Отправляясь в путешествие, в итальянский магический городок, Аркадий даже не подозревал, что встретит демона в женском обличье. Что же теперь делать? Слушать его, то есть ее. Следовать за ним, то есть за ней. Изменить свою судьбу. Или в последний момент разрушить тайну.
Девушка в бело-розовых носках-овечках, с вывязанными на них ушами и глазами, лежала на кожаном диване в холле, подложив под спину расшитую бисером подушку. Терзала айфон. Служитель в расписной попугайской куртке как раз поставил перед ней на стол чашку. Она поблагодарила его кивком. «Чья-то дочка», – решил Аркадий и прошел к стойке регистрации.
Он путешествовал налегке, как настоящие мужчины. Один потертый чемоданчик. Семь пар носков и трусов. Пара плавок. Шлепанцы. Шорты. Три футболки. Две рубашки. И костюм, который на плечах. Ему посоветовали съездить в Феррару. Отдохнуть. Отоспаться. «Спится, как нигде. И женщины чувственны до безумия. Только не пугайся голосов, там они звучат повсюду». Феррара – старинный итальянский город, новый курорт деловых людей, в прошлом – богемное местечко.
– Не желаете ли фруктовый напиток из тамаринда?
У напитка вкус был как у пыльных книжных страниц.
– Еще чашечку?
Он отказался.
В номере за тонкой дверью (пальцем надави – прожмешь дырку с лучами-трещинами) длинные марлевые занавески обнимали закат. Простая в доску кровать. Скрипучий шкаф-гардероб. Ни льва, ни колдуньи. Стол – полированное чудовище. Отличный повод начать писать.
– Обедают у нас в восемь.
Он не хотел спускаться к обеду, повалился в кровать. Из тумбочки у кровати, из верхнего ящика, заунывно, со страшным акцентом, вещал путеводитель: «…отсюда Вы легко добраться по железнодорожной ветке… два-три часа до Флоренции, полтора-два до Венеции. Замки семьи д’Эсте. Петрарка. Тициан. В нескольких минутах ходьбы Вы сможете посетить наиболее важные места художественных, исторических и религиозных интересов… Алмазный дворец. Музеи. Галереи. Уникальный архитектурный стиль: смесь средневековья и Ренессанса. Можете пользоваться нашим щедрым завтраком, обогащенным выпечкой и вкусными тортами ручной работы… Здание гостиницы было реконструировано в 2000 году. Принимаются кредитные карты».
Легкие, словно бумажные, одеяла, молодые, без единой морщинки, простыни, подушки, набитые лавандой. «Вот почему у них так спится», – едва успел подумать и провалился вниз, на первый этаж и еще ниже, в адскую кухню, где по разделочным доскам стучали мясницкими ножами поварята-дьяволята. Сквозь бурлящий котел он вышел на пьяный луг. Вдохнул медовый аромат. Ноги его подкосились, и он полетел с откоса в кровавые волны, с белой пеной стирального порошка, которую взбивали голорукие прачки. Одна из них обратила к нему лицо – в рамке белокурых кудрей, красный нос-пимпочка, горячий на ощупь. Прижалась носом к его щеке. «Любовник, проснись».
Он открыл глаза. Солнце шмыгало по комнате. Вчера он забыл закрыть окно, разинутым ртом оно улыбалось. На трехногом умывальнике в медном тазу плавали фиалки. Вымылся фиалковой водой, плеснул в лицо – освежился. Полотенце с вышитыми углами. Небеленый лен. И, сам себе не веря, поцеловал уголок. На губах остался привкус талька.
Несколько человек сидели в холле, дожидаясь гида. Гид, с черными усами, закрученными в кольца на щеках, появился. В стоптанных сандалиях на смуглую босую ногу, в рубашке с закатанными рукавами и почему-то в гигантском сомбреро. Захлопал по ляжкам, забулькал, как детский петушок-свистулька с водой, и оказалось, что, кроме своего, он не знает ни одного дополнительного языка. Но мимика его была столь выразительна, что слова ни к чему не обязывали.
В столовой ветер играл пустотой. Поднимал скатерти, складывал из них гигантские конверты. Пустые, без посланий внутри. Только вчерашняя девушка сидела за столиком у окна. Как наказанная за капризы, будто родители оставили ее доедать овсянку. Начищенное серебро кололо глаз. Официант в белых перчатках. Аркадию налили из кофейника, положили горку блинов на тарелку.
«Мне не нужно выдумывать связь с подростком, восхищенно разглядывать каждую чувственную девочку, воображая ее порочной лолитой, чтобы потом отбиваться от нападок в совращении малолетних, блистать фотопортретом на обложке «Плейбоя» и каждый раз подчеркивать, что я всего лишь писатель и живу среди литературных образов».
– Вот как? – спросила она, как будто услышала его мысли. Или догадалась по выражению лица. Или просто задала вопрос ни о чем, ни к чему.
– Прости? – он по-птичьи склонил голову к плечу.
– Не прощу, – она отвернулась к окну.
«Где же твои родители?», – подумал он, разворачивая салфетку с венком незабудок по центру.
– Умерли давным-давно, – ответила она, не поворачивая головы.
«Ты словно читаешь мои мысли», – снова подумал он.
