесно связанные с ним события и следствия.

В образе гомеровского Ахиллеса мы видим идеал эллина героического периода, весьма далекий, например, от идеала средневекового рыцаря. Хотя «благородство» и составляет один из главнейших и постояннейших его эпитетов, но под ним подразумевается, по-видимому, только происхождение героя (мать — богиня), возвышающее его над простыми людьми. Эпитет «быстроногий» подчеркивает спортивные качества Ахиллеса, ценившиеся древними в отличие от наших дней прежде всего с военной точки зрения. Главное же в гомеровском Ахиллесе — его беспредельная храбрость, физическая сила и красота. Именно по этим «параметрам» с ним сравнивается Аякс Старший, лучший после Ахиллеса воин среди ахейцев. Любопытно, что нигде у Гомера не отмечается ум, мудрость Ахиллеса. Гомер молчаливо признает, что куда ему в этом отношении до Нестора или Одиссея. Явившись под Трою со своими мирмидонянами, в течение первых девяти лет Ахиллес, кажется, ничем не прославился, кроме набегов и разбоев по всей Троаде. Из «Илиады» Можно понять, что подобное он замышлял и против Пасшего свои стада на горах Иды дарданского царя Энея, чем побудил последнего к участию в войне на стороне троянцев. Из сетований Андромахи, жены Гектора, мы узнаем, что в это же время он добрался до царя Киликии и отца Андромахи Гетиона, убил его вместе со всеми сыновьями и разграбил город. О подобной работе «на стороне» во время осады Трои других ахейских вождей Гомер не сообщает. Так, по Гомеру, Ахиллеса возвышает над другими еще неуемная и ненасытная жажда войны, убийств, грабежа, насилия самих по себе. Недаром, желая отомстить Агамемнону отказом участвовать в осаде Трои, Ахиллес

Так с предельной четкостью вырисовывается перед нами эллинский идеал мужа-воина — храброго, могучего, прекрасного телом и лицом, но и не знающего жалости, жестокого, корыстолюбивого.

Вспомним грандиозный мифический цикл о Геракле и его двенадцати подвигах. Этот величайший из героев греческой мифологии совершал убийства разных чудовищ и людей вынужденно, мотивированно. Ахиллес отправился воевать Трою ради войны как таковой, ради убийств и грабежей. Сам Гомер не отрицает излишней жестокости и кровожадности главного своего героя, его чисто варварских замашек, его недостойных издевательств над умирающим Гектором и затем над его телом, его зверского убийства двенадцати ни в чем неповинных троянских юношей в честь похорон Патрокла. Сам Гомер, симпатии которого к ахейцам в отличие от троянцев нередко ясно просвечивают в торжественно-бесстрастной речи поэмы, отмечает, что «и на Гектора он недостойное дело замыслил…».

В то же время, зная о близком конце своей жизни, Ахиллес не боится смерти, смело идет ей навстречу, а пока, пока… пользуется особой милостью богов, которые идут даже на то, что, будучи невидимыми, сражаются с ним рядом и обеспечивают ему в бою преимущества. Безгранично храбрый уже потому, что знает о своей неуязвимости до последнего, рокового часа, Ахиллес в своей «частной жизни» высоко ценит дружбу, неутешно оплакивает своего друга Патрокла, устраивает грандиозные похороны его тела и спортивные состязания в честь умершего, щедро вознаграждая победителей в разных видах игр. Его сердце способно смягчиться в разговоре с Приамом о выдаче поруганного им тела Гектора. Великодушный разбойник Ахиллес, можно сказать, предвосхищает многих подобных персонажей европейской литературы, но с тон разницей, что в большинстве случаев и он, как и другие герои Гомеровых поэм, творил добрые дела, лишь уступая воле богов. Впрочем, и сами боги вмешивались в поступки и судьбы смертных героев, руководствуясь исключительно личными симпатиями и пристрастиями, а не «моральными принципами» и уступая только воле всемогущего Рока. Таким от начала до конца Троянской войны и во время последующих странствий Одиссея было поведение Геры и Афины, жестоко мстивших всему троянскому народу за непризнание их «прекраснейшими» единственным троянцем — Парисом.

Если судить по Гомеровым поэмам, греки героического периода не знали ни скромности, ни сентиментальности, а убийство оправдывалось одной «практической» целесообразностью, мародерство же на поле боя рассматривалось как доблесть.

Таков был и один из любимейших героев греческого эпоса, сын Пелея, Ахиллес. Его первым подвигом при походе против Троп было убийство одного из троадских царей — Кикна, препятствовавшего высадке ахейской армии на берег Геллеспонта и тем самым бывшего союзником Трои.

Существо последнего подвига Ахиллеса, судя по позднейшим сказаниям, то же самое. После убийства Гектора на помощь троянцам прибыли амазонки во главе со своей царицей Пентеселеей и сын владыки Эфиопии Мемнон. Тот и другая были убиты Ахиллесом. Как бы мы теперь сказали, «послужной список» героя отличался неизменностью избранного им пути и свидетельствовал о его высоком, хотя, с нашей точки зрения, и узком профессионализме. С гордостью, да и с обидой на недостаточную оценку своих заслуг («воюя токмо за жен лишь Атридов!») Ахиллес похваляется!

В дальнейшем за Ахиллесом не числилось ни одного Подвига, совершенного с гуманной целью, чем прославились Геракл, Персей, Тезей. Варварски-разбойничья натура Ахиллеса во всем блеске проявилась в его скупой, короткой «биографии». Пожалуй, ни один из смертных героев греческой мифологии не пользовался таким покровительством богов, как Ахиллес. Не исключая и Геракла, на долю которого выпало столько непомерных трудов. Особой божественной мерой поощрения послужило, как помним, укрепление сил Ахиллеса перед его возвращением к битве едой и питьем небожителей, принесенными Афиной. И еще особое благоволение: после своей гибели он становится в подземном мире повелителем душ умерших, хотя, впрочем, душа самого Ахиллеса невысоко ценит эту привилегию. Гомер устами Аполлона свидетельствует:

Такое абсолютное превосходство Ахиллеса над всеми смертными на поле боя, к которому древние относились с восторгом и преклонением, в глазах современного читателя резко ослабляет человеческие черты одного из любимейших героев древних греков. Оно несовместимо в наши дни даже с самим понятием героизма.

Как бы чувствуя глубокие противоречия в натуре Ахиллеса и предвидя возможность отрицательной реакции своих читателей, Гомер апеллирует к наивысшему авторитету — к самому Зевсу. Владыка богов прямо ручается за Ахиллеса:

Эолийцы (северная группа древнегреческих племен, населявших Фессалию и Македонию), предпринявшие первую колонизацию северо-западной части Малой Азии и, следовательно, Троады, как полагают ученые, создали по мотивам своих завоевании первую, догомеровскую редакцию «Илиады», их национальным (гораздо позднее — общегреческим) героем и стал Ахиллес — воин-завоеватель со всеми необходимыми для такой профессии качествами. Ввел ли Гомер в своей «Илиаде» что-то повое в его характеристику, мы не знаем и никогда не узнаем. II хотя в позднейшей и даже в новейшей литературе имя Ахиллеса означает имя одного из величайших героев древности, с современной точки зрения этому персонажу «Илиады» трудно сочувствовать. По так, пожалуй, устроена вообще человеческая память, и не только личная, но и народная: хорошее помнится лучше и дольше, становясь в отдалении все лучезарнее, плохое, преступное, позорное меркнет, на него как бы набрасывается даже покров величия.

Полной противоположностью Ахиллеса выступает в «Илиаде» вождь троянцев, старший сын царя Приама — Гектор. Его жизнь и дела раскрываются в поэме не менее подробно, чем деяния Ахиллеса, причем раскрываются до конца — до гибели у стен Трои. Гомер относится к Гектору определенно сочувственно, да и сама «Илиада» заканчивается скорбными аккордами плача над телом Гектора и его похоронами, оставляя напоследок у читателя чувство грусти и преклонения перед образом троянского героя. Сама главная тема поэмы — гнев Ахиллеса — не только отступает на задний план, но полностью затушевывается.

Гектор, как и Ахиллес, прежде всего воин, «мужеубийца», отнюдь не чуждый «кровавой корысти», т. е. обнажения убитых им врагов не только в знак глумления, но и для захвата их одежды и доспехов. Он, как воин, типичен для всей, как мы говорили выше, наполненной кровью и ужасом «Илиады». В то же время он руководит всей обороной Трои, он самый могучий и мужественный ее защитник, победитель и убийца одного из вождей ахейцев — Патрокла, в конце концов принявший (хотя и вынужденно, но подлинно героически) неравный поединок с Ахиллесом, сопутствуемым богиней Афиной, и гибнущий под стенами Трои.

В нравственном отношении Гектор стоит гораздо выше Ахиллеса: он убивает, защищая Трою, своих родных и свой народ, тогда как Ахиллес убивает в неуемном стремлении к воинской славе и ради той же кровавой добычи и красивых пленниц. Разница большая, и если ее не видит сам Гомер, то потому, что не хочет или не должен видеть! Ведь получается некий диссонанс: в некоторых (хотя бы некоторых!) отношениях второстепенный, правильнее же второй по значению герой поэмы — Гектор выше главного героя — Ахиллеса. Роль бесстрашного и самоотверженного защитника Трои, героя-воина созвучна подвигам других героев «Илиады», тогда как полные глубокого лиризма и высокой человечности сцены, в которых Гектор играет также главную роль, не вполне соответствуют духу поэмы. Так, во всяком случае, думали многие критики и комментаторы Гомеровых поэм еще в античное время. Некоторые сцены, например прощание Гектора с женой, Адромахой, беседа Елены с Приамом на Скейской башне, Приам в ставке Ахиллеса, умоляющий о выдаче тела Гектора, считались «недостойными Гомера». И до сих нор некоторые ученые считают, что многие сцепы первоначально отсутствовали в «Илиаде» и включены в нее много позже, что даже сам Гектор, как и Аякс Старший — второй храбрейший и сильнейший после Ахиллеса аргивянин, введен в поэму много позже, что разновременны целые части и песни «Илиады». Это вопрос особый, спорный, а главное, не имеющий никаких перспектив своего решения. Никто и ничто сейчас не изменит, не сможет и, думается, не посмеет изменить «Илиаду», как и «Одиссею».

Гектор у Гомера не только воин-герой, но и почтительный сын, верный и справедливый муж, наиболее любезный сердцу Елены деверь, любящий отец, рассудительный муж совета. Для Ахиллеса подобных качеств Гомер не нашел, впрочем, конечно, и не искал.

Особой лирической прелестью и глубокой человечностью отличается знаменитая сцена прощания Гектора с Андромахой (песнь VI). В их беседе с полной определенностью звучит осознание обреченности: таковы слова о неизбежности и скорой гибели Гектора, о разрушении Трои, о рабстве Андромахи. Драматический лиризм всей этой сцены запечатлен во многих произведениях более позднего искусства.

Гектор не на стороне брата Париса, похитившего Елену Аргивскую и тем самым ставшего первым и единственным виновником Троянской войны, но, поскольку война идет и грозит Трое гибелью, он берет на себя руководство всей обороной. «Единой бо Гектор защитой был Трои», — сказано в «Илиаде». Он сам говорит о себе, утешая Андромаху:

Своими человеческими качествами, силой, бесстрашием и военным искусством Гектор превзошел всех и завоевал авторитет троянцев. Даже Ахиллес, убивший Гектора, восклицает над его телом:

Наиболее часто встречающиеся в «Илиаде» эпитеты Гектора: «великий», «божественный», «шлемоблещущий», «меднодоспешный», «конеборный» (сражающийся с колесницы). Показывая его благородным и справедливым, Гомер в то же время рисует героя в полном соответствии с идеалом древнего эллина — всесокрушающего и в пылу битвы свирепого воина, подлинного «мужеубийцу». Гектору благоволят Зевс и Аполлон, но сами они не в силах противиться воле Рока.

Судьба Гектора в «Илиаде» в своей предопределенности не отличается от судеб других героев древнегреческих мифов. Из пророчеств ему заранее известно, что Троя будет взята, Приам, его народ и сам Гектор погибнут, но он знает и о том, что у стен Трои погибнет и его убийца Ахиллес. Умирая, он напоминает об этом Ахиллесу.

Героическое и человеческое в образе Гектора достигают в гомеровском эпосе совершенной гармонии. Вождь троянцев стал одним из любимых героев в более позднего искусстве. Попытки скульптурных его изображений малоизвестны. Вместе с тем память Гектора древние греки чтили не только в Новом Илионе, городе близ и на месте разрушенной Трои, но и на греческой стороне Эгеиды, в Беотии, куда якобы останки героя были перенесены позже и где показывалась его гробница. Это можно объяснить общенациональным достоянием поэм Гомера, ставших гордостью всей Эгеиды, а также тем, что религиозно-культурные и политические центры Древней Греции, храня предания старины, как бы ни в чем не хотели уступать друг другу.

Среди других героев гомеровских поэм, «характер» которых представлял бы особый интерес, на первом плаве стоит Одиссей (другое имя — Уллис), ему посвящена Целая, названная его именем, поэма Гомера. Его хитроумие, находчивость, многоопытность, твердость в испытаниях, так же как и обозначение самого странствования, Полного бед и опасностей, — одиссея, давно вошли в разные языки. Самого Одиссея как одного из главнейших героев Гомеровых поэм, пожалуй, некому и противопоставить. По благоразумию и ценности в качестве мужа совета он уступает лишь царю Пилоса, старцу Нестору. Как царь Итаки и военный герой, Одиссей обладает также огромной физической силой и ловкостью, храбростью и решительностью, но на первом плане все же стоят хитроумие, скрытность в замыслах, изобретательность, которые так импонируют его покровительнице богине Афине. На одну из основных черт характера Одиссея — склонность к надувательству указывал В. Г. Белинский. Вместе с тем Гомер настойчиво подчеркивает его верность отчизне, постоянную тоску по родине, которые не могут заглушить даже светлокудрые богини — нимфа Калипсо и чародейка Цирцея, во владениях и на содержании которых в довольстве и роскоши он оказывается в годы своих странствий. Особенно велика для ахейцев заслуга Одиссея в выдумке, по наущению Афины, взятия Трои при помощи громадного деревянного копя, ставшею вплоть до наших дней, как мы уже знаем, символом хитрости, обмана, коварства.

В гомероведении существует мнение, что если в первом поколении мифологических героев древней Эллады на первый план ставились их физическая мощь и даже рост, огромность, то в последующих поколениях главными «украшениями» героев становились ум, рассудительность, хитрость, т. е. черты, необходимые, как всегда считалось, для выгодной торговли. Настоящей торговли в троянские времена еще не знали, господствовал натуральный обмен, но древние греки были уже вот-вот готовы превратиться из разбойников в предприимчивых купцов. Персонифицированным символом такого превращения может считаться и Одиссей.

Из двоих братьев Атридов в «Илиаде» более выпукло выступает характер «пастыря народов» Агамемнона. Как царь, полководец, воин он наделен Гомером темп же качествами, что и остальные герои. Особенно подчеркиваются широта и общепризнанность его власти над многими народами и городами в Греции, над всем ахейским войском, располагавшимся под Троей. Подчеркиваются также его гордость, кичливость, самомнение, властолюбие, жадность. В ссоре с Ахиллесом Агамемнон ведет себя не как мудрый царь и главный военный вождь, а как самодур-собственник. Возмущенный его требованиями, Ахиллес, в данном случае поборник «священных» обычаев дележа военных трофеев, публично называет его виновницей, трусом, беспредельным корыстолюбцем, пожирателем народа. Эти оскорбительные эпитеты Зенодонт, один из первых редакторов Гомера, даже пытался вычеркнуть из текста «Илиады».

Терпя поражение от троянцев, Агамемнон вынужден далее идти на любые уступки Ахиллесу, смиряется, никаких новых черт в его характере не обнаруживается. Бесславный конец «пастыря народов» по возвращении в Микены воспринимается современным читателем равнодушно. Для древних греков это была судьба, отягченная изменой жены и злобой ее любовника Эгиста.

Менелай, златовласый царь Спарты и «главный потерпевший» в истории Париса и Елены, тоже, конечно, храбр, красив, но не отличается силой. После гибели Трои воссоединившимся через двадцать лет супругам сопутствует благоволение богов и умножение их богатств в виде даров, получаемых ими в Египте и Эфиопии, о чем Гомер говорит без всяких пояснений. В отличие от судеб других героев Троянскою цикла Менелаю как зятю Зевса уготовано блаженство и в загробном мире, в Элизии, приравнивавшееся в греческой мифологии бессмертию.

Другие герои Троянской войны изображены схематичнее. От великого и мощного Аякса Старшего веет прямотой и простодушием. Более сложной представляется фигура Диомеда, в его обрисовке преобладают военно-героический элемент, бесстрашие, но также способность к высоким душевным движениям. Это он вступает в знакомство с врагом среди боя и по выяснении биографий того и другого обменивается с ним доспехами. Это он в балладе «Торжество победителей» Шиллера — Жуковского предлагает вождям ахейцев почтить на победном пире память Гектора.

Наконец, в служанке Эвриклее и свинопасе Эвмее изображены в «Одиссее» идеалы преданности хозяину, в Пенелопе — идеал верной жены, с которой душа Агамемнона, выйдя навстречу Одиссею из царства мертвых, сравнивает недостойных дочерей Зевса и Тиндарея — сестер по матери Леде — Елену и Клитемнестру.

Гомер… Это имя в течение трехтысячелетней письменной истории неизменно вызывало чувство преклонения и восхищения. Гомер… Царь поэтов и поэт царей, вдохновенный певец и летописец, не умевший писать. Страшно далеко от нас время создания гомеровских поэм, записанных много веков спустя, а через эти века пронесенных изустно древнегреческими народными певцами — аэдами. Три слова: «Гомер», «Илиада», «Одиссея» — обозначили собой свершение первого в истории европейской цивилизации подвига художественного духа, его поэтического осознания мира и поэтического самопознания. Осуществление первого полета к самым вершинам прекрасного. II слава. Три слова, но и единый «из рода в роды звук бегущий» сквозь годы, столетия, тысячелетия. Ничего сравнимого с этим великим подвигом последующая история не знала. Гомер… Одно из самых ранних и совершенных воплощении человеческого гения, которого многие древние считали даже сверхгением, полубогом, перед которым склонили головы величайшие поэты: Вергилий, Данте, Шекспир, Гёте, Пушкин.

Обращаясь к поэмам Гомера, мы не только ощущаем поступь древней истории, чувствуем не только дрожь восхищения, но еще и глубочайшее уважение к памяти древнегреческого народа, подарившего человечеству несравненное художественное чудо.

Но кто же он, легендарный народный певец, которого считали слепым и традиционно изображали в виде величественного старца, создатель «Илиады» и «Одиссеи»? О жизни его ничего не известно. Места рождения и погребения спорны. Сама достоверность жизни Гомера отрицалась некоторыми учеными позднейшего времени, а до тех пор — более двух тысяч лет — сомнения на этот счет могли быть только кощунством. Мы вернемся к этому вопросу в специальной главе.

Произведения Гомера называют поэмами, эпическими поэмами, эпопеями. Все это одинаково верно. В них отражена огромная часть, целая глыба народного общегреческого эпоса, выросшего из многочисленных «преданий старины глубокой».

Обе поэмы состоят из одинакового числа песен — по 24 каждая, и это не случайно. Подразделение на песни-главы «Илиады», имевшее место уже в начале поздней античности, послужило образцом и для деления текста «Одиссеи» и имело целью подчеркнуть ее равное значение с «Илиадой».

В «Илиаде» всего 15.790, в «Одиссее» 12.096 стихов. Обе поэмы и распевались, и были записаны гекзаметром — размером, как нельзя более соответствующим духу героического повествования. Гекзаметр — шестистопный стих, в котором ударным является первый слог пяти первых стоп, а неударными — два последующих слога (дактили); в последней, шестой стопе первый слог ударный, второй неударный (трохей). Этот размер был вообще принят в античной поэзии, им написана и «Энеида» Виргиния. И в новейшее время им широко пользовались европейские поэты. Немногие, но прекрасные образцы стихотворений, написанных гекзаметром, оставил нам Пушкин («Рифма», «Юноша, скромно пируй…» и др.).

Размеренное, неторопливое повествование в поэмах Гомера исключает всякую суетливость и перебои ритма. Оно обстоятельно, торжественно-многозначительно, вместе с тем чрезвычайно просто, бесстрастно и образно одновременно, поучительно без навязчивой дидактики, возвышенно без претенциозности. Слушая или читая Гомеровы стихи, мы словно и впрямь слышим ровный мерный голос, речитатив певца — аэда. Недаром древние так любили гекзаметр. Среди них были люди, знавшие наизусть обе поэмы Гомера.

Мы уже рассказывали о содержании «Илиады» и «Одиссеи». В этой книжке речь пойдет главным образом об «Илиаде», так как с Троянской войной она связана непосредственно, подробно рисуя ее дела и дни на протяжении короткого, но насыщенного событиями промежутка времени незадолго до падения Трои. Но не будем упускать из виду и «Одиссею».

Связанные хронологически (в мифологическом времени и времени создания) и сюжетно, «Илиада» и «Одиссея» во многом совершенно несходны. К «Одиссее» приложимо в некотором смысле понятие о жанре приключенческого романа в стихотворной форме. Эта поэма полна экзотики, географической фантастики, увлекает читателя все новыми странами, чудесами, панорамами событий, опасностями, картинами дворцового и народного быта и вызывает в читателе сочувствие к гонимому и многострадальному Одиссею. Картины, рисуемые Гомером в «Одиссее», разнообразны и ярки, они охватывают многолетние странствия и страдания героя поэмы. «Одиссея» была переведена на русский язык В. А. Жуковским по немецкому подстрочнику. Другой перевод, с древнегреческого оригинала, сделал В. В. Вересаев.

Другое дело — «Илиада». В ее сюжетном зерне также судьбы героев, и прежде всего главного (по-видимому, по первоначальному замыслу) героя — Ахиллеса, о чем Гомер предуведомляет своего слушателя, ныне читателя, в самом начале первой песни поэмы. По мере развертывания поэмы в нее все яснее, глубже входит жизнь и судьба противостоящего Ахиллесу троянского вождя Гектора, в отдельных местах и даже отдельных песнях «Илиады» занимающего чуть ли не главное место. С именами Ахиллеса и Гектора сплетаются имена и подвиги других главнейших героев. С троянской стороны они немногочисленны — это Эней, Парис, Главк, с ахейской — многие цари и герои Эллады и островной Эгеиды. Их подвигам, как нетрудно заметить, отдается некоторое предпочтение по сравнению с троянскими вождями. Это предпочтение едва уловимо, но оно имеется и местами, особенно при изображении массовых сцен, несколько ослабляет общий бесстрастный тон эпического повествования.

Если исключить из текста «Илиады» (в ее современном виде) немногие бытовые, лирические, интимные сцены, «краткие биографические очерки», деяния и ссоры богов и богинь, некоторые описательные места, то все остальное в поэме почти буквально напоено кровью. Это сцепы массовых сражений и поединков, полные ужасных подробностей, описаний мучений умирающих, о которых Гомер говорит с суровой и беспощадной прямотой, с почти «протокольной» точностью. Поражает конкретность и лаконизм изображения таких сцен:

Пафос войны, убийств, неистовства, жестокости, одержимость военной страстью пронизывают «Илиаду», придают ей грозное, «медное» звучание, снова и снова, устами и смертных и богов, напоминая о неотвратимости Рока и в то же время бурно, неистово восхваляя безумную храбрость, славу и честь военного подвига, торжество грубой силы, захват «кровавой корысти» — военных трофеев. Обнажение тела убитого врага, совлечение с него доспехов (по существу и форме открытое мародерство), да еще предание тела поруганию разумелись сами собой как если не военные добродетели, то бесспорные военные права. Самый великодушный и благородный герой Троянской войны Гектор, умоляя богов о ниспослании счастья своему сыну — младенцу Астианаксу, просит:

Мы уже говорили, что из всей Троянской войны Гомер взял и воспел ее короткий отрезок — всего 41 день на последнем году осады Троп. Почему все предыдущие девять лет осады не привлекали внимания великого аэда? Почему Гомер ограничился тем, что лишь оглянулся на последние дни Трои — Ил иона в рассказе Одиссея при гостеприимном дворе царя Алкиноя? Смерть Ахиллеса и затем Париса, подготовка и выполнение коварного замысла с деревянным конем, яркость, драматизм кровавых сцеп истребления троянцев, освещенных пламенем горящей Трои, слезы, мольбы побежденных, победные клики ахейцев — все это могло составить не менее грандиозный по объему и великолепный по поэтической силе материал для продолжения «Илиады» пли для другой поэмы. Да, могло, по не составило. И любые догадки, любые домыслы здесь бессильны. Но не подлежит сомнению, что у самого Гомера конец Троянской войны был бы показан с гораздо большей художественной силой, чем это мог сделать спустя двенадцать веков римлянин Виргилий.

По отношению ко всей Троянской войне события, описанные в «Илиаде», — это линии жизни двух главных героев — Ахиллеса и Гектора, заключенные в очень короткий промежуток времени. О том, как жил и что делал второй, Гектор, мы ничего не знаем. В конце поэмы жизнь его обрывается. О жизни Ахиллеса в первые девять лет осады Троп, по существу, также ничего не известно, но из поэмы ясно, что она также вскоре оборвется. В каком же cooтношении находятся эти две «биографии», одна без начала (Гектор), другая без конца (Ахиллес), с планом всей «Илиады»? Поскольку сама эта поэма также лишь отрывок Троянской войны, то эти отношения в сюжетном и художественном плане вполне правомерны.

Здесь обратим внимание еще раз на то, что как сказание о Троянской воине «Илиада» не имеет ил начала, ад конца. Недавно советский ученый и писатель В. Шкловский обратил внимание на то, что большинство величайших произведений мировой литературы не имеют конца, они как бы свободны, готовы для продолжения. Примеры из русской классики: «Евгений Онегин», «Война и мир», «Братья Карамазовы» и многое другое. Такова и «Илиада» Гомера.

