Книга ленинградского адвоката В. Писаревского «На месте зеленой беседки» является продолжением книги «В тени зеленой беседки», написанной в соавторстве с писателем М. Скрябиным. В новой книге освещаются отдельные вопросы государственного, гражданского, трудового, колхозного, исправительно-трудового прав, изучаемых учащимися 8-х классов общеобразовательных школ и профтехучилищ в курсе «Основы Советского государства и права».
v 0.9 - первоначальный текст и чистка, удаление грубых ошибок, обложка
Научно-художественная литература
Рецензенты — почетный работник Прокуратуры СССР, доктор юридических наук, профессор И. Е. Быховский; кандидат педагогических наук Н. И. Элиасберг
Рисунки и оформление А. Андреева
Перед вами новая книга Владимира Эдуардовича Писаревского «На месте зеленой беседки», но с главным героем — Юрой Иванниковым вы уже встречались, если читали предыдущую книгу «В тени зеленой беседки», написанную в соавторстве с писателем Михаилом Евгеньевичем Скрябиным. В ней авторам удалось рассказать, как легко в определенных ситуациях обыкновенные шалости могут перерасти в серьезные проступки, а порою и в преступления. Убедительно показано, сколь зыбка и неопределенна та грань, переступив которую человек навлекает на себя беду, ломает свою жизнь и жизнь своих близких. Именно это и произошло с Юрием Иванниковым. Он совершил преступление. И вот зал судебного заседания, напряженная тишина. На скамье подсудимых — подростки.
Звучат слова: «Встать! Суд идет!»
Медленно и четко провозглашается приговор: «Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики…»
Один из подростков приговорен к пятнадцати годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии усиленного режима, другой — к восьми годам, а Иванников — к шести годам лишения свободы.
Так заканчивалась книга М. Скрябина и В. Писаревского «В тени зеленой беседки». Но В. Писаревский захотел решить еще одну трудную задачу — показать дальнейшую судьбу человека, который так неудачно начал свою жизнь. Поэтому книга «На месте зеленой беседки», по существу, является продолжением книги «В тени зеленой беседки». Ее герой Юрий Иванников добросовестно трудился в местах заключения и был досрочно освобожден. Работать он поступил на большой завод.
Что произошло с ним дальше?
Нелегко было Юрию. Старые дружки не оставили его в покое. Искали, ловили, старались сбить с честного пути.
Но в цехе Иванников встретил настоящих товарищей. Искренняя дружба и участие помогли молодому человеку вновь обрести веру в себя, стать решительным и непреклонным.
Владимир Эдуардович Писаревский работал старшим следователем Ленинградской областной прокуратуры, прокурором-криминалистом, адвокатом. Истории, о которых он рассказывает в своих книгах, не выдуманы автором.
И еще: опытный юрист, В. Писаревский приводит в книге законодательные акты, которые нужно знать каждому молодому человеку, вступающему в жизнь. Знание законов позволяет лучше ориентироваться в различных жизненных ситуациях, принимать правильные решения на пользу обществу и себе.
Основными средствами исправления и перевоспитания осужденных являются: режим отбывания наказания, общественно полезный труд, политико-воспитательная работа, общеобразовательное и профессионально-техническое обучение.
Средства исправления и перевоспитания должны применяться с учетом характера и степени общественной опасности совершенного преступления, личности осужденного, а также поведения осужденного и его отношения к труду.
В дверной проем спальни просунулась стриженая голова дежурного.
Иванников, к старшему воспитателю!
Зачем? — раздался с последней койки настороженный, чуть хрипловатый от курения голос Филипчука.
Дежурный пожал плечами:
Не знаю, Максим.
Может, ты знаешь? — Филипчук повернулся к Иванникову, спешно надевавшему куртку.
— Откуда? — ответил Юра. — Наверное, для нравоучительной беседы напоследок. Благо до утра дежурит.
Возможно. — Филипчук снизил тон, понимая, что ответ близок истине, но на всякий случай предупредил: — Попридержи язык. С чего взял?
Так, нелишне напомнить. А то перед волей, бывает, раскиснут пошли молоть что попало.
Ма вечернем построении официально объявили, что воспитанник 14 отряда Иванников по представлению руководства воспитательно-трудовой колонии, и наблюдательной комиссии за примерное поведение честное отношение к труду и обучению определением суда условно-досрочно освобождается от наказания. Максим сунул ему локтем в бок процедил сквозь зубы: «Подфартило. Вытащил выигрышный билет».
До недавнего времени Филипчук был председателем совета коллектива отделения. Но испытание властью он не выдержал и за притеснено колонистов на последнем собрании был освобожден от своих обязанностей. Филипчук до сих пор не мог с этим смириться и силой пытался поддержать былой авторитет.
Вот с кем Иванников от души расквитался бы за многое, но с «бугром», пусть и вчерашним, даже в последний день ссориться небезопасно.
За спиной раздалось повелительное:
Тушить свет и спать.
С крайней койки соскочил новенький, прошмыгнул перед Юрой, повернул выключатель.
«Быстро приучили», — отметил про себя Иванников, вспомнив, как хорохорился в первый день, пока не получил пару затрещин.
Переступив порог кабинета, собрался отдать положенный рапорт, а воспитатель остановил, махнув рукой.
Садись, Юра, попьем чайку, поговорим на прощание.
Иванников удобно устроился в кресле, закинул ногу на ногу: как-никак по бумагам он уже свободный и может позволить себе такую дерзость.
Разговор, надеюсь, будет мужским? — спросил воспитатель, разливая чай.
Юрий знал, что под этим подразумевалось. Колонисту разрешалось спорить, отстаивать свое мнение, не отвечать на вопросы. Запрещалось только лгать. Ребята любили такие беседы, дорожили ими, но и побаивались: ведь даже молчание можно оценить «да» или «нет». Поэтому Юра предпочел ответить вопросом па вопрос:
А иначе зачем вам его затевать, гражданин начальник?!
Для тебя я уже Виталий Николаевич, с завтрашнего дня еще и товарищ. А разговор действительно предстоит серьезный. Ведь я в душе опасаюсь, не спешу ли с твоим досрочным освобождением.
Глаза Иванникова округлились, стакан дрогнул в руке. Он неловко смахнул рукавом куртки упавшие на полированную поверхность столика капли чая и уставился на воспитателя: «Ничего себе затравочка».
Но вы же сами, гражд… — он запнулся и с трудом поправился, Виталий Николаевич, дали хорошую характеристику. Слышал, и с замполитом спорить пришлось.
Воспитатель нахмурился.
Вели бы только с ним. Главное — с собой спорил. А не дать положительной характеристики не мог: ты ее заслужил. Но боюсь, Юра, как бы снова не сорвался, рассчитывая по свойственной тебе самоуверенности, что набрался здесь блатного ума-разума и теперь не попадешься.