– Да, я это делаю, – на этот раз она повернулась. В глазах цвели незабудки. – Люди редко думают о чем-нибудь сложном. Обычно их мысли читать довольно просто.
– О чем я сейчас думаю?
– Об апельсинах, – не задумываясь, соврала она.
– Меня зовут Аркадий.
– Арк? – с усилием выговорила она, подлаживаясь под чужой язык. – В Ферраре много арок. Станешь своим. Ты уже был на улице Сводов?
Он не ответил. Нож и вилка. Разрезал, подцепил:
– Пресные блины.
– Масло все исправит, – сказала она с такой уверенностью, как будто отвечала и за масло, и за повара, и за маслобойку, которая взбивала это масло, и за корову, которая дала молоко. И в самом деле – неизгладимый солоноватый вкус украсил пресный блинчик как корона.
– Эмилия, – представилась она и щелкнула пальцами, подзывая официанта. Тот принес ей кофе, не налил из кофейника, принес в большой чашке, похожей на пиалу для бульона. – Мое лекарство, – пояснила она, замечая удивление Аркадия.
Она лечилась горьким, как сок алоэ, кофе, смешанным с кардамоном. Никто в здравом уме не стал бы пить этот напиток дьявола.
Аркадий сменил тему на ту, что была ближе к сегодня:
– Кто живет в городе?
– Поэты, художники, аптекари, рестораторы, музейщики, отельщики. Теперь ты живешь.
– Ну, я-то турист…
– Откуда ты знаешь? – улыбнулась она. Улыбнулась настоящей улыбкой, с зубами, с растянутыми до края щек алыми губами. Глаза сузились в щелки, продлились к вискам «гусиными лапками». Ресницы торчали остро и бархатно. Эмилия, будто застыла в своей улыбке. И тут же, разрушая скульптуру тела, потянулась к чашке, подхватила ее со стола обеими руками, как святой взял бы череп еретика, чтобы в последний раз заклясть его, наставить не при жизни, так хоть после смерти.
***
Аркадий гулял по улицам древнего города, дворцы западали в душу. Он дышал самыми верхушками легких. И был уверен – прерван процесс старения. Окисление перечеркнуто двумя жирными линиями. Клетки благодарно вздыхают. А свободные радикалы лопаются, как мыльные пузыри.
Реторты, колбы и перегонные алхимические кубы в витринах аптек разлетелись в куски, когда он увидел ее. Она сидела на площади, прислонившись к позорному столбу, заведя за него руки, ноги скрещены, как у старика-турка, тощие, серые от пыли, лодыжки. Сделала вид, что не видит его. Он прошел мимо, уловив ее запах: пота, фиалковой воды и лавандовых подушек. Не мог дождаться, когда увидит ее за ужином. Она не пришла. И фирменный макаронный пирог с тыквой показался ему пресным, как утренние блины, только на этот раз его не спасло даже масло.
В номере он погладил чудовище-стол рукой. Раз, другой. Сел, поставил локти на полированную столешницу. Вот так, никакого пиетета. На бланке отеля написал: «Я встретил ее в гостинице. Девушка в бело-розовых носках-овечках…». И подумал: «Кем я, черт побери, себя возомнил?» – смял лист и бросил в мусорную корзину. Забрался в душевую кабину, на дверцах которой была наклеена пленка из средневековых кирпичей. Пропарил кости. Хоть в окно вливалась теплая вечерняя влажность, не закрыл ни окон, ни ставень. «Не беда, не озябну», – решил, вспенивая мыльный цветок, то ли гвоздика, то ли хризантема. Вытерся одним полотенцем, обкрутился другим, и еще осталось для лица и еще размером чуть больше. Не скупятся они на полотенца. Интересно, меняют, как положено? Или раз в неделю? Он не позволит себя дурить, чуть что скандал закатит, будь здоров. А то думают себе, гости мол, медведи сиволапые, зачем им свежие полотенца?
– А что он здесь забыл? – отчетливо спросили из одного угла.
– Он здесь впервые, – ответили из другого.
– Что же он ищет?
– Может быть, вдохновение?
– Вдохновение в шкафу между пиджаком и брюками висит, – голоса стихли.
Он оглядывался, дрожал, завернутый в полотенце. Но в мирно открытые ставни влетал седеющий вечер. В коридоре послышались шаги и голос, схожий с тем, что прозвучал из угла первым, грубо спросил снова, зачем-то по-французски:
– Паулина, дрянь этакая, где ты ходишь?
Невидимая Паулина не ответила, но он сразу успокоился. А на секунду было подумал, правы те, кто предупреждал его о голосах. Все чушь и муть, и нервы ни к черту, расшатаны, как игла в старом проигрывателе.
Смеясь над собой, почесывая голову, он открыл шкаф. Пиджак, брюки, нет между ними никакого вдохновения. И как оно должно выглядеть, вдохновение? Кусок газового шарфа? Рулон полотна? Шляпа в дырках? И что с ним делать, если бы оно и впрямь оказалось в шкафу. Нужно ли оно ему? А он ему?