То же самое можно увидеть и в «Одиссее». Поэма начинается не каким-либо ярким событием или эпизодом. Нет, Одиссей уже давно, странствуя по свету после гибели Трои, потеряв свой корабль, томится на острове у нимфы Калипсо, силой удерживающей его у себя. Иными словами, «Одиссея» начинается продолжением повествования о странствиях Одиссея. Конец поэмы выглядит на первый взгляд как полное благополучное завершение жизни и страданий царя Итаки: назойливые и бесстыдные женихи его верной жены, Пенелопы, истреблены все до единого, старые слуги рады своему хозяину. Сам Одиссей в объятиях жены, отца и сына, начавшийся было бунт горожан подавлен с помощью богини Афины. Вместе с тем из пророчества известно, что Одиссею предстоят новые испытания и странствия, покуда он не увидит людей

и пока не встретит он путника, который примет весло на плече Одиссея за какую-то лопату. Это место в «Одиссее» не поддается полной расшифровке, можно лишь предположить, что ее герою суждено достичь края ойкумены и обстановки, совершенно чуждой жителю приморско-островной Эллады. И вот только на этом пределе земли Одиссей закончит свои странствия. Теперь в литературе слово «одиссея» употребляется иной раз для обозначения длительных и далеких путешествий вообще.

Вернемся к «Илиаде» в плане некоторых сравнений ее с «Одиссеей». Уже среди древнегреческих ученых господствовало убеждение, что первая составлена раньше второй, но одним и тем же поэтом Гомером. Существенная разница между ними не подчеркивалась, но, будучи очевидной, относилась на счет содержания обеих поэм, действительно очень несходного. Предполагалось еще, что «Илиаду» создал молодой, а «Одиссею» — старый Гомер. При всем том следует помнить, что сличение текстов, выражений, эпитетов, как и выявление каких-то противоречий между обеими поэмами (а такие противоречия действительно существуют) для тех или иных целей, имеет, вообще говоря, смысл только при использовании оригиналов обеих поэм, записанных на древнегреческом языке, да еще, как уверяют ученые-лингвисты, на староионийском диалекте, Мы же имеем дело с переводами «Илиады» и «Одиссеи» на русский язык, сделанными разными людьми и в разное время.

«Илиада» переводилась на русский с древнегреческого трижды: известным поэтом пушкинской поры Н. И. Гнедичем в начале XIX в., менее известным поэтом второй половины XIX в. И. М. Минским (Виленкиным) и писателем В. В. Вересаевым. «Одиссея» переводилась на русский язык, как уже говорилось, дважды: знаменитым учителем и современником А. С. Пушкина В. А. Жуковским с помощью немецкого подстрочника и В. В. Вересаевым с древнегреческого. По поводу первых переводов Н. И. Гнедича и В. А. Жуковского отметим замечание в Словаре Брокгауза и Ефрона: эти переводы хорошие, но устаревшие. Действительно, со времени обоих переводов прошло около полутора столетий, время немалое. Но, задумываясь над замечанием Словаря, нельзя не вспомнить о других художественных переводах, в частности наших русских классиков, переводах столь же далеких от нас по времени, но ни в чем не утративших совершенства. Достаточно назвать только одни «Горные вершины» Гёте в переводе Лермонтова. Ну, а если оригиналам поэм Гомера более двух тысяч лет, не устарели ли они сами и в каком смысле устарели? Думается, что в разбираемом случае более всего устарел отзыв в названном Словаре.

Дело и в том, что Н. И. Гнедич перевел «Илиаду» на русский язык не только размером оригинала, гекзаметром, но и еще допуская старославянские обороты речи, широко принятые в литературном языке докарамзинского периода. Вот примеры:

Или:

Эти многочисленные в «Илиаде» обороты речи и слова «под старину» сообщили «Илиаде» как раз то очарование, тот аромат далекого, былинного прошлого, которые так оцепили современники Гнедича. Ведь и сам Гомер рассказывал о событиях далекого прошлого и подчеркивал это, и ему самому понадобились, как вдохновенному художнику слова, «древние словеси». Сейчас в гомероведении совершенно однозначно решен этот вопрос: язык поэм Гомера был архаичен уже для его времени, выходит, устарел для этого времени (!). Поэтому Минский и Вересаев решили сделать свои переводы современным литературным языком. И сделали. Возможно, для простой популяризации Гомера это было полезно. В школьно-образовательном смысле полезно для знакомства с Гомером. Но не для приближения, скорее наоборот, для удаления от духа оригинала. В смысловом и формальном отношении они, конечно, точны.

Вспомним, наконец, отклик Пушкина на перевод Гнедичем «Илиады»:

В. А. Жуковский, как отмечалось, переводил «Одиссею» с немецкого подстрочника, сделанного школьным учителем Гроссгофом, которого поэт называл «великим эллинистом». При этом Жуковский кое-что знал и по-древнегречески и оригинал «Одиссеи» имел перед собой. В переводе Жуковского также имеются славянизмы, по их меньше, чем у Гнедича, и «Одиссея» нашего великого поэта-романтика читается как-то проще, облегченнее, что зависит также от самого стиха, менее упругого и твердого, чем стих «Илиады». Кажется, что романтически-приподнятый эмоциональный талант и высокая поэтическая индивидуальность Жуковского чем-то помешали ему приблизиться к Гомеру, к его «медным» стихам. Гнедич, всей душой ощущая эту языковую медь, по выражению Пушкина, с Гомером «долго беседовал один», тем самым полнее и глубже погружаясь в поэтическую стихию «Илиады».

Огромным художественными достоинствами отнюдь не ограничивается значение «Илиады» и «Одиссеи». Это памятники глубокой античной старины в прямом смысле слова. Попробуем подойти к ним иначе, чем просто к поэмам.

Перелистайте одну-две песни «Илиады» и обратите внимание на то, что, возможно, раньше не замечали или принимали как должное в общем стихотворном потоке.

Первое — это огромное количество вполне конкретных фактов, предельно насыщающих текст, реальных мотивированных поступков, настроений, описаний самых разнообразных явлений и вещей без всякого мистического, даже просто фантастического тумана. Простота, ясность, даже некоторая скупость описаний и суждений, а в то же время ощущение необходимости, с которой Гомер вводит в поэтический поток своей эпопеи новые лица, новые вещи, новые факты, — необходимости не художественной, а просто жизненной, полуразговорной. Я бы хотел назвать Гомера наивным реалистом. И здесь невольно приходит в голову мысль, что все эти конкретные сцены, положения, описания, факты и вещи не могли, что называется, придумываться и постепенно нанизываться рапсодами в одну поэтическую нить, что происхождение конкретности гомеровых описаний есть сама жизненная конкретность, вплотную примыкающая к исторической достоверности и отражающая ее. Весьма возможно, что если бы каждый последующий народный певец вносил свои «фактические дополнения» в текст песен пли, напротив, что-то из текста выбрасывал, действуя каждый по своему усмотрению, мы не имели бы перед собой те законченные художественные ценности, о которых, имея в виду поэмы Гомера, писал в свое время наш великий критик В. Г. Белинский. Если в течение первых веков I тысячелетия и происходил процесс «совершенствования», «украшения» или «очищения» текстов «Илиады» и «Одиссеи), то он не мог быть произвольным, нарушающим народную традицию, бывшую у древнегреческого народа всемогущей.

Другой вопрос, который мы могли бы задать, скажем, самой «Илиаде»: сколько действующих лиц, первостепенных и второстепенных, в ней выведено? Главных, действительно, не очень много, все они нам более или менее знакомы. А остальные? Сколько поименованных воинов и военных эпизодов, сколько убитых и раненых, названных персонально, сколько имен да еще попутно и биографий воинов и вождей, строго индивидуальных да еще разнесенных по десяткам, а то и по сотням «адресов» — государств, городов, островов, чем-то славных, чем-то достопримечательных! Есть ли все это подлинный, фактический материал, строго привязанный к месту и времени действия и затем, через несколько поколений певцов, в неизменном виде обретший художественную законченную форму в песнях Гомера? Невозможно представить себе ничего другого. Всего правильнее думать, что все эти имена, «адреса», «биографии», связанные со временем осады Трои, точно сохранялись в памяти певцов — аэдов, что к ним относились так же бережно, так же любовно, как это свойственно всему песенному творчеству позднейших времен и новых народов. Действительно, мы смотрим на баянов, бардов, рапсодов, скальдов в той же мере как на исполнителей, так и на хранителей народных преданий. Их первоначальный вид, их отливка в исходную форму — процесс, в котором, по-видимому, еще много неясного. Да и само художественное творчество в целом и общем остается огромной и сложной проблемой современной психофизиологии. По отношению к «Илиаде» (в большей мере, чем к «Одиссее») удивления достойно именно сохранение такого огромного мифологического материала от времени падения Трои или ближайших к нему столетий. Была ли эта память коллективной или индивидуальной, в конце концов все равно, и одаренность создателей Гомеровых поэм, как и их способность к многократному безошибочному их повторению, заключает в себе чудо, одно из главных чудес античного мира, запечатленных не в камне, а в слове.

Мы приходим, таким образом, к выводу, что мифологический и фактический материал (в последнем случае касающийся конкретных фактов и ситуаций) достаточно близки друг другу, хотя самая их расстановка в поэме могла подвергаться существенным изменениям.

Мы, современные люди, принуждены непрерывно пополнять свой мозг, как теперь говорят, все новой информацией: древние, особенно в пору ранней античности, приобретая несравненно медленнее новые знания и навыки, наверное, лучше, чем мы, сохраняли им известное. Мы не можем представить себе «работу» Гомера, выполняемую от начала до конца наизусть. Любой современный военный исторический романист в своей работе должен был бы непрерывно обращаться к литературным источникам и документам, к каталогам и картотекам. Известно, что знаменитый французский писатель Э. Золя заводил на своих героев нечто вроде личных дел. Как поступал Гомер на самом деле, мы никогда не узнаем. «Илиада», как и «Одиссея», — свидетельство просто фантастической эрудиции, не говоря уже о их художественных достоинствах.

Гомер, язычник, верил в своих богов, наверное, не менее твердо, чем Шекспир в ведьм. И фантастическое в «Илиаде» не отделено ничем и никак от реального. Его люди — почти боги, так же как боги — почти люди. Отсюда бесстрастный, но не холодный, какой-то полудетский реализм в описаниях как радостей, так и страданий тех и других. Эти радости и страдания, если можно так выразиться, отвлеченно достоверны, т. е. истинно художественны и, конечно, наблюдены непосредственно в живых людях. Все это — свидетельство конкретного опыта многих певцов или одною певца, слившего в себе опыт многих.

Все, что есть в «Илиаде» конкретного, реального, исторически достоверного, именно так и воспринималось слушателями и читателями Гомера на протяжении многих веков, но только Г. Шлиман, как известно, не просто поверил в существование Трои, но отдал весь свой энтузиазм, глубокую убежденность, необыкновенную энергию и немалый капитал, чтобы доказать это окончательно. Археологические исследования Шлимана и его последователей в Малой Азии, на холме Гиссарлык, увенчались полным успехом.

Вот почему на «Илиаду» Гомера нужно смотреть не только как на эпическую поэму со всем ее художественным блеском и могучей фантазией, но и как на почти научное, историческое повествование, несмотря на смешение в нем реального и нереального, обыкновенного и чудесного.

Если еще вспомнить, что «Илиада» и «Одиссея» Гомера служили источником наслаждения для сотен поколений слушателей и читателей на многих и многих языках, знавших и не знавших язык оригинала, что сотни поколений филологов изучают их как величайшие литературные памятники, а историки и археологи ищут и находят в них первые страницы ранней греческой античности, то нельзя не признать — перед нами поистине неисчерпаемый и нестареющий источник общечеловеческих духовных ценностей.

Читая «Илиаду», трудно и даже невозможно отделаться от впечатления, что Троянская война не столкновение различных, хотя и родственных чем-то друг другу пародов, а некое междоусобие, военные действия одних групп населения против других в рамках одного обширного государства. Не воевали ли таким же образом, осаждая укрепленные замки друг друга, отдельные феодальные правители в пределах, скажем, средневековой одной Франции? В самом деле, между ахейцами и троянцами у Гомера не существует никакой языковой границы, нет разницы в укладе военного и мирного быта, одна археология, т. е. один и тот же уровень материальной и духовной культуры, одни и те же занятия, оружие, орудия и одежды, одни и те же боги. В то же время многие историки думают, что Троянская война отражает собой не столько частное, индивидуальное событие (хотя оно и признается) в колонизации западного побережья Малой Азии эолиицами, фессалийцами, ахейцами или другими народами, населявшими в III–II тысячелетиях до н. э. южную часть Балканского полуострова, сколько обобщенные в поэтических формах многочисленные военные эпизоды, стычки, события всего периода колонизации. Значит, колонизаторы встречались на почве Малой Азии с колонизуемым туземным населением, с аборигенами этой земли.

Где же в «Илиаде» хоть какие-нибудь, пусть только этнографические, особенности защищавших свою страну племен и государств, называемых Гомером? Их нет. Троянцы и ахейцы думают и чувствуют одинаково, живут и воюют одинаково, молятся одним и тем же богам. Единственное, что может быть уловлено в этом смысле в «Илиаде», — некоторые различия во внешности: Елена и Ахиллес, Менелай и Агамемнон светловолосы, братья-троянцы Гектор и Парис черноволосы, чем, возможно, подчеркнуты их племенные различия. Этот мелкий гомеровский штрих трудно прямо соотнести еще с тем предпочтением, которое отдается местами в «Илиаде» организованности, доблести и другим достоинствам ахейцев в ряде военных эпизодов, но он также заслуживает внимания. В чем же дело? Скорее всего, в том, что поэмы Гомера, несомненно содержащие воспоминания о военных схватках при колонизации греками Малой Азии, были созданы как целое значительно позже, когда сложилась почти вся обширная Эгеида и голоса народных певцов стали раздаваться по всем здешним приморским землям, а слово самого Гомера стало явлением панэллинским, общенациональным, в котором художественная героика завоевателей-пришельцев и героика аборигенов Малой Азии, давно воспринявших греческую культуру, слились воедино.

При всем своем богатстве мифологическими сведениями поэмы Гомера не исчерпали всех предании и мифов о Троянской войне, известных, вероятно, другим аэдам, жившим и до и после Гомера. Но о предшественниках его мы просто ничего не знаем, продолжатели же внесли в мифы о Троянской войне много нового. Было ли это новое на самом деле очень старым, но неизвестным Гомеру, пли оно сложилось в послегомеровское время, об этом предоставим судить специалистам но литературе древней античности. Во всяком случае, в послегомеровское время были гораздо подробнее освещены обстоятельства, предшествующие Троянской войне, «биографии» некоторых ее героев, подробности падения Трои и т. д. Вместе с тем сами Гомеровы поэмы оставались, видимо, неприкосновенными. Позднейшие предания, как бы пополняя мифы о Троянской воине, сохраняли «Илиаду» и «Одиссею», что называется, в первоначальной редакции. Таков традиционный взгляд на судьбу Гомеровых поэм в доэллинистический период.

Вслед за Гомером в древнегреческой поэзии появляются новые имена, и первым из них был Гезиод, считавшийся чуть ли не равным Гомеру. Его биография довольно хорошо известна. Жил Гезиод в VIII–VII вв. до н. э., до нашего времени дошли его подлинные произведения, в главном из них — «Теогонии» (родословной богов) многие мифологические сюжеты освещены иначе, чем у Гомера. Другой великий древнегреческий поэт — Пиндар жил в VI–V вв. до н. э. С VI в. начинался расцвет древнегреческой прозы. Таким образом, античная греческая литература задолго до Александра Македонского испытала бурное развитие и обогатилась многочисленными шедеврами. Они не заслонили собой Гомеровы поэмы, по несколько изменили их восприятие. Так, уже в первые века после создания «Илиады» и «Одиссеи» раздались голоса критиков, упрекавших Гомера в некоторых противоречиях и слабости отдельных мест поэм. В числе порицателей Гомера были и великие античные мыслители — Гераклит (VI–V вв. до н. э.), Платон (V–IV), Ксенофонт (V–IV), Эпикур (IV–III). Особенно прославился на этом поприще Зоил, философ и критик, живший в IV–III вв. до н. э., прозванный «бичом Гомера». Его имя стало нарицательным для мелочного придирчивого хулителя поэтов, в таком смысле им пользовался и Пушкин. Зоил указывал, например, на нелепость в самом начале «Илиады», где бог Аполлон, насылая эпидемию («злую язву») на войско ахейцев, начал с истребления таким способом собак и мулов, существ совершенно невинных и, конечно, незаслуживающих божественного гнева. Нападал Зоил и на другие места «Илиады», указывая их логическую несостоятельность. На такие несообразности обращал внимание и философ Платон, но он шел еще дальше, упрекая Гомера в присвоении олимпийским богам человеческих слабостей и пороков и, таким образом, в кощунстве. В рисовавшемся Платоном идеальном государстве Гомеровы поэмы были даже включены в список запрещенных произведении! Вместе с тем, отмечая эти слабости и изъяны Гомеровых поэм, Платон но мог не знать, что они были в основе школьного образования Древней Греции, и должен был признать, что «Гомер воспитал всю Грецию».

Оценку творчества Гомера с художественной стороны дал Аристотель, авторитет которого оставался, как известно, незыблемым и в эпоху Римской империи, и даже в средневековье. Слова Аристотеля: «Языком и богатством мыслей Гомер превзошел всех» — справедливы для всей поздней античности.

Жил ли Гомер когда-то, был ли действительно реальной личностью? И ему ли одному, если он жил и пел свои песни, принадлежат великие труд и честь создания гомеровского эпоса? На эти вопросы нет ответа, с которым согласились бы все историки античной литературы, но споров и догадок на этот счет было столько, что сложилось даже понятие «гомеровский вопрос». Оно существует давным-давно, и, увы, ничто не сулит его полного решения. Певец легендарно-реального и сам легендарно-реальный, Гомер останется таким, возможно, навсегда.

У древних греков реальность Гомера не вызывала никаких сомнений. Нет источников, свидетельствующих, что этот вопрос ими ставился. Напротив, древние писатели указывали на огромную популярность Гомера еще при его жизни. Имя его, как полагают, нарицательное (заложник, слепец), но называлось и подлинное имя — Мелесиген. Ознакомимся несколько более подробно с гомеровским вопросом, разделив его на отдельные частные вопросы. Прежде всего если Гомер вообще жил, то когда?

Геродот, живший в V в. до н. э. и справедливо Именуемый «отцом истории», прямо указывал, что Гомер родился в 1102 г. до н. э., а это значит, как мы увидим ниже, что он сам или его отец могли быть современниками Троянской войны. Казалось бы, что Геродот, отделенный от Гомера всего несколькими веками, мог судить о времени его рождения более основательно, чем последующие исследователи этого вопроса, тем более что многие другие сведения о древнем мире, сообщенные Геродотом, нашли подтверждение в повое время. Но оказалось, что это не совсем так.

Отношение автора к событиям, воспеваемым им в «Илиаде», совершенно определенно говорит о том, что ее создатель жил гораздо позже Троянской войны, иными словами, и сама «Илиада» сложилась позже этой войны, в так называемый послетроянский период. О том, что этот период был достаточно длителен, говорит сама возможность сложения народного эпоса на основании народного песенного творчества. «Илиада» вся насквозь звучит о былом, о далеком былом. Ее героям, смертным людям, приписываются сверхчеловеческие качества. Главным таким качеством, наиболее ценимым древними (а также, как известно, мальчиками подросткового возраста всех времен!), была личная физическая сила. Она была источником власти и авторитета не только смертных героев и царей, но и богов. Вспомним, что сам Зевс расправился врукопашную и со своим отцом, детоубийцей Кроносом, с титанами и гигантами, грозил тем же своей строптивой супруге Гере, обещая наложить на нее свои «необорные руки». Именно по этому признаку «Илиада» ставит современников ниже героев Прошлого. Так, при столкновении в бою с Энеем

Подобным же образом поступают в бою Аякс Старший, Гектор, Эней, поднимающие непомерные тяжести, недоступные «ныне живущим». В еще большей мере временной разрыв между Троянской войной и устоявшимся троянским эпосом следует из того, что возвышенный торжественный слог обеих Гомеровых поэм по законам народного песенного творчества не мог быть приложен к событиям недавнего прошлого, бывшего на глазах еще живых людей. Дело, впрочем, в более важном, чем слог эпопей, — в самом языке, на котором пел Гомер и писали, переписывали их позже. Обе поэмы изложены на древней они пеком диалекте греческого языка, как установили ученые, ставшем архаичным уже во время Гомера. Колонизация ионянами Эгейского побережья Малой Азии, ссылки на цветущие земли и города у самого Гомера относятся ко времени, оставившему Троянскую войну далеко позади. Можно, наверное, предположить, что и создание наших народных былин, скажем, об Илье Муромце, Святогоре, Микуле Селяниновиче и других русских богатырях таким же образом, на несколько столетий, отстояло от времени жизни их вероятных прототипов.

Всем древним миром Гомер был признан ионийцем. По самому распространенному преданию, семь античных городов спорили о праве быть местом рождения Гомера. Эго были города Смирна, Колофон, Хиос (все в Малой Азии), Пилос, Аргос, Итака, Афины (все в южной части Греции), но, по сообщениям древних писателей, городов— спорщиков за право считаться родиной Гомера было гораздо больше семи. Но другим данным, из числа семи городов исключались Итака (к слову сказать, оставшаяся легендарной) и Пилос, которых заменяли Саламин и Родос. Обратим здесь внимание, что уже в глубокой древности числу «7» придавалось совершенно особое значение: семь городов объявляли себя родиной Гомера каждый, семь древнегреческих героев осуществили военный поход против Фив, семь чудес света уже в глубокой древности пользовались особой славой.

В настоящее время считается, что иониец Гомер, певший на древнеионийском наречии древнегреческого языка, был родом из Смирны. Знаменитый древнегреческий поэт Пиндар, живший в VI–V вв. до н. э., уверял, что Гомер — сын реки Мелет, что близ Смирны, и нимфы Крефеиды, и это не единственный случай обожествления Гомера древними. Великий географ древности Страбон, живший в I в. до н. э., указывал на существование в Смирне целого культа Гомера. В одном из так называемых гомеровских гимнов, сложившихся гораздо позже «Илиады» и «Одиссеи», сообщается, что Гомер жил на острове Хиос, также недалеко от Смирны. В одном из древнегреческих сказаний говорилось, что Гомер умер и погребен на небольшом острове Иос близ Феры, в Фессалии. Даже в самом гомеровском эпосе есть интересное место, указывающее на близкое знакомство автора «Илиады» с долиной реки Каистра близ Смирны:

Здесь совершенно явственно звучат воспоминания о месте, к описываемому сражению никакого отношения не имеющем.

Выше уже говорилось о том, что Троянская война относится к началу II тысячелетия до п. э., что в истории Эгеиды троянский период как бы заступил завершение крито-микенского периода. Гомер не живет воспоминаниями об этой войне, подчеркивая, что она относится к далекому прошлому, когда герои-смертные обладали еще сверхчеловеческими способностями. Подобно тому как неизвестный автор «Слова о полку Игореве» подчеркнул, что в своем произведении он употребил «древние словесы», Гомер также использует древнеионийский диалект, при жизни Гомера, как полагают лингвисты, уже не бывший разговорным языком и придававший его поэмам архаично-торжественное звучание. Получается, что составление обеих поэм могло произойти только в начале I тысячелетия до н. э., не раньше, но и не в начале освоения ионийцами новой родины в Малой Азии, а во время уже устоявшегося жизненного уклада ионийского народа на этих прибрежных землях и забвения того, чем же в культурном и вообще в этнографическом отношении от них отличались завоеванные когда-то туземцы. Вспомним еще раз, что у Гомера фактически невозможно найти различий в жизни и культуре ахейцев и троянцев. Они были несомненно, но успели сгладиться. Для этого необходимо было немалое время, и IX век до н. э., кажется, ужо мог породить великого певца. Вместе с тем в гомеровском эпосе есть упоминания о финикийском городе Сидон и сидонских тканях, а этот город был исторически достоверно разрушен ассирийским царем Ассаргадоном в 677 г. до н. э. Возможный интервал жизни Гомера суживается, таким образом, от IX до начала VII в. до н. э. И все же большинство историков античной литературы полагают наиболее вероятными еще более узкие временные рамки жизни Гомера — IX–VIII вв. до н. э. Дальнейшие уточнения вряд ли возможны.

В противовес всему сказанному в гомероведении существуют и иные взгляды. Так, одни из крупнейших советских гомероведов — профессор А. Ф. Лосев пишет: «Время жизни Гомера очень позднее. Общинно-родовой быт многих предшествующих столетии, овеянный в его эпопеях критическим и эстетическим духом зрелой Ионии, показывает скорее всего, что Гомер жил на рубеже VII и VI вв. до н. э. Но… абсолютно утверждать этого нельзя. Поэты, будучи пророками и предтечами, обгоняют свое время и на столетия. Следовательно, Гомер мог жить и в VIII и в IX вв. до н. э. Это в абсолютном смысле». Вместе с тем автор этих слов отмечает, что отнесение Гомера далеко назад вряд ли возможно, так как отражаемый им микенский период греческой предыстории (XV–XIII вв. до н. э.) дан в эпосе в переплетении с культурами Малой Азии, передвигавшимися в XIII и XII вв. и еще не отстоявшимися, как у Гомера, окончательно, их традиции и стандарты не могли так быстро сложиться. И все-таки…

Если допустить, что Гомер жил или дожил до начала VI в., что А. Ф. Лосев считает возможным, т. е. во время, когда уже распространилась письменность, возникает трудность соотнесения Гомера с Гезиодом, называвшимся древними вторым Гомером. Как могло случиться, что второй, живший в таком случае значительно раньше (по крайней мере на одно столетие), не только пользовался прижизненной славой, но и основные этапы жизни его, свидетеля VIII в. до н. э., были хорошо известны современникам, тогда как о позднем Гомере никто ничего не знает, кроме того, что слава его при жизни была очень велика.