Колонией я сыт по горло, Виталий Николаевич. Уж кому, как нс нам, это понимать.
Ом по привычке потянулся в нагрудный карман за сигаретами, но опомнился и стал заталкивать пачку обратно.
Ладно уж, кури, — разрешил воспитатель и придвинул к нему пепельницу. — В порядке исключения. Одну. И потом откроешь форточку.
Затянувшись дымом, Иванников спросил:
А что вас, собственно, во мне тревожит, Виталий Николаевич? Как бы не сорвался», — он скривил губы, — это общие слова, а вы конкретно. И потом, если сомневаетесь во мне, так почему добивались освобождения?
В двух словах не объяснишь.
Воспитатель встал, взъерошил свои русые волосы, прошел к письменному столу, постоял над ним.
Ладно, иди сюда, почитай мои записки. Это не предусмотренный инструкцией дневник индивидуальной работы с осужденным несовершеннолетним, а мой собственный. Может, что и поймешь, может, над чем п задумаешься. А я пройдусь по отряду. Кончишь читать или, если надоест, открой форточку и иди в спальню.
Оставшись один, Юрий пересел за письменный стол, включил настольную лампу и лениво, без особого интереса стал перебрасывать страницы общей тетради.
За драку после отбоя с Серовым — оба лишены очередного свидания».
За отказ выполнить указание мастера — лишен передачи».
За пререкательство с воспитателем — лишен посещения в воскресенье кино».
За попытку пронести из производственной зоны самодельно изготовленный нож водворен в дисциплинарный изолятор на 5 суток».
И шуму тогда было с этим ножом! Зачем да для чего, кого намерен порезать? А он и не собирался никого резать, просто хотел попугать, чтобы не приставали: силенок то по хватало. А то не успеешь передачу научить или выписку из магазина сделать, как тянутся за данью. Попробуй отказать — сами возьмут. Да еще и поддадут.
Были тогда такие, потом их во взрослую колонию перевели.
Мосле кратких записей о проступках следовало размышление:
«Педагогично ли добиваться дисциплины одними взысканиями? Мы ужесточаем наказания, а Иванников из духа противоречия чаще допускает нарушения. К чему мы придем в таком своеобразном состязании и и, отнимая у него надежду на условно-досрочное освобождение?
Удивительно, что при колючем характере он не лидер и не ищет блатного авторитета. Причем сторонится не только положительных воспитанников, но и «отрицалов», хотя те на первых порах признавали нем своего».
И следом запись об объявлении благодарности за добросовестную Фоту по уборке территории.
Юрий удивился тогда упавшему с неба поощрению. А оказывается, о не что иное, как изменение педагогического подхода. Правда, на пользу оно не пошло: вскоре он получил два взыскания подряд, и оба за драки.
И снова запись, вызвавшая смех:
«Не могу же я, в самом деле, закрывать глаза на нарушения и поощрять мыльные пузыри, которые он искусно пускает в туалете через катушку».
Тетрадь толстая, до утра все равно не осилить, поэтому стал читать через строчки, потом пропускал целые страницы, лишь на некоторых задержиная внимание и все больше удивляясь, с какой скрупулезностью разбирает его воспитатель.
«Вчера наконец выбрался к Иванникову домой. Застал мать.
В квартире не богато, но все необходимое есть, чистенько и опрятно. Узнал от Ольги Александровны, что с мужем она развелась вскоре (еле рождения сына. Причина распространенная: пьянство отца. Юра о не знает.
Зашел дед Юриного подельника Валерия Архипова. Принес почить Ольге Александровне письмо внука. Я послушал. Видно, неглупый парень. Во всяком случае свое положение оценивает здраво и не ропщет.
Попили вместе чаю, разговорились. Оказалось, что Николай Филиппин раньше Юру и Ольгу Александровну не знал, хотя много лет жили в одном доме. На суде случайно услышал ее девичью фамилию, и подтвердилось, что мир тесен: с отцом Ольги Александровны, Александром Калиновичем, Николай Филиппович работал в одном цехе тракторном заводе, дружил еще до войны, а потом вместе в народном ополчении защищали Ленинград. В конце лета 1941 года в одном из первых боев Юрин дед погиб.
Старик Архипов понравился мне немногословном и рассудительностьо. Объяснил ему и Ольге Александровне ситуацию с Юрой. Договорился с замполитом и очередное свидание с матерью и дедом предоставил Иванникову не в общем зале, где разделяет отекло и разговор идет по телефону, а в споем кабинете…»
Юра отодвинул дневник и попытался вспомнить, что бабушка, когда была жива, рассказывала о деде. По, кроме того, что тот пропал без вести на фронте, на память ничего не приходило. Был дед рядовым солдатом, орденов и медалей после него не осталось. В семейном альбоме сохранилось несколько старых фотографий, но лица он не помнил.
И теперь путь ему держать туда, где работал дед: завтра в канцелярии имеете с паспортом вручат и направление на тракторный завод. Даже цех известен. Об этом шеф позаботился.
Три года назад обком комсомола взял шефство над их колонией н и традицию вошли «дни районов». Каждый месяц приезжали комсомольцы какого-нибудь района города, проводили общие собрания, имеете с колонистами давали концерты художественной самодеятельности, устраивали спортивные соревнования.
Когда приехали комсомольцы из района, где жил Иванников, иге проходило по заведенному ритуалу, а в конце высокий парень спросил:
Кто Иванников?
Юра, как положено, встал по стойке «смирно».
Пойдем поговорим.
Это было что-то новое. Не общая беседа, а разговор один на один.
Так Юра познакомился с Олегом Максименко, водителем-испытателем с тракторного завода.
Олег ему понравился, но не верилось, что нужен такому парню осужденный за преступления шкет.
«Галочку поставит— и будь здоров», — думал Иванников, провожая шефа до ворот.
Однако Максименко вскоре появился снова и с тех пор зачастил.
Как то Юра спросил Олега:
А я могу стать водителем-исиытателем?
Можешь, — ответил тот. — Только не сразу. Для этого надо пройти обучение на курсах при заводском ДОСААФ, получить удостоверение тракториста-машиниста широкого профиля.
Долго учиться?
Сначала — полгода, потом — всю жизнь. Ведь мы не просто гоняем трактор, а испытываем его, выявляем и устраняем дефекты. Значит, машину надо знать как свои пять пальцев.
Да-а, расстроенно протянул Юра.
Если действительно хочешь стать водителем-испытателем, не трать зря время, хоть по книжкам изучай трактор. Освободишься — иди работать у нас слесарем механосборочных работ. Параллельно поступишь на курсы. Было бы желание.
В следующий раз Максименко привез литературу по вождению и устройству трактора, справочник по обнаружению и устранению неисправностей, и Юрий засел за книги.
Однажды Иванников спросил напрямик:
А тебе, Олег, если по честному, какая корысть от этого?