Вдохновение – бесполое создание, бескрылый гений, рожденный от непорочного зачатия матерью-девственницей. Но после его рождения уже никто не верил в то, что она девственницей и осталась. «Ребенок прошел по твоим путям», – кричали ей в лицо. «Он разорвал тебя изнутри». «Почему ты не могла столь же непорочно родить: без боли, без криков, без разрывов?» «Тебя же теперь шить-не-перешить», – возмущался доктор в белой маске, с белыми, по локоть в муке, руками. «Вот так скрываемся от докторов, тянем до последней минуты. Надеемся, что все рассосется. Само собой разойдется по организму. Ага, вдруг расплавятся синие глаза младенца, растекутся его пальцы и пяточки, и мозг под скорлупкой молодого грецкого ореха, так и останется нежной соединительной тканью, не превратиться в орган мысли.
Орган! Орган! Тут должен звучать орган. И вечно страдающий Бах пусть наяривает свою фугу. Рыба фугу, друзья-господа, с легкой руки заключенного замка Иф, стала обычным деликатесом, символом роковой смерти, которую мы едим каждый день, потому что знаем – виновны. И готовы повару-китайцу, весьма приблизительно знакомому с японской кухней, повару, который ненавидит все японское, лишь потому что его дед воевал с япошками, мы готовы отдать наши жизни. Мы вручаем ему свою судьбу и свой желудок. И наивно полагаем, что он мастер своего дела. Нет, мастеровой.
Аркадий очнулся на циновке возле кровати. Солнце заливало лицо. Он успел в ресторан, гости размещались парами, тройками, говорливыми четверками. Подсел за стол к Эмилии, хотя было еще два-три свободных.
– Доброе утро!
– Доброе, – констатировала она, погружаясь по макушку в пиалу с кофе. – Попробуй торт ручной работы, не пожалеешь.
– Его чистыми руками месили?
– Спроси, – равнодушно кивнула она в сторону официанта.
Но он не стал спрашивать. Заказал торт. И спросил ее:
– Кто ты?
– А разве не видишь? Муза. А ты? Король в изгнании?
– Бухгалтер, на самом деле, – поправил он ее. И тут же сам поправился. – Был бухгалтером. Хочу стать писателем.
– Ладно, как хочешь, – она пожала плечами, будто для нее не было ничего невозможного. И перевернула чашку на скатерть. Черное пятно поползло из-под края.
– Тебе хвост не накрутят за порчу скатерти?
– Ты заплатишь, – дернула она плечом.
– Дашь попробовать свой кофе? – официант стоял на готове и уже нес еще одну пиалу. Она шевельнула рукой, что-то вроде: пробуй, мне какое дело.
И тогда-то он узнал, что кофе исходит горечью, вырви глаз.
– Как ты можешь это пить? – отплевываясь, он тянулся за салфеткой, и никак не мог ее достать, хотя вот же она, у края, почему же он промахивается? – Как кардамон может так испортить кофе?
– Это не карадмон, его-то – щепоть, здесь на четверть – абсент.
– Господи, абсент!
– Именно его называют зеленым змием, но Господом его еще никто не называл. Думаю, ему приятно.
– Тебе можно пить алкоголь? Боже, глушить такими чашками! Сколько тебе лет?
– Хочешь узнать, можно ли тебе спать со мной? Не беспокойся, совершеннолетняя.
– Я не буду спать с тобой.
– Даже не сомневайся.
Он сомневался еще два дня.
***
– Пойдем, пойдем! – тянула Аркадия за руку Эмилия.
– Подожди, – сопротивлялся тот, – дай дослушать, – он уже начал понимать трескучего гида в сомбреро. – Про живописца де Кирико, который жил здесь.
– Все города запиханы кем-то, кто когда-то в них жил, иначе этих городов бы и не существовало. Пойдем! – сильнее дернула она Аркадия за руку. – Я все расскажу тебе про де Кирико, в 1926, в Париже я была на открытии его выставки.
– В 1926? – и он дал себя увести.
Куда уходят эти девочки? Неужели они превращаются в теток, рыхлых, ленивых, как непропеченные блины? Сколько им отпущено на свете? А может, они и не вырастают. Опадают с юных деревьев как листья осенью. На их месте через год вырастают такие же, молодые, зеленые, напитанные вековой древесной мудростью. Малышки с сапфировыми глазами старинных философов.
– Возраст – всего лишь иллюзия, – не смутилась Эмилия своей выдумки с выставкой де Кирико. – Это ведь ты всю жизнь за бухгалтерскими книгами проспал. Хочешь остановиться во времени? Есть тут один аптекарь…
Аптекарь и вправду был. С ярко-выраженным еврейским носом. Взвешивал на медных чашках весов леденцы из жженого сахара. Первое средство от кашля. На кончике носа зеленые стекла очков в золотой оправе. Руки в белых латексных перчатках. Рукавицы из драконьей кожи на стене. На вбитом в стену, между двух кирпичей, ржавом гвозде. Он глянул на посетителей, задевших дверью хрустальный колокольчик, и тут же надел рукавицы из драконьей кожи поверх латексных перчаток.
Зашумели изумруды в траве, закопошились. А он – сапогами по их честным граням, уничтожая труд ювелиров, превращая драгоценности в пыль, прошел по лугу как победитель. Сыпал изумрудную крошку в еду, добавлял в пилюли…
– Чем могу служить?