С вопросом о том, когда жил Гомер, остающимся без определенного ответа, непосредственно связан вопрос — когда же были созданы «Илиада» и «Одиссея», но, поскольку имя великого певца и названия этих двух поэм нерасторжимы, давным-давно вошел в историко-литературную традицию как нечто целое, обсуждение его по существу своему неправомерно. В конце концов мы судим о Гомере и времени его жизни по этим двум поэмам, и других достоверных данных у нас нет. Обе эпопеи были созданы тогда, когда их создал Гомер, другое дело — вопрос о том, дошли ли они до нас неизменными со времен Гомера.

Здесь мы выходим на так называемый гомеровский вопрос, уже давно поставленный в исторической науке и считающийся по сей день неразрешенным. Его суть — действительное происхождение «Илиады» и «Одиссеи». Ему посвящена огромная литература. Исследователи гомеровского вопроса делятся на три группы, или лагеря. Сторонники первой защищают теории индивидуального творчества обеих поэм, сторонники второй группы видят в этих поэмах создания народного эпоса, а представители третьей стоят на почве синтетических теорий. Эти последние были выдвинуты позже остальных, в конце XIX–XX в., и считаются последним словом гомероведения. Их сторонники считают обе поэмы созданиями, подобно нашим былинам, народного древнегреческого творчества, впоследствии обработанными одним или несколькими гениальными поэтами.

Выше мы назвали Гомера легендарно-реальным и считаем это вовсе не словесной игрой. Прошли тысячелетия, и ничто не в силах разрушить легендарное в самом его имени, так же как ничто, очевидно, не сможет углубить, упрочить реальность его жизни и творчества. Зато поэмы совершенно реальны, и, во всяком случае на первый взгляд, они доступны критическому разбору, анализу, всякого рода сопоставлениям и т. д.

Один из элементов истории гомеровского вопроса заключается в сомнении, высказанном в конце XVIII в. немецкими учеными Ф. Вольфом и Ф. Шлегелем, в том, что «Илиада» и «Одиссея» созданы одним лицом, и притом в законченном виде. Первый из этих авторов указывал, что «Илиада» состоит из разных и самостоятельных песен, второй — что эта поэма — творчество многих народных певцов. Конечно, можно себе представить, что обе эпопеи — это устоявшийся, как бы отполированный веками итог устного народного творчества, имевший вначале одну основу, например в виде изложения гнева Ахиллеса, к которому потом многое было добавлено другими аэдами. Последующие исследователи Гомеровых поэм почти единогласно указывали на их внутреннее единство, говорящее в пользу одного автора. В наше время сообщалось, что предпринятое в Англии текстологическое и стилистическое изучение обеих поэм с помощью компьютеров подтвердило, что автором их было одно лицо. А если Гомер жил и был великим поэтом, почему бы ему было не создать обе поэмы, а если они были созданы одним народным певцом, то почему им не мог быть Гомер? Ставя эти затейливые вопросы, мы словно попадаем в порочный круг и можем топтаться в нем сколько угодно.

Отвечая на вопрос, кто же сочинил «Илиаду» и «Одиссею», профессор Π. Ф. Преображенский очень остроумно пошутил, что, мол, давайте согласимся, что обе поэмы сочинил не Гомер, а другой греческий поэт, которого тоже звали Гомер (!).

Мы уже говорили о том, что и сами поэмы сложились, несомненно, на основе народного песенного творчества еще догомеровского времени, что после Гомера в них вносились изменения и дополнения, не говоря уже о том, что содержание некоторых позднейших мифов на ту же тему, что было у Гомера, существенно менялось, что даже Гектор и Аякс Старший, возможно, введены в «Илиаду» после Гомера, что в первоначальном виде в поэму не входила вообще X песнь («Долония») и т. д. Немецкие и другие критики первой половины прошлого века считали, что «Илиада», например, состоит из частей разновременных и искусственно связанных в одно целое. Указывалось, что построение «Илиады» противоречит нормам поэтической композиции, что было уж и совсем несерьезным обвинением, так как при этом использовались мерки нового времени, прилагаясь к поэтическим, народным, почти стихийным созданиям художественного творчества, сложенным и несомненно отвечавшим духу, потребностям, нормам времени, удаленного от нас на три тысячелетия. Нельзя не вспомнить, что наш великий критик В. Г. Белинский твердо указывал на законченность, на внутреннюю цельность гомеровских поэм.

Как ни авторитетны мнения специалистов-гомероведов, включая античных авторов, о том, что Гектор и Аякс Старший включены были в «Илиаду» значительно позже, войдя, таким образом, уже в послегомеровскую редакцию поэмы, современному читателю согласиться с этим трудно. В самом деле, если изъятие линии Аякса из текста «Илиады», действительно, лишь в малой степени нанесет ему ущерб, то удаление линии Гектора разрушило бы связность и последовательность повествования чуть ли не полностью. «Гнев Ахиллеса» не находил бы выхода или лишился возможности его переноса с оскорбителя — Агамемнона на троянцев. Нельзя не видеть, что Гектор и в самой «Илиаде», и в позднейших поэмах и сказаниях явился воплощением троянского духа и его высоких побуждений (защита родины и своего парода, безумная храбрость, готовность к самопожертвованию) в глазах всей послетроянской Греции, что гомеровскую Трою древние не могли представить себе без главного ее защитника в ореоле славы, что, наконец, троянский героический дух и его носители вошли в национальное самосознание греков как единого народа, в гордость и славу общеэллинской истории.

Можно ли, наконец, полностью исключить, что в догомеровскую устную редакцию «Илиады», состоящую, допустим, из отдельных песен, Гектор и все с ним связанное были внесены самим Гомером? Ведь тогда и сама внутренняя цельность эпопеи, и ее художественная непогрешимость, и последовательность в развитии сюжетной канвы — все это получит полное объяснение в беспредельных возможностях гомеровского гения.

Нельзя, однако, полностью исключить последующее внесение в обе поэмы каких-то изменений и дополнении. Они кажутся неизбежными. Долгое время их распевали устно вдохновенные певцы, наделенные, однако, необыкновенной памятью и бывшие искренними, самоотверженными хранителями преданий старины. Только в VI в. до н. э. по приказу афинского тирана Писистрата была создана специальная комиссия, поэмы были записаны, их тексты получили государственное узаконение и, следовательно, охрану. Впрочем, это не помешало критикам Гомера порицать его поэмы в том пли другом. Об этом говорилось выше.

Очень много внимания рассмотрению и комментариям гомеровых поэм было уделено уже в эпоху эллинизма александрийскими учеными. Особенно много они занимались циклическими поэтами, создания которых иногда приписывались самому Гомеру (например, Гомеровы гимны, известные у нас в переводе В. В. Вересаева). Позднее, впрочем, александрийцы отказались от этого.

Окончательно «Илиада», как и «Одиссея», была разделена на 24 песни античным филологом Зеподотом Эфесским в IV в. н. э., причем этим ученым александрийской школы в первоначальный текст поэмы были внесены произвольные сокращения и редакторские исправления. Позже они были отвергнуты. Неизменным и исключительным авторство Гомера уже в позднеантичное время сохранялось только за «Илиадой» и «Одиссеей». Таким, в частности, было и убеждение на этот счет Аристотеля.

Таково содержание и состояние пресловутого гомеровского вопроса. Как мы видели, его частные стороны переплетены друг с другом таким образом, что практически неотделимы друг от друга, образуя и совместную поддержку, уверенность и демонстрируя слабости и сомнения. В итоге получается впечатление, что гомеровский вопрос как был, так и остается до конца нерешенным, если решение его, как научная задача, уже так необходимо. Нам кажется, что два главных препятствия, подобные стенам «крепкозданной Трои», стоят на этом пути: громадность расстояния от времени создания Гомеровых поэм и все то, что успело за это время к ним прилипнуть, и грандиозность — объем сведений, фактов, имен, — не идущая ни в какое сравнение с эпосами других народов, целое море были и небыли, вымысла и действительности, отделение которых друг от друга в наше время кажется совершенно невозможным.

Гомеровы поэмы и имя их творца настолько давно, глубоко и прочно вошли в наше сознание, их художественная и историческая ценности столь велики, что речь должна идти лишь о сохранении их будущими поколениями в том виде, в каком мы их внаем сегодня и в каком их знали древние еще тысячи лет назад. По отношению к этой абсолютной ценности гомеровского эпоса всякие старые и новые суждения, утверждения и отрицания кажутся лишь рыночными стоимостями.

Так стоит ли в наше время заниматься гомеровским вопросом после всего сказанного? Даже посвятив этому делу всю жизнь, мы вряд ли добились бы заметного успеха. В особенности это касается самого автора Гомеровых поэм, названного нами легендарно-реальным. Стоит ли? В «деловом» отношении ответ безусловно отрицательный. Но, как ни странно, гомеровский вопрос продолжает, несмотря на это, волновать и ученых, и просто любителей Гомера. Это видно прежде всего в трудах наших современных ученых — знатоков Гомера, таких, как Λ. Ф. Лосев, С. И. Радциг, Р. В. Гордезиани, Б. В. Казанский, И. В. Шталь и др. Причина такой особой заинтересованности заключается, по-видимому, в том, что в наше отношение к величайшим художественным ценностям человечества всегда входит не только эстетическое, но и познавательное начало. Наше неравнодушие к ним вырастает не только из доставляемого ими наслаждения, но и из удивления (именно удивления) перед их глубиной, внутренней сложностью и вместе с тем неизъяснимо простотой, перед их, если можно так выразиться, качественной грандиозностью. Они тревожат не только чувства, но неизбежно также и мысли. Поэтому думается, что, интересуясь гомеровским вопросом, мы вовсе не убиваем время. Ибо таким образом мы вновь и вновь переживаем наши впечатления, а сами переживания позволяют глубже и полнее проникнуть в художественную сущность их генератора.

Недавно состоялась дискуссия наших известных критиков и историков литературы, озаглавленная «Спор у подножия великого памятника». В ней, в частности, речь шла о неизвестном авторе «Слова о полку Игореве» и настойчиво высказывалась мысль о бесцельности и даже ненадобности поисков действительного автора. Но, когда мы говорим о гомеровском эпосе, мы также стоим у подножия величайшего, великого из великих памятника духовной культуры человечества. И зная, что ничего не можем прибавить объективного к известному о Гомере и его поэмах, углубимся в субъективную к ним пристрастность, в пленительное сопереживание.

Правомерен ли в паше время, в конце XX в. нашей эры, вопрос, поставленный в названии этой главы? И да и нет. Потому что в наших знаниях на этот счет мифологическая, вымышленная и историческая, достоверная линии переплетены столь тесно и причудливо, что разделить их крайне трудно, а местами просто невозможно. Казалось бы, что древнейшая история Греции, к которой мы относим Троянскую воину, протекала не изолированно от окружающего мира, испытывая его разнообразное воздействие, особенно сильное со стороны ранее возникших государств Восточного Средиземноморья и Ближнего Востока, таких, как Египет, Вавилон, Финикия, Хеттская империя, Палестина. В этих античных государствах высокая общественная организация и культура сложились задолго до того времени, к которому может быть отнесена Троянская война. Соседние страны не могли оставаться безучастными к военным событиям в Троаде, событиям такого масштаба, как они представлены у Гомера, и в их собственной истории какие-то следы Троянской войны должны были сохраниться. А их нет. Осада и разрушение Трои объединенными силами ахейских племен оказываются, таким образом, своего рода «вещью в себе», к ней неоткуда подступиться, а в поэмах Гомера, по-видимому, «озвучена» не только цепь реальных событий, по и отрывки разновременных военных эпизодов, стычек, завоевательных походов, связанных в одно целое фантазией одного или многих народных певцов.

Если от приведенных рассуждений перейти к самим Гомеровым поэмам, их значению и оценкам в литературе и во всей культуре Древней Греции и, наконец, к данным археологии, то никаких сомнений в реальности Троянской войны не останется. В ней, правда, еще очень много неясного, спорного, но главное — разрушение города-крепости, столицы небольшого, но могущественного царства на северо-западе Малой Азии, Трои — Илиона, происшедшее больше чем за тысячу лет до начала новой эры. исторически вполне достоверно.

В чем же заключаются эти неясность, спорность, а вместе с тем и историческая достоверность Троянской войны? Ниже мы увидим, что к достоверности приводят вместе традиция, мифология, археология и многое другое, косвенное.

Каковы прежде всего возможные причины Троянской войны? Как ни красива легенда о похищении Парисом царицы Спарты Елены Аргивской, она не может иметь на самом деле ничего общего с действительностью. Даже если группе малоазиатских пиратов удалось ограбить Спарту и увезти царские сокровища. В Эгейском бассейне с его исключительными удобствами мореплавания и многочисленными поселениями как на островах, так и на материковой суше пиратам незачем было отправляться так далеко. Да если и поверить прекрасной сказке, то все же останутся недопустимые противоречия. Ни зловещий сон Гекубы перед рождением ею Париса, ни тревоги всей царской фамилии но поводу привоза в Трою Елены и неоднократный отказ ее выдачи ахейцам, вначале вступившим в мирные переговоры с Приамом, затем явившимся к стенам Трои со стотысячным войском, ни девятилетняя ее осада и изоляция на Троянской равнине, которую, по свидетельству того же Гомера, ахейцы разграбили далеко вокруг осажденного города, ни наивность троянцев, втащивших в Трою деревянного копя, для чего в стенах крепости пришлось соорудить пролом, ни их беспечность в ночь, когда конь находился уже в Трое, ни многое, многое другое никак не вяжутся с простейшим здравым смыслом даже в рамках мифической наивности и простоты.

Древние находили всем этим несообразностям объяснение в воле богов и стоявшего выше ее Рока, обвив всю легенду великолепными подробностями.

Мы уже говорили в начале этой книжки о твердо установленных историками интенсивных перемещениях народов в пределах Балканского полуострова в «героический» период истории Греции. В конце III — начале II тысячелетия до н. э. теснимые с севера племена, в том числе носившие название ахейцев, начали колонизацию, иными словами, завоевание Восточной Эгеиды, т. е. западного побережья Малой Азии, встретив при этом естественное сопротивление тамошних туземных народов. В Троаде, на берегах современных Дарданелл и южнее их это были фригийцы. Скорее всего, к ним принадлежали и троянцы, но были ли они действительно местными аборигенами или составляли одну из первых греческих колоний, ставшую независимым царством, об этом история пока умалчивает, а Гомер не указывает на какие-то этнографические и идеологические различия тех и других. Троя, начавшая существование в виде значительного поселения, как мы увидим по раскопкам Шлимана и его последователей, еще на границе IV и III тысячелетий до н. э., а во II тысячелетии населенная либо туземцами, либо греческими колонизаторами, либо, наконец, их общими потомками, действительно могла стать к началу Троянской войны тем городом, который описал Гомер.

Но почему же именно он стал центром этой войны, местом осады объединенных ахейских воинств, почему так прославился героизмом обеих воюющих сторон и, как думали древние, особенным вниманием чисто греческих богов? Действительно, это центральный вопрос. Но в нем можно обойтись без Елены и Париса.

Из древнегреческих мифов более ранних, чем мифы гомеровского времени, известно, что и до Трои древние греки совершали далекие плавания. Такими были плавание Тезея, далекие путешествия Персея и Геракла, в особенности же объединенный поход многих героев в Колхиду на корабле «Арго», техническую возможность которого доказал в 1984 г. англичанин Т. Северин, пользуясь аналогичным по описанию и меньшего размера весельно-парусным кораблем. Подавно ахейцы могли достигнуть Троп на многочисленных кораблях. Причиной же их объединенных военных действий, движимых общими побуждениями, было, вероятно, особенно упорное сопротивление Трои продолжающейся колонизации греками Эгейского побережья Малой Азии, богатство и мощь этого города-крепости, более же всего — положение города близ южного берега Геллеспонта (Дарданелл) и близ острова Тенедос, позволявшее троянским владыкам контролировать прохождение судов из Эгейского моря в Эвксинское (Черное), взимать с них пошлину, а при случае захватывать или грабить. Как мы знаем, все это было (да и остается) в порядке вещей и в соответствии с нравами народов, начиная, вероятно, с первых шагов мореплавания.

О проникновении древних греков на берега Черного моря в очень глубокой древности хорошо известно, несомненно (и, возможно, еще раньше похода аргонавтов в Колхиду) существовал оживленный торговый обмен между городами Эгейского бассейна и жителями черноморских побережий. В нашей литературе уже высказывалась мысль о том, что островная и материковая Древняя Греция с ее своеобразными условиями, и особенно большой гористостью земной поверхности, не могла обходиться без привозного хлеба. Ближайшими его экспортерами могли быть прежде всего Египет и берега, особенно северные, Черного моря. Морские черноморские транспорты, а других во времена Трои быть не могло, были неизбежно связаны проходом через Босфор и Геллеспонт. В таких условиях Троя действительно оказывалась хозяином положения, становясь, по-гомеровски, все более великой, крепкозданной, священной.

Если принять приведенную гипотезу, известную в нашем отечественном гомероведении, почти все, если не все становится понятным: создание объединенного союза ахейцев во главе с могущественными Атридами, Спартой и Микенами, упорная и ожесточенная осада города-царства Трои, диктовавшего свою волю, наверное, самыми грубыми средствами, морская торговля Греции с Причерноморьем, а также колонизация последнего и, наконец, тот немеркнувший столетиями ореол славы, который окружает падение, сожжение Трои — Илиона и трагические судьбы почти всех героев «Илиады».

Всем сказанным можно в некоторой степени объяснить грандиозность Троянской войны, как она представлена Гомером. Если бы она была лишь одним из многих и обычных военных событий в процессе колонизации Малоазиатского побережья ахейцами, кончившимся для ахейцев полной военной удачей, и только, Гомеровы поэмы, наверное, не были бы созданы. Впрочем, сама эта грандиозность могла явиться также некоторым преувеличением в духе гомеровского гения, оставаясь при этом в рамках все той же художественной достоверности.

Мало найдется в наше время людей, незнакомых с именем Генриха Шлимана, человека страстной убежденности в реальность Трои и ее героев, необыкновенной энергии, дельца, коммерсанта, великого мечтателя и романтика, которому наука обязана важнейшими открытиями в истории античности. Шлиман поверил Гомеру во всем, кроме богов. Уже немолодым человеком, верный детской мечте и располагая крупным капиталом, он произвел раскопки на месте легендарной Трои, сообразуясь с данными «Илиады», и нашел ее остатки. Шлиман, археолог-дилетант, сделал много ошибок во время раскопок и даже нанес кое в чем непоправимый ущерб памятнику, но все это меркнет перед главным блестящим результатом его неутомимой деятельности — Троя была открыта. Последующие раскопки Шлимана и его сотрудника Дерпфельда в Трое, в Микенах и Тиринфе поразили весь мир своими бесценными открытиями. Шлиману долго не верили, особенно на его родине — в Германии, с ним спорили крупные ученые, и все же энтузиаст-любитель Генрих Шлиман одержал конечную победу. Она заключалась, во-первых, в том, что место, где стояла гомеровская Троя, было найдено по указаниям, имеющимся в самой «Илиаде». Во-вторых, появилась возможность датировки гибели Трои, вещественные остатки которой оказались сравнимыми с другими, ранее изученными материальными культурами Средиземноморья. И наконец, в-третьих, Шлиманом была обнаружена и прочтена важнейшая глава греческой предыстории и доказана возможность новых открытий с помощью изучения мифов и преданий. Вслед за Шлиманом, руководствуясь его принципами, знаменитым археологом Эвансом в последующее время были сделаны исключительно важные находки на Крите.

На Троянской равнине, в холме Гиссарлык, оказалось, по данным Шлимана, семь так называемых культурных слоев, т. е. слоев, содержащих остатки человеческих культур прошлого. В одном из нижних слоев было найдено множество предметов, характеризующих бронзовый век, а также золотые вещи-украшения, остатки массивных стен, что и послужило Шлиману доказательством находки Трои. Найденные им золотые вещи были объявлены «сокровищами царя Приама». Успех Шлимана был огромный, его слава вскоре стала всемирной. А он сам, покончив с раскопками Трои, обратился к раскопкам Микен и Тиринфа, где его также ждал триумф.

Прошли годы, раскопки на холме Гиссарлык продолжались американцем Блегеном и другими, и теперь перед нами уже полный разрез и достаточно надежная хронология мертвых, друг на друге лежащих руин древних городов. Выше других — остатки греко-римского, так называемого Нового, Илиона. Здесь, по сообщению Геродота, Ксеркс принес жертву Афине. Позже Александр Македонский почтил город, да и захватил из него оружие «на счастье», здесь поклонились древним святыням Юлий Цезарь и император Каракалла.

На холме Гиссарлык ниже всех других лежит слой, относящийся еще к каменному веку. Выше — еще несколько слоев, и все они принадлежат к ранней античности. В наше время, через сто лет после Шлимана, они характеризуются следующим разрезом (снизу):

Троя I. Остатки двух жилых домов и часть оборонительных стен с воротами и башнеобразными выступами, с толщиной стен до 11 м. Время — рубеж IV и III тысячелетий до н. э.

Троя II. Раскопана Шлиманом почти полностью. Считалась им гомеровской Троей. Следы искусственного разрушения и большого пожара. Время — рубеж III и II тысячелетий до н. э. Допускается, что город был разрушен хеттами, сильная империя которых находилась к востоку от Троады.

Троя III и IV. Остатки небольших кратковременных поселений.

Троя V. Найденные остатки свидетельствуют о некотором возрождении города.

Троя VI. Культурные остатки этого слоя, по Дерпфельду, продолжавшему дело Шлимана, это и есть гомеровская Троя. Они очень детально изучены американцем К. Блегеном с сотрудниками. Оборонительные стены этого города построены из очень хорошо отесанных каменных плит. Город имел четверо ворот. За пределами стен найден некрополь (кладбище), умершие здесь сжигались. Обилие керамики, т. е. остатков посуды, ее форм и орнаментов (один из наиболее надежных методов при археологических датировках) при ее сопоставлении с керамикой из других мест Эгейского бассейна пока-зало, что эта Троя существовала в начале второй половины II тысячелетия до н. э. и погибла, причем не от пожара, а от сильнейшего землетрясения.

Троя VII Американскими археологами разделен на нижний (слои) слои VΙΙ-a и верхний. Здесь, по данным этих археологов, и лежит гомеровская Троя. Этот город был построен на развалинах Троп VI и погиб от пожара в XII в. до и. э.

Археологический материал из слоев VI и VII превосходно сопоставляется с культурными остатками микенского периода, отраженного и в описаниях Гомера и отлично изученного историками как конец «героического периода» в истории Эгейского бассейна.

Слои VIII (теперь их насчитывается еще больше) заключают и IX остатки раннегреческих, эллинистических (начиная с III в. до н. э.) и римских городов.

Дает ли весь этот материал возможность точно судить о соответствии гомеровских описании с археологическими и другими историческими данными? Все ли здесь хорошо согласуется? К сожалению, не все и не совсем.

Прежде всего культурные остатки из слоев Троя I — Троя V оказались принадлежащими, как говорят археологи, к «ранней бронзе», т. е. к ранним стадиям бронзового века. В то же время весь текст «Илиады» определенно указывает на соответствие событий Троянской войны позднему бронзовому веку. Словом «медь» в поэме переполнены художественные сравнения, эпитеты, метафоры, не говоря уже об описаниях оружия, орудий, домашней утвари, украшений и т. д. Кстати, отметим, что о бронзе, как о сплаве меди и олова, греки времен Троянской войны, по-видимому, не знали, а медью (греч. «халькос») называли выплавки из медных руд, всегда содержащих примеси других металлов. Местами в гекзаметрах Гомера мелькает слово «железо», и этому металлу воздаются должные хвалы. В частности, ворота подземного мира считались изготовленными из железа. Таким образом, перед нами явственные признаки приближающегося железного века, или, как теперь говорят, железной революции в истории человеческой культуры. Значит, действительно гомеровская Троя не может лежать в первых пяти слоях, хотя они и носят условно ее имя.

Троя VI, по Дерпфельду гомеровская, хорошо укрепленный и богатый город-крепость с мощными стенами и Четырьмя воротами, действительно лучше всего удовлетворяет описаниям «Илиады». Но имеется два основных Возражения; в развалинах этого города нет следов военных действии и громадного пожарища, но есть явные следы сильного землетрясения. В то же время Троя VII, построенная на развалинах Трои VI, более бедная, но явно наследовавшая традиции предыдущей, погибла от пожара, связанного с военными действиями. Получается, что в одном прав Дерпфельд, в другом — Блеген. Вместе с тем Троя VII-а лежит прямо на развалинах Трои VI, обе они относятся к поздней бронзе и, несомненно, близки по времени.

Имеется много, так сказать, абсолютных датировок Троянской войны, и среди самых первых — указание Геродота на гибель этого города в первые (по современному летосчислению) века II тысячелетия до н. э. Античные писатели датируют Троянскую войну между 1336 и 1134 гг. до н. э. По заключению александрийских ученых, Троя была разрушена в 1184 г. до н. э. В более общем виде, как начало II тысячелетия, эта античная традиция в датировке Троянской войны сохранялась до конца XIX в. н. э., до открытий Шлимана. Теперь известно, что микенский период в истории Древней Греции (выше мы отмечали, что этот период «вещественно» документирован во всем Восточном Средиземноморье) тянулся примерно с середины II тысячелетия до н. э. в течение нескольких столетий. «Илиада» описывает события, происходившие в Троаде в самом конце микенского периода. По этим и другим данным получается, что Троя VI была разрушена землетрясением около 1300 г. до н. э., а так как Троя VII была отстроена прямо на ее развалинах, то концы с концами приблизительно сходятся.

Новейшие исследования, подключившие к «гомеровскому вопросу» исторические сведения по истории Хеттской империи, соседней с Троадой, некоторые данные по истории Египта того времени вместе с продолжающимся все более глубоким изучением археологии всего Средиземноморья показывают, что Троянская война имела место в промежутке времени приблизительно от 1265 до приблизительно 1230 г. до н. э., что совпадает с указанием Геродота, подкрепляя и в этом отношении славу «отца истории».

