Вьетнам для меня начался с широченной улыбки гида-переводчика Жанга: он встречал нашу группу в международном аэропорту Ханоя – нынешней столицы страны. Вручив всем по изысканной миниатюрной розе, колоритный азиат воскликнул: «Какое это счастье – поговорить на родном русском языке!» Пока мы добирались до города на микроавтобусе, Жанг безостановочно трещал на безупречном, богатом лексикой и грамматикой русском наречии, которое действительно казалось родным в его устах, и в самом деле выглядел вполне счастливым человеком.

За час езды мы узнали, что, хотя Вьетнам все еще является экологически чистой страной, где можно не задумываясь напиться из первого попавшегося ручья без опаски превратиться в козленочка, над этим природным совершенством нависла реальная угроза. Так как правительство всерьез решило встать на путь экономического прогресса и создать собственную мощную индустрию, сказал наш словоохотливый гид, то неизвестно, что будет со здешней экологией через пару лет. Дескать, новые вьетнамцы скупают гигантские территории ничейной земли, вырубают красивейшие леса и строят себе дворцы – да еще все норовят сделать в европейском духе, с выпендрежем.

Так что пользуйтесь случаем, завершил переводчик свой патриотический монолог, смотрите и ощущайте, какой он – настоящий Вьетнам, пока есть возможность. Мы хором пообещали делать по глотку из каждой встречной лужи.

Нас заселили в гостиницу – не слишком высокое здание; одна сторона его была густо укрыта сочным плющом. Отель оказался не то чтобы сильно традиционным, но и не слишком испорченным утилитарными европейскими тенденциями. По крайней мере, мебель здесь была отчетливо деревянной, а не из прессованной крошки, стыдливо прикрытой ламинатом «под дерево».

Перед тем, как разойтись по номерам и предаться отдыху после многочасового перелета, мы разменяли у администратора привычную валюту на удивительные вьетнамские донги. Я протянул невнятному человечку за стойкой несколько купюр с надписью In God We Trust, а взамен получил толстую пачку, в которой было что-то около двух миллионов ихних тугриков с портретом Хо Ши Мина. Неожиданно почувствовать себя на ночь глядя важным заграничным миллионером – та еще психотерапия!

Благословляя нашу группу на сон грядущий, Жанг в качестве бонуса научил нас произносить по-вьетнамски слова «спасибо» и «до свидания». Китайский язык с его жалкими четырьмя тонами отдыхает по сравнению с вьетнамским шеститоновым щебетанием и его неимоверными гласными звуками, для произнесения коих сначала нужно вывихнуть собственный язык, а затем свернуть его в трубочку и проглотить.

На следующее утро была запланирована поездка в бухту Ха-Лонг, а там – буржуйское времяпрепровождение на заранее арендованном кораблике. После завтрака в гостиничной столовой мой сосед по номеру Коля предложил «совершить круг почета» по улицам и изучить окрестности, так как до отъезда оставался еще целый час.

Едва мы вышли за ворота, как перед нами открылась необычайная картина: весь тротуар – насколько хватало глаз – был усыпан нежнейшими цветками светло-сиреневого оттенка. Вьетнамцы – миниатюрные расслабленные создания в треугольных соломенных шляпах – равнодушно ступали по этой красоте обутыми в плетеные сандалии ногами, а проносившиеся по улице рикши безжалостно давили опавший цвет колесами своих мобильных двухколесных повозок.

Не успели мы ступить на тротуар, как к нам шустро подскочил один из этих «таксистов» и, обращаясь к Николаю, сказал на условно английском языке: «Сэр, седло! Уан доллар!» Тот заржал и ответил на сугубо русском наречии: «Не, чувак, мы к прогулке верхом пока не готовы!» Позже выяснилось, что это «седло» на самом деле было английским словом cyclo – им вьетнамские рикши именовали свои живописные драндулеты.

Во время беглого осмотра нашего квартала я понял, что ранее никогда не встречал подобной архитектуры. Дома здесь напоминают узкие, вытянутые вверх и покрытые разноцветной штукатуркой пеналы. Их многоуровневые фасады украшены крытыми галереями и балконами с растениями в кадках, а боковые стороны остаются совершенно глухими, без малейшего намека на окна. Лишь отдельные строения имеют по бокам несколько маленьких оконных отверстий – под самой крышей.

Позднее Жанг объяснил, что такие странные жилые сооружения строятся во Вьетнаме по причине экстремальных климатических условий. Так как летом температура здесь достигает сорока градусов, люди всеми средствами препятствуют проникновению в жилище прямых лучей солнца и добиваются относительной прохлады внутри. Свет же проникает в дом благодаря специальным отверстиям в крыше, а также упомянутым выше галереям в лицевой стороне здания.

Вьетнамский дом сам по себе – писк зодческой изобретательности, а уж расположение отдельных зданий в пространстве города – вообще полный восторг. Строения просто плотно пристраиваются друг к другу, примыкая боковыми сторонами и разрастаясь вширь. Причем каждое новое сооружение делается на порядок выше предыдущего. Можете себе представить, какие веселые архитектурные ансамбли представляют собой эти причудливые группы домов.

Если вы помните по школьным урокам истории, Вьетнам долгое время был французской колонией (лично я этого не помню и вряд ли когда-то знал, а рассказал нам об этом все тот же Жанг). Напоминанием о тех временах остались красивейшие европейские особняки на улицах Ханоя, латинский алфавит, значительно упростивший письменность вьетнамского языка (правда, украшенный неимоверным количеством точек, черточек и акцентов над буквами), а также дорожный знак, установленный у «зебры» на перекрестке и позволяющий переходить улицу пешеходам. На этом знаке подтянутый джентльмен в котелке динамично пересекает проезжую часть.

Впрочем, знак здесь стоял скорее ради красоты, нежели с какой-то практической целью. Вьетнам еще настолько не тронут следами цивилизации, что автомобилей здесь – раз-два и обчелся. Несмотря на то что Ханой гордо именуется столицей, здешние люди по старинке охотно пользуются услугами рикш и ездят на велосипедах или мопедах.

У одного из таких пешеходных знаков горстка живописных аборигенов (по виду – рабочего класса) прямо на тротуаре устроила завтрак, расстелив несколько газет и уставив их снедью. Увидев нас с Колей, участники пикника с улыбкой замахали руками, приглашая разделить трапезу, а в ответ на наши жесты вежливого отказа сказали по-английски: No money, no money. Мы с признательностью раскланялись, но с сожалением постучали себя по запястью, где полагается быть часам – мол, No time, no time, – и поспешили к отелю, где нас уже дожидался автобус, готовый отправиться в Ха-Лонг.