И сам подсказывал ответ: отравителем, подателем йада, ювелиром снов.
– Чай из трилистника, пожалуйста. Две порции.
– Пахнет сеном, – отметил Аркадий, едва нюхнув чашку.
Она пальцами, за края, как пиалушку, взяла вторую:
– Горящим сеном, – поправила его Эмилия. – Пылающим. Огненным. Пламенем.
– На вкус – с кислинкой. Не слишком приятный вкус.
Она кивнула, будто соглашаясь:
– Ирландский писатель Киаран Карсон открыл всему миру чудодейственный напиток – чай из трилистника. Не сообщая рецепт, он описывает действие чая – одна чашка сводит на нет любое проявление враждебных намерений, потому что «отведавший ее стремится видеть мир как искусство, а не как жизнь, которая неизбежно заканчивается смертью». Он прописал чай ирландскому народу, чтобы люди забыли о границе. Граница ведь не по земле проходит и не по воздуху, она – в умах. И чтобы снять разделение, достаточно о нем забыть. Но я бы прописала этот чай всем, например, христианам и мусульманам не помешало бы его отведать. Только представь себе, Арк: общерелигиозная чайная церемония. И пусть напиток им даже в разных чашках подносят. Христианам в белых, фарфоровых, а мусульманам в стеклянных стаканчиках. И сахар-рафинад пусть – крепостной стеной на тарелке. Сахар не вредит свободе мыслей. Ты только представь! Одна единственная порция изменила бы их восприятие мира раз и навсегда.
– И наступил бы мир во всем мире? – скептически улыбнулся он. Как милы девчачьи мысли-идеалисты. – Ты же вроде не в конкурсе красоты участвуешь, чтобы речи произносить.
– А что? Я бы могла. Жаль людей, они проводят часы, годы в вечном страхе. Боятся, что их бессмысленные, тягучие жизни вдруг оборвутся. Они предпочитают умирать каждый день, медленно, в мучениях. Растить, поднимать детей на такую же жизнь и верить, что когда-нибудь, чудесным образом, их страдания превратятся в цветы, они полюбят ближнего своего, а ближний перестанет быть солдатом в черной маске и со щитом.
– Да, все было бы намного проще, если бы волшебный чай существовал. Но существуют лишь волшебные грибы и волшебная трава, – он улыбнулся. – И эти средства примирения уже использованы. Они не помогают. Их действие проходит, и люди вновь становятся теми, кто они есть.
–Теми, кем их приучили быть, – яростно возразила она. – Теми, кого другие привыкли видеть. Вот дети, например, всегда видят в своих родителях бессмертных героев. А знаешь, что у меня осталось от родителей? Картонный ящик, в нем никому не нужные документы, десятка два фотографий, медицинские справки, подтверждающие их смерть, а ну и три пары колготок разных оттенков серого, мать их купила, но не успела надеть. Одни из них, – она задрала ногу. – Натягиваю их даже в жару. Мать носила только серые колготки.
– Мне жаль, что это случилось с твоими родителями.
– А мне не жаль. Они жили счастливо и умерли в один день. Разве не об этом пишут в сказках?
– Почему я сижу с тобой и выслушиваю весь твой бред?
– Возможно, потому что ты надеешься написать обо мне книгу. И это неплохое решение. Напиши обо мне. Книга всегда удачна, если автор берет какого-нибудь чудака-человека и описывает его. Возьми того же Сэлинджера с его Холденом Колфилдом или Трумена Капоте с Холли Голайтли.
– А ты читаешь?
– А что мне остается? Я не умею писать, зато умею читать. Не читала лишь «Капитал» Маркса, потому что меня не интересуют капиталы.
– Не интересуют? На что ты живешь? Как оплачиваешь номер?
– Ты оплатишь его за меня.
– Сколько ты уже здесь?
– В общей сложности год, может больше, может меньше. Надо проверить книгу регистрации.
– И каждый раз за тебя платят мужчины?
– Иногда и женщины. Сердобольные старушки или уверенные в себе лесбиянки. Мне нравятся лесбиянки. Их одеждой можно поживиться. Они в основе своей – стройное племя. Обувь у них потрясающая. На низком каблуке, зато из великолепной кожи. Их ботинки – легенда. И мне удавалось несколько раз стащить парочку с бесчувственных тел. Так говоришь, ты бухгалтер? Раз уж мы заговорили о деньгах…
– Бухгалтер-экономист, если быть точным.
– А, ну да… бухгалтер должен быть точным. В этом его сила. И сколько ты проработал бухгалтером-экономистом?
– Пятнадцать лет.
– И вдруг решил стать писателем? Так не бывает. Писатели – молодые парни в вязаных шарфах, а ты старикан по сравнению с ними. А сколько книг ты написал?
– Пока ни одной.
– Самое лучшее время. Потом, когда ты напишешь первую, вторую, третью, десятую книгу это время будет уже не вернуть. Ты будешь вылит на бумагу, выкручен до капли. Форма, жанр – вот и все, что можно будет сказать о тебе. И тогда поймешь, что ты потерял.
– Что ты в этом понимаешь?
Она дернула плечами:
– Ничего. И какую книгу ты хочешь написать?
– О дружбе, о рыцарстве. Почему-то мне кажется, что именно такой книги сегодня не хватает.