Тот усмехнулся:
Есть, и не одна. Мой дед, Федор Васильевич, вернулся с войны инвалидом. Для него делом долга перед павшими товарищами стало поднимать их детей. По такому же принципу подбирал учеников и мой, Виктор Федорович. Теперь мой черед.
Вон оно что, — удовлетворенно протянул Иванников. — А еще в чем твой интерес?
Есть у меня одна задумка. — Максименко помолчал, размышляя, стоит ли раскрывать свои планы, и, видимо, решил повременить. — Но ото чисто производственный вопрос. Вот освободишься — тогда I обсудим.
Когда еще будет освобождение, — уныло протянул Юра. — Если бы только от меня зависело.
И от тебя тоже.
Видя, что Юрий скис, Максименко дружески похлопал его по плечу.
А пока изучай и изучай трактор: здорово пригодится…
Юрий снова придвинул дневник. «А то, — подумал, — с лирическими отступлениями до утра не осилишь…»
«Архипов отбывает наказание в соседней колонии для взрослых, съездил туда, изучил личное дело, познакомился с ним, поговорил с начальником отряда. Теперь ясно, почему Иванников тянулся к нему. Это прирожденный лидер в хорошем смысле слова. Если бы в свое время его не шатнуло в сторону…
У меня сложилось впечатление, что сегодняшний Архипов может казать благотворное влияние на перевоспитание Иванникова, поэтому договорился с руководством колонии о переписке между ними».
«Вот наконец ларчик и раскрылся. — Юра потер ладонью лоб. — к я терялся в догадках, как получилось, что наладилась переписка с Валерой: ведь среди осужденных разных колоний, тем более подельников, это запрещено».
Вернулся Виталий Николаевич.
Не кончил еще?
Нет.
Не надоело?
Иванников неопределенно пожал плечами.
Ты можешь читать, тебе все равно спать не положено, — сказал воспитатель, намекая на установившуюся среди воспитанников традицию бодрствовать в последнюю ночь и не завтракать перед освобождением, а я вздремну.
И он начал стелить на диване постель.
Юра кивнул и продолжал читать:
«Сегодня был в производственной зоне, смотрел, как трудится отряд.
Невольно залюбовался Иванниковым: работал легко, свободно, бы сказал — с вдохновением. Впервые обратил внимание на его руки сделал для себя открытие — они у него просто красивые: крупная 1лы1ия кисть с длинными чуткими пальцами. А вечером любовался к лубе, как он на моих глазах вылепил из глины, поглядывая на иллюстрацию в книге, бюст Дон Кихота.
Как живой получился Рыцарь Печального Образа.
А через
Вот и пойми его! Только собирался объявить благодарность за хорную работу, а теперь в пору наказывать. Попытался поговорить, но мужского разговора нс получилось: отмолчался.
Ума не приложу, что с ним делать».
И дальше все в том же духе: хорошее перемежалось с плохим, вопросов, что ставил перед собой воспитатель, не убывало.
Юрий задумался: с чего же начался перелом, изменивший его поведение.
Пожалуй, с письма Валерки.
«Не дури, Юрка, — писал тот. — Неужели мало лагерной баланды съел, что ведешь себя как пацан. Ты первым из нас можешь покинуть зону, так не валяй дурака, не упускай свою жар-птицу. Поверь: мне легче будет сидеть, когда ты вырвешься на волю. Простить себе не могу, что не дал тебе в свое время пинка под зад, не выгнал из зеленой беседки.
Л еще все тот же воспитатель.
Вот как раз и об этом:
«Пришел к выводу, что если Иванникова заставлять что-нибудь делать, он выполнит, но кое-как, стараясь не сделать, а отделаться. Поэтому, когда нам поручили подготовить стенд, стал советоваться с ним, а потом подсунул Уголовный кодекс, загнутый мною на 32-й странице, чтобы, как только начнешь листать, открылся именно в этом месте. Так Иванников «сам» нашел статью об условно-досрочном освобождении от наказания в отношении лиц, совершивших преступление в возрасте до 18 лет, и выбрал из нее самую подходящую выдержку.
Надо было видеть, с каким увлечением он работал!
На смотре-конкурсе стенд нашего отряда признан лучшим, мы заняли 1-е место, и начальник колонии на построении объявил Иванникову благодарность.
Мы оба остались довольны сами собой и друг другом».
А тогда невдомек было», — подумал Юра, с уважением и благодарностью посмотрев на отвернувшегося к стене воспитателя.
Ну, и конечно, не последнюю роль сыграл шеф: Юра теперь часто мысленно видел себя в кабине трактора высоко над землей…
И вот наступил день, когда все взыскания наконец были сняты, но последняя запись в дневнике Иванникова не обрадовала.
Вчера вернулся из ГДР. Ездили обмениваться опытом со своими коллегами. Меня заинтересовала их практика освобождения несовершеннолетних из воспитательной колонии. После освобождения воспитанников, как и у нас, трудоустраивают, но при этом они не порывают с колонией: после работы возвращаются в нее, ночуют, находятся и пей в выходные дни, принимают участие во всех мероприятиях и, главное, отчитываются перед своим коллективом. Колония осуществляет постоянный контроль за их работой и поведением в период адаптации к новым условиям. И, только став своим на предприятии, воспитанник окончательно расстается с колонией.
Такой индивидуальный подход настолько разумен, что в отчете по командировке я рекомендовал применить его у нас. На таких условиях и со спокойной совестью готовил бы документы на условно-досрочное освобоождение не только Иванникова, по и еще нескольких воспитанников».
Закрыв дневник, Юра покачал головой: «Ничего себе придумал. Хорошо, что тебя поздно послали обмениваться опытом».
Он укоризненно посмотрел в сторону дивана, встал, чуть приоткрыл форточку и закурил, пуская в нее дым.
В том, что в колонию он больше не попадет, Юрий не сомневался. А вот «завяжу» ли, видно будет. Жизнь, она умная, сама подскажет».
Конечно, связываться с каким-нибудь новым Потаповым или таким, как Филипчук, он не намерен. Вот если бы Валерка освободился, тогда другое дело: вдвоем можно было бы что-нибудь сообразить. Хоть те же запчасти к автомашинам. Тихенько, чистенько, прибыльно. Валерка, правда, пишет, что переболел прошлым, но от запчастей, поди, и он не отказался бы. Только ему еще сидеть и сидеть.
За окном начало светать, скоро подъем.
Юрий поднялся из-за стола, распахнул форточку и на цыпочках вышел из кабинета.
Ощупью нашел свою койку, вытащил из-под матраца припрятанную чеканку, оттянув фанеру на задней стенке тумбочки, достал из тайничка большую иглу и только тут заметил, что на него смотрит Филипчук.
Натрепался?
Ты что, Максим, того? — Юра выразительно покрутил указательным пальцем у виска.
Как ночь провел?