До моря мы ехали часа три, лишь однажды остановившись в пути, чтобы зайти в обширную мастерскую, где специально для иностранных туристов изготавливают предметы национального прикладного искусства, покрытые лаком. Кроме того, огромный цех девочек-инвалидов занимался там производством вышитых на шелке картин. По сравнению с обычной дешевизной вьетнамских товаров эти изделия стоили баснословных денег и продавались исключительно за доллары.

Поначалу здешняя продукция производила ошеломляющее впечатление: краски и формы лаковых вещей, качество исполнения казались совершенными и бесконечно оригинальными. Спустя некоторое время ты начинал понимать, что это просто поставленное на поток производство (сюжеты без конца повторялись, приемы исполнения тоже), но в первые минуты рука непроизвольно тянулась к бумажнику – хотелось купить сразу все. Спустя полчаса мы оставили здесь по паре сотен баксов, а уже потом в автобусе начали думать, нужны ли нам эти лаковые блюда, статуэтки и картинки. Впрочем, где еще тратить деньги, как не в путешествии?

Наконец мы прибыли в Ха-Лонг – поистине уникальное место на планете. Если вы еще там не были, срочно купите путевку и проведите недельку в этом невероятном уголке – вы наверняка получите представление о том, что такое рай.

Подъезжая к бухте, мы увидели у берега огромное скопление двухпалубных деревянных корабликов, всем своим видом напоминавших о беззаботном отдыхе посреди моря. Возле причала толпились сотни галдящих туристов – их сюда привезли десятки автобусов вроде нашего. Мы недовольно поморщились: а где, простите, обещанное спокойствие и космическая тишина вокруг? С таким соседством сосредоточиться на красоте морских пейзажей казалось неосуществимой затеей.

Все, однако, круто изменилось, едва наша компактная группа из восьми человек забралась на уютное судно и отправилась в непродолжительный круиз. Спустя несколько минут мы были одни во Вселенной: десятки других прогулочных кораблей словно растворились в тумане, а наш в гордом одиночестве бесшумно скользил по гладкой воде навстречу фантастическим скалам, будто вырастающим из жемчужной морской дымки. Их было огромное количество – этих неправдоподобно красивых скал с мягкими, причудливыми очертаниями, – и мы неторопливо проходили между ними, словно путешествовали по коридорам исполинского природного лабиринта.

Мои попутчики один за другим прыгали в изумительную прозрачную воду, исследуя морские просторы и выбираясь на каменистый берег, чтобы перевести дыхание, а я все стоял на открытой верхней палубе и непрестанно щелкал затвором фотоаппарата, снимая окружающее великолепие. При всем желании здесь невозможно было испортить кадр, даже если бы я снимал фотографии вслепую: природа позаботилась о том, чтобы каждый сантиметр был совершенством божественного творения.

Стоя посреди этой нереальной красоты, я думал о том, что, наверное, именно ради таких моментов стоит жить. И неважно, что наша прогулка продолжалась так недолго – всего два часа. Этого времени было вполне достаточно, для того чтобы испытать головокружительное ощущение присоединения к чему-то высшему, тому, что невозможно объяснить словами.

Да не вздрагивайте вы, пугливые человеки, и не спешите во избежание конфуза нахлобучивать на лоб панаму: лошади те – ненастоящие, они сделаны из белого папье-маше и просто эффектно подвешены в воздухе на проводах в различных летучих позициях. К тому же, болтаются эти Пегасы там не всегда: они табуном «воспаряют» над городом в честь международного фестиваля искусств, который раз в два года проходит в бывшей столице Вьетнама – городе Хуэ.

Фестиваль этот так полюбился охочим до зрелищ хуэвчанам (или правильнее сказать – хуэвцам?), что администрация города специально выстроила трехзвездочную гостиницу Festival Hue Hotel, где останавливаются живописные участники этого биеннале. Уютный отель с утопающим в зелени внутренним двориком и миниатюрным бассейном полюбился мне раз и навсегда: нигде больше нас так тепло не встречали и не обслуживали с таким искренним дружелюбием. Девять дней, проведенные там, были настоящей экзотической сказкой, оставившей у меня послевкусие истинно азиатской деликатности и ненавязчивой утонченности.

Festival Hue Hotel – это островок изысканного вкуса и элегантной простоты; мелодия без фальшивых нот, столь характерных для современного гостиничного интерьера.

Здесь нет искусственных цветов. Ранним утром на столик посреди холла ставят вазу с огромными живыми лотосами – каждый распустившийся цветок не уступает по размерам голове взрослого человека. Бутоны нежно-розового цвета на глазах раскрываются, быстро достигают пика своей красоты и уже через пару часов начинают опадать на деревянную поверхность стола; а на следующий день все повторяется заново.

Здесь на стенах нет грубо намалеванных «отельных» полотен, бьющих по глазам постояльцев бредовыми размерами и параноидальными красками. Каждая миниатюрная картина, выполненная в тончайшей технике, словно возникает из небытия, когда ты проходишь по затененной крытой галерее, и приковывает твой взгляд, словно приглашая к интимному диалогу.

Здесь не готовят «хитовых» туристических обедов, из раза в раз повторяющихся и максимально быстро приедающихся своим ярко выраженным вкусом. Каждый ужин в этом отеле был маленьким гурманским праздником, а безупречной точкой к нему – какой-нибудь удивительный «драконий фрукт» или горсть спелых плодов личи. Жанг шепотом открыл нам один из секретов вьетнамской кухни: мясные блюда, сказал он, здесь готовят в соусе для рыбы, а рыбные – в мясной заливке, поэтому они обладают уникальным – мягким и ни на что не похожим – вкусом.

Чудесная «Фестивальная» гостиница стояла не то чтобы на окраине города, но и далеко не в центре, поэтому наше знакомство с окрестностями напоминало прогулку по пустынным улицам большого сонного поселка. Если в Ханое еще можно было наблюдать редкие автомобили, то здесь их не было и в помине. Мимо нас проносились единичные рикши с загоревшими жилистыми ногами, выпученными глазами и обильно струящимся по лицу потом (а вы повозите-ка людей в упряжке по сорокаградусной хуэвской жаре – спорим, через десять минут такого фитнеса рухнете замертво). Изредка неподалеку тарахтел мопед, а если мы одновременно видели целых три штуки этого транспортного средства, то со смехом говорили, что попали в пробку.