Интересно обратить внимание еще на одно обстоятельство. По «Илиаде», Троянской войне предшествовали события, бывшие на Троянской равнине, сменявшие друг друга в течение долгого времени. Всех троянцев Гомер называет дарданидами по имени общего родоначальника их царей Дардана, сына самого Зевса. Он основатель дардании. Трои тогда еще не было, и местные народы или в предгорьях Иды. Сын Дардана Эрифоний стал богатейшим из смертных, по долинам у него паслись три тысячи коней. Эрифоний, своими табунами напоминавший скорее не скиптроносца-царя, а хана-кочевника, стал отцом «властелина могучего» Троса, который и явился основателем Трои — Илиона и ее эпонимом. У Троса было три сына — Ил, Ассарак и прекраснейший из смертных Ганимед, взятый заживо на Олимп виночерпием Зевса и награжденный бессмертием. Ил стал отцом самого могущественного из троянских царей Лаомедона, при котором Троя достигла высшего расцвета и особого покровительства богов. Сам Посейдон принимал участие, как мы помним, в возведении мощных каменных стен Трои. Зевс подарил Лаомедону необыкновенных коней. Троя стала столицей богатейшего царства. Лаомедон был отцом Тифона, Приама, Клития, Лампа. Его правление было, однако, омрачено необдуманным обещанием подарить или продать своих знаменитых коней Гераклу. Оскорбленный последующим отказом Лаомедона от этого подарка, Геракл явился в Трою на шести кораблях и разгромил город. О сожжении его в мифе не упоминается. Лаомедону наследовал Приам, который уже в старости, будучи царем Трои — Илиона, стал свидетелем Троянской войны и погиб, по поздней версии, от руки сына Ахиллеса Неоптолема.

Такова, по Гомеру, история Трои, рассказанная в древ-пей традиции — в последовательности имен и судеб царей, королей, фараонов и других владык.

Но вот что интересно. Если сравнить сказанное в «Илиаде» с фактами, полученными при раскопках на холме Гиссарлык на месте, указанном Гомером и подтвержденном Шлиманом, то выходит, что в обоих случаях Троянская война имела длительную предысторию. Ведь первые поселения городского типа принадлежат к концу III тысячелетия до н. э. (первоначальной «шлимовской» Трое). Троя VI, гомеровская Троя Дарпфельда, богатый город, разрушенный землетрясением, отлично «вписывается» в город Лаомедона, разгромленный, но не сожженный (!) разгневанным Гераклом или Посейдоном, «земли колебателем», т. е. богом, ведающим землетрясениями. Наконец, Троя VII-а, по Блегену гомеровская, оказывается Троей Приама. Ее остатки, правда, не соответствуют величию, описанному в «Илиаде», по зато опа действительно погибла от пожара и военных действий.

Во всем оказанием остается противоречие данных раскопок и текста «Илиады»: богатство и могущество Троп Лаомедона и сравнительная бедность Трои Приама. Современные знатоки Гомера и Троянской войны решают этот вопрос достаточно просто. Троя — Илион, как бы фокус многочисленных мифов, знаменитейший своей трагической судьбой многих, ставших во времена Гомера общенациональных героев, была разрушена полностью и, как хвалились ахейцы, навсегда. Разгром и сожжение Трои — финальный эпизод длительной борьбы ахейцев — завоевателей в этой части Троады, а сама Троя Приама — ближайшая наследница славы, богатства, могущества Трои Лаомедона. Слава второй, выросшая из традиции, перешла на первую. Они как бы слились вместе. И в устах народных певцов высочайшего класса, хранителей старины, но не простых «устных летописцев», а создателей художественных обобщений и поучительных «истин), связанных с деяниями богов и подвигами героев-царей, сложилось, как полагают, в основном еще в догомеровское время, то великое легендарно-реальное, что мы и называем гомеровским эпосом.

В любом географическом атласе мира на карте современной Турции, в северо-западном углу Малой Азии, можно увидеть мелкую надпись: «Троя», присвоенную маленькому треугольнику, образованному тремя точками. Этил знаком на картах мелкого масштаба принято обозначать развалины древних городов. Здесь, у самого пролива Дарданеллы на выходе в Эгейское море, к юго-западу от турецкого городка Чанкалле и недалеко от правого берега реки Малый Мендерес, стоял великий город древности, а ныне лежит то немногое, что от него сохранилось. Три тысячи лет пронеслись над Троей со времени ее гибели. Древние греки хорошо знали и почитали это место, от них не отставали и древние римляне. Затем Троя погрузилась в туман легенд. И только сто с небольшим лот назад Троя была открыта заново и теперь уже навсегда Гомеровские разрушители Трои, ахейцы, надеялись начисто смести ее с лица земли. О том, что Троя никогда не будет восстановлена, заявлял чуть ли не клятвенно главнокомандующий микенский царь Агамемнон. Отсюда, возможно, сомнения даже древних греков — можно ли найти хотя бы точное место древней Трои. Но, как полагают, уже в конце VIII — начале VII в. до н. э., почти сразу но следам Гомера в Троаде был построен так называемый Новый Илион. Так как гомеровская Троя называлась еще Илионом (сама «Илиада» происходит от этого названия), то строители нового города не могли как-то не соотносить места обоих городов. И хотя Геродот и Страбон считали, что Новый Илион не имеет ничего общего с гомеровским, это был также богатый, процветающий город. Вместе с тем древние не могли отказаться от очарования легенд, и Новый Илион так или иначе считали отдаленным потомком и, так сказать, наместником древнего. Напомним еще раз, что персидский царь Ксеркс, воюя с греками, посетил равнину Трои, обратил внимание на «замок Приама» и принес там жертвы. Вниманием, дарами, жертвами почтил здешнее святилище и Александр Македонский, считавший себя потомком Ахиллеса. В последующее время Новый Илион продолжал возвышаться, в нем был построен великолепный храм Афины. II только начиная с IV в. н. э. Новый Илион более по упоминается историками и писателями. Да и к самой Трое — Илиону и Троянской войне в последующие столетия, включая, пожалуй, и эпоху Возрождения, большого интереса не проявлялось, хотя Гомеровы поэмы и различные связанные с ними мифологические сюжеты не забывались. Удалившись в глубину тысячелетий, Троя— Илион, казалось, навсегда скрылась в их тумане.

В XIX столетии были отдельные попытки отыскать развалины Трои — Илиона, по сип ни к чему не привели. Наконец, явился Шлиман. О нем мы уже рассказывали. Человек, по словам писателя К. Керама, прошедший всю жизнь дорогой детской мечты и осуществивший эту мечту с таким успехом и избытком!

Как мы помним, Шлиман, прибыв на Троянскую равнину и отбросив предположение, что Троя стояла на месте турецкой деревни Бунарбаши, воспользовался в своих поисках тремя главными ориентирами, взятыми прямо из текста «Илиады». Во-первых, от возвышающегося над равниной холма Гиссарлык до берега моря было около 5 км — расстояние, которое ахейцы могли ежедневно легко преодолевать и, даже подступая к стенам Трои, видеть свои корабли и свой лагерь. Во-вторых, лично предпринятый Шлиманом обход холма Гиссарлык составил около 5 км в длину. Такое расстояние в пылу жестокой и, по Гомеру, богами санкционированной боевой схватки могли трижды покрыть преследуемый Гектор и преследующий его Ахиллес во время их бега вокруг стен Троп, В-третьих, с холма Гиссарлык была видна вершина горы Иды, о которой так много говорится в «Илиаде» как о любимом Зевсом пункте отдыха и наблюдения за сражениями под Троей.

Гиссарлык, а в свое время Троя, расположен очень удачно в тылу наклонной к морю равнины. Центральное место древнего города, занятое святилищем, возвышалось над всей окружающей местностью.

Среди эпитетов Трои преобладают «крепкозданная», «крепкостенная», «священная», «великая», «высокая»), «холмистая». В последнем случае, по-видимому, подразумевается первоначально неровная, холмистая местность, которая в ходе времен постепенно выравнивалась культурными слоями, т. е. все новыми и новыми искусственными накоплениями, из которых новейшие ныне образуют плоскую, платообразную верхнюю часть холма.

По понятиям гомеровских времен, Троя — Илион имела значительные размеры и, возвышаясь над Троянской равниной, несомненно, представляла внушительное зрелище. Она была не только царской резиденцией, по и военной крепостью, цитаделью и главнейшим в Троаде религиозным центром, состоявшим из храма Афины, где хранился оберегающий город Палладион и находились храмы других богов, среди них алтарь Зевса — последнее прибежище царя Приама, убитого здесь при взятии Трои.

Город-крепость с храмовыми и дворцовыми постройками отделялся, вероятно, мощными стенами от самого города, также обнесенного степами с башнями и воротами. Гомер повествует более всего о Скейских воротах и примыкавшей к ним Илионской башне великой. Они были обращены на запад, служили главным выходом из города на поле боя и для возвращения в город:

По данным раскопок, от главных ворот Трои VI внутрь города вела поднимающаяся вверх дорога, мощенная крупными плитами.

В другом месте Илиады:

Таким образом, речь идет о нескольких воротах. Одни из них Геродот называл Дар донскими, и они, видимо, были обращены в сторону города Дардана.

Вернемся к размерам Трои. Мы только что упоминали о том, что Шлиман обошел холм Гиссарлык по его подошве и убедился, что длина его периметра не противоречит данным «Илиады». Скейские ворота и бывшая рядом «великая Илионская башня», где сидели и чувствовали себя в безопасности старейшины Трои, несомненно, обозначали границу города, но не границу бывшего внутри его замка (Пергама). Отсюда некоторая неясность в принадлежности стен — к городу или к замку-кремлю, нацело устраняемая вышеприведенной цитатой.

Но продолжим наши рассуждения. Шлиман и в рассматриваемом вопросе (окончательно решенном его собственными и последующими раскопками) в самом начале своих работ неуклонно следовал за текстом «Илиады». По Гомеру, Гектор остался в конце поэмы один за стеной Трои и, преследуемый Ахиллесом и Афиной, трижды обежал Трою вокруг, прежде чем встретился со своими убийцами лицом к лицу, а обход Шлиманом холма Гиссарлык составил в длину 5 км. Отсюда легко подсчитать, что при допущении круглой формы Трои в плане ее диаметр равнялся бы 1600 м, что не противоречит представлению об «обширной Трое». За ее стенами скрывалось по меньшей мере, если верить Гомеру, 10 тыс. воинов, а также их семьи и какое-то число прочего люда.

Раскопки Трои выявили, что внутренняя часть города в плане представляла собой неправильный овал с поперечниками 175 и 190 м и мощными степами.

Есть в «Илиаде» место, в котором Андромаха, провожая своего мужа, Гектора, на поле боя, советует ему особенно оберегать один пункт за стенами Трои, у смоковницы:

Здесь речь идет не о слабости в этом месте стен, а об удобном по условиям рельефа подходе к ним. Сопоставить эти данные с современным рельефом вокруг холма Гиссарлык и данными раскопок, по-видимому, нет возможности, но и здесь конкретность сообщения Андромахи, как и во многих других стихах «Илиады», не оставляет сомнений в своей достоверности, и такое «слабое» место у Трои было.

В «Илиаде» нередки упоминания о красивой планировке города, о его пышности и богатстве, но в свете совершенно правомерных сопоставлений археологических материалов из шестого и седьмого слоев Гиссарлыка все это должно относиться не столько к Трое Приама, сколько к Трое Лаомедона. Выло ли все это поэтической вольностью Гомера, или непреднамеренной ошибкой, или, наконец, просто сложившейся уже традицией, в настоящее время не имеет, конечно, особого значения.

Степы древней Трои, как все крепостные сооружения и древних, и более новых времен, были окружены глубоким рвом, которому в «Илиаде» не уделяется, впрочем, особого внимания.

Читая «Илиаду», мы встречаем столь же часто название «Троя», сколько и название «Илион». Последнее, судя по наименованию позднейшего города Нового Илиона, в послегомеровское время древние греки предпочитали. Но если названия «Илион», «Илиада» особенно прочно вошли в традицию, то об Илионской войне почти не упоминается. Она остается Троянской. Мы помним, кстати, что слово «Троя» происходит от имени основателя Трои — Троса, бывшего прадедом Приама, а «Илион» — от имени Ила, деда Приама, о могиле которого несколько раз сообщает Гомер, в частности описывая поездку троянского царя в стан ахейцев за телом Гектора.

Культовые, жилые здания и укрепительные сооружения, т. е. все постройки, рассчитанные на долговременное существование, строились во времена Трои из камня и глины. Цемент в ту пору не был известен. Глина лепилась в виде необожженного кирпича, типичного древнейшего (начиная с Шумера!) строительного материала народов южных стран, которым они широко пользуются и в наше время (так называемый саман). В постройках из этого материала зданий древней Трои использовалась также деревянная основа — балки, стропила. Что касается циклопических стен, окружавших троянский Пергам, во всяком случае, с северо-запада, где они и были найдены еще в начале раскопок, то происхождение их так же загадочно, как сооружение других циклопических стен, найденных в развалинах древних городов не только в Восточном Средиземноморье, но и в Центральной и Южной Америке. Странно, что о технологии строительства этих удивительных сооружений ни в Греции и на всем Ближнем Востоке, ни в Египте (имеются в виду пирамиды), ни в Перу (город-святилище Макчу-пикчу) не сохранилось никаких сведений, что и доныне ведет к разным полуфантастическим предположениям. Сооружение части троянских стен из громадных каменных глыб приписывалось Посейдону и в троянское время казалось совершенно естественным.

У Гомера в «Илиаде» мы, к сожалению, не находим почти никаких сведений о внешнем виде и внутренней планировке жилых помещений, вместо описаний даются обычно лишь похвальные эпитеты. По отдельным отрывкам из поэмы, данным раскопок и сравнению с жилыми зданиями в развалинах других древних городов Эгейского бассейна, например на Крите, и, наконец, по гомеровской «Одиссее» можно заключить, что искусство домостроения в Трое стояло очень высоко. В самой «Илиаде» мы находим указание, что дом Париса находившийся (как и царский дворец Приама, и дом Гектора) в пределах замка-кремля, отличался пышностью:

Учитывая «обстоятельства» жизни Париса в то время, можно догадаться, что все это соответствовало не только положению его как царского сына, по и репутации среди троян Елены Аргивской, похищенной из Микен и жившей в его доме.

Несколько слов мы находим в «Илиаде» и о царском «прекрасном» дворце Приама. Эти слова отнесены

Напомним, что, по признанию самого Приама, он имел пятьдесят сыновей, из них девятнадцать от одной матери — Гекубы. Только один из них, предатель Гелен, перешедший к ахейцам, пережил Троянскую войну. Дочерей у Приама было двенадцать, из них самые известные Кассандра, пророчица, «златой Афродите подобная», миловиднейшая Лаодика и младшая, Поликсена.

Из последней приведенной здесь цитаты явствует, что отесывание и совершенная подгонка друг к другу каменных плит были своего рода мерой строительного искусства. Ссылка на зодчих, строивших дом для Париса, может, очевидно, указывать на наличие в троянские и даже дотроянские времена настоящей строительной профессии. Раскопки на Крите, в Микенах, Тиринфе и других местах это полностью подтверждают.

В раннеантичной истории Древней Греции войны как массовые враждебные действия, требовавшие каких-то форм военной организации, были обычным явлением. Нашествия, завоевания, оттеснения одних племен другими составили целую эпоху переселений не только на земле современного Балканского полуострова, но и во всем Эгейском бассейне. Об этом мы уже рассказывали. Указывалась одна бросающаяся в глаза особенность в перемещении племен и пародов: они двигались преимущественно с севера на юг по суше и с запада на восток через Эгейское море на берега Малой Азии.

При изобилии суши, изрезанной морскими заливами и проливами, и множестве островов среди теплого моря здесь рано развилось мореплавание и судостроение, основы которых, как полагают, были заимствованы у финикиян· Процветало, конечно, и военное мореплавание. Миф о походе большой группы греческих героев на корабле «Арго» в Эвксинское море, к берегам Колхиды, рассказывает об одном из первых подобных эпизодов. Неважно, предпринимался ли поход аргонавтов, «техническая» реальность которого недавно доказана английской экспедицией, с целью завоевания и колонизации заморских земель или только как плавание пиратов, он был объединенным военно-морским предприятием. Большинства аргонавтов, по Гомеру, к началу Троянской войны уже не было в живых, но у ахейцев скопился некоторый опыт далеких морских путешествий. И особенно важно то, что завоевание и разрушение Трои было, да и то с большим трудом, осуществлено лишь объединенными силами многих городов и племен под общим командованием царя Микен — экономического, культурного и политического центра, возникшего еще до Трои Приама и процветавшего при Трое Лаомедона.

Шлиман поверил Гомеру и нашел Трою, посвятив этому всю свою жизнь. Попробуем, читатель, и мы довериться Гомеру и представить себе Троянскую войну такой, как это следует из самих песен «Илиады».

Объединение ахейских воинств в карательно-завоевательный или ставивший перед собой и другие цели военный разноплеменный союз, как он изображен Гомером, не покажется фантастичным, если вспомнить об общей заинтересованности ахейцев, теснимых дорянами, в колонизации Малой Азии п(или) в уничтожении господства Трои над северными проливами, ведущими в Причерноморье. Об этом речь шла выше. Нет, похищения троянцем Парисом спартанки Елены для этого не требовалось. Тем не менее оба они могли быть и реальными личностями, например первый — в качестве троянского царевича, особенно отличившегося захватом торговых кораблей в Геллеспонте, а вторая — как женщина редкой красоты, с которой могли быть связаны и дворцовые интриги, и настоящие злодейства.

Интересно, что сама греческая мифология шла как бы на выручку версии о похищении Елены как единственной причины Троянской войны и об оправдании тем самым огромного военного объединения ахейцев. В позднейших мифах говорилось, что все 80 женихов Елены были связаны общей клятвой, данной «номинальному» отцу Елены царю Тиндарею, и в силу этого не могли уклониться от похода на Трою. По Гомеру, военно-политическое ядро ахейского объединения составляли самые могущественные и многонаселенные царства, прежде всего Микенское, принадлежавшее «пространно-властительному пастырю народов» Агамемнону. II все же само объединение и согласие других греческих владык участвовать в походе шло с трудом, и этим объясняется не по-мифически долгий, десятилетний срок подготовки Троянской войны.

А вот и другие «мифические данные». Хитроумней Одиссеи, зная наперед, что из войны ничего хорошего не получится, вначале старался уклониться от нее, симулируя помешательство. Главнейшего героя ахейцев Ахилле, сама его мать, Фетида, пыталась скрыть в женской одежде среди дочерей царя Ликомеда, и только необузданный военный пыл заставил и его плыть к Трое во главе войска мирмидонян. По словам самого Ахиллеса, он не питал никакой личной вражды к троянцам и был в общем равнодушен к оскорблению чести Менелая. Таким образом, троянские мифы сами свидетельствуют о больших трудностях создания союза ахейских племен и в какой-то мере объясняют длительность срока подготовки самою похода.

Реальность крупного объединения ахейцев в вой-то против Трои почти документирована во II песне «Илиады». И если все это было на самом деле не так, гомеровский эпос не мог бы сложиться с такими широтой и охватом, не стал бы общеэллинским эпосом.

Историки считают, что в микенскую эпоху у греков еще не существовали регулярные армии, в необходимых случаях набирались наемники из числа свободных граждан греческих полисов и деревень, которых привлекали, при совокупных действиях многих воинов, относительно легкие разбой и грабеж. В таких условиях вряд ли могла существовать, да еще и действовать под общим командованием армия ахейцев, численность которой приводится в самой «Илиаде». Так, во II песне приведен знаменитый «каталог ахейских кораблей» — число судов, приплывших под Трою из разных мест Греции, с указанием числа воинов в них и имен вождей. Нетрудно подсчитать, что общее число ахейцев под Троей превосходило 100 тыс., а число кораблей — одну тысячу. Такие цифры малоправдоподобны, и довериться Гомеру, по-видимому полностью нельзя, по несомненно, что войско ахейцев было огромное. Кроме каких-то общих задач ахейцев, о которых говорилось выше, на это указывают твердая определенность, категоричность топа стихов в соответствующем месте поэмы. Да и сама немеркнущая веками слава Троянской войны в истории и культуре всей Древней Греции не допускает мысли, что эта война была только одним из рядовых эпизодов насильственной колонизации Малой Азии, что своим величием она обязана исключительно гению Гомера.

Через десять лет после похищения Елены Парисом объединенный ахейский флот, собравшийся в Авлидской гавани (оттуда же начинали свой поход аргонавты), приходит к берегам Геллеспонта, и после неудачных переговоров с троянцами ахейцы начали осаду Трои. Их огромен лагерь располагался на самом берегу, у вытащенных на сушу судов. Отсюда Троя была на виду, до нее было не более 6 км.

Население окрестных городов Троады и ближайших к ней земель, встревоженное высадкой против Трои огромной по тем временам армии ахейцев, принуждено было так или иначе включиться в ее защиту. Первым был царь Кикн, пытавшийся даже помешать ахейцам сойти с кораблей и тут же убитый (разумеется, Ахиллесом). Из «Илиады» следует, что малоазиатские союзники Трои пришли ей на помощь неодновременно, вынужденные к этому, вероятно, начавшимся сразу разбоем ахейцев. Ведь их было множество, натуральным хозяйством они обзавестись и не могли и не хотели, не затем они приплыли сюда. Хотя, по Гомеру, ахейские вожди ни в чем не терпели недостатка и приносили богам богатые жертвы, обеспечение воинов питанием было постоянной и трудной проблемой, решавшейся вокруг Трои «огнем и мечем». Так, царь города Дардана Эней некоторое время предпочитал не вмешиваться в дела троянцев и включился в защиту Трои, лишь когда на его пажити и луга в предгорьях Иды вторгся тот же Ахиллес и бывшему тогда безоружным Энею пришлось спасаться бегством. Так, в самом конце осады Трои на ее сторону встали амазонки во главе с царицей Пентеселеей и даже живший за тридевять земель в Эфиопии сын богини Эос Мемнон (оба были убиты Ахиллесом).

Численно ахейцы превосходили троянцев в десять раз, но твердыня Трои оставалась неприступной. Союзники троянцев, судя по Гомеру, численно не уравновешивали ахейцев, но также входили в объединенную оборонительную силу. Об этом говорит Гомер:

Нигде в «Илиаде» не сказано о числе, так сказать, «иногородних», союзных Трое ее защитников. Но в конце VIIΙ песни в возвышенно-поэтических выражениях говорится о ночлеге всего троянского войска перед наступлением на ахейцев, когда в поле пылала тысяча огней и перед каждым огнищем отдыхало пятьдесят воинов, всего, следовательно, 50 тыс. Если здесь поверить Гомеру, то на каждого одного троянца приходилось четверо союзников, всего же защитников Трои было и в этом случае меньше, чем осаждающих, в два раза. По сравнению с приводимым в деловом тоне в начале «Илиады» каталогом ахейских кораблей и воинов в этом месте поэмы зрелище троянских ночлегов уподобляется звездному небу. Здесь налицо поэтическое преувеличение, исключающее возможность расчета числа воинов.

Кроме подавляющего большинства воинов, ахейцы имели в своих рядах знаменитейших греческих героев, и в «Илиаде» не раз говорится о том, что с ними с троянской стороны никто не мог сравниться, даже Гектор. Тем не менее осада почти безнадежно затянулась. Ахейцы не решались на открытый приступ. Время шло.

«Илиада» описывает несколько случаев, когда противоборствующие армии все же выстраиваются за стенами Трои друг против друга, описывает и массовые сцены рукопашного боя с их ужасными подробностями — убийствами, страданиями, потоками крови. Из этих описаний выясняется, что организованный воинский строй уже широко применялся, каждое подразделение при подготовке и в ходе боя занимало указанное ему место. Умудренный опытом долгой жизни Нестор, царь пилосский, советует главнокомандующему ахейцев;

В этих словах отчетливо проглядывает родовой подход, свойственный в то время пока еще общинно-родовому общественному строю, только начавшему в Древней Греции переходить в строй рабовладельческий, когда старейшины родов, превращаясь в царьков и царей (басилеев), были не царями в позднейшем смысле, а военными вождями своих родов, а их сыновья, т. е. принцы или царевичи, оставались до поры до времени простыми пастухами своих стад. Ни одним словом Гомер не упоминает об участии рабов в составе военных подразделений под Троей. Каждый сражающийся имел право на присвоение себе одежда и оружия убитого врага.

Но вернемся к нашему рассказу. Еще на подходе своего громадного флота к берегу Троады ахейцы увидели возвышающуюся над прибрежной равниной величественную крепость Трои с мощной наружной стеной, башнями и воротами. Положенно главных ворот вместе с «великой Илионской башней» было явно рассчитано на встречу врагов, появляющихся со стороны Геллеспонта, а также на быструю высылку войск к кораблям или для захвата мимо плывущих чужеземных судов. Кораблей у троянцев не могло не быть, Гомер о них прямо упоминает и даже называет строившего их корабельного мастера. Троянские корабли были, без сомнения, уничтожены ахейцами в самом начале осады Трои, если только их не удалось отправить в какую-либо далекую гавань. И если верить не гомеровской, а позднейшей версии, то на одном из них с отрядом спасшихся троянцев Эней навсегда покинул Малую Азию для берегов новой отчизны — Италии.

Исходя из данных «Илиады», мы с известной долей вероятности можем себе представить, точнее, вообразить лагерь огромного ахейского войска с круглогодичным проживанием в нем массы людей. Пусть не тысяча, но хотя бы сотни ахейских кораблей требовали постоянного внимания: стоянка ни на якорях, ни на катках не спасала их от быстрого разрушения. При отсутствии гавани вообще остается непонятным, как ахейцы сохраняли свои корабли. В «Илиаде» они жалуются на плохое состояние их корпусов и оснастки под воздействием времени. Еще бы! Без постоянной охраны и ремонта в течение десяти лет от ахейского флота вообще не осталось бы ничего, здесь требовалась постоянная забота благосклонных к ахейцам богов!