Как положено, без сна, — со злостью ответил Юрий. Чего ради, спрашивается, он должен оправдываться? И перед кем?!
Что это у тебя?
Хочу на прощание подарить воспитателю чеканку.
А почему не мне?
Тебе она ни к чему.
Ну, ну!
Разговор был натянутый, с недомолвками, подозрениями, скрытыми розами, и Юрий поспешил вернуться в кабинет.
Воспитатель продолжал спать, и Иванников, прикрыв форточку — не хватало на прощание простудиться, — снова устроился за столом принялся за работу.
Несмотря на примитивность инструмента, гравировка удалась: «Виталию Николаевичу на добрую память от бывшего воспитанна Иванникова».
Юра так увлекся, что не слышал, как проснулся воспитатель, подошел к столу и остановился у него за спиной.
Слова: «Спасибо, Юра. Тронут. Прекрасная работа!» — заставили вздрогнуть.
Как сумел пронести в жилую зону?
Оправившись от неожиданности, Иванников уклончиво ответил: Секрет фирмы, Виталий Николаевич.
Тот взял чеканку и стал рассматривать, склонив голову набок.
Великолепно, — снова похвалил он.
Старался, скромно ответил Юра, польщенный похвалой. Вижу, подтвердил воспитатель. Но здесь не только старание. Чеканка выполнена талантливо и с любовью.
Из всей милиции я одного Дзержинского люблю.
Я тоже преклоняюсь перед ним. Этого человека нельзя не уважать, — сказал Виталий Николаевич, умышленно опуская начало Юриной фразы.
Иванников встал из-за стола, уступая место воспитателю. Тот сел и кресло, придвинул к себе дневник и, перелистывая страницы, спросил:
Что скажешь?
— В вас, кажется, разобрался, Виталий Николаевич.
А в себе?
— Не знаю, — честно признался Юра. — В голове полный сумбур. Время нужно.
Не тяни. А то, пока будешь разбираться в одном, упустишь другие. Время — это самое дорогое, ему цены нет, поэтому расходуй рационально, с умом.
Сигнал подъема наполнил коридор шумом. Юрий повернулся к двери:
Мне пора.
В нарушение установленного порядка, придя в спальню, лег: традиции он не изменил, а часок-другой можно и поваляться.
Казалось, только успел прикрыть глаза, как кто-то бесцеремонно растолкал. Сел на кровати, с трудом разомкнул веки. Напротив стоял Филипчук, чуть поодаль — пять воспитанников из других отрядов. В основном мелкота. У одного под глазом красовался синяк, еще у одного неестественно распух нос.
Видели? — обратился к ним Филипчук.
Те согласно закивали головами.
И чтобы без дураков, ясно? А теперь — брысь!
Ребята гурьбой высыпали в коридор.
Что это значит? — спросил Юрий, догадываясь, что услышит и ответ.
Они тоже сегодня освобождаются и, как получат в бухгалтерии деньги, дадут тебе по пятьдесят рублей.
Зачем?
Ты добавишь к ним свою сотню и передашь Андрюхе Зотову и Саньке Елкину.
Юрий знал этих ребят: они освободились месяца два назад.
Где я их найду?
Искать не надо. Они тебя встретят у ворот.
Как они узнают, что я освобождаюсь?
Не твоя забота. — Максим криво усмехнулся и добавил: — Уже знают и держат путь сюда.
Ты во что меня втягиваешь?
Не дергайся, безмятежно зевнул Филипчук. — Все добровольно.
V двоих «добровольность» прямо на лицах написана.
Тебе то какое дело? Они дадут, ты передашь, кому велено и адью
А свою сотню зачем? От возмущенна сна как не бывало.
Ихние деньги передам их «буграм», твои мне достанутся,
За что в должен? И почему сотню?
Сотню потому, что дольше их просидел, — значит, больше заработал. А именно мне за то, что, пока был «бугром», не очень прижимал, щипать давал.
Юрий едва сдержался. Заработанные в колонии деньги десятки раз мысленно распределялись и перераспределялись, но все равно на что-нибудь не хватало. А тут на тебе, ни за здорово живешь!
Обижайся не обижайся, Максим, — как можно миролюбивее заговорил Иванников, — но я не для того освобождаюсь, чтобы с места карьер, прямо за воротами заняться грабежом. Пусть твои дружки сами разбираются, а меня оставь в покое. И на мои деньги не рассчитывай: не дам.
Филипчук побагровел, сжал кулаки. Юрий спрыгнул с койки.
Уймись, Максим. Мы один на один. Помяни мое слово: сунешься — отбивную сделаю.
Вбежавший в спальню дружок Филипчука Генка Разумов изменил соотношение сил: в пору занимать круговую оборону.
Подожди, Максим, давай…
(Сльный удар кулаком в лицо прервал «мирные» переговоры.
Ну что же, он этого не хотел, сами напросились. Юрий швырнул Филипчука подушку и, пока тот на секунду замешкался, обхватил его за плечи и повалил на пол. Они катались между койками, нанося друг другу удары куда придется.
Разумов сунулся было сзади, но Иванников изловчился и ударил пяткой в низ живота. Тот скорчился и на время выбыл из драки.
Правота и злость прибавили Юрию силы, и он с остервенением колошматил Филипчука, дав волю прорвавшейся ненависти.
Только вмешательство вошедших в спальню воспитателя и контроля спасло бывшего «бугра» от медчасти — но не от дисциплинарного изолятора, куда Филипчука препроводили мимо идущего на работу грядя.
Умывшись, Юра посмотрел на себя в зеркало. Разорванная майка и расцарапанная грудь в расчет не шли, а вот ссадина на брови была слишком заметна.
Приложив к глазу ладонь с холодной водой, он вытерся, вернулся снялыно, надел парадную форму и предстал перед старшим воспитателем.
Па этот раз ничто не напоминало ночной непринужденной обстановки. Воспитатель в кителе с капитанскими погонами, как всегда, подтянут и строг. Не обрывая выслушал рапорт, потребовал подойти к столу,
Ни о каком «садись!» и речи нет. Сухо спросил:
Причина драки, воспитанник Иванников?
Я защищался.
Что послужило причиной?
Не скажу.
Из пяти освобожденных трое с побитыми лицами. Не много ли, Иванников?
Многовато.
Я могу быть уверенным, что за воротами колонии никаких происшествий не произойдет?
С моей стороны ничего не будет.
Я вам верю. Идите.
Последние часы тянулись изнурительно долго. Юрий бесцельно болтался по плацу, потом отсиживался в спальне.
Наконец построили. Последнее напутствие, последняя нотация и первая встреча на свободе с родными.
Как Юра и ожидал, с мамой приехал Архипов.
Дед привез для него Валеркину одежду, рассудив по-стариковски, что покупать загодя новую не имеет смысла: может не понравится или не подойдет, а на первый выход и эта сойдет.