Правда, позже выяснилось, что заторы транспорта случаются даже здесь: однажды мы стали свидетелями совершенно уникальной пробки – такой веселой, непринужденной и дружелюбной, которая могла образоваться исключительно во Вьетнаме.

Мы неторопливо покидали стены Запретного города после концерта, открывавшего фестиваль – это было красочное шоу с участием артистов из многих стран Европы и Азии. Выйдя за каменные ворота, мы вдруг остановились в немом изумлении. Широкая улица, такая спокойная и свободная всего два часа назад, сейчас превратилась в многокилометровую пробку, образованную тысячами лениво продвигавшихся велосипедов, мопедов и мотоциклов.

Без преувеличения можно сказать, что полюбоваться на представление съехалось все население Хуэ, а теперь жители, смеясь и оживленно щебеча, пытались выбраться из сплошного движущегося потока каждый на свою улицу. Владельцы двухколесного транспорта выстроились в несколько рядов и передвигались с черепашьей скоростью. Пешеходы не спеша пересекали дорогу прямо перед колесами мопедов, успевая на ходу обменяться впечатлениями с водителями и весело обсудить что-то с друзьями на другой стороне дороги.

Так как из-за внезапно образовавшейся пробки наш микроавтобус не смог отвезти нас в гостиницу, пришлось-таки воспользоваться услугами пронырливых рикшей. Ввиду чрезвычайных обстоятельств они реактивно повысили плату за проезд на один доллар (то есть ровно на сто процентов по отношению к обычной цене). Оказалось, что кататься на приличной скорости в открытом экипаже, запряженном ни много ни мало человеческим существом, – занятие весьма приятное, хотя и несколько непривычное для европейца. Думаю, что, по крайней мере, раз в жизни это удовольствие нужно испытать каждому.

В первый день нашего пребывания в Хуэ мы сделали ознакомительный набег на магазины и лавки торговой улицы. Надо полагать, здешние жители – ярые поклонники искусства, потому что за каждой третьей дверью скрывалась либо галерея современной живописи, либо мастерская художника. Вьетнамская художественная школа ни на что не похожа, она удивительно самобытна и по сюжетам, и по колориту. Кидая на полотно первый взгляд, никогда не знаешь наверняка, что же там изображено: объекты на картине потом еще долго подвергаются удивительным метаморфозам в восприятии зрителя. Например, молитвенно сложивший руки монах впоследствии мог оказаться просто-напросто рыбой, из чьей яростно разинутой пасти выкатывалась луна в виде знака «инь-ян». И такой вот «подлог» – на каждом шагу!

Пребывая в буйном восторге от одной довольно большой картины, автор которой сидел тут же в инвалидном кресле (как выяснилось, это известный вьетнамский художник), я решил, что она написана специально для меня и я без нее из страны не уеду. На мой вопрос, сколько полотно стоит, я получил парадоксальный ответ: без рамы автор был готов отдать свою работу за пятьдесят пять долларов, а с рамой – за сорок. Разумеется, я выбрал второй вариант и потом таскался по городам и отелям с этой упакованной в старые газеты поклажей, которая неизменно вызывала жгучее подозрение у всех работников вокзалов и аэропортов своим атипичным видом. Черт, лучше бы я тогда отдал еще несколько долларов, а потом без нервотрепки путешествовал налегке!

Пока я изучал особенности вьетнамского искусства, девушки из нашей группы оккупировали салон французской одежды, что находился в соседнем здании. Открыла его одна коренная хуэвчанка, которая по счастливому стечению обстоятельств «выписала» себе супруга прямиком из Парижа-Франции. Муж ее (Жерар, кажется) вышел на пенсию, переехал в Азию и на небольшую часть скопленных за жизнь средств помог молодой женушке реализовать ее амбициозные мечты – стать портнихой экстра-класса и дизайнером трендовой европейской одежды.

Модная портниха по виду оказалась халда халдой – этакая крупная деревенская девка с некрасивой физиономией, а ее французские прикиды мало чем отличались от традиционной вьетнамской одежды. Ну, может быть, были чуть более открытыми и сексуальными. Однако вела она себя с большим апломбом, очевидно, положенным ей здесь по статусу.

Мои попутчицы с нетерпением ожидали меня в салоне: они ринулись ко мне с просьбой объяснить Жерару по-французски, что облюбованные ими коллекционные платья нужно слегка ушить и переделать кое-какие детали, довольно небрежно выполненные хозяйкой. Портниха экстра-класса с кислой миной выслушала их претензии и пообещала сделать все к следующему дню. Однако все ее попытки довести наряды до ума так и не увенчались успехом. Два последующих дня наши девочки посещали этот славный магазинчик, но улучшить дефекты собственных модных творений азиатскому дизайнеру оказалось не под силу. В конце концов вредные русские заказчицы плюнули и купили платья во всем их аутентичном несовершенстве, решив, что во Вьетнаме еще и не такое можно на себя напялить, ну а в России, понятное дело, эту трендовую одежду всегда можно пустить на тряпки для мытья полов или подвязывать ими помидоры на даче.

В свободное от фестивальных мероприятий время гостеприимные хуэвчане (или все же правильнее говорить – хуэвляне?) возили нас на экскурсии по городским окрестностям. Однажды прохладным утром мы отправились на прогулку по Ароматной реке. Температура воздуха тогда поднялась всего до тридцати двух градусов, и наша переводчица – милая двадцатилетняя вьетнамка Зоя – куталась в шарфики, непрестанно стучала зубами и жаловалась на необыкновенный холод.

Мы сидели в каком-то утловатом суденышке, дощатый пол которого подозрительно оседал при каждом шаге, и любовались умиротворяющими пейзажами. Мимо нас сновали ярко-красные кораблики, увенчанные драконьими мордами. Неторопливо проплывали под роскошными мостами плоские лодчонки-туфельки – гребцы управляли ими одним-единственным веслом. Вальяжно скользили по воде похожие на мыльницу круглые плоты, груженные зеленью; стоящие в центре сооружения люди в треугольных шляпах вели их с помощью длинного шеста вдоль берега. Казалось, еще секунда – и хрупкое равновесие этих смешных лодочек будет нарушено, а все их содержимое во главе с гребцом окажется в реке. Но нет: они с невозмутимостью продолжали свое завораживающее скольжение по водной глади, спокойно перемещаясь от берега к берегу.