Если каждый корабль занимал, стоя на воде или на суше, полосу только в 10 м, то, по расчету Гомера, общая длина корабельного строя вдоль берега должна была составить не менее 10 км и оперативная связь между крайними частями корабельного ряда была весьма трудной. Но помиримся с этим, допустив, что кораблей было на самом деле меньше, а их состояние оставалось предметом постоянной заботы ахейцев. Лагерь ахейцев на суше был растянут на большое расстояние вдоль берега и в таком виде не просто функционировать как мирное поселение Пусть даже большой массы людей, а действовать в военно-наступательных условиях при полном их отрыве от своих домов и семей в течение ряда лет мог с большим Трудом. Поистине странное зрелище представлял собой лагерь ахейцев! Ведь им пришлось делить землю не просто подушно, но и в соответствии с интересами каждого «землячества», племени, колена, это следует прямо из «Илиады». Несомненно, что общий, по-видимому, или общепонятный язык облегчал связь между ними или их вождями, но при большой скученности ахейцев тот же язык в бытовом отношении не мог быть всегда действительно «общим» и не приводить к эпизодическим ссорам и стычкам. Жили они, надо полагать, в землянках, шалашах, палатках, на кораблях, как приходилось. В перерывах между прямыми попытками овладеть Троей толпы воинов от скуки и в поисках пропитания слонялись, бесчинствуя, по всей Троянской равнине.

Как следует из диалогов героев «Илиады», особенно из угроз Ахиллеса, но самому лагерю ахейцев бродили во множестве бездомные собаки, при случае пожиравшие трупы убитых. Тем же занимались хищные птицы. При большой плотности населения лагеря антисанитария, надо думать, была ужасающей. Героика эпоса отвлекала его создателей от всей этой «прозы», по было, несомненно, так. Из-за значительной удаленности от лагеря лесистых гор Иды доставка леса для приготовления пищи была сложной и трудоемкой. Для сожжения трупов (принятого в то время способа погребения) леса требовалось очень много (вспомним похороны Патрокла), и его не могло хватить для всех павших воинов при индивидуальном захоронении. Возможно, что при погребении простых воинов ритуал несколько упрощался, но каким образом? В обстановке общей антисанитарии лагеря оставалось, очевидно, целиком положиться на четвероногих и крылатых санитаров, как-то справлявшихся с постоянной угрозой отравления воды и воздуха. Морской берег с его волновым прибоем и постоянными ветрами в той или иной мере спасал положение. По ведь какие массы людей жили на таком берегу! Здравый смысл свидетельствует, что насланная Аполлоном на ахейцев «злая язва», о чем говорится в начале I песни «Илиады», была просто эпидемией какой-то болезни, охватившей и домашних животных, и людей.

Снабжение ахейского воинства продовольствием составляло особую проблему. Гомер ее почти не касается, но как ахейцы могли держаться в полном отрыве от своих баз почти десять лет? Использовать корабли для регулярного плавания и привоза продуктов из своих метрополий они, конечно, не могли. Оставалось пиратствовать на море, в Геллеспонте и соседних бассейнах, или разбойничать на суше. Ведь, собственно говоря, вся масса рядовых ахейцев и явилась сюда для этого!

Если продолжать верить «Илиаде» (следуя Шлиману, мы не можем поступать иначе), то ахейцы имели и боевых лошадей, и крупный рогатый скот, коз, овец, свиней, волов и мулов в достаточном количестве, так же как и достаточно пастбищ на самой Троянской равнине, захваченных, надо думать, сразу по прибытии в Троаду. Они могли пасти свои стада и табуны на месте, близ лагеря, но трудно себе представить, чтобы этим и довольствовались. Нет, ахейцы опустошали, конечно, доступные соседние земли, убивая их мужское население и детей, захватывая женщин, забирая скот и лошадей. И в этом отношении, по Гомеру, на первом месте стоял Ахиллес со своей дружиной. Можем ли мы представить, какому опустошению подверглась вся Троада за десять лет осады Трои? И каким образом все это время могло осуществляться воспроизводство пищевых ресурсов?

Мы знаем из «Илиады», что все основные продукты, т. е. мясо, хлеб, вино, постоянно поставлялись к столу царей и героев, привозили их морем. А как же простое воинство? В нем определенно не было ни сторонников вегетарианского стола, ни сторонников умеренности в пище и питье. И нам кажется, читатель, что все эти, казалось бы, насущные в реальной жизни вопросы стояли просто в стороне от интересов и вдохновения Гомера. Для объяснения условий жизни героев героической поэмы ничего другого, дополнительного не требовалось, а «толпа» должна была существовать возле героев как придется.

Еще в худшем положении, нежели ахейцы, находились троянцы. Запертые в своем «крепкозданном» городе и не имея обеспеченного от нападения врагов тыла, троянцы, хотя и уступали ахейцам в десять раз по численности воинов, зато имели семьи в стенах той же Трои, всю массу женщин и детей, простых городских жителей. Вдобавок (и на этот вопрос «Илиада» не дает никакого ответа) внутри городских стен должна была находиться какая-то часть их союзников. Какая часть от ⅘ всех союзников Трои? Мы знаем достоверно одного из союзников — Энея и его дружину, но их было гораздо больше, а вместить всех Троя не могла. Где же были их лагери, Как они противостояли ахейцам вне городских стен? Ведь о том, что Троя находилась в настоящей блокаде, прямо говорится в «Илиаде», в том ее месте, где царь Приам Упрашивает Ахиллеса отказаться на 12 дней от всяких военных действий, чтобы троянцы могли привезти с гор Иды достаточно леса для сожжения тела Гектора. Осажденные лишь с большим трудом могли общаться с соседними районами Троады. Осада Трои при подобных условиях не могла затянуться на целое десятилетне, ее защитники скоро погибли бы от голода.

Итак, спустившись с олимпийских высот на реальную почву и помня, что осада столь сильной крепости, как Троя, не могла не быть продолжительной и в нее в самом деле были вовлечены немалые воинства с обеих сторон, можно утверждать, что ахейцы могли несколько лет подряд не снимать с Трои осаду только при условии грабежа и разорения всей Троады, троянцы же держались помощью своих союзников извне, как ни трудны и опасны были связи между ними.

Десятилетняя продолжительность осады Трои, как видим, маловероятна. Троя была разрушена гораздо раньше, и наиболее вероятно, что ее судьба была решена самой блокадой.

Таким образом, оказывается, что доверяться Гомеру во всем, и прежде всего в количественной стороне Троянской войны, т. е. в численности ахейцев и продолжительности осады, мы не можем. Но даже у Гомера подобные преувеличения глубоко символичны, так как завоевание ахейцами Малоазиатского побережья Эгейского моря продолжалось на самом деле не одно столетие и за это время в него было вовлечено множество ахейцев.

Вернемся к самой осаде Трои. Мощные стены, до 10 м по низу, местами циклопической кладки, во многом объясняют ее безуспешность для ахейцев в течение ряда лет. Дело и в том, что ахейцы не знали стенобитных машин, как и машин метательных, не имели массы рабов, гонимых надсмотрщиками прямо к крепостным стенам, где они могли бы невзирая на потери ставить лестницы или лезть вверх по неровностям каменной кладки. Видимо, они еще не умели пользоваться зажигательными стрелами. Не знали и искусства подземных подходов и подкопов. Обо всем этом у Гомера нет ни слова. Деревянный конь, с помощью которого Троя была наконец взята, явился своего рода засадой — древнейшим, известным и диким животным, приемом обеспечить себе победу.

Раньше уже упоминалось об определенном порядке построения войск. В «Илиаде» указывается еще и какой-то особый способ наступательного построения, применявшийся осаждающими, — «ахейская башня». Группировка воинов в фаланги, т. е. в сомкнутые воинские ряды, соблюдалась, вероятно, в начале боя обязательно.

Из «Илиады» следует, что ахейцы, опасаясь перед лицом контратак со стороны троянцев за свои корабли, в одну ночь воздвигли оборонительную стену с башнями, воротами и наружным рвом, усаженным по низу кольями, возмущенный этим строительством бог морей Посейдон (помните, ему приписывалось возведение стен Трои) подучил соизволение Зевса разметать по окончании Троянской войны и сбросить в море все эти ахейские фортификации. Здесь все представляется фантазией, особенно сроки сооружения и способ уничтожения громадного оборонительного вала. Как бы ни гневался Посейдон, за три тысячи лет, прошедших с троянских времен, в современном рельефе былой Троады следы такого вала в какой-то степени все-таки сохранились бы и были бы выявлены современной аэрофотосъемкой.

В прямом смысле военные действия, по «Илиаде», мало походили на столкновения «в лоб» больших масс людей, как это было, например, на Руси при Куликовской и Полтавской битвах, более напоминая длительную позиционную перестрелку в битве при Бородине. Естественно, Гомера в первую очередь занимали индивидуальные военные успехи отдельных героев, демонстрация их личной (как правило, обеспеченной охраной бога или богини!) храбрости и силы — более всего или даже единственно необходимого и вождю, и рядовому воину. Впрочем, в поэме подчеркивается также важность искусства индивидуального боя. Гектор говорит:

Несомненно, что бой на земле и бой с колесницы требовали неодинаковых навыков. Не менее трудным, чем владение оружием, было владение щитом, тяжесть которого часто отмечается в поэме.

Оружие, как и многое другое, у ахейцев и троянцев было одинаковым. Гомер и в этом отношении не видит Разницы между пришельцами и туземцами. Что уж говорить об оружии, если весь быт, правы, религиозные воззрения и культы у них не отличались друг от друга. Об этом мы будем еще говорить.

Оружие было медным, точнее, бронзовым, характера зуя позднебронзовый век с его высокоразвитой техникой изготовления разнообразнейших предметов из этого материала. На первом месте по значению в наступательном бою ставились копья с медным наконечником, или «жалом», укреплявшимся у богатых воинов золотым кольцом, и ясеневым древком, что позволяло Гомеру говорить о копье как об «убийственном ясени». У самых сильных героев копья достигали И локтей (футов) в длину. Изображения у древних греков Афины Паллады показывают, что копью придавалось особое значение. «Копьеборец», «копьеметец», «копьеносец» — одни из самых похвальных воинских эпитетов в «Илиаде».

Дротики, также «медножалые», отличались от копий, видимо, только размерами. Особое значение у Гомера, как и вообще в греческой мифологии, имели луки и стрелы. Они были в обиходе, а то и числились необходимыми атрибутами самих богов, таких, как брат и сестра Аполлон и Артемида. Постоянный эпитет Аполлона «сребролукий», «луком звенящий». Помните, знаменитая статуя Аполлона Бельведерского изображает бога стреляющим из лука. Из числа героев «Илиады» отличными лучниками назывались Филоктет, Пандар, Парис, Одиссей, а из раннего поколения героев — Геракл.

Бронзовые мечи, «тяжкие», «среброгвоздные», предназначенные для рукопашного боя с близкого расстояния, пускались в ход главным образом в случае потери копья. Упоминаются в «Илиаде» и пращи, и целые отряды воинов, ими вооруженные, а также булавы.

Классическое величие и красота оружия древних греков в «Илиаде» не вполне гармонируют с использованием воинами (правда, в крайних случаях) обычных, на земле лежащих диких камней. Ряд поединков наиболее знаменитых героев «Илиады» заканчивается швырянием камней друг в друга. Было ли это для них вершиной боевого азарта, или (пофантазируем!) в них еще не совсем погасли инстинкты каменного века и пещерного быта, от которого Троянская война и на самом деле была отделена всего двумя-тремя тысячами лет? Гомер (и вслед за ним Гнедич) называет камни в руках рассвирепевших героев «огромнотяжкими», «черными», «жестокозубристыми», «межевыми», «жерновыми», непосильными для ныне живущих людей. Ими пользуется, не стыдясь, и сама богиня Афина в знаменитой, совершенно «очеловеченной» своими эмоциями и грубыми перебранками битве богов (песнь XX).

Средства личной защиты воинов в описаниях Гомера — те самые, которые мы видим в вазовой живописи, на фресках, в скульптурах Древней Греции. По-видимому, они, как и оружие, были доведены до некоторых стандартов еще в дотроянское время. Из «Илиады» и «Одиссеи» видно, что искусство их изготовления ценилось очень высоко, сами же доспехи и оружие составляли гордость и славу их обладателя. Большое внимание уделялось художественной отделке, о чем особенно подробно и вдохновенно повествуется при описании изготовления олимпийским кузнецом Гефестом нового щита для Ахиллеса.

Основой для изготовления брони были полотно, кожа, шкуры, на которые нашивались медные и оловянные пластинки. Те же материалы шли на изготовление шлемов. Из кож упоминаются воловьи, козьи, львиные, леопардовые, волчьи, даже хорьи. Медь употреблялась для защитных пластин, блях, наружных покрышек щитов, основу которых составляли воловьи кожи — от пяти до семи слоев. Чеканные доспехи готовились из меди, украшались оловом, серебром и золотом. В «Илиаде» упоминаются даже золотые доспехи троянского героя Главка. Медные шлемы, как и чеканные из меди доспехи, составляли предметы роскоши. Постоянный эпитет Гектора «шлемоблещущий» показывает, что далеко не все троянцы могли иметь такие шлемы. Украшения шлемов в виде конской гривы символизировали устрашающую силу их обладателей. Поножи, или наколенники, готовились по форме ног из сплошной меди или олова и не были, вероятно, в обиходе простых воинов. Вообще ни о какой военной «форме» для времен Троянской войны не может быть и речи. Каждый вождь, царь, властитель одевал или помогал одеться и вооружиться своей дружине в соответствии с его возможностями и намерениями.

В боевые колесницы запрягались только кобылицы, искусство управления ими высоко ценилось. Владение колесницей с конной упряжкой было доступно только высшей военной знати и поэтому, в соответствии с психологией древних греков, переносилось ими и на богов. Неизменно в солнечной колеснице совершал свой путь Гелиос. Состязания на колесницах (излюбленный древними вид спортивных, праздничных или ритуальных игр) проходят, как мы знаем, через всю греко-римскую античность. О них немало сказано и в мифах Троянского цикла.

Очень много Гомер говорит о храбрости своих героев как о главной черте мужественности, но, отдавая должное своему стихийному реализму, не делает из нее абсолюта. Неразумная храбрость решительно осуждается, так же как стремление избежать опасности в любом ее виде считается естественной чертой каждого. Высоко ценится способность преодоления страха, если обстоятельства, его вызвавшие, не являются решающими. Так, Парис после упреков Гектора преодолевает страх и решается на поединок с Менелаем. Так, Гектор, обежав трижды вокруг Трои, преследуемый Ахиллесом, готов наконец принять бой, сознавая, сколь малы его шансы на победу. Так ведут себя и ахейские герои, скрываясь во чреве деревянного коня, не совсем уверенные в успехе всего коварного предприятия. Одиссей рассказывает об этом призраку Ахиллеса:

Иначе, отлично от прочих стоит у Гомера храбрость Ахиллеса, которой он превосходит всех ахейцев. Он знает, что находится под охраной богов и неуязвим до некоторого, судьбой определенного, но неизвестного ему часа.

В той же связи в троянском эпосе обращает на себя внимание похвальный эпитет «быстроногий», прилагаемый ко многим героям, в особенности же к Аяксу Младшему и к самому Ахиллесу. Что это, только ли физическое преимущество перед другими, столь ценимое в спортивных состязаниях? Думается, не только. Дело и в том, чтобы избежать опасности, но в этом случае преимущество над другими в скорости бега также излишне для Ахиллеса. Ему нет нужды убегать от опасности, а в состязаниях он как будто не участвовал раньше и не участвует теперь. Быстроногий Ахиллес! — этим Гомер подчеркивает как бы совершенство героя во всех отношениях, но в «Илиаде» сам Ахиллес находит возможным иронизировать над Энеем, застигнутым без оружия мирмидонским вооруженным царем в его владениях на горах Иды и спасшимся только бегством.

Читая «Илиаду», мы замечаем, что убийство врага и ограбление его тела не мыслятся одно без другого, и это относится в равной степени как к рядовому воину, воюющему исключительно с надеждой на какое-то обогащение, так и к царю-герою, ни в каком случае не пренебрегающему «кровавой корыстью». Роль этих «материальных стимулов» воинской доблести показана Гомером во всей своей наивной простоте, она как-то особенно резко бросается в глаза рядом с ужасами кровавых картин боя. Обнажение тела убитого, преследовало, однако, не только цель ограбления, но также и поругания. Ахиллес, сорвав доспехи с тела убитого им Гектора, позволяет своим воинам подходить по одному и пронзать его копьем, да еще «острить» — как, мол, теперь это просто! За этим поруганием следует, как мы помним, и другое — волочение по земле тела Гектора, привязанного за ноги к колеснице Ахиллеса. А в другом месте «Илиады» речь идет о замысле самого Гектора, только что убившего Патрокла и обнажившего его тело, отрубить мертвому голову и бросить на съедение собакам. Иными словами, два противоположных человеческих характера, Ахиллес и Гектор, смотрят на плоды военной победы одинаковым образом. В знаменитой сцепе прощания Гектора с Андромахой этот обычай утвержден Гомером как бы еще от противного. Рассказывая Гектору об убийстве Ахиллесом ее отца, киликийского царя Гетиона, Андромаха словно воздает должное особому великодушию Ахиллеса: он не обнажил тела Гетиона и повелел похоронить его вместе с оружием. Вершина благородства и бескорыстия!

Совлечение с тела и присвоение одежды, доспехов и оружия павшего противника во времена Трои было обычным, так сказать, вполне законным способом античного «приобретательства». Оно служило еще возвышению, славе, гордости каждого воина, на нем лежал отблеск риска, смертельной опасности, свойственной рукопашному бою. Такое отношение, само собой разумеется, распространялось на любые военные трофеи, включая домашний скот, лошадей, пленниц. В описании спортивных состязаний в честь памяти Патрокла рассказывается, чем и за что Ахиллес награждал победителей. То было исключительно дорогое Имущество, утварь, оружие, орудия, награбленные в недавно разоренных городах Троады, а также пленницы. Герои-цари с радостью принимали награды. И в этом слушатель Гомера тоже должен был, надо думать, чувствовать, кроме щедрости, еще и глубину скорби, высоту Дружеских чувств, благородство и великодушие Ахиллеса.

Разрушение и разграбление городов, образцом чего явилась в конце концов сама Троя, сопровождалось массовым насилием женщин, о чем не один раз говорит сам Гомер, поголовным истреблением (есть, правда, упоминание о продаже в рабство) мужчин. Женщины становились пленницами — домашними работницами либо наложницами победителей, по существу рабынями. Дети их истреблялись еще в момент пленения. Вот какими словами жалуется Приам на будущее Трои:

На войне как на войне, говорили римляне. Но описание войны, воинских нравов и обычаев при всех художественных украшениях и в то же время в совершенно обнаженной правде звучит у Гомера как осуждение. В нем в соответствии с духом древнего эллина больше покорности, чем протеста, больше отчаяния, чем надежды.

Гомеровский эпос далеко не беспристрастен по отношению к двум воюющим сторонам. В нем порой в едва уловимом виде просвечивают односторонние симпатии. В целом голос Гомера гремят во славу ахейского оружия. В особенности это хорошо видно в отдельных военных эпизодах. Так, при сближении двух воюющих сторон троянцы идут с криком и гамом, как бы подбадривая себя, в то время как

В боевых схватках почти неизменный перевес имеют те же аргивяне или ахейцы. Во множестве отдельных эпизодов битвы жертвами оказываются именно троянцы или их союзники. Их страдания, раны, другие ужасные подробности, сообщаемые в поэме с почти «протокольной·) точностью и лаконизмом, оставляют впечатление, что только защитников Трои бьют, и бьют всегда. Еще явственнее военный перевес ахейцев виден в «Илиаде» в поединках героев. Схватки Париса с Менелаем, Гектора с Аяксом, Диомеда с Энеем, Ахиллеса с Энеем и многие другие почти неизменно заканчиваются поражением троянцев, которые избегают смерти лишь с помощью сострадающих им богов.

Но и этого Гомеру недостаточно. В описании «битвы богов», участники которой полностью теряют олимпийское величие, поборница ахейцев Афина одним ударом камня одолевает покровителя троянцев неистового бога войны Арея, предстающего в этом эпизоде как слабенький мальчик. Благоволение владыки богов Зевса к троянцам систематически разбивается о стену интриг и коварств, совершаемых Герой и Афиной. Воля Зевса полностью реализуется только по просьбе Фетиды для отомщения за оскорбление Агамемноном сильнейшего героя ахейцев Ахиллеса. Вникая в текст «Илиады», можно найти еще множество косвенных свидетельств предпочтительного отношения Гомера к завоевателям, а не к защитникам Трои. Но если все было именно так и в каждой военной схватке первые оказывались победителями, а вторые — побежденными, то почему же осада Трои длилась почти десять лет, да и осталась бы безуспешной, если бы не коварство Афины и Одиссея («Троянский конь!») и мстительность Геры, не признанной когда-то Парисом «прекраснейшей»?

Надо признать, что симпатии Гомера скрыты обычно глубоко в ткани поэмы и не бросаются в глаза. Подобным же образом Гомер стремится пройти мимо варварства любимца богов Ахиллеса, хотя все-таки вынужден отметить его «недостойный» замысел по отношению к телу Гектора, неистовую жестокость — убийство троянских юношей, приносимых в жертву при похоронах Патрокла.

Чем объяснить такую местами скрытую, но все же достаточно ясную позицию Гомера? Иониец, возможно, потомок колонизаторов Малоазиатского побережья Эгеиды, свидетель возникновения и расцвета знаменитейших городов Смирны, Колофона, Эфеса, один из отцов высокой ионийской культуры, он был, конечно, смертным человеком с чувством родины и глубокой связью со своим народом, почти наверное со своими слабостями, более или менее любимыми героями прошлого, но прежде всего величайшим художником, в творчестве которого, воплотившем в себе творчество многих народных певцов, личное, человеческое по могло быть совсем заглушено медным гулом давно минувшей Троянской войны.

Великие памятники древности «Илиада» и «Одиссея» позволяют довольно ясно представить себе жизнь людей троянской эпохи, причем как царей и героев (как мы видели, всегда знатного, а то и божественного происхождения), так и простых людей. Нужно только иметь в виду что Гомер не находил разницы ни в материальной культуре, ни в образе мыслей, обычаях, религиозных представлениях ахейцев-завоевателей и осаждаемых ими троянцев. Об этом, впрочем, уже говорилось. По Гомеру получается, что ахейцы и троянцы — племена одного греческого народа, люди одного языка, носители общей культуры, вступившие в войну из-за внутренних, так сказать династических, раздоров.

Жизнь царей и жизнь простых людей, по существу, еще мало отличались друг от друга среди эллинов, еще сохранялись остатки первобытного «демократизма», «престижность» в современном понимании была им совершенно чужда. Вместе с тем неравномерное накопление материальных ценностей создавало пропасть между народной массой и царями-вождями. Начавшийся упадок общинно-родового строя, выделение военной аристократии и появление частной собственности уже во времена Трои привели к резкому имущественному неравенству.

Если в пору Троянской войны общинно-родовой социальный строй держался все же еще крепко во всем Эгейском бассейне, то и признаки рабовладельческого строя были налицо. Своего рода питательной средой возникающего рабовладения были, конечно, войны, в которых побежденные несли невосполнимый урон — мужская часть их населения истреблялась, какая-то ее доля могла спастись только бегством. Лишь в одном месте Гомер указывает, что часть пленных продавалась «на далекие — острова». Зато все женщины, становясь пленницами, домашними работницами, превращались по существу в рабынь и вели жалкую жизнь в неустанном труде и унижении.

Положение женщины в греческом обществе времен Трои вообще было подчиненным, все домашние дела и тяготы лежали на ней, она вела неустанный надзор за остальными «женами домашними», воспитывала детей, всячески угождала главе семьи — мужу. Весь уклад семейкой жизни был патриархальным. В этом отношении типична изображенная в «Илиаде» семья патриарха-царя Приама — звено закрепившейся наследственной власти, где родители, сыновья, дочери, невестки живут одним домом. Только двое старших сыновей, Гектор и Парис, живут поблизости в своих домах. Они готовы к принятию по старшинству царской власти от отца, уже глубокого старца.

Наследование царской власти старшим сыном базилевса, если он оставался жив, было непреложным законом. Об этом совершенно определенно сказано в «Илиаде» устами Энея, который перед началом поединка с Ахиллесом рассказывает ему родословную царей Дардании. Мы уже говорили о ней выше. Но вот что здесь интересно. В начавшемся затем поединке с Ахиллесом Энея спасает, казалось бы, от верной смерти Посейдон, скрывая его полным мраком, и поступает так, будучи недоброжелателем троянцев, потому, что по пророчеству, по воле Рока Энею суждено стать в будущем троянским царем. Эней, один из потомков Дардана и царского сына Анхиза, а не Приама, мог стать, что называется, на законных основаниях царем Трои, поскольку при ее взятии все Приамиды должны погибнуть. У Гомера, таким образом, в этом нет противоречия.

В чем же заключались источники самого существования древних греков троянского времени, какими были средства их жизни? Уже в дотроянское время они не только знали земледелие, но именно ему были обязаны созданием долговременных поселений-городов и самих средств их защиты от посягательств врагов, т. е. долговременных и надежных укреплений. Так возникли по всему Эгейскому бассейну города-государства, полисы, которых наши современные историки насчитывают более тысячи, выросшие из первобытно-родовых общин на основе земледелия и ставшие, разумеется, военно-политическими центрами, маленькими царствами. Вот таким государством-полисом и была Троя, небольшое, но могущественное царство, обеспечившее свою независимость и, вероятно, особое военно-политическое значение по всей Троаде не только воинственностью своего народа, но и «крепкостенностью» города, столь часто подчеркиваемой в «Илиаде».

На своих полях греки троянских времен, да и более ранних, выращивали пшеницу, ячмень. В «Одиссее» упоминается и рожь. Хлеб почти неизменно фигурирует в гомеровских пиршествах, но легко заметить, что не в виде основного и любимого продукта питания. Зерном подкармливались и царские боевые кони, хотя, видимо, лишь в особых случаях. Большее значение имели садоводство и виноградарство, поставлявшие оливковое масло и вино. Яблоки, груши, гранаты и смоквы, т. е. инжир, также успешно культивировались. О цитрусовых у Гомера нет упоминаний, хотя «золотые яблоки Гесперид», которые добывал с великим трудом Геракл на крайнем западе ойкумены или которыми отвлекал Гиппомен преследующую его с копьем в руках и испытывавшую таким образом своих женихов царевну Аталанту, бросая их по одному под ноги «разборчивой невесте», это были, по общему мнению, апельсины.