Имеете с ними стояли родители других ребят, поодаль топтались Зотов и Елкин.
В бухгалтерии Юра расписался за триста одиннадцать рублей и, пока он прятал деньги во внутренний карман пиджака, парнишка, помучивший за ним, стыдливо опустив глаза, незаметно сунул в руку две бумажки по двадцать пять рублей.
Возьми назад.
Иванников вернул деньги и назидательно, никого не стесняясь, добавил:
Не бери никогда чужого, но и свое не отдавай.
Повернулся и оставил ребят с открытыми от удивления ртами. На у вице направился прямо к дружкам Филипчука. Начал с ходу без всяких там «здрасте»:
Что слетелись, как воронье на падаль?! Сегодня не отломится.
Те недоуменно переглянулись.
Звонили от «бугра», передали, что ты… — начал было Зотов, ни Юра перебил:
Филипчук давно уже не «бугор», а я вам не «чушка», так что пишите отсюда подобру-поздорову.
Значит, прикарманить решил, — констатировал Елкин и, ткнув пальцем в рассеченную бровь, пригрозил: — Тебе этого видно мало, так мы добавим.
Только не думай: не здесь и не сейчас, — уточнил Зотов. — Найдем и время, и место поудобнее.
Видя, что они не уходят, и опасаясь, как бы сами, без посредника не обобрали ребят, Юрий дождался всех и они пошли на электричку.
Сзади плелись дружки Филипчука и с ними ниточка колонистской злобы.
Архипов с матерью, да и родители других ребят понимали, что что-то произошло, но, не желая омрачать приподнятого настроения, отложили выяснение.
Решив разрядить обстановку, дед было начал:
Целый час из дома добирались.
Но Юра невесело перебил:
А я до дома четыре года…
Комнаты стали миниатюрными, давили потолки, сжимали, не давали развернуться, степы. Мама, так та вообще еле' доставала ему до плеча. О вещах и говорить нечего: стулья под ним скрипели, ноги не помещались под столом, прилег на диван так хоть скамейку подставляй. А ведь в свое время умудрялся на «Школьнике» кататься по квартире…
На семейном совете во время праздничного обеда совместными усилиями распределили заработанные Юрой деньги и втроем отправились в универмаг. Оттуда вышел новенький Иванников.
Теперь все по росту, нигде не топорщится, не жмет, не висит мешком. Никакого сравнения ни с тем долговязым парнем, что утром был в колонистской парадной форме, ни с тем, у которого днем в электричке лопнул на спине Валеркин пиджак.
Мама была в восторге и то поправляла воротник рубашки, то разглаживала складку на рукаве. Дед удовлетворенно похмыкивал, а Юра не мог определить, нравится он себе или нет. Во всяком случае прохожие перестали обращать внимание,г он смешался с людским потоком и ничем не выделялся. Шляпу он, конечно, в жизни не надел бы, но из всех головных уборов, что перемерил, она лучше других прикрывала стриженую голову.
В своем дворе Юра никого не узнавал: в песке возились ребятишки, которые в его время дышали воздухом в колясках; а те, что тогда делали из песка куличи, бегут домой с ранцами за спиной. Сверстники, с которыми гонял мяч у зеленой беседки, служат в армии или учатся.
Даже самому себе Юра боялся признаться, с каким нетерпением ждет вечера, посматривая чаще, чем требовалось, на новые, тоже первые в жизни, подаренные мамой часы.
В колонии вспоминалось многое, но, пожалуй, реже всего зеленая беседка. А сейчас неудержимо тянуло туда. То есть так тянуло — слов нет.
— Мам, я схожу в милицию, выясню с пропиской? — чтобы скоротать время, предложил он.
— Может, лучше завтра с утра? — посоветовала Ольга Александровна, не успевшая наглядеться на сына.
— Да нет, чего тянуть. Еще находишься, пока пробьешь.
— Ну, иди, только смотри недолго.
— Ладно, буду смотреть, — улыбнулся он.
Подхватил ее на руки, донес до двери и неуклюже поцеловал в щеку.
— Не скучай.
В паспортном столе как раз был вечерний прием. Хорошо, что мама собрала документы и даже заявление заполнила от его имени — осталось только подписать.
С пропиской, на удивление, никаких осложнений не произошло. Приняли быстро, просмотрели документы и завтра велели прийти за паспортом. А он-то думал, находится.
Откуда ему было знать, что со вчерашнего дня после звонка начальника колонии его фамилия взята в паспортном столе «на карандаш».
«Зайдите в четырнадцатый кабинет, — расставаясь с ним, сказала начальница. — К инспектору уголовного розыска Платову. Он занимается ранее судимыми».
Предложение большого удовольствия не доставило, но раз надо, так надо.
Не удержался, чтобы по дороге не заглянуть в конец коридора, не подойти к двери знакомого следственного кабинета. Но на нем висела табличка с другой фамилией.
Нашел кабинет с цифрой «14», постучал и, услышав: «Войдите», открыл дверь. За письменным столом сидел средних лет старший лейтенант.
Вы ко мне?
Если вы товарищ Платов, то к вам. — Сказал и почувствовал, что само обращение уже сближало в отличие от «гражданина», которое держало на расстоянии.
Я Платов. Проходите, садитесь. Слушаю вас.
Иванников прошел к столу, снял шляпу — все равно что показал справку об освобождении из колонии.
Когда освободились?
Сегодня.
Чего сразу к нам?
Лучше быстрее отделаться. Процедура не из приятных.
Понимаю.
Инспектор уголовного розыска достал какую-то карточку, заполнил с документов Юрия и его слов.
Вы, конечно, по горло напичканы всякими наставлениями, поэтому не буду докучать. Скажу одно: будет трудно — приходите, не стесняйтесь. Одна голова — хорошо, две — лучше.
Такой прием, разговор на «вы», протянутая на прощание рука ошеломили. Правда, и следователь всегда был вежлив, но тогда это не воспринималось.
Не скажете, где сейчас следователь Артемьев? — спросил Юрий и уточнил: — Он вел наше дело.
Виктор Николаевич переведен в следственное управление старшим следователем.
Значит, на нашем деле повышение получил?
Почему именно на вашем? На его счету немало раскрытых преступлений, богатый опыт следственной работы.
Надо будет при случае заскочить.
Можно и без случая.
Выйдя из милиции, Иванников медленно, сдерживая нетерпение, направился в сторону зеленой беседки.
«Действительно надо выбраться к Артемьеву», — думал он по дороге.
За время отбывания наказания Юрий понял, что со следователем им повезло. Как-то даже собрался написать Артемьеву письмо. Два дня промучился, но не послал: выходило напыщенно, с обещаниями, а просто, от души не получалось.