– Ты ошибаешься. Не нужны сейчас никакие книги.
Из тумана выплыл аптекарь. Держался он за прилавок. Рукавицы драконьей кожи колыхались от смеха, едва не спадали с рук от нервной тряски:
– По одиннадцать тысяч розог каждому! – повелел он. И на Аркадия посыпались удары.
***
В скромной гостиной, обложенной голубыми диванами и подушками, несколько гостей высказывались в один голос:
– Метафизическая живопись – чушь несусветная. Чудаки в деловых костюмах и фехтовальных масках! Мне кажется, художники думают, что можно намалевать все, что душе угодно, если ты знаменит, пипл схавает.
Дама в бисерной шляпке вязала, прислушиваясь к разговору, Эмилия в наушниках вряд ли слышала, о чем говорили. Аркадий лишь взглянул на кипятящуюся мадам из кружка интеллектуалов перед камином.
Мужчины во фраках, дамы в вечерних платьях, бриллианты, жемчуга. Фальшивые бриллианты. Кто же в наш век носит настоящие, даже если они у тебя есть? А может, наоборот, во времена всеобщей фальши, кто-то, под сурдинку, надевает фамильные драгоценности, и отмахивается, когда делают комплимент: «Что вы! Стекло, чешское, правда».
Зато как они рассуждают! Как воду в ступе толкут. Толкуют обо всем на свете, что слышали в колледжах, в университетах. У них есть время гордиться собой. Как же, они не сидят за столом, прикованные к монитору, не валяются в кровати, сросшиеся с ноутбуком, они путешествуют, расширяют кругозор! Родина Феллини для них не просто звук, а реальное место, где они оставили отпечатки своих лап. Они ездят по миру не просто так, они смотрят картины, они достаточно образованы, чтобы восхищаться мастерством художников. Они осторожны, чтобы не высказывать своего мнения в незнакомой компании, только среди своих, среди избранных.
Что нам за дело до других? – рассуждают они. До этих ничтожеств. Их уничтожит ураган или потоп, а может, огненный дождь, прольется на их дома. А мы, мы останемся живы, потому что мы не гомосексуалисты, и мы молимся, иногда, перед сном, если не слишком устаем за день. Мы читаем книги. Кто сейчас читает книги? Только мы. Потому что мы – избранные. Мы понимаем все, что в них пишут. И мы даже получаем удовольствие от чтения, какое вы, возможно, получаете от еды.
Метафизическая живопись могла бы гордиться собой, раз распалила до красных пятен столь строгую и невозмутимую даму. И тут Эмилия отшвырнула айтфон. Швырнула в стену. Со всей девичьей силы. Он треснул и потух.
– Да как вы смеете! – она вскочила, кусая губы. Невозмутимая дама шарахнулась, как будто у Эмилии был пистолет. – Что вы понимаете в идеях? Позвольте, я объясню. Представьте себе идею, первоначальную мысль любого предмета, подождите, пока она исчезнет, и смотрите, что останется на ее месте… Это и есть презираемая вами метафизическая живопись. Основа основ. Кирпичи, из которых мы собираем мир.
– Позвольте, но что значит идея предмета? – вступил седобородый старец с чертями в глазах и головой в черных, явно не родных, волосах.
– Смотрите, – она схватила со стола кофейную чашку, подкинула ее в воздух. – Вот идея! – выкрикнула она, и тут же чашка забила крыльями из фарфора и превратилась в птицу. Компания скептиков замерла, будто чайные ложки проглотивши. Аркадий сморгнул раз, другой, птица, белая, фарфоровая птица металась по комнате, пока не нашла выхода в окне. Эмилия выбежала из гостиной, забыв покалеченный айфон.
– Как ты это сделала? – допытывался он.
– Я не должна была этого делать. Не должна, – твердила она, не замечая его перед собой.
– Но это было потрясающе. У них челюсти-то поотпадали!
– Отвали, толстяк! – крикнула она ему, оттолкнула и побежала вниз по каменным ступеням, на бегу опуская забрала рыцарских шлемов на стенах.
Он недоумевал, потому что толстяком не был.
***
Все страх. Страх – паралик. Никто не знает, а мы помним, что человек, родившийся в год кривой Обезьяны, навечно обречен замирать от страха перед неизвестным. И когда он, живой истукан, раскорячась, сидит на ветке, по нему стреляют в упор, он падает на тропу. Труп, скрученный страхом еще при жизни. Даже отравленных стрел не надо. Достаточно обычной. Или камня. Камнем в висок. Мгновенная обезьянья смерть. Их жарят, глупых мартышек, насадив на вертел. Они вертятся в последнем предобеденном танце. Рыжие худосочные трупики, воняют шерстью. Мясо со вкусом горечи. А говорите, знак зодиака. Это на небе обезьяна была богом, а на земле – еда, легкая добыча. И ни хитрость, ни очки ей не помогают.