Труд земледельца-арендатора был очень тяжел. Удобные земли во времена Трои уже были захвачены «сильными мира» или принадлежали еще общинам, выдававшим пахарям небольшие временные наделы. Говоря о своей доле повелителя умерших, тень Ахиллеса жалуется Одиссею:

Худшего в земной жизни Ахиллес не мог себе представить!

Из земледельческих продуктов некоторые имели культовое значение. Такова была, например, ячменная мука, которую Гомер называет даже священной. Она использовалась при жертвоприношении.

Все, что мы знаем о природе современной Греции и по описаниям древних, говорит о том, что и при общинном, а затем и при частном землевладении хлебопашество (технически стоявшее на достаточно высоком уровне) не могло быть основой экономики древнегреческого общества. Скудные почвы и гористый рельеф отнюдь не благоприятствовали этому, но зато садоводство и особенно виноградарство были поставлены на широкую ногу. Виноделие, своими корнями уходящее в далекое дотроянское прошлое, вероятно, было одной из главных статей во внешнеторговых связях Греции с соседними стропами Средиземноморья. Вместе с тем недостаток Выращиваемого на месте зерна неминуемо требовал его ввоза из окраин Эгеиды и отдаленных земель. Такими были Египет и Причерноморье. Таков был, вероятно, один из главных стимулов оживленного торгового мореплавания и распространения раннегреческих колоний в пределы Малой Азии, Приазовья и Причерноморья, Италии и даже Испании.

Рыболовство при исключительно благоприятных для этого природных условиях древней Эллады было, без сомнения, постоянным занятием жителей прибрежных поселений, но, конечно, не могло играть большую роль в торговле с далекими странами.

Совсем иначе следует расценивать роль скотоводства. Читая «Илиаду», чувствуешь себя гораздо более в обществе скотоводов, чем земледельцев. Таковы нравы, таковы отпоил синя, привычки, вкусы и обычаи людей троянских времен. Кажется даже, что все эти люди в недалеком прошлом — настоящие скотоводы-кочевники, все благополучие, как и неблагополучие, которых зависело от размеров стад к табунов, от величины и состояния пастбищ, лугов, выпасов. С одинаковой силой скотоводческий быт и уклад, несмотря на оседлый образ жизни людей, выступают и в «Илиаде» и в «Одиссее». И все это при бедности материковой и островной суши не только удобными землями для хлебопашества, но и пастбищами. Можно ли видеть во всем этом пережиток первых шагов обзаведения первобытного человека хозяйством — одомашниванием диких животных ка месте, в самой Элладе, или это своею рода наследство далеких предков древних греков, пришельцев из Восточной Европы, бывших еще кочевниками, или еще что-то другое — сказать трудно. Гомер отдает должное и тому и другому типу хозяйства древних, но обращает внимание своих героев главным образом на скотоводческие нужды.

В речах гомеровских героев неизменно звучат мотивы благосостояния, основанные на обилии меди и множестве стад. Греки разводили коров, коз, овец, свиней и лошадей, использовали на работах мулов, лошаков, волов. Главной мерой богатства и гордости царей были тельцы, т. е. крупный рогатый скот. Гористый рельеф и преимущественно кустарниковый покров на склонах благоприятствовали разведению коз, но вместе с тем интенсивное Козоводство вело к быстрому обеднению растительного покрова.

О тельцах (быках) речь заходит у Гомера каждый раз, когда совершается крупное жертвоприношение богам, когда готовится большое пиршество или говорится о богатствах какого-нибудь владыки. Иначе не могли смотреть на эти вещи, по мнению древних греков, и их наделенные человеческими чертами боги. Если царские сыновья, например Анхиз, Парис, были обычными пастухами, то не чуждался подобной работы и бог Аполлон. Так, по велению Зевса ему пришлось некоторое время пасти стада троянского царя Лаомедона (даже не поблагодарившего бога за эту услугу), да и у самого Аполлона были собственные стада. Об этом мы узнаем из «биографии» Гермеса, который тотчас при своем рождении украл и угнал косяк в 50 быков из стада Аполлона. Большое стадо великолепных тельцов принадлежало богу солнца Гелиосу (в «Одиссее» называемому также Гиперионом, именем его отца-титана), ежедневно наслаждавшемуся их созерцанием по пути солнца, пока эти тельцы не были съедены спутниками Одиссея, чем и навлекли на себя гибель.

Коневодство было важной отраслью в хозяйстве древних. Лошади очень ценились. При бедности греческой земли лугами лишь в отдельных центрах было возможно разведение лошадей. Гомер неоднократно говорит о «конеобильных» Пилосе и Аргосе; громкой славой обладала в этом отношении и Троя, за ее стенами по равнине паслись табуны, достигавшие трех тысяч голов великолепных скакунов, бывших предметом вожделения и людей и богов. Недаром многие боги имели собственные конные упряжки. Пелен, отец Ахиллеса, получил в подарок от самого Зевса (по другой версии от Посейдона) двух бессмертных коней.

Беллерофонт совершил свои подвиги с помощью крылатого коня Пегаса. Так кони вошли в мифы не только как домашние животные, необходимые героям, но и как создания, символизирующие силу, скорость, благородство и красоту и прочно, вплоть до наших дней, утвердившиеся в поэзии и различных искусствах, в героике многих и многих народов.

Интересно, что люди времен Трои не знали, по-видимому, слонов, но знали слоновую кость.

Отношение древних греков к домашним животным, как и у всех исконных скотоводов, было чисто потребительское, плотоядное. Зарезать животное и сорвать кисть винограда было одинаково просто. Готовясь к трапезе, сами цари легко «задирали вверх выи», т. е. шеи животных, и резали их. Миф о Гелле и ее брате Фриксе гласит, что, спасаясь от смерти, они бежали на золоторунном баране, причем Гелла упала в море, названное поэтому Геллеспонтом, и погибла, Фрике же благополучно достиг гостеприимной Колхиды. Здесь он сейчас же принес своего спасителя барана в жертву Зевсу! По другому мифу, коза Амалтея, вскормившая малютку Зевса, удостоилась сходной чести: ее шкура стала эгидой — щитом Громовержца, из нее сыпались молнии.

Цари жили во дворцах, постройка которых требовала многих рабочих рук, но производилась силами свободных граждан под наблюдением мастеров строительного дела — зодчих. Об этом прямо говорится в «Илиаде». Парис сам, т. е. на свои средства, построил в Троянском замке дом для себя и Елены, используя лучших зодчих. Величественные дворцы Кносса на Крите, в Микенах, Теринфе, известные но раскопкам и близкие по времени к Трое, не только восхищают нас своей строительной техникой, но и удивляют некоторыми своими конструкциями. Таковы, например, циклопические стены, остатки которых Шлиманом найдены и в Трое. Дворец царя Приама, по «Илиаде», был величественным сооружением из гладкотесаных каменных блоков, в котором, кроме собственно царских апартаментов и коридоров-галерей, находились еще покои для пятидесяти сыновей и двенадцати дочерей Приама. Если на самом деле таких покоев было и много меньше, то постройки «пышно устроенной» Трои все равно свидетельствуют о высокой в то время культуре обработки и использования камня. Этот «вечный» материал употреблялся для строительства не только жилых и культовых зданий, но и городских стен, башен, для мощения улиц.

В «Одиссее» мы находим описание дворца царя Алкиноя, рассчитанное Гомером на впечатление сказочного великолепия и пышности и поэтому имеющее меньшую археологическую ценность. Камень оттеснен в нем медью, золотом, серебром, дорогими коврами и т. д.

Гомер рассказывает и о жилье простого люда. Оно строилось также из камня, скорее всего, дикого, вероятно, также из глины (самана) или тынов и частоколов, обмазанных глиной. Какими-то «промежуточными» по размеру, материалу и технике постройки были дома богатых и знатных горожан. В «Илиаде» сообщается еще о, так сказать, временном жилье, «куще» Ахиллеса, построенной ему воинами в ахейском лагере под Троей:

Мы не имеем у Гомера описания троянского Пергама (замка) с его дворцами, храмами, алтарями. Знаменитая, неизменная в веках греческая колонна, без которой мы сейчас просто не можем себе представить античный храм, уже, конечно, была, но еще в виде каменного столба простейшего сечения и без декоративных капителей. Дворцы богов на Олимпе представлялись Гомеру по земным образцам, но стены их были из меди. До золота как строительного материала, по мнению древних, и у богов не доходило. И для них это казалось дороговато!

О хозяйственных постройках, хлевах, загонах мы много узнаем из «Одиссеи», они строились из того же материала, что и жилища.

О том, что ели древние греки времен Троянской войны, мы имеем очень полные сведения. Подготовка кушаний, сами пиршества и немноголюдные трапезы описываются Гомером много раз, притом в стандартных, отточенных выражениях, словно бы они доставляли слушателям и самим певцам особое удовольствие. Приготовлению еды обычно предшествовал ритуал жертвоприношения домашних животных. Производилось (но всегда ли?) омовение рук. Столовых приборов, кроме тарелок и блюд, древние не знали. Любимым и постоянным кушаньем было жареное мясо, съедавшееся, судя по тексту поэм, в огромном количестве. Готовилось оно на вертелах, сразу по убиении животных. Любимый и постоянный напиток — виноградное вино принято было разводить водой. О хлебе упоминается не во всех случаях. Что касается рыбы, которую приморские жители — древние греки, несомненно, ловили постоянно и бывшую основным источником питания простых люден, то на гомеровых пиршествах она совершенно отсутствует. Герои и цари предпочитали мясо, притом жирное. Из поэм Гомера мы узнаем еще, что в рацион древних греков того времени входили оливковое масло, мед, сыр, кислое молоко, кое-какие овощи и различные фрукты. Рыбу воины из дружины Одиссея ловят и едят только тогда, когда нет мяса. Вегетарианцев среди них определенно не было.

В троянское время развитие ремесел достигло очень высокой степени, об этом говорят не только поэмы Гомера, но и археологические находки. Трудно назвать такое ремесло, процветавшее в позднейших рабовладельческих государствах, которое оставалось еще неизвестным в то время. Гончарные изделия достигли высокого совершенства. Ткани, орудия, украшения, глиняная посуда (керамика), всевозможные изделия из бронзы были предметом оживленной торговли как внутри Эгейского бассейна, так и за его пределами. Ювелирные изделия из драгоценных металлов, найденные при раскопках Трои, поражают топкостью работы мастеров. Для изготовления земледельческих орудий и секир (топоров) применялось еще очень ограниченно «седое» железо. Специализация ремесленного труда достигла высокой степени. Он оставался еще в руках свободных или полусвободных горожан. Высоко стояло искусство кораблестроения, что указывает на развитые приемы обработки дерева. Без соответствующего умения не мог бы и в мифах быть построен знаменитый деревянный «Троянский конь».

Греки времен Троянской войны уже знали деньги, бывшие также весовыми единицами золота — таланты и полуталанты, вырабатывавшиеся в форме круглых брусков. Предполагается, что талант содержал около 17 граммов золота, а полуталант — вдвое меньше. По Гомеру, и ахейцы и троянцы, вероятные потомки восточноевропейских и малоазиатских скотоводческих племен, при оценке вещей и людей (пленников) пользовались все теми же тельцами. «Илиада» дает немало тому примеров, но из них трудно вывести золотые эквиваленты. Так, о ста золотых кистях щита (эгиды) Афины говорится, что «цена им стотельчие каждой». Как жест великодушия и щедрости со стороны Главка приводится обмен им своих золотых доспехов, стоящих сто волов, на медные доспехи ахейца Диомеда, стоящие только девять волов. Отсюда Можно заключить, хотя и очень условно, что золото ценилось в десять раз выше меди. Однако доспехи Диомеда в самом деле могли быть из кованой меди, а доспехи Главка, будучи сплошь золотыми, оказались бы неимоверно тяжелыми и непригодными для боя. Речь могла идти только о золотых украшениях. Поэтому расчет стоимости меди и золота, приводимый по «Илиаде», невозможен.

О том, как одевались древние греки времен Трои, мы внаем как из Гомеровых поэм, так и из рисунков на вазах. Мужской одеждой был хитон, нечто вроде рубашки из льняной ткани, или хлена — из шерстяной, затем хламида в виде легкой накидки либо плаща, и мантия (у Гнедича в «Илиаде» — риза) для холодных ночей, изготовляемая из козьих шкур. Головные уборы не были распространены, при необходимости их заменял кусок ткани или шкуры. Подобно римлянам до их войн в Галлии, древние греки не знали штанов. Обувью служили толстые кожаные подошвы, привязывавшиеся к ступням ног.

О женской одежде времен Трои мы знаем несколько меньше, но то же сопоставление рисунков на древнейших вазах, описаний и позднейших женских скульптур показывает, что женщины носили вместо коротких хитонов или туник длинные, до самой земли, и верхнюю одежду (пеплос) из шерстяной ткани. Всегда занятые домашними работами, женщины троянского времени одевались дома легче и проще, появляясь публично в строгих одеждах. «Илиада» повествует нам о «длинноодеждных троянках».

Легко, просто одевались древние греки. Но не один теплый и ровный климат Средиземноморья играл здесь главную роль Нынешние жители этих стран носят более плотную одежду и твердую обувь. Как и во многом другом, в одежде людей троянского времени, да и всей античности, выражалось стихийное стремление к строгой простоте и изяществу. Недаром и древнегреческие боги наделялись такой же одеждой и обувью, разве что изготовленными из нетленных материалов — золота и амброзии. Вместе с тем в те далекие времена успешно практиковались окраска тканей, рисуночный орнамент, употреблялись всевозможные застежки, не говоря уже о различных украшениях, предметах и средствах женского кокетства, появившихся, как известно, еще на самых ранних этапах развития человечества.

Мы знаем, что во многом сходную, а то и почти одинаковую с древнегреческой одежду носили древние римляне и этруски. Кажется наиболее вероятным, что образцы своей привычной одежды принесли в Италию сами греки-колонисты, появившиеся в Восточном Средиземноморье в гомеровские или даже еще в догомеровские времена. При сходстве климатических условий влияние греков-колонистов, с их высочайшей для того времени культурой, на италийских аборигенов не могло не быть всесторонним. И римляне, следуя греческим образцам, одели в греческие одежды и своих богов.

К исключительным особенностям или, вернее, способностям древних греков должно быть отнесено их народное песенное творчество, которому мы обязаны самим гомеровским эпосом. Оно, как известно, было развито и у многих других древних народов, но нигде не достигло такого расцвета и значения, как в Древней Греции. В высшей степени интересно, что греки не сумели, однако, «заразить» стремлением к песенному творчеству коренных обитателей Апеннинского полуострова в той мере, как Это следовало ожидать. В частности, нам не оставил никаких сведений о своем прошлом высококультурный этрусский народ, происхождение которого и по сей день остается научной загадкой. Мы не знаем этрусского эпоса. Их письменность не расшифрована. Догреческая история Италии состоит из сплошных загадок.

Пытаясь на основании Гомеровых поэм представить себе мирную жизнь древних греков и ее материальные атрибуты, мы убеждаемся, между прочим, и в том, что Гомер гораздо лучше знает (либо его больше занимают) картины быта, дела и занятия ахейцев, нежели те же стороны жизни троянцев. Вряд ли здесь дело только в том, что развитие событий в течение 41 дня Троянской войны, описываемых в «Илиаде», требует именно такого предпочтения. Внимание и, как мы говорили выше, симпатии Гомера остаются, хотя и в затушеванном виде, неизменно на стороне завоевателей. И в самом деле, пиршества, переодевания, вооружение, построения войск, работы по сооружению оборонительного вала, ссоры, перемены личных отношений, жертвоприношения богам — все это происходит главным образом в ахейском стане. Троянцы выглядят у Гомера скорее как пассивная и безликая масса, воинские ряды которой в «Илиаде» от песни к песне необратимо тают. Троянские герои живут и думают однообразно, их существование и ратные дела призваны как бы подчеркнуть и разукрасить подвиги ахейских героев. В объеме всего гомеровского эпоса, т. е. в «Илиаде» и «Одиссее», вместе взятых, сказанное выступает еще яснее.

Гомер не описывает подробно свадьбы или иные мирные торжества. Зато очень подробно оп рассказывает о Жертвоприношениях, о песнях и плясках, долженствующих услаждать слух и зрение участников царских трапез, о музыке и пении профессионального певца Демодока при Дворе царя Алкиноя, наконец, о спортивных играх, метании диска, кулачном бое, устраиваемых гостеприимными феакийцами для развлечения Одиссея. Все это также не касается троянцев, Троя уже разрушена, а сам Одиссей на пути в родную Итаку.

Обойдясь без мирных празднеств, не созвучных военно-героическому повествованию, Гомер не мог обойтись без описаний похорон павших под Троей героев. Двое и главные из них — Патрокл и Гектор. Похороны первого совершаются с «великой торжественностью, весь ритуал подробно изложен в «Илиаде». Тело Патрокла сжигается на огромном костре, всей церемонией руководит друг Патрокла Ахиллес, воздающий своей скорби по-варварски должное: перед сжиганием тела Патрокла он режет множество овец и волов, убивает и бросает на костер тела плененных им двенадцати троянских юношей, а также двух обезглавленных псов и четырех боевых коней. Но окончании похорон и сооружении кургана Ахиллес устраивает пышные спортивные состязания, в которых участвуют, воздавая дань умершему, все ахейские герои. Участники траурных игр соревнуются в езде на колесницах, в кулачном бое, борьбе, беге, битве с оружием, метании диска, стрельбе из лука, метании копии. Победителям вручаются дорогие подарки. По мастерству изложения, подробностям, по богатству материала, познавательной ценности эта (XXIII) песнь «Илиады» одна из самых лучших.

Обращает на себя внимание поистине варварский ритуал похорон Патрокла, жестокость и весь внешний обряд которых близко напоминают похороны царей кочевых восточноевропейских и азиатских народов и, вероятно, имеют с ними историческую связь.

Похороны тела Гектора за степами Трои, во время заключенного с ахейцами короткого перемирия, совершаются таким же образом — сожжением на костре и сооружением могильного кургана. Но в них нет места дикой ахиллесовой жестокости. Плач и общая скорбь провожают в подземный мир вождя троянцев. Никаких игр Приам не устраивает, да они и невозможны.

Наконец, о похоронах самого Ахиллеса рассказывается очень кратко в «Одиссее». Они, так же как похороны Патрокла, завершились состязаниями ахейских героев, награды которым были доставлены чуть ли не с самого Олимпа богиней Фетидой.

Всем сказанным не исчерпывается, конечно, несметное богатство гомеровского эпоса теми сведениями, которые не позволяют представить себе вполне реальную картину мирной и военной, общественной и частной жизни древних греков времен Трои. Энциклопедическая полнота при художественном совершенстве делает гомеровский эпос в этом смысле незаменимым и несравнимым с эпосами других народов. Но все же следует помнить, и об этом предупреждают ученые-гомероведы, что в «Илиаде» и «Одиссее» могут заключаться археологические элементы как более раннего, дотроянского, так и послетроянского времени. Ионийский мир, в котором жил сам Гомер, не мог не наложить свою печать на его поэмы. Разобраться во всем этом, отделить «троянское» от «дотроянского» и «послетроянского» могут только историки, и сделают они это не очень скоро, работа предстоит еще трудная и кропотливая, хотя новые счастливые находки не только не исключаются, но и должны быть неминуемо сделаны, поскольку в арсенал всевозможных, в том числе и исторических, исследований самых ранних этапов жизни людей поступают все новые и все более совершенные методы.

Главным же в Гомеровых поэмах была и остается их великая и непреходящая художественная ценность, в которой увлекательное и удивительное соединены с наивным и возвышенным в одно прекрасное целое.

Еще раз вернемся к «Илиаде». Обратим внимание на то, что от песни к песне в пей повторяются одни и те же либо очень близкие по смыслу эпитеты, одни и те же излюбленные Гомером выражения, характеристики, сравнения. Возможно, что в устном изложении народными певцами они служили для лучшего запоминания слушателями. Мерность, неторопливость, образность языка обеих поэм таковы, что все эти повторы не создают утомительного однообразия. Напротив, в большинстве случаев ими как бы углубляется важность, значительность предмета рассказа. Среди таких постоянных штампов, пли повторов, очень важное место в поэмах Гомера, особенно в «Илиаде», принадлежит слову «медь» и связанным с ним эпитетам.

Мы знаем из обеих поэм, что повседневный быт и труд греческого общества времен Троянской войны опирались на некоторые сложившиеся нормы поведения, обычаи и привычки, на развитые, в том числе в эстетическом смысле, вкусы и потребности. Изделия древних ремесленников, найденные в культурных слоях микенской эпохи в Трое, Микенах, Тиринфе, Пилосе, указывают на высокую технику ручного труда, на разнообразие применявшихся при этом материалов.

Камень, дерево, глина — первые природные материалы, которыми пользовался первобытный человек. Но современники Троянской войны уже достигли, по выражению Ф. Энгельса, высшей ступени варварства, и культура камня перестала быть самодовлеющей. Камень как поделочный материал, как и раньше, был в большом ходу, а драгоценных камней ахейцы и троянцы, видимо, еще не знали. Герои Гомера широко пользовались камнями в виде метательного оружия, как вручную, так и для пращей.

Особая роль камня как наиболее надежного строительного материала не только сохранялась, но и в последующей истории греческого градостроительства неуклонно возрастала. Также и в искусстве. И в самом деле, разве не камень прежде всего возникает в нашем воображении при мысли о Древней Греции с ее неповторимыми по красоте мраморными храмами и скульптурами? Древние греки имели в своем распоряжении многочисленные местные месторождения мрамора, высоко его ценили, искусно им пользовались, извлекая из каменоломен крупные монолиты этого камня. Иными словами, в Древней Греции каменный век продолжался, как он продолжается в известном смысле и в наши дни во всем мире. Но роль и техника обработки камня при ином назначении глубоко изменились.

На еще большую высоту по сравнению с минувшим неолитом поднялось в бронзовом веке значение глины. Сохранив свою роль в примитивном строительстве, в керамическом ремесле и его художественном совершенствовании, глина завоевала еще более важное место. Для изготовления амфор и других сосудов она добывалась греками в Эгине, Мегаре, близ Коринфа, Сикиона и в других местах.

Широко использовалось дерево: разные виды южной сосны, ели, меньше кедр, тополь. О дубе Гомер упоминает нередко, в частности рассказывая о сооружении погребальных костров. Для военных нужд использовался ясень, из которого изготовлялись древки для копий и дротиков, а также олива для рукояток мечей. О лавре, вязе, кипарисе, клене в эпосе только упоминается.

Мы помним, наконец, что современники Трои знали и широко использовали разные металлы. Ведущим была медь, и ее голосом прямо-таки гремит «Илиада». Как указал первый переводчик поэмы Гнедич, она — настоящая энциклопедия ранней греческой античности, вобравшая в себя и выразившая собой буквально все: материальную культуру своего времени, быт, обычаи, мировоззрение, правы, психологию добра и зла, религию и эстетику, семейные устои, военное искусство. Эпоха Троянской воины стоит на той замечательной границе времен, которая, по мнению историков, знаменует собой переход Древней Греции из легендарного героического в исторический период. Каким же языком могло вначале изустно рассказываться, а много позже войти в письменное наследие это первое и величайшее художественное создание древнегреческого духа? Единственно медным языком. И это не просто метафора. Это голос и звук целой эпохи, с которой мы связываем как бы первое мощное ускорение общечеловеческой истории, как бы пробуждение и первые великие надежды на будущее. Вспомним на этот случай замечательную скульптуру О. Родена «Бронзовый век».

Троянская война — это эпоха поздней бронзы, современная расцвету микенской культуры или следовавшая за ним. Древнему эллину было уже хорошо известно олово, золото и серебро, он только что познал железо и его Полезные свойства, по пока весь его жизненный уклад, благополучие, престиж, мир и война опираются на бронзу, как несколько тысячелетий назад они опирались на Камень и глину. «Илиада» — конец бронзового века, в поэтическом слове Гомера не упадок его, а триумф.

Вслушайтесь в строгие, напряженные, как натянутая Пружина или тетива лука, величественно-торжественные гекзаметры «Илиады» Гомера в переводе Гнедича. Какая Удивительная строгость, размеренность, словно связывающие волю слушателя, какая холодная страстность, гордая отстраненность от суесловия. И через всю поэму грозно, Несмолкаемо звучащие три тысячелетия лязг и звон медного оружия.

Век бронзовый, а все переводчики Гомера почему-то Пишут не о бронзе, а о меди. Дело в том, что Гомер, его современники и предшественники знали только медь — Халькос, еще ничего, видимо, не зная о бронзе, представляющей в современной технологии сплав меди с меньшим количеством олова. Так называемая античная бронза — изделие бронзового века — содержит обычно примеси свинца и цинка. Из меди — бронзы древние изготавливали самые разнообразные предметы, что объясняется вообще широким распространением в природе медных руд, легкостью выплавки металла и его обработки. Месторождения меди многочисленны, но невелики на балканской стороне Эгеиды. Основным источником этого металла в древности был Кипр. Однако Гомер, возможно, не знал об этом. Упоминая, например, местности, «неоскудные серебром», он умалчивает о географии меди, видимо, именно потому, что места ее добычи, плавки и обработки были весьма многочисленны. Кипр упоминается Гомером лишь в связи с эпитетом Афродиты (Киприда) как любимый ею остров, а также в связи со странствованиями Одиссея.

Вероятно, во времена Гомера Кипр еще не прославился своими медными месторождениями, рудами и изделиями. А ведь само слово «Кипр» в латинизированном виде означает медь, а его две первые буквы — химический символ этого металла.

Люди бронзового века делали из меди все: орудия и оружие, всевозможные предметы быта, посуду (чаши, блюда, кубки), украшения — браслеты, кольца и пр. Бронза — медь наполняла быт древних не только техническими качествами металла, в то время наиболее доступного, но также своим блеском и звоном. Ими, можно смело сказать, освещены и озвучены песни «Илиады». Обе воюющие стороны — ахейцы и троянцы — бились под Троей медным оружием, «изощренной медью», защищаясь медными доспехами, шлемами, щитами с медным покрытием. Гомеровский культ меди не пронизывал бы так всю «Илиаду», если бы не отражал эту черту народного отношения к своему благополучию и его средствам. Медь представлялась не просто необходимым материалом во всей жизни, труде и войне, она вырастала в психология народа до роли некоей высшей материальной субстанция.