В колонии Юра часто мысленно гулял по улицам своего микрорайона и считал, что знает его не хуже, чем статьи Уголовного кодекса. А вот сейчас, идя по проспекту, вертел головой, узнавая и не узнавая ют уголок, где родился и вырос. Если квартира выглядела в уменьшен ном виде, словно смотрел в бинокль с обратной стороны, то на улице, наоборот, все было крупным планом. Без всякой оптики бросались в глаза изменения, что произошли за время его отсутствия.
Шире стал проспект, исчезли привычные тротуары. Теперь асфальтированная пешеходная дорожка отделена от проезжей части подстриженными кустами акации.
В глубине лужайки внимание привлекло необычное по архитектуре иди и не, чем-то напоминавшее средневековый замок. Не поленился подойти ближе, прочитал вывеску: «Дворец бракосочетаний».
Затем остановился перед новым зданием универсама — при нем закладывали фундамент.
А нот здесь, где в свое время стояли деревянные домишки и люди мучились с печным отоплением и газовыми баллонами, выросли жилые корпуса.
Юра все выше и выше задирал голову, считая этажи. Когда дошел до шестнадцатого, пришлось придерживать шляпу рукой.
Там, где раньше были разбросаны дровяные сараи, стояли гаражи, притулилась будка Вторчермета, куда он еще мальчонкой после генеральных уборок дома таскал старые вещи, зарабатывая на мороженое, разбили сквер.
Иванников свернул в переулок, утопающий в подернутой осенним золотом зелени.
Скоро и беседка.
Выйдя на финишную прямую, остолбенел: ни пустыря, что соседствовал с зеленой беседкой, ни ее самой. В обе стороны тянулся высокий каменный забор, украшенный наверху через равные промежутки чугунными буквами «ТЗ», обведенными кружком, — эмблемой тракторного завода.
«Так вот, значит, куда он расширился», — вспомнил Юра рассказ деда Архипова на одном из свиданий.
За забором, как раз на том месте, где стояла беседка, возвышалось длинное заводское здание из бетона и стекла. Юрий подошел ближе. Вообще-то правильно, какое может быть сравнение: такой цех и полуразвалюха-беседка. Но в груди защемило от реально ощутимого и неожиданного расставания с детством.
Сейчас вспоминался не Потапов, не украденная детская коляска, не первый стакан вина, а более ранняя счастливая пора, когда гонял здесь с соседскими мальчишками футбольный мяч.
Иванников развернулся и быстро пошел обратно.
Поначалу думал направиться домой, но, выйдя на проспект, изменил планы. «А не махнуть ли к Валентине? — пришла в голову шальная мысль. — Посмотреть, как она тут без нас живет-существует?»
Не откладывая дела в долгий ящик, поехал по адресу, не забытому с той поры.
Вытер ноги о коврик и, почему-то робея, позвонил. Где-то в глубине квартиры хлопнула дверь, послышались быстрые шаги, и на пороге появилась Ильина.
Хорошо, что знал, к кому идет, а то на улице прошел бы мимо. Ничего от той размалеванной кокетливой девицы. В простеньком ситцевом платьице, облегавшем стройную фигурку, без следов косметики, Валя сейчас выглядела совсем по-домашнему.
Вам кого? спросила она, явно не узнавая.
Я могу видеть Валентину Ильину? басом спросил Иванников, решпв разыграть.
Это я, просто ответила девушка.
Юрий недоверчиво покосился, будто сомневаясь.
— Что вы так смотрите? — бегло оглядев себя — все ли в порядке, — спросила Ильина.
— Просто я иначе вас представлял. Я от Архипова.
В подтверждение своих слов впервые за сегодняшний день без стеснения снял шляпу.
Изумление и радость появились на лице Ильиной. Она схватила гостя за руки и буквально втащила в прихожую, забрасывая вопросами:
— Ну как он там, Валера? Да что же мы стоим в дверях. Раздевайтесь, проходите в комнату. Он здоров? Письмо с вами прислал? Я давно не получала весточек. Все больше через деда.
Войдя в комнату, Юрий поздоровался с поднявшейся с тахты девушкой чуть моложе его. Та непринужденно протянула руку и первая представилась:
— Надя.
— Юра, — ответил он, пожимая руку.
— Ну и молодцы, что сами познакомились, — раздался сзади Валин голос. — Садитесь, сейчас чай поставлю.
То ли Надя слышала вопросы, какими Валя засыпала его в коридоре, то ли вид его головы все сказал, но только она, быстро пробежав по нему глазами, спросила с нескрываемым любопытством:
— Вы давно оттуда?
— Сегодня.
— Ну и как там?
— Четыреста двадцать восемь.
— Что значит «четыреста двадцать восемь»?
— А что значит «как»?
Девушка растерянно заморгала ресницами, потом собралась обидеться, но, видно поняв бессмысленность вопроса, рассмеялась.
Невысокого роста, полненькая, с длинными вьющимися волосами, приятным открытым лицом, она чем-то напоминала игрушку-колобок с нарисованной улыбающейся во весь рот рожицей. Почудилось: слегка толкни — и покатится по полу, рассыпая во все стороны смех.
— Что у вас так весело? — спросила хозяйка, заглянув в комнату. Она внимательнее, чем раньше, посмотрела на Иванникова и снова исчезла.
— Надя! — позвала она. — Помоги мне.
— Сей момент, — откликнулась та, кивнула новому знакомому, — мол, ничего не поделаешь, сами видите — и покатилась на кухню.
Оттуда донесся шепот, заглушаемый смехом.
Юра подошел к трюмо и изучающе посмотрел на себя. В магазине неудобно было разглядывать, а сейчас в самый раз: зеркало чуть не в рост человека, особенно если отойти, и никто не мешает.
Вообще своим видом он остался доволен. Одежда, правда, не броская, но сшита хорошо.
Пройдет месяц-другой, отрастут на голове волосы, скроют неприкаянно торчащие уши — и выйдет «парень хоть куда».
В зеркале увидел появившуюся в дверях Надю.
— Помогите, Юра, — попросила та. — Пододвиньте журнальный столик к тахте.
Юра снял стопку книг и увидел фотографию в резной деревянной рамке, с которой улыбался Валерка. Он взял ее в руки и нащупал слева неровную линию.
Вспомнилось, как однажды в старые, недобрые для них времена по дороге к автомобильному магазину Валерка ни с того ни с сего предложил сфотографироваться. Зашли в первую попавшуюся фотографию и запечатлели себя на память.
Так помогите мне, Юра, — напомнила девушка, возвращая его и сегодняшний день.
Да, конечно, извините, — забормотал он и засуетился вокруг столика, не выпуская фотографии из руки.
«Если Ильина держит его на видном месте, значит…»
Вошедшая в комнату Валя прервала его мысли.
Зачем ты меня отрезала? — неожиданно для себя спросил он, встретившись с ней взглядом.
А зачем ты мне нужен? — Валентина пожала плечами.
А он тебе нужен?
Конечно, — просто сказала она.
