Ему заглядывают за плечо, на губах девушки нет дежурной улыбки, глаза заволокло сонливостью. Зябко ежится.

– Мне начинать ревновать к куколке… – она шутливо ударяет ладошкой. – Пальцы закоченели.

– Настоящая любовь – это охранять его, когда он срёт.

– Ну, да, а куколка не справится. Меркантильный вы человек, Вячеслав.

Он поворачивается, встречаясь с зажмуренными от тусклого света глазами.

– Спать не даю? Сейчас я…

– Сотрешь переписку с Асей и вернешься на супружеское ложе?

Слава угукает, не вслушиваясь в слова, радуется, что только что успел скрыть Тор – стыд бы свой не выдать, не давать беспочвенной ревности повод.

Да кого ты обманываешь, Поперечный, «в глазах у него вселенные» нет-нет, это все девушки с нихуя сцены закатывают, да в истерики впадают. Мужики здесь, и Слава, в частности, не причем.

– Я скоро приду, ложись. Я пока закрою окно на кухне.

– Хорошо бы, сквозняки заебали, – вот теперь она улыбается, и у Славы под ложечкой сосет неприятно, и сердце стучит в горле, касаясь желудочком языка стендапера, так привыкшего пиздеть на сцене, что, когда его серьезные отношения держат, он по-детски скрещивает пальцы за спиной, типа, нет, не пиздит. И в ответ доверчивый взгляд и мягкая улыбка.

Он определенно говнюк. Но он не будет ничего предпринимать, потому что только так его мир в безопасности. По крайней мере, так Славе отчаянно хочется думать.

Ему ерошат волосы, подвигаясь еще ближе, перед тем как, загладив их назад, отойти, поправить на плечах плед и уйти спать.

Это как подрочить на порно – личное дело каждого.

– Учти, не придешь через пять минут, разрешу наконец коте его пометить.

– У нас нет кошки.

– Ну, тогда сама обоссу.

– Почему не сказала, что прешься от золотого дождя? Мы бы что-нибудь придумали вместе.

– Ой, иди нахуй, – прежде чем скрыться за косяком, показывает средний наманикюренный палец.

Проводив собственную девушку взглядом, Слава возвращается с бешено стучащим сердцем печатать Асе: «Да хоть завтра. Если не всплыву в аполитичной луже хайпа – меня поймают с коктейлем молотова в одних труханах, кричащего аве Каррелова.

– После такого количества кофе, которое я вылил на него голого?!

Девочка-икона-косплея через силу улыбается, пока тонет в ненастоящих, позерских депрессиях и неврозах навязчивых состояний. Это все – авитоминоз и сучка-хайпожерка, оказывается съезжает с политеческих тем не хуже Соболева, или кто там сейчас икона "начни с себя"? Кремлевский Киллер?

И никаких тебе Карреловых и иже с ними.

– У Джарахова есть девушка – Слава никогда не понимал прикола называть свою девушку «малой», от всего этого несет педофильским душком, но сейчас, глядя как она, сдерживая слезы, пытается шутить, ничего кроме обоссаного всеми слова не приходит на ум. Ее хочется крепко обнять, поцеловать в макушку, и говорить-говорить-говорить – как ему с ней повезло.

Про продольную придумал, что бы помечтать, как бы с Карреловым сношаться, Славка?!

Слава поднимает и ахуевает – он еще жив, жизнь в микросхемах еще бьется, треплется крыльями милых капустниц. И там открытый диалог с Марией, всего лишь одна тонкая трещина, от одного уголка до другого, стекло насквозь пронзает и черный пластик.

– Спокойно. Я не собираюсь упекать тебя в дурку, своим лучшим журналистским голоском. Сейчас ты сядешь на диван, на свою – жестом указывает на тряпью на полу, куда Слава уже притащил пару толстовок, обзывает кроватью – я пока налью тебе чай.

– Ты ничерта не найдешь никаких снотворных.

– Ты их выбросил?