Само слово «медь» (халькос) приобретает у Гомера как бы самодовлеющий смысл, то составляя выражение практической ценности, похвалы, признания мощи, указания на жестокость, твердость, крепость, то являясь поэтическим образом, метафорой. Читая «Илиаду», мы почти на каждой странице встречаемся с медью в том или ином значении, но тому или другому поводу. Особую нагрузку это слово несет в эпитетах самых разнообразных вещей, понятий, свойств, само служит поэтическим выражением, всегда значительного, важного, неизменно властного и покоряющего. Может показаться, что такой универсализм в привлечении слова «медь» для характеристики столь разнообразных вещей, в том числе и не связанных с вещественным содержанием, — следствие бедности языка и ограниченного немногими стандартами мышления народного певца, а также стремления к постоянству одинаковых повторов, отличающих язык эпических произведений вообще. Но вряд ли это так в «Илиаде», точнее, не совсем так. Представление о меди и ее свойствах служат Гомеру прежде всего для создания художественных образов.

В больших современных оркестрах группы однородных инструментов объединяются как «медь», «дерево», «ударные», но это техническая терминология, естественно не имеющая ничего общего с поэзией.

В песнях «Илиады», проникнутых военным пафосом, особенно распространены эпитеты «медноострый», «меднодоспешный», «медножалый», «меднозданный», «меднообутый». Эпитеты самой меди — «беспощадная», «сияющая», «лучезарная», «блистательная», «жестокая», «страшная». Взятые в контексте всей поэмы, они выступают в более важном и более общем значении, чем только как указания на прикладную ценность медных изделий или предметов. В самом лишенном всякой навязчивости повторении, как бы наполнен ни гомеровского языка словом «медь», чувствуется восторженное отношение к чему-то незаменимому, могущественному, избранному. В нем материал, вещь и образ сливаются воедино. Обилие в доме меди на языке Гомера прямо означает благополучие и богатство владельца. О Сидоне говорится как о меднобогатом городе финикийцев.

Люди времен Трои, как говорилось выше, не знали денежной металлической монеты, хотя весовые единицы-таланты уже служили этой цели. Но главная роль принадлежала в этом быкам (тельцам), медным изделиям и рабыням. Так, Ахиллес на спортивных играх в честь Патрокла

Несчастная дева была в три раза дешевле бытового треножника!

Пойдем дальше. Отрываясь от жизни смертных и обращаясь к вечному благополучию олимпийских богов, Гомер переносит к ним то же отношение к незаменимой меди. Так, мы узнаем, что у колесницы Геры (в упряжке которой бессмертные кони) восьмиспицные колеса выкованы из меди с прослойкой золота между ободьями и «шипами». Чертоги богов на Олимпе, их стены, врата, двери, троны — также из меди. Главное и выше всего ценимое в конях — скорость их бега, и вот конские ноги, например в упряжке колесницы Посейдона, медные. А вот еще другой восхитительный поэтический образ в поэме:

Медными у Гомера могут быть и глубокий сон, и даже освещенные солнцем небеса, по море — никогда. К этой стихии у древних греков, приморских жителей и постоянных мореходов, отношение было совершенно иное, более сложное и, как сама стихия, изменчивое. Вот Гомеровы эпитеты моря: «туманное», «темное», «шумно-широкое», «рыбообильное», «седое», «темно-лазурное», «виноцветное». Цвет играет в них не первую роль, не столь постоянен, как, например, эпитет «синее» море в русских сказках и былинах.

Еще пример, в котором медь привлечена для передача более конкретного образа:

Примеров, кажется, достаточно, чтобы убедиться в той особой роли, которую играет в поэме медь, отражая тем самым главный, если можно так выразиться, «технологический» признак позднего варварства, носителями которого были ахейцы и троянцы. Сверх всего, что было уже сказано об «Илиаде», она с полным правом может быть названа похвальным словом меди, в котором последняя прославляется подлинно медным, сверкающим и звенящим языком.

Но «Илиада» — это еще и гимн, славящий самый закат медного — бронзового века в предчувствии великих перемен.

Об этих переменах мы узнаем многое из той же «Илиады» Гомера.

Уже в первых песнях «Илиады» на фоне возвышенного «меднозвучия» появляется слово «железо»;

Признается, причем совершенно прямо, превосходство железа над медью в твердости и крепости. Затем железо с эпитетом «седое» или без эпитета упоминается в поэме очень редко. Мы узнаем, что врата подземного мира выкованы из железа, как и ось колесницы Геры, на которой вращаются медные колеса. Но большинство упоминаний о железе мы находим в описании спортивных состязаний ахейских героев на похоронах Патрокла. В качестве призов Ахиллес предлагает победителям железные двуострые и простые секиры (топоры), видимо уже как хозяйственные (еще не военные) орудия, и «круг самородный железа», ценность которого особенно подчеркивается:

Так, редко, но настойчиво железо выступает в песнях «Илиады», приобретая в конце поэмы и символическое значение. Умирающий Гектор говорит Ахиллесу:

Нередко железо упоминается и в «Одиссее». О нем богиня Афина говорит сыну Одиссея Телемаку, явившись ему в образе гостя Ментеса, как об обычном предмете:

В поэтическом наступлении железа на гомеровского слушателя — читателя как бы отражено приближение нового, железного века, который уже давно явился на землю Нила и участвовал в постройке египетских пирамид, а в Эгейском бассейне во время Троянской войны был еще на пороге истории. Именно в это время с севера в железном всеоружии двинулись на Эгеиду дорийцы.

Таким образом, «Илиада» Гомера — эпилог бронзового и пролог железного века.

С такой же почти физической силой, подобно пружине, тянет размер поэм Гомера к концу каждого стиха, неуклонно, почти властно влечет за собой слушателя — читателя их смысловой поток. Это удивительное свойство Гомерова эпоса — слитность, нерасторжимость существа и формы повествования — поставило его на особое место среди других монументальных поэтических произведении.

В наши дни никто не пишет гекзаметром ни больших поэм, ни небольших стихотворений, а если такое и случается, то либо в пародийных целях, либо для шутливой стилизации. А ведь классики пашей поэзии нередко прибегали к гекзаметру, хотя не им, а другими, также классическими размерами написаны их лучшие и крупнейшие произведения.

В чем, кроме рассказанного выше и собранного многими и многими знатоками и любителями Гомера, можно было бы найти для себя еще что-то новое в «Илиаде» и «Одиссее»? Как будто эти поэмы уже давно ответили на основные вопросы историков и литературоведов. Не в общих чертах, а достаточно подробно и достоверно мы знаем о жизни, быте, нравах, культуре людей, населявших Эгейский бассейн в те далекие времена. Знаем, а все-таки с поправкой. Живший заведомо после разрушения Трои и до Гесиода, но в уже расцветшей Ионии, Гомер неминуемо должен был ввести в повествования и дух своего времени, и свое отношение к излагаемым событиям, и многое другое, скажем, бывшее еще до Троянской войны, с одной стороны, и появившееся уже после нее, современное самому Гомеру — с другой. Среди знатоков Гомера существует мнение, что некоторые мотивы и намеки в «Илиаде» и «Одиссее» принадлежат еще к середине II тысячелетия до н. э., тогда как Троянская война происходила значительно позже. Вместе с тем некоторые институты власти и социальных отношений в древнегреческом обществе, как они даны в «Одиссее», свидетельствуют скорее о более позднем времени, когда жил сам Гомер.

В «гомеровском вопросе», о котором мы говорили выше, в настоящее время если и продолжают существовать поясности, то они имеют весьма специфический интерес и навряд ли будут когда-либо устранены.

Давно уже обращалось внимание на то, что Гомер ни в «Илиаде», ни в «Одиссее» нисколько не озабочен тем, насколько его слушатель (читатель) подготовлен к пониманию текстов поэм. С первых стихов обеих поэм подразумевается, что читатель уже многое знает, что он знаком со всеми основными героями Троянской войны, с ней самой, с ее побуждениями, а это значит, что предания о Троянской войне уже были широко известны, что они давно распевались предшественниками Гомера, такими же народными певцами, как и он сам. Так, своим началом обеих поэм, как бы случайным, отнесенным к широко развернувшимся и во многом уже миновавшим событиям, Гомер свидетельствует о длительной, связанной с ранее жившими народными певцами, стихийной подготовке его собственных поэм. Ясно, что Гомер не мог просто отталкиваться от песен, созданных по живым преданиям (в какой-то мере даже воспоминаниям!) своих предшественников, доведших свои песнопения только до момента в истории Троянской войны и странствований Одиссея, с которых начал Гомер. Песни других народных исполнителей излагали, конечно, весь ход событий Троянской войны, а также ее последствия и судьбы ее героев, о чем Гомер поведал нам очень немногое (в «Одиссее») или совсем умолчал. Приняв эти очевидные факты, нельзя не сказать о том, что в спорах по «гомеровскому вопросу» правы сторонники синтетической теории, т. е. признания переработки Гомером богатейшего народного творчества.

На вопрос о том, почему из всего огромного историко-мифологического материала о Троянской войне Гомер выбрал события только сорока дней последнего года осады или почему он рассказал о приключениях Одиссея только под самый их конец, может быть дан только один ответ: на то была воля Гомера. В «Одиссее» он показал с помощью рассказов самого героя поэмы самое драматическое и увлекательное, в «Илиаде» же — подвиги двух наиболее любимых автором поэм героев Троянской войны, причем не имевших никакого отношения ни к ее поводу, ни к трагическому концу.

Несомненным является особое пристрастие «Гомера к образу Ахиллеса, гнев которого, как главная тема «Илиады», объявлен в самом первом стихе поэмы и действительно служит главной сюжетной линией ее, которая, заслоняясь то и дело различными отступлениями, каждый раз вырывается наружу и обретает ясное звучание. Читатель или слушатель «Илиады» ощущает образ Ахиллеса и тогда, когда речь идет в поэме и совсем о другом. Удивительным кажется в этой связи и само название поэмы — «Илиада», а не, скажем, «Ахиллея» или «Ахиллеада». Здесь есть над чем призадуматься. Ведь название второй поэмы — «Одиссея» — вполне соответствует ее содержанию, чего никак нельзя сказать об «Илиаде». Об Иле, одном из троянских царей, в ней только кратко упоминается, самому Илиону — Трое в поэме также не нашлось особого места. О том, что находилось за ее степами, кроме замка со святилищами и дворцами, широких и «красиво устроенных стогн», т. е. площадей, что она была «крепкостенной» и «крепкозданной», мы также ничего не знаем, а история города изложена в рассказе Энея совсем кратко. Надо думать, что название «Илиада» не принадлежит Гомеру, оно появилось позже, возможно, в связи с одним из более ранних предании, посвященных Трое — Илиону, а затем как бы растворившихся в Гомеровом эпосе.

Тема гнева Ахиллеса, или, как мы сказали бы теперь, принципиальной последовательной позиции героя по отношению к самодурству и злоупотреблениям администрации своим служебным положением, интересна во многих отношениях. Гомер явно любуется благородством Ахиллеса, его верностью обычаям войны, в частности обычаям дележа награбленного, его твердостью, бесстрашием, решимостью обнажить меч на самого «пастыря народов», командующего всем ахейским войском Агамемнона. Ахиллес долженствует еще более возвыситься в мнении слушателей — читателей, когда он отказывается идти на мировую при посещении его ставки послами Агамемнона. Послы застают его играющим на лире — деталь, характеризующая героя с наилучшей стороны. Но гнев его не слабеет. Он жаждет убийств и крови самих по себе, но продолжает отсиживаться при своих кораблях, причем не мыслит более возвращаться в свою Фессалию, хотя уверял в этом вождей ахейцев при ссоре с Агамемноном. Все это входит в характеристику славнейшего героя Троянской войны и имеет для читателя особый интерес, рисуя нравы позднего варварства и восхищение ими народных певцов, в число которых входили, несомненно, и современники Троянской войны. Гомер в своих песнях, можно думать, точно отражал отношение к Ахиллесу других народных певцов и широкой массы их слушателей. По неизвестной нам причине все они не замечали, что в собственно Троянской войне Ахиллес сыграл роль только убийцы Гектора и опустошителя Троады (им лично было разрушено и разграблено 23 соседних с Троей города), но не совершил ни одного подвига, ставшего для людей общим благодеянием, чем отличались герои более старшего поколения. Об этом уже говорилось выше.

Гнев, как бурная и яркая по своим проявлениям эмоция, близкая к военной тематике, нашел у Гомера чуть ли не главное место в обеих поэмах. Если гнев Ахиллеса определил развитие основного сюжета «Илиады» (мщение Агамемнону за бесчестие, затем Гектору за убийство Патрокла), то и в «Одиссее» мы видим нечто подобное. Одиссей вынужден многие годы скитаться и терпеть всевозможные беды из-за гнева Посейдона, вызванного ослеплением его сына циклопа Полифема. Гелиос обрушивает свои гнев на спутников Одиссея, убивших и съевших его быков. Посейдон мстит не только злополучному Одиссею, Но и оказавшим ему помощь феакийцам, корабль которых он превращает в камень, а город собирается, причем с разрешения Зевса, «задвинуть горой», т. е. разрушить землетрясением. Вернувшись в Итаку, на родину, Одиссей в великом гневе на женихов своей верной супруги Пенелопы, устраивает в пиршественной палате кровавую бойню. Разгневанные родственники женихов устраивают мятеж, ко богиня Афина все улаживает, и поэма закапчивается благостным умиротворением. Впрочем, Одиссею снова предстоит странствовать, но другому же сказанию неизвестный ему сын, прижитый с волшебницей Цирцеей, отыскивает и убивает отца. Гомеру эта версия была неизвестна.

Таким образом, именно тема гнева придает обеим поэмам их драматическое звучание, их напряженность и довольно мрачный колорит.

Из гомеровского эпоса следует далее, что отношение певцов — аэдов к своим богам было далеко не простым. В обеих поэмах олимпийские боги, небожители, то присутствуют среди смертных, внушая им свои советы, то выручают из беды своих любимцев, то, наконец, наблюдают за ними с высот Олимпа или горы Иды; они настолько заняты людскими делами, что ссорятся друг с другом, даже дерутся врукопашную, и сам Зевс порой не в силах восстановить среди них порядок. Читая Гомера и став на точку зрения его современников, можно даже подумать: чем же бессмертные боги будут заниматься после Троянской войны, после возвращения на родину уцелевших героев? Странствованиями Энея? Но Гомер об этом ничего не знает. Если бы блаженное безделье устраивало олимпийских богов в полной мере, они не требовали бы ни жертвоприношений от смертных, ни ритуальных песнопений и плясок, молении и проч. Нет, бессмертные никак не могли бы обойтись без смертных, без их споров, ссор и войн.

У Гомера мы не видим, что называется, понимания зависимости богов от людей, признается лишь обратная связь, но, читая внимательно Гомеровы поэмы, в них можно уловить кое-что и между строк. Во-первых, «богоравный», «божественный», «богоподобный» — постоянные эпитеты героев или даже просто положительных персонажей, вроде свинопаса Эвмея в «Одиссее». Такие эпитеты, очевидно, не воспринимались богами как дерзкие или даже кощунственные, не влекли за собой небесной кары. А ведь вольнодумство в них налицо. Другой интересный вывод, следующий из поэм, — страх богов перед старостью, худшим из зол, от которого их спасает только пища и питье, амброзия и нектар. Боги ужасаются даже заглянуть в подземелья Тартара, которые посещает только Гермес, специально уполномоченный сопровождать туда души умерших. Наконец, Гомер наделяет бессмертных, во всех отношениях превосходящих смертных люден, самыми обыкновенными человеческими слабостями и страстями, доводя, например, устами вдохновенного певца Демодока изображение некоторых сцеп до насмешки, причем в веселое обсуждение шаловливой ситуации включаются такие олимпийские авторитеты, как Посейдон и Аполлон. Эта песня Демодока, наделенного, как полагают некоторые гомероведы, чертами самого Гомера (слепой старец), рассчитана на то, чтобы позабавить пирующих во дворце царя Алкиноя, не считаясь с репутациями божеств — Арея и Афродиты. Мы уже упоминали о том, что за далеко не всегда почтительное отношение к богам Платон резко осуждал Гомера.

Если мы вспомним, что за неверие в богов в Древней Греции выносились суровые приговоры, что подобное свободомыслие вменялось в тяжкую вину самому Сократу, то вольности в этом отношении Гомера, жившего на три-четыре столетия раньше названных великих философов, можно объяснить только его индивидуальными чертами, что, однако, не решает вопроса в целом. Тогда нужно еще допустить, что Гомер не посчитался с отношением к олимпийским богам многих других аэдов, сказаниями которых он, несомненно, пользовался и которые в большинстве своем были, так сказать, полноценными язычниками. Наш крупнейший гомеровед С. И. Радциг высказал по этому поводу предположение, что, выступая, подобно слепому певцу Демодоку в «Одиссее», при царских дворах, Гомер отдавал должное вольнодумству, вообще свойственному правящей аристократии, что и оставило след в его поэмах и не одобрялось Платоном. С такой трактовкой тоже трудно согласиться. Автору кажется возможным допустить, что еще довольно примитивное, наивное, образное мышление древних греков могло одновременно вместить и основанное на страхе преклонение перед богами, и вполне очеловеченные, лишь в увеличенном масштабе представленные чувства, слабости и отношения как богов между собой, так и богов и людей. То, что кажется нам фамильярностью, неуважением, было в сознании древних лишь безыскусственностью и прямолинейностью, не содержащими в себе ничего плохого. Недаром в беседах между собой гомеровские боги вполне беззлобно сетуют на людей, считающих, что именно они, боги, виновны в человеческих бедах.

За высшее благо, кроме прижизненной славы, власти и богатства, древние греки почитали безболезненную смерть, ниспосылаемую «тихими стрелами» Аполлона и Артемиды. Вот как описывает в «Одиссее» свинопас Эвмей свою счастливую родину, откуда он в детстве был похищен финикийцами и продан в рабство. Остров Сира

В этом отрывке просто и лаконично сформулирован как общий идеал «золотого» века древних эллинов, так и идеал личный, когда жизнь каждого смертного завершается с помощью милосердных богов. Фатализм, пессимизм, вечный страх перед гневом богов уживались в этом маленьком поразительно талантливом народе с великим жизнелюбием, с огромной предприимчивостью и способностью к безграничным творческим свершениям. Эти противоречия, их обостренная диалектика и создали, наверное, эллинскую культуру, которой мы не перестаем удивляться.

Несколько слов о переводах поэм Гомера. Мы уже говорили о них в начале книжки, между прочим упомянув и о том, что переводы Гнедичем «Илиады» и Жуковским «Одиссеи» с точки зрения техники и ритмики стихов знатоками древнегреческого языка не были признаны совершенными, хотя по своей глубине и мощи близко стоящими к оригиналам (особенно «Илиада»), Так появились новые, самостоятельные переводы обеих поэм Минским и Вересаевым, которыми теперь широко пользуются. В них исключены славянизмы, столь многочисленные у старых переводчиков, главным образом у Гнедича. Удаление архаизмов из гомеровских текстов многие современные ученые считают, однако, не достоинством, а скорее недостатком. В новых переводах резко обеднен дух старины, причем старины глубочайшей, которой не достигал ни один другой европейский эпос. Многие не видят в новых переводах и каких-либо художественных преимуществ. Один из виднейших современных наших гомероведов справедливо отметил, что это не новые и более совершенные переводы с оригиналов поэм Гомера, а переводы «Илиады» Гнедича и «Одиссеи» Жуковского на современный русский литературный язык и что их ценность, таким образом, невелика. Для примера предлагаем читателю сравнить несколько отрывков из «Илиады» в переводах Гнедича, Минского и Вересаева. Так, у Гнедича:

То же место у Минского:

Вот продолжение той же сцены гнева царя Приама на своих сыновей. У Гнедича:

То же место у Вересаева:

Еще один пример. У Гнедича:

То же место в сцене поединка Гектора и Аякса у Вересаева:

Предоставляем судить читателю, в чем (и есть ли вообще) преимущества новых переводов. Примеры автором не подбирались, а взяты наугад. В первом из них трудно судить, чей перевод лучше, хотя иные скажут; у Минского мягче, плавнее. В двух последних примерах старинное слово «агнцы» заменено современным «ягнята», так же как и вышедшее из употребления слово «усмарь», которое, действительно, трудно найти и в словарях, заменено словом «шорник». Так или иначе, переводы Минского и Вересаева существуют и читаются. Но рекомендовать эти облегченные переводы означало бы, по мнению автора, то же, что советовать читать в самом «облегченном» переводе «Слово о полку Игореве».

Дочитывая эту книжку, не будем прощаться с Гомером и Троянской войной. В океане художественной литературы, которым обладает современное человечество, Гомеровы поэмы и весь Троянский мифический цикл будут и впредь сохранять непреходящее значение как своего рода краеугольный камень, как начало европейской поэзии, всей греко-римской духовной культуры. Гомеровский эпос всегда будет сохранять свои художественную ценность и обаяние для истории древнего мира.

Вспомним здесь еще раз о том, что остается все же неясным, загадочным в событиях, разыгравшихся в Троаде на побережье Геллеспонта свыше трех тысячелетий тому назад.

Реальность самой Троянской воины в современной науке не вызывает никаких сомнений, хотя истории неизвестно ни одного участника, ни одного свидетеля ее. Одним из решающих аргументов здесь служит обилие мифологического материала, относящегося к Трое, но не использованного Гомером, о котором он не знал и который был известен другим народным певцам как до, так и после Гомера. Другой аргумент — безусловная уверенность в реальности Троянской войны самих древних греков, тем более полная и глубокая, чем меньше было время, их разделявшее. Для Геродота, прямо указывавшего на год рождения Гомера и время осады Трои, герои этой войны были поименно реальными личностями. А теперь показано, что в датировке войны «отец истории» был совершенно прав. Так же относился к Троянской войне другой великий историк древности — Фукидид. Окончательно решили этот вопрос археологи нашего времени.

Другое дело причины Троянской войны. Не касаясь легенды о Елене и Менелае, прототипы которых, наверное, тоже существовали, но не играли приписываемой им роли, одинаково достоверными кажутся две версии.

По первой Троянская война была крупным или самым значительным по объему военных действий эпизодом в насильственной колонизации ахейцами Эгейского побережья Малой Азии. Именно в это время началось массовое вытеснение ахейцев дорийцами из Пелопоннеса и других мест Балканского полуострова и их вынужденное переселение в Малую Азию. Железо дорийцев сокрушало и изгоняло ахейскую медь, всю их «меднозданную» культуру вместе с основами первой государственности в виде независимых полисов. Гомеровский эпос мог не только отразить отдельный эпизод в движении греческих племен того времени, но и обобщить своим поэтическим охватом это движение по другим, более ранним преданиям, так сказать, на примере войны ахейцев против небольшой, но сильной чужеземной крепости — Трои. Так поэмы Гомера могли объять целый пласт древнегреческой истории.

В такой версии остается, однако, не совсем попятным, с кем же воевали ахейцы на самом деле. Почему у Гомера, для которого троянцы были все же враждебным народом, не нашлось никаких оснований для изображения, да и для названия их варварами, стоящими ниже ахейцев по своей культуре или хотя бы по каким-то этнографическим признакам? Почему троянцы у Гомера, что называется, ничем не хуже ахейцев? Они имеют тех же богов, ту же медную основу хозяйства. Если ахейцы — первые подлинные греческие племена, заселившие Балканский полуостров, то и троянцы — не только граждане Трои, но и народ, населявший Троаду, или Дарданию. О фригийцах, живших рядом с Троадой, Гомер упоминает как о союзниках троянцев, не смешивая тех и других, тогда как ахейцы, аргивяне и данайцы для него одно и то же. В художественной традиции последующих времен Париса, совершенного троянца и дарданида, изображали в так называемом фригийском колпаке, ставшем необыкновенно популярным во время Великой французской революции символом свободы у якобинцев. У историков Фригия и фригийцы живут, имеют свой язык и даже письменность и после Троянской войны. Троянцы же гибнут вместе с Троей, спасается, по легенде, только их союзник — дарданец Эней со своими спутниками.

Остается добавить, что в героических военных эпосах других народов («Песнь о Роланде», «Песнь о Нибелунгах», «Калевала», «Слово о полку Игореве») главным героям всегда противостоит национально им чуждый и враждебный народ. И если мы примем очень достоверную версию, что Троянская война — преувеличенный, художественно обобщенный и возведенный в национальный ахейский масштаб эпизод насильственной колонизации приморских народов на северо-западе Малой Азии, т. е. завоевательный грабительский поход на землю азиатских аборигенов, то неясным, немотивированным остается отношение Гомера к троянцам, а вопрос, кем же были троянцы, нерешенным.

Другая версия о причинах Троянской войны, как своего рода войны междоусобной, внутригреческой, кажется более обоснованной как мифологическим, так и, при всей его ограниченности, историческим материалом. Город-государство Троя, типичное для тех времен военно-социальное явление, ахейский полис, возникло несколько раньше многих других на берегу Геллеспонта, обретя не только независимость, как прочие полисы в Эгейском бассейне, по и исключительное стратегическое положение на важнейшем морском пути в страны богатого Причерноморья, позволившее ему быстро обогащаться, в том числе и за счет других ахейских полисов. Троя стала крепостью, твердыней, в руках троянцев находились морские торговые пути. Логично допустить, что спустя некоторое время балканские ахейские города-государства во главе с действительно возвысившимися в то время Микенами создали военный союз ахейских племен против Трои. Троянская война имела в таком случае внутринациональный, своего рода междоусобный характер. Это была последняя вспышка военного духа и успеха ахейцев. Вскоре они вообще сошли с исторической сцены.