Даже сейчас, после всего, что случилось? Даже через несколько лет? Ведь ему еще так долго сидеть!
Он всегда мне нужен, Юра. Только не понимаю: зачем ты затеял со мной игру?
Грусть и упрек слышались в голосе.
Потому что я действительно от Валерки. Как его представитель.
Ты много на себя берешь, Юра. Мне никакие, даже самые полномочные представители не могут его заменить. Мне нужен он, только он один.
Надя уже расставила чашки, разлила чай и тихо села на тахту в уголок, поджав под себя ноги. Она не сводила глаз, поняв, что Валя встретилась с тем самым Юрой Иванниковым, о котором не раз упоминала, рассказывая о своем Валере.
Я не виноват, что получил меньше и освободился раньше, — тихо сказал Юра.
Да я в этом и не виню. Только не надо было пользоваться тем, что в тебя в первую минуту не узнала.
Извини. Сам не знаю, почему так глупо вышло.
Ты уже не сопляк. Поэтому надо думать, имеешь ли право и заслужила ли я. Ну, будет! — Она тряхнула головой и другим тоном сказала: Садимся пить чай, а то остынет. Да и Надюша заскучала. Давай отметим твое возвращение.
Она подошла к серванту и достала банку клубничного варенья.
Помнится, ты охоч был до сладкого. А вино — представляешь, Надь? он впервые попробовал, испугавшись, что заставлю пить на брудершафт.
Изменения в Валентине и ее непоказная верность Валерке расположили к ней Юру. Внимание девушек, особенно Нади, поспешно отводившей глаза каждый раз, как он смотрел в ее сторону, льстило.
Какие первые впечатления? спросила Валя.
Смешно сказать: шарахаюсь па улице от машин, как провинциал, попавший в большой город.
Отвыкли? — сочувственно качнула головой Надя.
Отвык, — подтвердил Юра. — А потом, не могу приноровиться к размерам. Вот у тебя, Валя, вроде все в норме, а дома стало мельче, на улице — наоборот, крупнее. Столько понастроили.
Это еще что. Ты в районе озер не был? — спросила Валя.
Нет, а что?
Там, считай, новый город растет. Представляешь, райончик будет: на восемьсот пятьдесят тысяч человек!
Здорово!
'Гам наш профилакторий строят, — вставила Надя. — Вместо старого. Я была на днях, видела. Красиво смотрится. Уже к отделочным работам приступили.
А ты чем занимаешься, Валя? — спросил Юра, когда с чаепитием было покончено.
Мы с Надей работаем на тракторном крановщицами. В четырехсотом цехе.
Вот здорово! — искренне обрадовался Юра. — У меня туда направление.
Значит, вместе будем. Только как тебе удалось? Ведь четырехсотый ото главный конвейер. Туда не всякого берут.
За меня Максименко хлопотал, мой шеф. Водитель-испытатель. Знаешь такого?
Кще бы! Кто не знает Олега Викторовича?!
Ну, для кого Олег Викторович, — заносчиво вскинулся Юрий, — а для меня просто Олег. Мы с ним кореша, — добавил он, набивая себе цену.
Тоже мне кореш выискался. Учти: Максименко на работе иначе как по имени-отчеству не зовут. Так что не вздумай смотри. Завод не колония, это там он мог позволить тебе запанибрата. Да, кстати: Сенька недавно на завод пришел.
Это тот, тощий и длинный? — спросила Надя.
Он самый.
Настоящий Кощей бессмертный петушиной породы, — презрительно сказала девушка.
Почему петушиной? — рассмеялся Юрий.
Разодет как петух. Уж такой яркий — ярче не придумаешь.
Чего припозднился? Я думал, он давно на свободе.
Взыскания были. Вот и сидел от звонка до звонка, — сказала' Мани, собирая со стола посуду.
А чего к вам? Маманя, помнится, в институт прочила.
Ну, в институте, сам понимаешь, делать ему нечего. Он и к нам не пошел бы, не' получи от милиции официального предостережения, что будет привлечен за тунеядство, если не слезет с маминой шеи. Ты, Юрка, держись от него подальше: думаю, он не бросил своего бизнеса.
Нужен он мне, махнул тот рукой. — Что он, что Потапов — одна мразь.
Юрий посмотрел на часы и поднялся.
Однако пора. А то мать потеряет. Все-таки как никак первый День, найми млея он перед хозяйкой п, повернувшись к Наде, спросил:
А вы? Могу проводить.
Спасибо.
Девушка легко соскочила с тахты и направилась в прихожую.
Я рада, Юра, что ты освободился, — сказала Валя, когда они остались одни. — Вижу, ты положил на Надежду глаз. — Она погрозила пальцем. — Смотри, чтоб без баловства.
Да я что? Я только провожу, — чувствуя, что краснеет, запротестовал Иванников.
Я тоже ничего. Просто предупредила. Ну, иди за своим котелком, — подтолкнула она в коридор.
Так это временно, Валя, пока волосы не отрастут.
— Хорошо, чтобы с ними и ума прибавилось.
Проводов, собственно говоря, не получилось: Надя жила в общежитии в соседнем доме. Пока Юра соображал, как завести разговор — все-таки впервые провожал девушку, — пришли.
Давайте дружить, Юра, — прощаясь, предложила Надя.
Давайте, — обрадовался он.
Граждане СССР имеют право на труд, — то есть на получение гарантированной работы с оплатой труда в соответствии с его количеством и качеством и не ниже установленного государством минимального размера, — включая право на выбор профессии, рода занятий и работы в соответствии с призванием, способностями, профессиональной подготовкой, образованием и с учетом общественных потребностей.
Это право обеспечивается социалистической системой хозяйства, неуклонным ростом производительных сил, бесплатным профессиональным обучением, повышением трудовой квалификации и обучением новым специальностям, развитием систем профессиональной ориентации и трудоустройства.
(Статья
Трудовой договор есть соглашение… по которому трудящийся обязуется выполнять работу… с подчинением внутреннему трудовому распорядку, а предприятие, учреждение, организация обязуется выплачивать трудящемуся заработную плату и обеспечивать условия труда…
(Статья
На следующий день, получив в милиции паспорт, Юра направился в отдел кадров. От помощи деда Архипова, предлагавшего пойти с ним, наотрез отказался: иг маленький, сам устроится. Прием в милиции обнадежил, придал уверенности, и он втайне уже сегодня надеялся задержаться около Надиного крана.
В отделе кадров высидел в большой очереди, потом инспектор долго крутила его документы и наконец вообще ушла, предложив подождать в вестибюле. Минут через пятнадцать вернулась и, проходя мимо, сухо обронила:
Пройдите к начальнику. Прямо по коридору, первая дверь налево.
Прошел. Секретарь в приемной сказала, что Евгений Павлович занят.
И долго мне ждать?
Не знаю.
Я буду в коридоре. Когда освободится, позовете.