– Их и не было – Слава смотрит широко распахнутыми, влажными и оттого блестящими голубыми глазами.

– Что мы собираемся делать после чая?

– Вызвать на дом психиатра, подписать с ней пару бумаг и получить тебе рецепт, и поставить диагноз, после которого мне никаких постов в прекрасном 3018 будущего не видать? Можно последнее желание, перед тем как уйдешь от меня навсегда, сдав в дурку, как и сказал? – Слава подходит близко-близко и утыкается, наматывающим сопли на кулак, в шею Каррелова, стискивая до синяков шею руками, еще немного и свернет к херам.

– Я слетел с рейсов, да? – получается неразборчиво.

– Этот несправедливый мир ужасной 3018 прошлого, мы победим с сотой попытки и все вернется на круги своя. Захочешь – продолжишь, что называется, махать хреном, захочешь – в аппарате президента.

– Не хочу я в твой член, только его себе за щеку – и тут же костенеет, впиваясь в кожу прорывая ее. Его голова – теплое желе, она не имеет формы и вся растеклась как кисель, по плечам будущего президента.

А Каррелов не хочет с ним сближаться, пока Подольченко ебанулся, но стискивает его в объятьях, чуть ли не до фиолетового на лопатках. Почему-то они обсуждают это, а не семью с двумя детьми. В прекрасной 3018, они с Карреловым страстно сосутся, с языками в пустой квартире, тыкая друг дружку носами, сталкиваются ртами, грозясь разбить губы в кровь, бешенно шарят под одеждой друг дружки, желая стащить с себя хирургическими нитками, но не как в человеческой многоножке, а чисто и романтично. Слава в густом сладком тумане, он прикидывает, мешает ли ему жена и выводок детей, приходя к томному – итак встает, это пиздато, с твердеющий членом, сбежит от такого счастья – да х*й с ней, останется, будут устраивать оргии, но она, теряя тапки, забирает детей у двух извращенцев.

Сейчас же у Славы так тепло от этой заботы о нем, горячо в зашкаливающем пульсе он заботитсязаботитсязаботится обо мне. И Продольченко так рад, что у Каррелова есть жена и дети, что он не одинок и есть люди, от которых ему точно так же жарко, до пота. Слава верит в это, хочет этого больше всего на свете, но не удерживается и прежде, чем беспокойно озираясь, сесть на продавленный диван, проводит губами по губам и быстро отсранившись, старается не встеречатся с Карреловым взглядом, пока тот идет на кухню за чаем. Его нет дольше тридцати секунд и Слава бежит на кухню, ударяясь плечом о косяк и видит всего лишь то, как Александр макает чайный пакетик в зеленую кружку:

– Может, энергетик? Может, без доктора?Может, как раньше???

Но Каррелов отказывается от всего, идя за ним следом в зал, несет чашку горячего чая передавая усевшемуся, скрюченному, прячущему голову в руках, лбом касается колен. Тем временем Каррелов достает из убежища одеяло, заполняет пуховым остаток дивана и час стоит, ища в айфоне список докторов с прайсом повыше, готовыми заполнить бумаги о неразглашении. Пишет в онлайн чатах лучших клиник Москвы и уже через несколько минут, за двадцать тысяч тугриков, услуга "вызов на дом", и готовность все подписать. Каррелов просит так же все распечатать, внося свои скурпулезные опытного юриста правки, в будущий документ о неразглашении, сроком на два года.

"Доктор будет здесь через тридцать минут" – сообщает ему онлайн-консультант и оставляя стоящим посреди комнаты.

– Присаживайтесь. Не кусаюсь – Слава мрачный, брови сведены к переносице, во взгляде плещется тьма и все в таком духе. Его знобит и он ясно, как никогда, понимает, что вся его дальнейшая жизнь зависит от неизвестного чела с сайта "мы угробим ваших бабушек, чтобы трешка досталась вам". Когда он получил письмо, такого не было и тогда пришла девушка-призрак и поселилась на стекле.