Ну, в самом деле, кто узнает? Кто его осудит? Соотечественников в гостинице вроде нет. А пусть бы и были. Что ему до соотечественников из Бреста, белорусского или французского, из Санкт-Петербурга, американского или российского? И кого он опасается? Сослуживцы узнают? Если мужики, еще по плечу постучат – молоток, ну, а бабы, на то они и бабы, чтобы вздыхать и всех осуждать. Изменит жене? А разве другие не изменяют? Он ей верен уже больше десяти лет. Почему он должен платить за эту девчонку, ничего не получая взамен? Разве так принято? Он – не мать Тереза. И вообще, он ей не мать. И не отец. Тьфу, лучше не думать о том, что он мог бы быть ее отцом. Не мог бы. И детей у него нет. Хотя, кто знает… Вдруг, она его дочь. В плохих романах и такое случается. Чепуха. Чепуховина.
И смотрит-то как, смотрит… Смеется над ним, что он не смеет. Другие-то, наверное, не мешкали. А что ему за дело до других? У него своя душа, бессмертная. Стоит ли переступить через запрет? Что происходит с человеком, когда он пересекает черту? Становится ли он изгоем, героем?
Она младше его на целую жизнь. Женщина-ребенок. Привычное явление для пустыни. Но не для нас, жителей каменных джунглей. Для нас – запретный плод, охраняемый семьей и школой.
Сделать и забыть об этом. Сделать, поздравить себя с содеянным и забыть. Или не забывать, а всегда помнить. Вспоминать, как самое смелое и значительное среди слякоти жизни.
Измена, гигантский призрак предательства пугает нас и задевает своим краем, раскачиваясь над нами как маятник. Край у него острый, бритвенный край. Шею перережет. Голову от тела отделит. Иногда не мешает голову от тела отделять, хотя бы по выходным. Тело пускать в поля. А голову опускать в ванну с пеной и держать за волосы, пока не захлебнется.
Ну, это когда еще случай представится? Не может ведь он так, вдруг… Как это происходит? Случайно или намеренно?
И только лег с мыслями, как зашевелились шторы, ни них проступили лица и заговорили:
– Отныне нарекаю тебя – граф О’Маном. Или графом О’Маном, если соблюдать грамматику. Ты соблюдаешь грамматику?
– Какой я граф Онан, то есть Граф О’Ман? – крутился он под подушкой. И волосы на затылке скатывались в непрочесываемый шар. – И да, да, да! – твердил он сам себе. – Я соблюдаю грамматику! Уж в этом вы ко мне не придеретесь.
– А мы и не придираемся! – хором уверяли его лица. – Мы спрашиваем. Несколько ни к чему не обязывающих вопросов.
– Ты писал что-нибудь в юности? Стихи? Прозу? – лицо, а поперечная складка на шторе, как усы на этом лице. Мужское лицо. Или лицо сильной женщины.
– Нет, нет, нет, ничего я не писал. Отстаньте, – просил он их, он кричал на них, он рвался от их голосов, он готов был сбежать, но не мог даже встать с кровати, даже откинуть одеяло, голову достать из-под подушки. – Нет, нет, нет.
– Тогда, какого лешего, ты о себе возомнил? И это не риторический вопрос. Отвечай, сволота! – кричали лица со штор прямо в его лицо, белое как подушка.
Он разорвал подушку зубами, из нее посыпались свечки-лаванды, фиолетовые цветки, насаженные на один сухой стебель. Они ломались от дыхания. В труху исходили от его прикосновений. Он черпал и черпал их из наволочки руками и скидывал на пол, горсть за горстью. Лица на шторах качались:
– Во, дурак! Ну, ты только посмотри! Да, совсем человек спятил! Люди пошли, лучше бы совсем не ходили.
***
В их первый раз она была скользкая, как рыба, от косметического масла, которым намазалась перед сном. Аркадий боялся, что в последний момент она вывернется, выскользнет из рук, и он останется не только с носом, но и с эрекцией. Но она шла до конца, хоть и просила его не торопиться.
– Не спеши, я медленно завожусь, – говорила она о себе, как об антикварном автомобиле.
И он млел от ее легких прикосновений, от ее скольжения вокруг него, как у новогодней елки. Он предвкушал самый роскошный в жизни подарок.
А ведь постучал к ней в номер наудачу. Обманул новичка портье, подсунув ему соломенную шляпу, которую забыла на спинке кресла, вероятно, одна из рыхлых немок-туристок.
– Кажется, сеньорита оставила. Не подскажите, в каком она номере? Я отнесу.
Оказалось, что в книге регистраций она значится как Розамунда Нортингерская.
Эмилия открыла ему, в чем была, в одном полотенце, прижатом к груди.
– Шляпа, – он протянул свой соломенный предлог.
– Не моя, – ответила она, едва взглянув, и отвела руку с полотенцем в сторону.
Он припал губами к ее телу, и они тут же соскользнули ниже. Масло. С сильным запахом лаванды.
– Хоть в глаза мне посмотри, – прошептала она.
На влажных губах дрожал вишневый вкус, она целовалась, не закрывая глаз, а он не мог, веки склеивались в истоме. Эмилия увлекла его за собой, и он едва успел дотянуться, чтобы захлопнуть дверь ногой, и он мучился, что не может закрыть ее на замок или хотя бы на задвижку. Вдруг, кто войдет? Увидит.
Казалось у нее десяток рук и ног, она обвивала его, обнимала, сжимала. У него замирало дыхание. И он боялся, очень боялся, что она сейчас выскользнет, исчезнет. Он не сможет удержать ее.