Нас привезли в необычную школу, что была расположена на вершине небольшого холма: там обучались подростки и юноши, решившие связать свою жизнь с буддизмом. Разумеется, бесповоротное решение стать буддийскими монахами они принимали не сразу, а спустя несколько лет обучения. Тех парней, кто уже определился с выбором жизненного пути, можно было вычислить по оригинальной прическе: у них была бритая голова, но спереди ее украшал длинный чуб – он стильно спадал на лоб или же зачесывался за ухо.

Ученики были одеты в коричневые и серые костюмы: длинные, ниже колен, рубахи и подвернутые штаны (обуви на ногах у них не было вовсе). Одежда эта как нельзя лучше сочеталась по цвету с выкрашенными в светло-серые тона помещениями, где ребята занимались учебой и вели свой нехитрый быт.

Мы прибыли в школу как раз в то время, когда они старательно выписывали кисточками иероглифы в ранее использованных тетрадях – поверх текстов, когда-то написанных шариковой ручкой. Ученики не обращали на нас внимания (наверно, привыкли к бесконечным визитам иностранцев), но некоторые охотно позировали перед объективами фотоаппаратов – они были максимально расслаблены и дружелюбны.

По просьбе нашего Николая, что своими размерами втрое превосходил миниатюрных вьетнамцев, учитель буддийских отроков иероглифами начертал ему на футболке слова «Большой Белый Человек». В благодарность за труд он получил от счастливого Коли махонькую матрешку в подарок.

Однажды мы посетили деревенскую усадьбу – ее хозяин организовал маленький бизнес: за умеренную плату показывал залетным туристам свой дом и «поместье», сопровождая экскурсию кратким рассказом о местной жизни.

Жилище его, как и большинство других деревянных домов вьетнамской деревни, сохраняло типичные черты традиционной архитектуры, направленной на минимальное проникновение внутрь прямых лучей солнца и максимальное удержание прохлады. Здешние строители должны учитывать еще одну климатическую особенность: в Хуэ и его окрестностях летом иногда случаются совершенно неожиданные наводнения, когда вода за несколько минут может подняться на несколько метров, легко затопив крестьянский дом. Чтобы уберечь свою жизнь от подобных «выкрутасов» природы, вьетнамцы спят буквально под потолком, на втором уровне, куда ведет узенькая деревянная лестница. Это почти плоский, огороженный по краям ярус, где расстелены циновки или тощие матрасы со спартанским набором постельного белья – простой вьетнамский народ по сей день весьма неприхотлив в быту.

Жизненное пространство в деревне используют максимально эффективно: перед одним домом находится ни много ни мало целый семейный склеп – возвышенная площадка с бетонными саркофагами, под крышками которых, надо полагать, покоятся усопшие члены этого клана. Тут же между гробами разбросаны дрова и груды сухостоя, развешена постиранная одежда, – словом, вовсю кипит жизнь.

Потом мы побывали еще в одной удивительной деревеньке, где находится музей предметов традиционного вьетнамского быта. Им заведует махонькая энергичная старушка – она же и проводит экскурсии.

Когда она поприветствовала нас радушной улыбкой, я решил, что во рту у нее нет ни единого зуба. Однако через минуту понял, что зубов у бабульки предостаточно, только все они… великолепного черного цвета, да еще с неподражаемым перламутровым отливом. Позже я узнал, что черные клыки у вьетнамских женщин постбальзаковского возраста – это особый шик. Они покрывают эмаль черным лаком и после этого, загадочные и неприступные, появляются в изысканном обществе. По правде говоря, мода на черные зубы прошла уже много десятков лет назад, но в этой деревушке жители, кажется, вообще забыли о течении времени и живут так, как это, наверно, было в начале прошлого века.

Хозяйка музея – миниатюрное солнечное создание в элегантном брючном костюме и с ниткой ослепительного жемчуга на шее – исполнила для нас старинную колыбельную песню, качая в руках плетеную люльку для новорожденных младенцев. Потом показала, как торговцы раньше носили на плече свой товар – в двух чашах, подвешенных с помощью гибких прутьев на длинной палке (вроде нашего коромысла). Продемонстрировала, как спали крестьяне на низкой деревянной кровати без намеков на постельное белье, подкладывая под голову зашкуренное полено вместо подушки (никогда, кстати, не страдали от хондрозов – возьмите-ка это себе на заметку, дети современной цивилизации). Под конец она взяла в руки здоровенный деревянный молот (величиной в половину ее роста) и с силищей, весьма неожиданной для такого тщедушного тельца, постучала им о чашу каменной ступы, показывая, как в давние времена вьетнамцы измельчали зерно, превращая его в муку, а также делали порошки.

Отсюда мы отправились на местный рынок, где воочию увидели то, что до этого созерцали лишь на фотографиях в журналах с рассказами об Азии: умопомрачительных старух в разноцветном национальном платье, сидящих на корточках подле своего товара, – они жевали бетель, смешанный с известью, и что-то шептали своими ярко-красными карминовыми губами; огромные вороха свежей зелени в коробах и просто сваленные в кучу на газетах; расставленные на полу плетеные блюда с ракушками, омарами, креветками (источающими, к слову сказать, невероятный смрад – в такою-то жару).

Покидая деревню, мы миновали крытый деревянный мост, что был перекинут через речушку, поросшую цветками лотоса. Мостик этот был местом, где с утра до ночи тусовались местные старушки – трогательные создания со сморщенными лицами, похожими на мордочки забавных зверьков.

Нас подвели к элегантной пожилой даме в атласном розовом костюме: она сидела на скамье в гордом одиночестве, поджав под себя ноги и выставив вперед аристократическую руку с изящными, длинными пальцами и ухоженными ногтями. «Это местная достопримечательность, – шепнула мне переводчица Зоя, – ее здесь называют француженкой. Можешь с ней поговорить».

Я подошел к даме и спросил по-французски, как ее зовут. Она окинула меня загадочным взглядом, улыбнулась и сказала: A tout à l'heure! («До встречи!»). Потом произнесла эту фразу еще раз и закрыла глаза. Когда в конце моста я случайно обернулся, то увидел, что старушка с улыбкой смотрит нам вслед, а губы ее непрестанно повторяют слова французского прощания.