В пользу этой версии свидетельствуют многие соображения, прежде всего экономический базис событий, тесно связанных с социально-экономическими условиями и производными от них военно-политическими организациями того времени. Ведь и действительно, Троя одним своим положением держала на замке ворота из Эгеиды в славное своим хлебом Причерноморье, затрудняя как торговлю, так и простое пиратство в этих краях. При этом Троя оставалась греческим городом-государством во всем главном, хотя к нему, возможно, уже успели присоединиться негреческие, малоазиатские элементы, мало повлиявшие, однако, на культуру завоевателей. на алтарях троянцев по-прежнему царил и требовал жертв сонм ахейских богов, а в их домах — ахейский уклад жизни, Начало троянскому (дарданскому) народу было положено самим Зевсом, но Троя была построена не сразу, не Дарданом, а много позже. Троянские цари пользовалось исключительным расположением богов, иные боги временами находились даже в зависимости от троянских царей. Миф о Ганимеде, любимце Зевса, унесенном на Олимп орлом, чисто троянского происхождения. Палладион — статуя Афины-Охранительницы изначально находилась в троянском святилище. С историей Трои связаны и некоторые мифы о главнейшем герое древних греков — Геракле. Генеалогия Энея, рассказанная им самим в «Илиаде», показывает, что он принадлежал уже к восьмому поколению династии дарданских царей. Многие другие древнегреческие мифы свидетельствуют о своем происхождении из троянской земли независимо от сказаний о Троянской войне.

Принимая данную версию, как бы снимающую с Гомера всю ответственность за сокрытие местных узконациональных черт в жизни, культуре и религии троянцев, мы, следовательно, допускаем очень раннее основание Трои, как один из самых первых шагов колонизации Малой Азии ахейцами. Но ведь и на самом деле археологические памятники второго культурного слоя в холме Гиссарлык, принятые Шлиманом за Трою, оказались на тысячу лет старше подлинной гомеровской Трои, лежащей в слое VII-a. Концы с концами если и не вполне, то почти сходятся.

И все же ни та, ни другая версия причин Троянской войны не безукоризненны, и дело не в поисках новых с помощью домыслов, а в продолжении археологических и вообще исторических исследований в Эгейском бассейне.

А нужно ли заниматься розысками причин таких столь далеких от нас событий, как Троянская война? Мы уже отвечали на ото утвердительно в самом начале книги. Любые доселе неясные места человеческой истории требуют к себе внимания, Гомер донес до нашего времени «дела давно минувших дней», облеченные роскошной народной фантазией, но действительно бывшие и давшие первый толчок развитию древнегреческой истории и литературы. В поэмах Гомера есть и цветы высокой поэзии, и документальные научные данные. То и другое — обширное поле для читательских чувств и мыслей.

Основные «слагаемые» собственно гомеровского вопроса — кем и как были созданы знаменитые эпические поэмы? — в настоящее время уже хорошо освещены историками и филологами. «Илиаду» и «Одиссею» создал Гомер, но кто он был, мы никогда не узнаем. И в недоступности этой тайны есть своя непреходящая прелесть. на вопрос, кем, одним лицом или многими были сотворены «Илиада» и «Одиссея», современная паука ответила: и одним великим поэтом, и многими его подготовителя-ми-предшественниками. В этом тоже есть и прелесть, и величие преемственного народного творчества.

Гомеровы поэмы нужно все глубже изучать тем, кто к этому призван и вооружен знаниями, зато всем и каждому доступно наслаждаться ими.

Прошло полгода, как автор поставил в конце своей рукописи последнюю точку, а в «Литературной газете» от 10 апреля 1985 г. появилась интереснейшая заметка о новых важных материалах по истории Трои. Сообщалось, что американскому лингвисту из Гарвардского университета профессору К. Уоткинсу удалось обнаружить среди археологических документов по древнейшей истории Малой Азии отрывок текста, написанного на лувийском языке, из которого следует, что Троя, возможно, называлась у местных племен Вилусой, что и сами троянцы говорили на лувийском языке. Этот последний, один из древних, ныне мертвых малоазиатских языков, входил в индоевропейскую языковую группу. Предполагается, что сам прочитанный отрывок относится к эпической поэме, написанной на 500 лет раньше «Илиады», т. е. задолго до Гомера. Если так, то троянцы и дарданцы были малоазиатскими аборигенами, национально чуждыми грекам, и обладали высокоразвитой культурой, включая письменность. Эти прямо-таки сенсационные данные, если они будут подтверждены, вероятно, внесут повое понимание в отдельные стороны «гомеровского вопроса», по вместе с тем отнюдь не опровергнут Гомера и не бросят тень на его поэмы. Все сказанное в пашен книжке полностью сохраняет силу, так как нами представлены читателю события и судьбы героев Троянской войны в том виде, как они показаны в этих поэмах.

Время покажет, правы или не совсем правы Гомер и гомеровская традиция, не колебавшаяся в течении но крайней мере двадцати пяти веков.

Впервые я увидел Николая Александровича Флоренсова в сентябре 1947 г. на вводной лекции по общей геологии для группы студентов-первокурсников геологической специальности Иркутсткого университета. В светлой аудитории на втором этаже старого здания университета по Вузовской набережной, 20 (сейчас бульвар Гагарина), где собиралась наша группа, от двери до кафедры неторопливо проследовал лектор — невысокого роста, в очках, с богатой шевелюрой волнистых русых волос, опрятно одетый и собранный. Негромко поприветствовав нас и представившись, доцент Флоренсов, заведующий кафедрой динамической геологии, прочел нам первую лекцию по нашей будущей специальности. С тех пор прошло уже более 40 лет, но я и сейчас хорошо помню, как после первых фраз общего характера он овладел нашим вниманием, и мы на едином дыхании прослушали всю лекцию. Впоследствии лекции но общей геологии воспринимались нами по-особому, мы шла на них, предвкушая радость познания нового и приобщения к профессии.

Два года спустя Николай Александрович прочел нам полный двухсеместровый курс динамической геологии и геоморфологии. К тому времени мы, студенты-третьекурсники, уже понимали толк в лекторах и лекциях. Ораторское и педагогическое искусство Флоренсова нас просто зачаровывало. Для меня это нередко оборачивалось тем, что, увлеченный лекторским монологом, я забывал конспектировать материал. Сила и привлекательность этих лекций определялась в первую очередь единством слова и авторской мысли, нестандартностью изложения материала. В них всегда было приглашение к размышлению вместе с лектором. Такая объемная передача знаний — дар довольно редкий, и Н. А. Флоренсов обладал им в полной мере.

Спустя еще два года мы стали студентами-дипломниками, и по счастливой для меня случайности моим куратором по выпускной работе оказался доцент Н. А. Флоренсов. Общение с ним с января по май 1952 г., когда я обращался за консультациями по дипломной работе или же при ее критическом разборе, показало мне, какой естественностью и добротой обладал мой научный руководитель. И когда он предложил мне работать в Институте геологии Восточно-Сибирского филиала Академии наук СССР — молодом академическом центре Сибири, созданном в Иркутске в 1949 г., я был обрадован, и не скрою, польщен и самим предложением, и тем, что оно исходит от самого директора организатора Института геологии, кем Н. А. Флоренсов был назначен Президиумом Академии наук СССР еще в начале 1919 г., оставаясь в то же время заведующим кафедрой динамической геологии в университете. Не берусь судить, что побудило его сделать такой выбор, что сумел он разглядеть во мне, молодом выпускнике. За более чем тридцатилетний срок нашей совместной работы этот вопрос как-то ни разу не возникал ни с его, ни с моей стороны. Но теперь можно признаться, что возможность работать вместе с ним и под его руководством — это моя главная жизненная удача, предопределившая мой профессиональный рост и гражданское развитие. 34 года, проведенные рука об руку с Николаем Александровичем, его открытость и доверие ко мне позволяют думать, что после ближайших родственников я был ему, наверное, самым близким человеком, неизменным его сотрудником и помощником.

Последняя наша встреча состоялась 18 марта 1986 г. в одной из московских больниц, а 21 марта его не стало.

Н. А. Флоренсов родился 28 января 1909 г. в Киеве, где семья коренных иркутян Флоренсовых оказалась из-за болезни его отца врача Александра Николаевича, но уже в октябре 1910 г. семья вернулась в Иркутск.

Детство и начало юности прошли в интеллигентной и музыкальной семье, имевшей маленькое подсобное хозяйство и жившей трудолюбиво и очень скромно. В 1926 г. Н. А. Флоренсов поступил на физико-техническое отделение Иркутского университета, но по ряду причин через два года ушел из университета и перебивался временными заработками то на ниве репетиторства, то как чертежник. Непреднамеренное соприкосновение с геологией произошло летом 1930 г., когда по предложению геолога Π. Е. Луненка он поехал в Зейский район для проведения глазомерной съемки в составе одного из геологических отрядов. С тех пор и на всю жизнь геология стала его профессиональным поприщем. Вначале повышение квалификации до прорабского уровня на курсах ускоренной подготовки при Ленинградском горном институте, затем окончание экстерном Иркутского университета по специальности «геология». По его признанию, эта профессия не совсем подходила к его физическому типу и выраженным с детства гуманитарным наклонностям (литература, история, музыка, искусство), тем не менее выбор не был простой случайностью, так как в характере юного Флоренсова была заложена еще одна и, пожалуй, самая важная для будущего ученого страсть — к исследованию, глубокому анализу явлений и к размышлению. Если бы выбор его пал на гуманитарную область человеческой деятельности, то и там Николай Александрович не был бы заурядностью. Особенно это относится к литературному творчеству, наклонность к которому прекрасно выражена во всем его научном наследии.

С 1931 по 1936 г. он работает коллектором, затем прорабом, геологом в отрядах и партиях на Хамар-Дабане, в районе Бархатовского створа по проблеме Ангарстроя, в Центральном Забайкалье, районе дельты р. Селенги, занимаясь решением конкретных поисковых или инженерно-геологических задач, одновременно обучаясь в университете, который он окончил в 1936 г. Весной 1937 г. Н. А. Флоренсова пригласили работать ассистентом на кафедру динамической геологии Иркутского университета. В эту работу он погрузился с головой, с увлечением читая лекции, ведя лабораторные занятия и полевую практику по общей геологии, геоморфологии и геологическому картографированию со студентами геологической и географической специальностей. Вкус к преподаванию, превосходные лекторские способности вскоре были замечены и студентами, и коллегами, Университетская нагрузка оставляла возможность и для производственной работы на геологических предприятиях, и для подготовки кандидатской диссертации на материалах Забайкалья, в котором он провел четыре полных полевых сезона. Инициатором ее подготовки явился Μ. М. Одинцов — коллега и друг Николая Александровича, изучавший геологию Сибирской платформы. Вместе они сдавали кандидатские экзамены, вместе защитили в 1940 г. диссертации в Томском университете.

Война застала Николая Александровича на Кругобайкальском участке железной дороги при проведении инженерно-геологических работ по охране пути от обвалов и оползней. В Иркутск стали прибывать с запада люди, заводы, театральные коллективы, развертывались госпитали. Многие коллеги Н. А. Флоренсова ушли на фронт. Из-за близорукости он не был призван в армию.

Летом 1941 г. молодому доценту Флоренсову было поручено заведовать кафедрой динамической геологии Иркутского университета. Одновременно с 1942 г. и до конца Великой Отечественной войны он активно сотрудничал с трестом «Сибгеолнеруд». С 1945 по конец 1947 г. Н. А. Флоренсов работал главным геологом Восточно-Сибирского геологического управления, сохраняя за собой кафедру и педагогическую нагрузку в университете.

В феврале 1949 г. было принято решение о создании в Иркутске Восточно-Сибирского филиала АП СССР. На долю Н. А. Флоренсова выпала организация Института геологии. Организовать институт было делом нелегким, тем не менее он быстро пополнялся кадрами, главным образом за счет местных геологов, определялись его научные направления. В год моего прихода в институт численность его персонала приближалась к полусотне человек. Однако административная деятельность не привлекала Николая Александровича, и после закладки основ Института геологии при нарастающем объеме личных научных исследований и желании достичь новых крупных результатов он освобождается от исполнения директорских обязанностей, сосредоточившись на изучении межгорных впадин Восточной Сибири и по-прежнему оставаясь заведующим кафедрой в университете.

Напряженные экспедиционные и лабораторные исследования по проблеме были развернуты в 1952 г. и непрерывно продолжались до 1955 г. включительно. Отчет о работе за эти годы стал основой докторской диссертации, успешно защищенной Н. А. Флоренсовым в Москве в 1956 г.

В 1960 г. издательством АП СССР была выпущена в свет монография И. А. Флоренсова «Мезозойские и кайнозойские впадины Прибайкалья». Выход в свет этой монографии сыграл решающую роль в избрании ее автора в 1960 г. членом-корреспондентом Академии наук СССР. Это были годы формирования Сибирского отделения Академии наук СССР, а избрание ученого — выходца из местных, не занимавшего административного поста, стало признанием его научных заслуг, так сказать, в чистом виде. В более широком плане этот акт являлся и признанием иркутской геологической школы, в которой Н. А. Флоренсов стал первым членом Академии паук СССР. Его учением и коллегам в Иркутске эта весть доставила приятные переживания.

4 декабря 1957 г. на юге Монголии, в пустынном Гобийском Алтае, разразилась настоящая сейсмическая катастрофа, вызвавшая, к счастью, самые минимальные бедствия. Все станции мира зарегистрировали этот мощный удар. По просьбе правительства МНР в район землетрясения срочно вылетела группа советских экспертов в составе Н. А. Флоренсова, В. П. Солоненко тт А. А. Трескова. Вместо с монгольскими товарищами они провели аэровизуальные и маршрутные обследования плейстосейстовой области и были буквально потрясены масштабами и геологической выразительностью последствии катастрофы. Свежие разрывы стылой земли тянулись вдоль северных подножий Гобийского Алтая на расстояние более 270 км. Кое-где они охватили и южные предгорья величественного хребта. Там и сям вздыбилась земля, зияли трещины, рассекая коренные породы, в горах продолжались обвалы и осыпи. Словом, глубинная стихия поработала здесь в полную силу. Феномен явно нуждался в специальном изучении. На правительственном уровне было принято предложение иркутских ученых о специальном детальном изучении этого уникального по силе и последствиям землетрясения в Центральной Азии.

В Москве, Улан-Баторе и Иркутске за первое полугодие 1958 г. была проделана огромная работа по подготовке экспедиции. В июле того же года, преодолев огромное расстояние от Иркутска, экспедиция развернула работу в Гобийском Алтае. Научным руководителем экспедиции был назначен Н. А. Флоренсов. Сейчас, спустя 30 лет, как участник этой славной экспедиции могу сказать, что высокий уровень ее подготовки, включая не только материальное и техническое обеспечение, но и тщательный подбор кадров с советской и монгольской сторон, обеспечил полный научный успех мероприятий. Опыт В. И. Солоненко и Н. А. Флоренсова и энтузиазм молодежи (А. С. Ескин, И. А. Логачев, А. В. Лукьянов, А. П. Шмотов, геологи-первогодки Р. А. Курушин и С. Д. Хилько), соединенные оптимальным образом, позволили обследовать территорию Гобийского Алтая на площади свыше 7000 км² — задача сама по себе не из легких, если иметь в виду, что отдельные вершины этой горной цепи поднимаются до 3500–4000 м, подпирая местную снеговую границу, а сам район лежит на краю пустыни Гоби и, следовательно, маловоден и малолюден. Зато эти физические и климатические неудобства с лихвой компенсировались исключительной обнаженностью местности, открытостью пространства, легкостью пешего и конного доступа к большинству ключевых мест и, наконец, ярчайшей выразительностью и свежестью элементов структуры и рельефа, мгновенно родившихся в связи с землетрясением. Экзотика здешних ландшафтов захватывающа. Даже в ноябрьские морозы (ночью до -20°) работа шла полным ходом. В конце ноября 1958 г. экспедиция возвратилась в Улан-Батор, а еще через несколько дней — в Иркутск, в базовый Институт геологии ВСФ СО АН СССР.

В начале 60-х годов но инициативе члена-корреспондента АН СССР В. Н. Сакса была поставлена работа по общесибирской теме «История развития рельефа Сибири и Дальнего Востока», объединившая большой коллектив исполнителей и продолжавшаяся еще в первой половине 70-х годов. Сам В. И. Сакс вскоре отошел от руководства темой, и оно было возложено на Николая Александровича. Более подходящей кандидатуры возглавить эту непростую работу, марафонскую по объему и времени, ни в Сибири, ни в центре, я уверен, не было. Последующие события подтвердили удачность данного решения руководства Объединенного совета наук о Земле Сибирского отделения АН СССР. Был создан руководящий орган — редколлегия этого уникального по замыслу и объему (15 томов!) издания, в которую вошли геологи и геморфологи Новосибирска, Иркутска, Москвы, Ленинграда, Владивостока от академических, вузовских и отраслевых учреждений.

Бессменным главой редколлегии был Николай Александрович Флоренсов. В течение всей этой многолетней работы состав редколлегии почти не менялся. Ее ядро составляли О. М. Адаменко, С. А. Архипов, И. А. Волков, В. В. Вдовин, И. Б. Золотова, Л. К. Зятькова, О. В. Кашменская, С. С. Коржуев, Н. А. Логачев, В. А. Николаев, Д. А. Тимофеев, Г. И. Худяков, А. Л. Яншин, и она не «рассыпалась» до самого конца работы над изданием, и это симптоматично. Редколлегия собиралась один-два раза в год, как правило, в Новосибирском академгородке в Институте геологии и геофизики СО АН СССР, откуда происходило большинство членов редколлегии и один из научных руководителей темы, А. Л. Яншин, а также немало авторов отдельных томов. Заседания проводились под председательством А. Л. Яншина и Н. А. Флоренсова — научных руководителей темы. На них всегда царили творческая атмосфера, демократизм, высокая деловая активность. Доброжелательность, органически свойственная руководителям, передавалась всем участникам заседаний, на которые, помимо членов редколлегии и авторов обсуждаемых работ, являлись многие ученые ИГиГ, напрямую не связанные с работой над изданием. Это целиком определялось глубиной и открытостью обсуждения различных теоретических и практических проблем, которые так или иначе фокусировались в «Истории развития рельефа…». Заседания длились, как правило, два-три дня, к ним готовились основательно как руководители, так и исполнители, и по своему характеру они больше походили на научные семинары или коллоквиумы по актуальным вопросам геоморфологии, палеогеографии, неотектоники, геологии четвертичного периода.

Общая благоприятная атмосфера в этой работе, вовлекшей на долгие годы многих специалистов, определялась прежде всего сотворчеством ее научных руководителей — Н. А. Флоренсова и А. Л. Яншина. Два сильных интеллекта, в чем-то очень сходных, а в чем-то разных, взаимодействуя и помогая друг другу, а иногда споря и соревнуясь друг с другом, создавали атмосферу творческого объединения всех участников работы независимо от их ученых званий и должностей.

Личный вклад Н. А. Флоренсова в этот многолетний коллективный труд огромен. Под его руководством шла исследовательская и авторская работа в Институте земной коры СО АН СССР над двумя восточносибирскими региональными томами — «Плоскогорья и низменности Восточной Сибири» (1971) и «Нагорья Прибайкалья и Забайкалья» (1974). Им же или с его участием были определены структура и содержание двух заключительных, наиболее важных томов всей серии, посвященных теоретическим проблемам современной геоморфологии, — «Эндогенное рельефообразование» (1976) и «Экзогенное рельефообразование» (1976). В них он написал и ряд очерков, привлекающих глубиной содержания. Кроме того, для четырех томов серии Николай Александрович выполнил работу ответственного редактора, которую делал не просто добросовестно, а превосходно, благодаря чему рукописи, прошедшие через глаза и ум Флоренсова, становились лучше оригиналов и по стилю и по содержанию. Наконец, будучи геоморфологом по призванию, он существенно влиял на научную идеологию и дух всей работы при создании многотомника, удостоенного в 1978 г. Государственной премии СССР в области науки. Объективно оценивая вклад всех двенадцати лауреатов, не будет преувеличением сказать, что флоренсовская доля здесь наиболее значительна. Но главное даже не в этом, а в том, что эта работа, захватив его целиком, стала благодатной почвой для его творческого раскрытия и передачи другим накопленных знаний и опыта.

В процессе и после завершения многолетней работы над «Историей развития рельефа…» проблемы геоморфологии в творчестве Н. А. Флоренсова стали явно доминантными. Наступила самая подходящая пора для самовыражения в этой области землеведения. И если за последние 20–30 лет фронт геоморфологии как науки продвинулся вперед, то одним из активнейших участников и вдохновителей этого продвижения был, конечно, Н. А. Флоренсов. Геоморфологическая жилка, присущая научному складу Николая Александровича и проявившаяся еще в ранних работах по Забайкалью, теперь раскрывалась полным образом, несколько даже потеснив другие научные привязанности. С этим временем совпадает его активная работа в Геоморфологической комиссии АН СССР, организованной и руководимой долгие годы академиком И. П. Герасимовым. Н. А. Флоренсов возглавлял Сибирскую секцию этой комиссии, имевшую репутацию одного из наиболее деятельных региональных геоморфологических центров страны, и входил в состав редколлегии журнала «Геоморфология» с момента его основания в 1970 г.

Первые основополагающие шаги в теории геоморфологии относятся к середине 60-х годов, когда почти одновременно появились статьи Николая Александровича «О некоторых общих понятиях в геоморфологии» (1964), «Что такое структурная геоморфология?» (1965), «К проблеме механизма горообразования во Внутренней Азии» (1965). Начавшийся отсюда творческий взлет, подкрепленный последующими экспедициями в Туву, Прибайкалье, Забайкалье и Монголию, дал к середине 70-х годов совокупность очерков для книги «Проблемы эндогенного рельефообразования» — одного из двух заключительных томов серии «История развития рельефа…». По существу эти очерки образуют идейный стержень всего упомянутого тома, осветившего многие грани коренной проблемы современной геоморфологии «Тектоника и рельеф». За этим последовали «Очерки структурной геоморфологии» (1978) — небольшая по объему и скромно озаглавленная книга, ставшая событием в советской и мировой геоморфологии, но значимости, наверное, не меньшим, чем для своего времени книга К. К. Маркова «Основные проблемы геоморфологии».

Флоренсовские «Очерки» — это философское и методологическое отношение ученого-мыслителя к состоянию дел в теоретической геоморфологии, это стремление слить воедино предмет и методы геоморфологии и определить место этой науки в системе неук о Земле в условиях резко возросшего арсенала средств изучения поверхности и недр планеты, нескончаемого потока свежей информации от земных и «неземных» способов ее изучения. «Очерки» — это искренняя исповедь ученого о сущности и трудностях развития пауки, которая являлась для Николая Александровича предметом особенного глубокого интереса, и стремление уйти от описательности к системности через оптимальное соединение морфологического, структурного и геодинамического подходов.

Понимая неуместность каких-либо измерений в творческом наследии ученого, все же нужно отметить выдающееся значение этой книги для советской геоморфологии. Она преодолела известную теоретическую растерянность в среде геоморфологов и наметила ряд новых направлений для дальнейшего научного поиска, прочно закрепив за ее автором роль научного лидера советской геоморфологии.

До конца своих дней Николай Александрович оставался неутомимым тружеником. Несмотря на официальный уход на пенсию в 1980 г. из-за почти полной потери зрения, он продолжал работать так интенсивно и плодотворно, как могут далеко не все штатные сотрудники. Строгая самооценка заставила его отказаться от настойчивых предложений ряда академиков (А. Л. Яншина, И. П. Герасимова, А. А. Трофимука) воздержаться от ухода на пенсию с тем, чтобы баллотироваться на предстоявших в 1981 г. выборах в действительные члены Академии паук СССР. Почва для этого была хорошо подготовлена личным вкладом Н. А. Флоренсова в развитие наук о Земле, и можно было твердо надеяться на успех. Но непритязательность и скромность опять взяли верх, как это уже было при иных лестных предложениях еще в период его физического благополучия.

Доброжелательность к людям и обаяние были главными свойствами натуры Николая Александровича. Парадокс, пожалуй, состоит в том, что притягательность его личности не гарантировала благополучного течения его личной жизни, в которой, к сожалению, имели место и драматические события, потребовавшие от него большого мужества и стойкости.

С конца 70-х годов Николай Александрович жил в Москве. В течение 70–80-годов им был создан ряд крупных работ но проблемам рифтогенеза и теоретической геоморфологии.

Выдающиеся творческие способности и трудолюбие Н. А. Флоренсова позволили ему стать носителем и выразителем лучших традиций отечественной культуры, ученым-мыслителям, поле зрения которого простиралось далеко за пределы собственно геологии и геоморфологии. Он занимался вопросами античной истории и археологии, изучал историю декабристов и сибирскую этнографию, в круг его интересов входили литература и искусство, история географических и геологических исследований Восточной Сибири. Творчество Н. А. Флоренсова всегда было свободно от профессиональной узости, и, наверное, этим определяется особая смысловая емкость его главных научных работ.

На долю Н. А. Флоренсова выпала трудная, по творчески яркая и напряженная жизнь. Он прожил ее с полной самоотдачей, оставив нам в наследство целый ряд точно помеченных и частично пройденных научных направлений, разработка которых способна обогатить и геологию и геоморфологию. Он сам был даровит и в то же время щедр с соратниками и коллегами, неизменно питавшими к нему глубокую симпатию. Его стараниями подготовлена целая плеяда ученых — геологов и геоморфологов. Чрезвычайно высок был его авторитет и у геологов-производственников.

При самой строгой оценке итоги научной и творческой деятельности члена-корреспондента АП СССР Н. А. Флоренсова должны быть признаны выдающимися. Патриот Сибири, он внес большой вклад в развитие ее производительного и интеллектуального потенциала и по праву занимает видное место среди самых лучших представителей ее трудовой интеллигенции.

Академик Н. А. Логачев

Иллюстрации воспроизведены по книгам: «Илиада Гомера», СПб., 1896 и «Одиссея Гомера». СПб., 1896.

^{Парис Ахиллес над поверженным Гектором Афина в ярости одолевает Арея Посейдон в колеснице Афродита одалживает свой пояс Гере Зевс — владыка богов Прощание Гектора с женой Андромахой}

Под Эгейским бассейном понимаются Эгейское море со всеми его островами, Балканский полуостров и западное побережье Малой Азии, морские пути к Черному морю и оно само, а также Крит и Кипр. Другое название Эгейского бассейна — Эгеида.