– Не смотри, – просил он, не зная, куда спрятаться от ее глаз.
– Хочу все видеть. Хочу все про тебя знать.
– Разве можно все узнать?
– Сейчас можно.
Простыни сминались легко, как бумага.
И кожа у нее была нежнее, и взрыв ярче. И между мельканием и верчением белого, совсем незагорелого тела, он успевал удивляться, как же так, разве не все женщины одинаковы? Она была иной, почти инопланетной. И когда он оказался в космосе, на бесконечную секунду замер в тишине, на вдохе, он знал, так надо, с ней только так и возможно. И как в калейдоскопе, каждый раз из одних и тех же кусочков будут складываться разные картины, но всегда невыносимо прекрасные. Тут же кровь вновь застучала в висках и сердце. Он вернулся к жизни, хотя и не знал, рад ли он возвращению.
Утро, как всегда здесь, явилось для него неожиданностью. Солнце било по щекам. Плечом он придавил ее волосы, теперь не сбежит. Вот он и сделал то, о чем мечтал, чего боялся, чего хотел и не хотел.
– Теперь моя постель похожа на торт ручной работы, – и она засмеялась.
Ну, преступил. Черта позади. И ни черта.
***
Эмилия принесла букет лилий с цветочного рынка. Поставила в изголовье кровати. Ваза в граненых многогранниках, преломляла свет и отбрасывала рыбачью сеть на стену. Золотые солнечные рыбки путались в ячейках, блистали хвостами. Ночью аромат лилий не давал Аркадию спать. И лавандовые подушки не помогали.
Цветы стояли полубутонами, вытянутыми спеленатыми куколками, а когда раскрылись граммофонными раструбами, посередине хоботок с фиолетовым бархатным рыльцем, вокруг – тычинки, с оранжевыми дрожащими шляпками, стали пахнуть сладко, как едва тронутый гнилью труп.
Один лепесток в жарких подпалинах – Эмилия поставила свечу в широкоротом стакане слишком близко. Жареные лилии. Они начали увядать, подворачивая лепестки под себя, все равно, что умирающий человек, крутится в постели, не находит удобного положения и подворачивает под себя руки, подтягивает к животу ноги, возвращается в позу зародыша, а умирает чаще всего на спине. Одни зеленые остролисты пока торчали гордо, были полны соков, а запах цветов усилился.
– Перед смертью цветы пахнут отчаянием, – сказала Эмилия.
– Ты пьешь слишком много, – заметил Аркадий.
– Я пила слишком много, – подчеркнула она и голосом и жестом. – Алкоголь не оказывает на меня прежнего действия. Никакого не оказывает. Нет ни хмеля, ни похмелья.
– Зачем же ты пьешь?
– Потому что мне страшно. Что же со мной случилось, что ни литр, ни два…? Голова, как хрустальная, и мысли бегут трезво и ровно.
– Многие бы тебе позавидовали.
– Никто не стал бы. Пить и никогда не напиться. Это один из кругов ада.
Ветер принес мед с полей. Он вдохнул его и вроде наелся. Фыркнул собственным мыслям, взял бланк отеля с письменного полированного, не понятно для каких целей сюда поставленного стола и снова, как день, а может, два или три дня назад, написал: «Он встретил ее в гостинице. Девушка в бело-розовых носках-овечках…» – перечел трижды и приписал, – «…с вывязанными на них ушами и глазами. На кожаном диване в холле. Лежала, подложив под спину расшитую бисером подушку».
– Черт, да кто же я после этого! – и скомкал лист. В корзину для бумаг. Бросил и тут же забыл.
***
– Так ты еще бухгалтер? Или уже писатель? – спрашивала она его каждый день.
А сегодня всем телом качнулась к столу, прищурилась, как будто рассматривала его в лупу. Он обиделся:
– У меня хотя бы есть профессия. А ты-то чем хочешь заниматься? Всю жизнь просидишь в отеле?
– Многие всю жизнь живут в отелях. Набоков даже умер в отеле.
– Ты Набокова не приплетай. Даже если сложить мой бухгалтерский стаж и твои выдумки, мы и до колена ему не достанем. Я говорю сейчас не о литературе, а о жизни. Что ты собираешься делать?
Она накрутила угол скатерти на палец. Белый льняной палец. Толстый. Белый.
– Ну, бухгалтером-то мне не стать…
– К черту бухгалтерию! – рванул он скатерть на себя. Она вскрикнула, палец чуть было не выскочил из гнезда. Размотанный. Красно-лиловый. Эмилия сунула его в рот, ткнула пальцем в щеку. Бугор как опухоль, или огромная бородавка, – брезгливо подумал Аркадий. Слава Богу, вытащила палец изо рта.
– Знаешь, Арк…. – и повторила, – знаешь, знаешь…
Знаю, знаю… может, мечтал… да что там, рассчитывал, явится Мефистофель в плаще с кровавым подбоем, предложит ему талант и богатство в обмен на душу. И все срастется, он будет выдумывать книги, группа чертей, данных ему в помощь, будет записывать их кровью. Но прославится он, а не черти. Столько на свете ерунды, о которой можно написать. Оказалось, без помощников-чертей муторное, тошное занятие.