Еще совсем недавно во Вьетнаме жила туча императоров, сменявшихся с баснословной скоростью. Нет, они не убивали и не травили друг друга, подобно европейским королям, скорее, вели какой-то нецелесообразный образ жизни, противоречащий принципам долголетия.

Во-первых, в самую сильную жару не снимали тяжеленных императорских сапог, многослойных шелковых платьев и пятикилограммовой шапочки владыки всея Вьетнама, – а иначе кто бы поверил, что они императоры?

Во-вторых, никакой бодрящей общественно-полезной деятельностью не занимались, ну разве что иногда воевали вместо физкультуры и спорта. Дни напролет они писали стихи в честь себя любимых и заставляли трудовой люд выдалбливать плоды своего словесного эксгибиционизма на высоченных стелах в дворцовых парках; печально удили мелкую рыбешку, сидя в тени на берегу уединенного пруда, и без конца строгали наследников, коих у некоторых правителей было аж по тринадцать голов. На жаре без кондиционеров такая деятельность самым пагубным образом сказывалась на их хрупкой сердечно-сосудистой системе.

В-третьих, и это самое главное, большую часть сознательной жизни они руководили строительством собственных монументальных гробниц, стремясь поразить будущие поколения их грандиозностью. Начиная с ранней юности, мысли их, соответственно, были повернуты в сторону смерти. Да такого пессимистического умонастроения ни один здоровяк-культурист не вынесет – расхворается, бедняга, и копыта отбросит. Что уж тут говорить об этих дохликах-недомерках, вьетнамских царьках?

Я воочию видел серебряный пояс, который преподнес в подарок императору Кай-дыку один азиатский вельможа – этот поясок у меня едва на запястье бы застегнулся, а тот его умудрялся защелкивать на туловище. Смех просто!

В общем, все эти Мыни, Кай-дыки и Ты-дыки скоропостижно поумирали, не дожив даже до тридцати лет. Но оставили после себя много интересного в плане архитектуры и культурного стиля.

Больше всего поражал воображение расположенный в Хуэ Запретный город: в прошлом – резиденция императоров и их семей. Занимает он ни много ни мало квадратный километр и окружен высоченной каменной стеной, изначально возведенной в целях обороны.

Подобно тому как в прежние времена обычному человеку вход сюда был заказан, сегодня внутрь просто так не попадешь. Либо ты должен принадлежать к туристической группе, либо быть участником какого-нибудь фестиваля и иметь на груди бейджик с фотографией, которую полицейские на воротах будут полчаса скрупулезно изучать: общеизвестно, что представители европеоидной расы – эти белые волосатые обезьяны – в глазах утонченных вьетнамцев все на одно лицо.

Увы, мощные стены не смогли уберечь императорский город от посягательств врага: во время многолетней войны вьетнамцев против американских завоевателей истребители последних разбомбили Цитадель, уничтожив почти все, что неторопливо и скрупулезно создавалось архитектурным гением вьетнамских правителей. Сегодня часть императорских павильонов и галерей восстановлена практически в первозданной красе, а часть по сей день находится в виде живописных руин, покрытых мягким мхом.

Запретный город представляет собой скопление оригинальных строений из темного дерева – они разбросаны по огромному парку с беседками, прудами, речушками и мостиками. Одни здания, вытянутые на десятки метров и декорированные разноцветной черепицей, предназначались для жизни императорской семьи и придворных. Другие служили (и продолжают служить) местом религиозных отправлений. Там находятся внушительные, в человеческий рост, алтари, напоминающие резные комоды на гнутых ножках. Как правило, на них стоят большие бело-голубые вазы, курильницы с множеством зажженных ароматических палочек и небольшие блюда с фруктами: вьетнамцы приносят их в жертву своим некровожадным богам.

Императорский дворец, где проводились торжественные приемы, значительно отличается от жилых помещений более изощренной формой, грандиозными размерами и пышной отделкой. Есть здесь и двухэтажный театр: когда-то в нем развлекались венценосные особы со своей челядью, а сегодня на его сцене охотно демонстрируют свое искусство артисты из разных стран.

Удивительно, что в самую жаркую погоду внутри деревянных павильонов всегда царит чудесная прохлада, а обилие дверей, идущих бесконечным рядом вдоль крытых галерей, обеспечивает этим постройкам постоянную вентиляцию, отчего воздух там остается необыкновенно свежим. Правители явно знали, как создать себе условия для приятного существования.

Разрушенные «кварталы» Запретного города обладают едва ли не большим очарованием, чем реставрированные императорские павильоны. Останки потемневших каменных стен, мшистых изгородей и кровель; закопченные арочные проходы; мощные ветви хлебных деревьев с тяжелыми плодами, что нависают над руинами, – все это образует затейливый лабиринт, гуляя по которому, легко впасть в восторженный транс. А вот описать царящую там нереальную атмосферу гораздо сложнее: скорее всего, просто не найдется адекватных слов. «Вселенское спокойствие», «замшелый рай», «знойная вечность, замкнувшаяся на самой себе», – все это лишь жалкие трюизмы, не способные передать настроение, в котором я пребывал, на полчаса оторвавшись от своей группы.

Сегодня туристы могут получить некоторое представление о том, как протекала жизнь вьетнамских правителей. Прогуливаясь по галереям, мы рассматривали классные черно-белые фотографии, запечатлевшие императора и его семью в разных ситуациях; читали стихи, которые венценосные особы писали китайскими иероглифами на черных лаковых щитах (перевод «прилагался» на прибитых поблизости табличках).

Здесь можно прилечь на деревянное ложе в императорской спальне или посидеть на его любимом стуле – главное, вовремя «затупить» и прикинуться, что не понимаешь надписей на английском языке, предупреждающих, что делать это категорически запрещено. А особо любопытные могут за несколько донгов залезть в шкуру императора, то есть попросту облачиться в его повседневное или парадное одеяние и сфотографироваться в этом «прикиде» на высоком троне, окружив себя подобными же ряжеными царедворцами-самозванцами.

Наша нахальная группа не просто переоделась в шелковые одеяния и тепленькие войлочные сапожки (при жаре в тридцать девять градусов), а разыграла целую сцену коварного убийства правителя во время утренней прогулки императорской челяди. Спрятавшийся в кустах гигант Коля отлично сыграл роль вероломного придворного и поразил меня (императора) пластмассовым кинжалом, когда я читал стихи одной из фрейлин ее величества. Весь этот балаган был заснят на пленку вьетнамским телевидением, которое случайно оказалось рядом.