Александр не мешает, нет, он думает, как безболезненно отодвинуть одеяло, в которое закутался Слава, как не проткнуть кокон. И все-таки присаживается на край, но это же Женя, и спустя сдесяток минут, они сидят в развалочку. Слава, невзначай обнимаемым Карреловым, чья рука покоится на спинке, задевая пальцами плечо. Сам же Продольченко откинулся на изодранную плешь, демонстрируя кадык и мальчишескую шею – окончательно бы превратился в Юлика, образца 15 года, и пришлось бы участвовать в грязных квирбетинки, привлекая падких на сладких мальчиков. Будто у него с этим сейчас проблемы – щетина, не борода и хипстерская растительность пидарастичней! И пропускает как пялится на адамово яблоко Александра, как едва ощутимое, через два слоя ткани тепло, прижимается его нога к ноге.

– Бредовое расстройство, паранойя – Алексей не скрывает, из легких выжимая до последнего кубометра воздух, до рези.

– Светлана Николаевна Белецкая будет приезжать каждый день, подберем лечение и выйдешь в офис, пока – фрилансь – от осознания, что Каррелов его не бросил, в тысячный раз подбирая сутулую псину, выдыхает не воздух, не кислород, загаженный вейпом, чистый огонь, сжигающий слизистые.

Слава садится, падает на свободный стул, цепляясь за обеденный стол.

– Нам оставили фензитат, он мягче и дозировка меньше, если захочешь еще поспать.

– Провалятся в невменозе.

Александр заторможено кивает, "лениво" затягиваясь.

Да, не хочется ляпнуть "останься со мной, подержись за ручки", но Каррелов итак остаётся. Они продолжают сидеть на кухне, пьют чай из пакетиков и молчат, каждый о своем, но разбивают стеклянный шарик тишины, летящий вниз с полки над камином.

– Это же еще не все? Снайперы в окне, но на работе ты не проявлял никаких признаков психоза, или он такой тихий и вылезает только когда ты один, и это банальнейшие панические атаки? – как я могу спасать с тобой мир от рептилоидов?

– Меня считают симулянтом, а из тебя тянут деньги?

– Никто не считает, что ты симулируешь – и Александр по секрету делится – соврал, что признаки замечал и вот вам привел – выдыхая еще белесого дыма, прямо Славе в лицо, тонкой струйкой, разносящейся по комнате жвачке.

Этот акт доверия совсем сносит крышу и Продольченко понимает, почему Александр не хочет сближаться, ноги готов ему лизать и мочу пить....

Александр ждет ответа, и Слава не может не выложить все как на духу, про маму, про девочку-моль, про его будущее, и что Алексея выбрали масоны в свою ложу:

–… В каждой стране, в магме, растворенные свои артефакты. Цивилизации до нас хоронили их под землей, на стыках плит, в сейсмоактивных зонах или в вулканах там скидывали, в душе не ебу, но накачали нашу планету магией, а наши с вами современники скрывают от нас технический прогресс, технологии как из стартрека и неверленда....– продолжает увлеченно снимать остатки лапши с ушей, ломая последнюю стену с треском, костюма из фольги не хватает, пока Алексей увлеченно парит, слушает, как врач психиатор:

– Лучше бы тебе быть сумасшедшим – сжимает пластик до треска метафизически, в астральном плане. Дышать, видно, старается ровно. Слоем стекла покрылись сухие губы, замерли нелицеприятным выражением, подчеркивая только морщины. "Ему надо доказать" – понимает Слава, в нелегком детстве, от пассивно выкуренного, начинает мутить и Каррелов, заметив это, откидывает вейп, быстрым шагом к окну и его под руки. На диван волоча, закрывая за собой дверь, проводящей от бабл гамом кухни. Слава, пока его ведут, не стискивает, не цепляется, и не прижимается. Когда его укладывают на диван, не тянет ручку, трогательно – сам нос воротит от этой ненормальной влюбленности.