Эмилия улыбнулась тарелке, как будто выслушала его мысли до конца, поняла, кивнула сочувственно и кинула ему в лицо два глаза-сапфира:
– Доктор Юнг как-то предупреждал меня…
Он вздрогнул от присутствия чужака в голове, сварливо переспросил:
– Кто такой доктор Юнг?
Она уставилась на него пустыми глазами, в них больше не было мерцающий синевы, лишь голубоватый белок в красных жилках.
– Мой психиатр, – вернулись глаза, вернулся свет, она щелкнула пальцами вытянутой руки, как будто включила их. А на самом деле так делают люди, которые забыли что-то очень важное и вдруг, по требованию собеседника вспомнили. – Так вот, он как-то предупреждал меня, что когда в процессе лечения, человек начинает прислушиваться к себе, слышит свой внутренний голос, улавливает картины подсознания, он может вообразить себя великим поэтом или художником. Ведь эти картины и голоса так прекрасны, что он стремится удержать их, перенести на бумагу. Но он не поэт или художник, просто он стал чуть больше, чем раньше, слышать и видеть, вот и все.
– Я думал, что психиатры избавляют от картин и голосов, а ты говоришь, наоборот, заставляют прислушиваться, – он еще надеялся свести разговор к шутке. – Голоса? Ты говоришь, голоса?
Она деловито уничтожала развалины торта ручной работы, как будто не слышала его или не слушала. И его осенило:
– Постой, постой, ты хочешь сказать, что у меня ничего бы не вышло? Что я не поэт и не художник?
– Скучно, когда вокруг одни художники и поэты. Очень скучно. Вокруг меня они вертятся постоянно, может, ты и интересен мне только тем, что бухгалтер?
– Чем же я интересен?
– У тебя хотя бы есть деньги. Привлекательные поэты и художники, как правило, живут в долг.
– Уж думал, ты сама себе противоречишь, – он кончиками пальцев смахнул воображаемый пот со лба. – А ты всего лишь маленькая корыстная щучка.
– Это потому, что я не люблю тебя? И даже не благодарна тебе по гроб жизни? – она едва сдерживала смех. – Я ведь твоя мечта. Мечту можно любить, но нельзя заставить мечту полюбить тебя. Это глупо.
– Знаешь, что ты очень неприятный человек? – он не хотел злиться, но выше его сил было выслушивать ее самодовольные речи. – Ты говоришь, как автомат, вычитанными где-то фразами. Ты не сказала мне ни одной своей мысли. Я о тебе ничего не знаю. Все что я знаю, набор твоих выдумок. И я не понимаю, почему до сих пор не послал тебя к черту.
– Может, ты просто устал?
И он ухватился за ее слова, как за спасительный канат. Устал, конечно, устал. От работы. От бухгалтерии. От теток говорливых с начесами и накладками из волос своих дочерей. Захотел отдохнуть, сменить окружение.
Ладно, брось, – сказал себе строго, устал врать, – испугался, что после себя ничего не оставишь. Люди детей оставляют. Те, кто не может дать миру большего, оставляет детей. Самое простое и почитаемое обществом занятие, как он понимает теперь. И далеко не презираемый вариант. Похоже, единственно возможный.
Что он видел в жизни? Что испытал? О чем он может поведать миру? Три вопроса, а ответ на них один – ничего. Ничего – с большой буквы. И только буддисты ему сейчас аплодируют, мол, парень наконец-то прозрел. Опыт – ничто. Парень-то прозрел, но быть зрячим среди слепых, та еще задача.
***
Эмилия застилала постель, как только вставала с нее. Разглаживала простыни, добивалась гладкости. Уничтожала отпечатки тел со старательностью одержимой монашки.
– Зачем? А горничные на что? Или, думаешь, никто не знает, что мы вместе поселились? – насмехался он.
– Это от демонов, – наконец призналась она. – Демон ложиться в отпечаток тела в кровати, и когда ночью туда ложится человек, демон входит в него без остатка.
– Значит, я уже одержим бесами? Я никогда подобной ерундой не страдал, – он взъерошил рукой простыни.
– Не бесами. Демоном. В греческой мифологии демон воплощает в себе роковую силу, мгновенно возникающую и внезапно исчезающую. А римляне поклонялись демону, как гению. Демоны здесь повсюду. И жаждут душ молодых и незрелых.
– Ну, вот! Ну, вот! – накинулся он на нее в обвиняющем жесте. – Ты опять! Опять! Говоришь чужими словами! Откуда ты это знаешь? Что за ерунда такая?
– А разве к тебе не приходили их голоса?
– Ты их тоже слышишь? Голоса, что звучат из углов?
– Я не только слышу их, но и говорю с ними. Феррарцы и гости слишком подвержены испарениям конопли с полей, в условиях постоянной влажности…
– Ах, конопля! – только и смог сказать он.
Вскрылось философское сапфировое нутро. Тайна упорхнула фарфоровой птицей. Эмилия подошла к окну. И исчезла. На стекле остался ее силуэт. А через неделю исчез и силуэт – он пригласил стекольщика, потому что больше не мог выносить воспоминаний о ней.
В оформлении обложки использовано изображение с https://pixabay.com/ по лицензии CC0