На открытие международного фестиваля в Запретном городе состоялось грандиозное шоу «Ночь императора». Для этого события вручную были изготовлены десятки тысяч ароматических свечей в глиняных подсвечниках, напоминающих цветок лотоса. Их расставили по всей территории императорского города – зрелище было настолько фантастическое, что не верилось, будто это происходит наяву. В темноте пламя свечей дивно преображало пространство, наполняло его иной таинственностью, нежели той, что витала здесь в воздухе днем.

Повсюду стояли или расхаживали персонажи императорской эпохи: сотни актеров и студентов театрального колледжа, разодетые в пышные костюмы царедворцев, добросовестно исполняли каждый свою роль и выходили из нее лишь на несколько мгновений, чтобы дружелюбно улыбнуться в объектив фотоаппарата, когда европейские гости изъявляли желание сняться с ними на память.

Наряду с «реальными» историческими персоналиями неприкаянно бродили или, притаившись, сидели по кустам герои вьетнамских сказок. Несмотря на угрожающие доспехи и мерцающее в потемках оружие, глядели они вполне добродушно и с готовностью позировали перед камерами туристов. Императорский оркестр торжественно исполнял на оригинальных инструментах экзотические мелодии; досужая «золотая молодежь» – сплошь дети придворных – играли кто в кости на открытых галереях, а кто в ножички, лихо бросая их в деревянные щиты.

На дворцовой площади величиной с небольшое футбольное поле развернулась игра в императорские шахматы, где каждая освещенная изнутри фигура была размером с бочонок: противники стояли на возвышениях по разные стороны «шахматного поля» и отдавали указание специальным людям, которые и совершали ходы, передвигая фигуры из одной позиции в другую.

Однако самое грандиозное впечатление произвела на меня старая черно-белая видеосъемка – хроника императорских дней: ее спроецировали на длинную, полуразрушенную стену с таинственными арочными проходами. Тени давно ушедших правителей, когда-то обитавших здесь, словно явились сюда, чтобы наравне с живыми принять участие в жизни созданного ими великолепного города.

Покидая Запретный город и находясь под сильнейшим впечатлением от увиденного, мы незаметно уволокли с собой на память по паре свечей в глиняных подсвечниках, благо недостатка в них здесь явно не наблюдалось.

Говоря о жизни вьетнамских императоров, нельзя не упомянуть и об их гробницах. На их строительство каждый правитель угрохал по два десятка лет. Особой фантазией в дизайне усыпальницы отличился Кай-дык – тот самый император с осиной талией, о котором я уже писал. Наворотил такого, что при виде его мавзолея можно только раскрыть рот и присвистнуть от изумления.

Заметим, что отстроил он его высоко в горах. При подъезде к этому «городу мертвых» мы издалека увидели торжественные чернокаменные ворота, расположенные на вершине холма. Чтобы войти в них, нужно было преодолеть тридцать ступеней широкой «парадной» лестницы, с которой лениво «сползали» высеченные из камня драконы (символ императорской власти).

Когда вы пройдете сквозь «врата смерти», вас встретит целое каменное войско, расположенное по обе стороны площади перед мавзолеем. Навеки застывшие солдаты стоят, скорбно опустив глаза: они знают, что им суждено целую вечность охранять драгоценное тело императора.

Вдоволь налюбовавшись на башенки и павильоны усыпального комплекса, пресытив взор чудесным видом с горы, можно наконец приступить к скрупулезному осмотру самой гробницы. Кай-дык, при жизни славившийся фанатичным преклонением перед европейской культурой, смешал в своем мавзолее все стили, какие только мог – наверное, чтобы веселей было почивать. В этом творении слились воедино Азия и Европа – в результате появился архитектурный гибрид, поражающий пышностью, вычурностью, иногда откровенной безвкусицей, но в то же время не лишенный известного обаяния (если это слово вообще применимо по отношению к гробнице).

Надо отдать императору должное: каждый элемент декора был доведен до пределов совершенства. Я неистово снимал интерьер по маленьким кусочкам, потому что любой из них запросто мог бы стать самостоятельным произведением искусства…

Можно, конечно, долго и красочно описывать в деталях все то культурное наследие, что оставили нам правители этой загадочной страны, но, возможно, вам уже захотелось увидеть воочию историческое прошлое Вьетнама, поэтому я оставляю вам шанс для собственных удивительных открытий.

Вы в курсе, что за словом «вьетнамцы» скрываются две разные народности, сильно отличающиеся друг от друга как внешностью, так и характером? Вот-вот, для меня это тоже было открытием. Оказывается, на севере страны обитают вьеты – хрупкие телом, дружелюбные создания с тонкими чертами лица, а на юге проживают чампы – коренастые, рослые азиаты с цепким взглядом и немалой деловой хваткой.

Расслабленные вьеты неторопливо передвигаются по улицам города (велорикши не в счет – они носятся как угорелые наперегонки с мопедами, но такова их работа), бесхитростно улыбаются и всегда готовы оказать вам мелкую услугу, причем абсолютно бесплатно. Чампы живут в совершенно ином темпоритме и на порядок более подвижны и суетливы, нежели их северные земляки. Наверное, такими и должны быть люди, населяющие курортный городок и промышляющие туристическим бизнесом. Южане тоже вовсю улыбаются на улицах бледнолицым приезжим, но их улыбки напрочь лишены открытой душевности вьетов и носят сугубо практический характер: чем больше они наулыбаются заморским гостям, тем больше у них появится шансов «навариться», – бизнес есть бизнес.

Стоило нам покинуть Хуэ, проделать двухчасовой автомобильный пробег высоко в горах (периодически въезжая в облако и теряя всяческую видимость узенькой дороги), а потом совершить кратковременный перелет на юг, как самый облик страны драматическим образом изменился. Ранним утром мы оставили позади себя утонченное эстетическое пространство, где время, казалось, приостановилось более полувека назад и где жизнь неизменно протекала по законам давно ушедшей эпохи. К полудню же прибыли в какое-то странное культурное новообразование: традиционного Вьетнама здесь уже не было и в помине, а современная цивилизация пока находилась в зачаточном состоянии.

Это был город Нья-Чанг – морской курорт на побережье Южно-Китайского моря: мы приехали сюда, чтобы на роскошном белопесчаном пляже предаться сладкому ничегонеделанию после насыщенной программы фестиваля в Хуэ. Однако прежде чем мы начали беспечно наслаждаться морем и южным солнцем, нам пришлось самостоятельно решить несколько организационных вопросов, как-то: заселиться в гостиницу, отыскать поблизости недорогую забегаловку, ну и найти какой-нибудь продуктовый магазин, чтобы запастись нехитрым провиантом на пару дней вперед.

Как не похож был здешний трехзвездочный отель на нашу любимую «Фестивальную» гостиницу! Высокое и довольно симпатичное снаружи, внутри это здание с серыми коридорами оказалось унылым и напрочь лишенным уюта. Мало того, что нас целый час не хотели расселять по комнатам (мы дожидались в мрачноватом фойе, когда съедут предыдущие постояльцы), так еще один из номеров оказался затопленным из-за того, что пара безголовых американских туристов на прощание не потрудилась закрыть за собой кран в душе.

В этой гостинице нас не баловали изысканными обедами и ужинами с необычными блюдами. В стоимость проживания входили лишь завтраки со стандартным набором продуктов для утреннего питания. Это был банальный шведский стол в узкой длинной комнате, при входе в которую подозрительная вьетнамка в очках отбирала у постояльцев талоны. Можно было, конечно, выйти с подносом во внутренний двор и позавтракать там на одном из белых пластиковых столиков, но вид залитого бетоном патио со спартанским бассейном мало располагал к романтическим завтракам на открытом воздухе.

Впрочем, в отеле на каждом этаже имелся обширный балкон с видом на море (до пляжа, кстати, было всего три минуты ходьбы), и там мы наслаждались невероятными красками южных закатов, дегустировали неплохие местные вина да в изобилии поедали экзотические фрукты.

Здесь мы больше не были зарубежными артистами, участниками престижного фестиваля, и вокруг не вились благодушные вьеты, готовые за спасибо предупредить малейшее желание дорогих гостей. Здесь мы были обыкновенные туристы, источник основного дохода горожан, и все наши желания имели определенную цену. Если нам здесь и улыбались, то лишь исходя из соображений заработка – так улыбаются приезжим все чампы. Поначалу это обескураживало, потому что слишком велик был контраст с тем, как относились к нам на севере. Впрочем, поделом нам: нечего было так стремительно привыкать к хорошему…

Внешний вид Нья-Чанга (по крайней мере, той его части, куда можно было дойти пешком от нашей гостиницы) не слишком потрясал воображение. Точнее, вообще его не затрагивал: старины здесь не было, так как город возник совсем недавно, но и стать новым культурным центром в его планы пока явно не входило. Улицы Нья-Чанга отнюдь не блистали чистотой, и хотя на каждом углу можно было купить дешевую вкуснятину типа зажаренной на угольях кукурузы или приготовленного прямо на тротуаре кальмара, мне ни разу не пришла в голову дикая мысль насладиться этими изысканными лакомствами посреди дорожной грязи.

Впрочем, в этом не было необходимости: в нашем квартале работала дюжина ресторанов, где за небольшие деньги можно было отведать немало соблазнительных блюд из морепродуктов – креветок, лобстеров, омаров и прочих обитателей морского дна. А Коля, наш любитель экзотики, однажды вкусил крокодильего мяса, изготовленного в специальном соусе. На наш вопрос о том, как это было, он лишь пожал плечами и сказал, что с тем же удовольствием можно было съесть вымоченную в уксусе кожаную стельку.

Пляжи в Нья-Чанге, отделенные от городской части рядами стройных пальм, были сногсшибательны: на много километров вдоль берега тянулись широкие полосы чистейшего белого песка. Туристы здесь с комфортом загорали в шезлонгах под уютными зонтами, крытыми прессованной соломой.

Эти живописные зонты с успехом оберегают людей от прямых лучей солнца, которое в этих широтах необыкновенно коварно. Оно не палит нещадно подобно нашему светилу, а приятно ласкает тело, но упаси вас боже выйти на пляж позже десяти утра, предварительно не покрыв кожу защитным кремом или маслом и не укрывшись в тени соломенных навесов. После сорока минут такого беспечного загара на открытом солнце вам гарантирован роскошный ожог и все связанные с ним непередаваемые ощущения.

Не имея опыта в принятии солнечных ванн на южных курортах, я попался на удочку здешнего климата и уже после первого двухчасового пребывания на пляже вернулся в отель подозрительно красный, словно ошпаренный рак. Ближе к вечеру, когда наша довольная жизнью группа отправилась погреть кости в горячих источниках и обмазаться здешней лечебной грязью, мне пришлось остаться в номере и каждые полчаса охлаждать вопящую от ожога кожу йогуртами, которыми я собирался позавтракать на следующее утро. После такого неудачного начала впоследствии я выходил загорать не иначе как полностью одетый и покрытый толстым слоем солнцезащитного крема.

Пару вечеров мы потратили на знакомство с кварталами, прилежащими к гостинице. Как и положено туристам, мы лениво прогуливались по улицам города, причем то и дело сталкивались с нашими соотечественниками – для отдыхающих они вели себя чересчур бойко и деловито.

Оказалось, что предприимчивые русские давно уже оккупировали перспективный курорт и вели здесь успешный бизнес. Так как морские пространства близ Нья-Чанга идеально подходят для водных видов спорта – плавания, ныряния с маской и трубкой и особенно дайвинга, – то россияне реактивно открыли в городе множество клубов, предлагающих туристам организованный отдых на воде. За одно-два занятия в них можно было пройти экспресс-курс обучения подводному плаванию, а потом попрактиковаться в этом увлекательном виде спорте. Стоит одно погружение порядка пятидесяти долларов.

Представители этих организаций то и дело с зазывной улыбкой останавливали нас на улицах и наперебой предлагали свои услуги. Точнее, в основном обращались к Коле – наверное, в глазах у него прочитывалось большее, чем у других, желание испытать все радости курортной жизни и готовность раскошелиться. К нему же с завидной регулярностью «подкатывали» и загадочные чампы, шепотом предлагая традиционный товар для релаксации – «вьет-мадам» и марихуану. Вот интересно, почему мне никто ни разу не предложил порцию веселящей травки?! Аж обидно. Вероятно, у меня на лице было написано, что все равно в моих карманах царит первозданная пустота и нет толку тратить время на бесполезные разговоры.

На третий день приставленная к нам переводчица Маша (по миниатюрности фигуры – потомок вьетов, по хищности взора – дитя чампов) предложила культурную программу, включавшую выход в открытое море со снорклингом, а потом обед на каком-то романтическом острове с последующим посещением океанариума.

Так как занятие снорклингом (то есть ныряние с маской и трубкой с целью осмотра подводных красот) предполагает хотя бы зачаточное умение плавать, то я сначала решил отказаться по причине того, что плавать абсолютно не умею. К тому же, я еще не вполне оправился от пляжного ожога, и мысль заново подставить себя под лучи открытого солнца вызывала у меня исключительный ужас. Однако Маша печально сказала, что если для экскурсии не наберется хотя бы шесть человек, то затею придется оставить, ибо она будет финансово невыгодна для устроителей.

Группа набросилась на меня и гневно заявила, что я не имею морального права оставлять всех без развлечения только из-за своих смехотворных отговорок. Не умеешь плавать – посидишь в лодке под тентом и порадуешься за нас, безапелляционно сказали мне. Делать нечего, пришлось спасать товарищей.

На скоростном катере нас увезли куда-то далеко от города и заглушили мотор в тихой бухте, в сотне метров от скал с острыми выступами. Бросив к нашим ногам спасательные жилеты, ласты, маски и трубки для дыхания, наш морской «ямщик» широким жестом пригласил всех сигануть в воду, добавив с гордостью, что глубина моря под нами равняется восьми метрам.

Заметив, что я и вправду намерен просидеть всю экскурсию в лодке, Коля подтолкнул ко мне снаряжение и заявил, что даже если я не умею плавать, то в надувном жилете могу просто побултыхаться в водичке без опасений пойти на дно. «Глянешь хоть краем глаза на коралловые рифы», – сказал он, пресекая мои робкие протесты против этой безумной, на мой взгляд, затеи.

С замирающим сердцем облачался я в оранжевый жилет, морщась от прикосновения к все еще саднившей коже, медленно натягивал ласты, очки с зажимом для носа и задумчиво пихал в рот дыхательную трубочку. Я философски размышлял о том, что если мне сейчас и предстоит распрощаться с жизнью во цвете лет, то это, несомненно, будет красивая гибель: мое затонувшее тело без труда обнаружат в прозрачном море среди голубоватых водорослей и прекрасных кораллов.

Медленно спустился я по лесенке за кормой, когда же почувствовал под ногами воду и ничего кроме воды, на всякий случай попрощался со всеми и вознес молитву Всевышнему. А потом отпустил руки – и завис в странной невесомости, не зная, что делать с этим необычным состоянием. Минут десять вяло болтался в воде, как тот поплавок в проруби, пытаясь хотя бы оттолкнутся от катера, из которого с удивлением взирал на меня вьетнамский «гонщик» (дескать, что это заграничное чудо природы там делает?).

Потом я догадался погрузить лицо в воду и тут же испытал шок от того, что увидел сквозь очки маски: прямо под моими ногами колыхался, двигался, жил своей непостижимой жизнью бесшумный морской мир, переливающийся тысячами красок в чистейшей воде, которую до самого дна просвечивали солнечные лучи. Несколько минут я с восхищением наблюдал за разноцветными косяками рыб, словно перелетающими с места на место, за неторопливыми медузами, элегантно «танцующими» среди коралловых деревьев.

Незаметно для себя я вдруг начал передвигаться в море, увлекаемый от одного рифа к другому страстным желанием увидеть как можно больше картин подводного царства. Мое тело, ранее не знавшее, что значит плавать, неожиданно «вспомнило» этот древнейший навык, и четверть часа спустя я уже совершенно уверенно чувствовал себя в море. Когда же через полчаса Маша велела «свистать всех наверх», я с восторгом подумал, что, пожалуй, венцом всего нашего путешествия по Вьетнаму была именно эта экскурсия, от которой я чуть было не отказался.

Путешествие тем временем близилось к завершению. Последним пунктом нашего пребывания в стране был город Хошимин, или Сайгон, как его по старинке здесь величают, несмотря на наличие нового названия.

То, что это огромный мегаполис, нам стало ясно уже по дороге из аэропорта, куда мы прибыли под вечер. Хайвэй был перегружен автомобилями, и мы то и дело застревали в пробках – явление, доселе нам в этой стране незнакомое. Первое, что бросалось в глаза при въезде в Сайгон – это какое-то непрестанное суетливое движение всего, что может двигаться: в едином мельтешении сливались перед глазами устремленные куда-то люди, мотоциклы, машины, на время вводя в ступор после многих дней созерцания замедленного существования вьетнамцев. Здесь было множество высотных зданий из стекла и бетона, вечерние улицы ослепительно горели неоновыми огнями, все вокруг гудело и грохотало – чувствовалось, что мы попали в настоящую современную цивилизацию.

Впрочем, остались в Хошимине и старинные кварталы, сохраняющие изысканную архитектуру тех времен, когда страна была французской колонией. Единственный день, проведенный нами в Сайгоне, мы потратили на прогулку по культурному центру города. На Парижской площади возвышается одно из уникальнейших строений во Вьетнаме – собор Нотр-Дам, выстроенный в колониальном стиле в 1880 году. Собор Вьетнамской Богоматери, как со смехом назвал его Коля, он и в самом деле напоминает своего знаменитого собрата – разве что не такой огромный, торжественный и мрачновато-величественный. Строгое, но изящное снаружи, внутри это здание до сих пор в точности сохраняет дух европейских католических церквей; о том, что храм находится во Вьетнаме, можно догадаться лишь по надписям на стенах, сделанным неподражаемой национальной «вязью».

Недалеко от собора стоит выстроенный французами элегантный двухэтажный особняк, в котором по сей день находится действующее отделение связи. От обилия каменных элементов декора в высоком, просторном помещении почтамта царит прохлада, приятно контрастирующая с невыносимой жарой на улице. Здание находится в идеальном состоянии и, судя по всему, подвергается регулярным реставрационным работам, однако, к счастью, никому и в голову не приходит его радикально «осовременить», начисто лишив всех оригинальных архитектурных особенностей.

Чувствуется, что в этой стране к прошлому относятся бережно и с любовью, и старина уж точно никому здесь не мешает: она тихо и задумчиво существует в своем пространстве, мирно уживаясь с кричащей ультрасовременной жизнью и культурой сегодняшнего дня.