Пошатался, почитал объявления и приказы, вывешенные на доске. Прошел на лестницу, покурил. Веселое занятие, ничего не скажешь!
Неудержимо хотелось войти в приемную и на глазах изумленной секретарши распахнуть настежь дверь в кабинет.
Прошло не меньше часа, пока пригласили. Со злости еще в коридоре демонстративно снял шляпу и, не взглянув на секретаршу, прошел в кабинет. Остановился у стола в ожидании, когда начальник кончит писать.
Слушаю вас, — вяло сказал тот, подняв голову.
Ответил спокойно, с достоинством:
Я слесарь. У меня предписание в четырехсотый цех.
Где получил разряд?
В воспитательно-трудовой колонии.
За что?
Как за что? За работу. ПТУ кончил. Аттестацию прошел.
За что, спрашиваю, в колонию попал?
Не попал, а попали, — не сдержался Иванников. — И потом, я на работу пришел устраиваться — не на допрос.
Не грубите, юноша. Молоды еще, — одернул начальник, но «тыкать» перестал. — У нас не какая-нибудь шарага, а тракторное объединение, понимать надо. И разряд еще подтвердить придется. Да и характеристики не вижу.
Подтвержу, — уверенно сказал Юра и растерянно закончил:
А характеристику мне на руки не дали.
В колонии какую работу выполняли?
Юра скорчил кислую физиономию и махнул рукой:
Мясорубки делали, фотоаппараты собирали.
Начальник отдела кадров заметно оживился, явно не разделив его пренебрежения.
Очень хорошо. Пойдете в пятисотый цех.
Он придвинул заявление Иванникова и размашисто наложил резолюцию.
Смена настроения и быстрое решение насторожили.
А почему не в четырехсотый? — спросил Юра.
Пятисотый ближе вам по профилю.
Что вы имеете в виду?
Это цех ширпотреба. В нем как раз мясорубки изготавливают, разимо там соковыжималки. Туда и без характеристики обойдется.
Я пришел тракторы делать, — вспылил Иванников. — Тракторы, понимаете, а не мясорубки.
Понимаю. Все хотят тракторы делать. Но нужны и мясорубки, а вы, можно сказать, специалист в этой области. Вам и карты в руки. Держите.
Ом протянул документы, но Иванников убрал руки за спину.
У меня направление в четырехсотый цех, и ни в какой другой я не пойду.
Напрасно упрямитесь, молодой человек. На основное производство, тем более на главный конвейер, нам нужны знающие, проверенные кадры.
Чистенькие? — Юра зло сощурил глаза.
Если хотите, в определенной степени и чистенькие, как вы извозили выразиться.
А я что, грязненький, по-вашему?
Ну зачем крайности. Не будете же вы возражать, что пришли и нам, мягко выражаясь, с подмоченной репутацией, — повысил голос начальник.
Репутацию мне еще предстоит заработать. А за прошлое, что понижено, я отбыл. Не за красивые глаза условно-досрочно освободили.
Вот именно: условно, — подхватил начальник. — И я на мясорубки посылаю вас не на всю жизнь, а, так сказать, тоже условно. Поработаете, проявите себя, а там посмотрим. Может, и переведем на оспенное производство. Даже вполне возможно. Да не огорчайтесь, — подбодрил он, — вы молоды, у вас все впереди.
Давайте назад мои бумаги.
Начальник протянул документы.
И направление в четырехсотый цех, — потребовал Иванников.
Нет, с ним мы еще разберемся. А вам советую прямиком к начальнику пятисотого.
Дудки. Не на одних ваших мясорубках свет клином сошелся, — уже с порога кинул он и так грохнул дверью, что секретарша вздрогнула.
Нот и все. Не работать ему рядом с Надей, не делать тракторы.
Желание искать работу вообще пропало. Пошел домой, улегся на диван и уставился в потолок. Пролежал до вечера, пока не пришли мать с дедом.
Ты потомственный тракторостроитель и выбрось из головы другой завод, убеждал дед, выслушав Юру.
На мясорубки меня посылают — это вам ясно?! — чуть не взахлеб кричал гот. На мясорубки, а не на тракторы!
А может, пойти все-таки, Юрашик?! просила мать. — И от дома рукой подать, и в одном объединении работать будем, только в разных цехах.
У тебя-то цех, — презрительно скривил губы Юра.
А как же! Нашу больницу цехом здоровья называют. Может, в самом деле начать с ширпотреба, а потом, глядишь, и на тракторы переведут? Мясорубки, они людям тоже нужны, без них котлет не сделаешь, а сам ведь любишь.
Да замолчите вы, надоело! Сказал — больше туда ни ногой, и точка.
Дед переглянулся с Ольгой Александровной, вскинул голову — держи, мол, выше — и миролюбиво сказал:
Пошли ко мне, Юра. Покажу кое-что. Посмотрим, может, и письмишко от Валерки пришло, пора бы. Да и у нас ты не был, с тех пор как ружье мое раскурочили.
Желание хоть заочно пообщаться с Валеркой сбило накал страстей, и Юра стал собираться.
У Архиповых, как и у них дома, вещи стояли на прежних местах и тоже выглядели игрушечными. Только дед, с его небольшим росточком, был здесь на месте, а он — словно Гулливер в лилипутской квартире. Эх, сюда бы еще Валерку.
Прошелся по его комнатке — три шага вдоль, четыре поперек. Одному развернуться негде, а тогда, помнится, втроем свободно размещались.
Вошел Архипов с альбомом в руках. Устроился на тахте.
Садись, деда твоего покажу.
Юра сел рядом и стал рассматривать фотографию на первой странице альбома.
Сразу после записи в народное ополчение заводской фотограф щелкнул. А вот это, — Николай Филиппович показал фотографию на следующей странице, — перед отправкой на фронт.
На первой все разномастно: у каждого свой возраст, рост, одежда, прическа. Только настроение у всех веселое: улыбаются, разговаривают, словно в турпоход собрались.
Уловив его мысли, Архипов подтвердил:
Рады были, что записали в добровольцы: многим ведь в тот день отказали. Да и никто тогда не думал, не гадал, что война долго продлится, столько горя принесет.
Ровный строй, оружие, суровые лица на второй фотографии совершенно изменили тех же самых людей: выстроены по ранжиру, военная форма и наголо остриженные головы под пилотками. Только возрастом и отличаются.
Здесь больше тридцати человек — те, кого из нашего цеха записали.
Николай Филиппович перевернул назад страницу и показал на первую фотографию:
Живы остались двое: я да вот этот. — Его палец остановился на высоком парне без пиджака, в белой рубашке с расстегнутым воротником. — Он инвалидом стал, да и я пулю в грудь получил.
Юрий внимательно рассматривал фотографию, стараясь узнать своего деда и Архипова. Тот наблюдал за ним, усмехаясь уголками губ.
Что ты вое на пожилых смотришь? Мы ведь тогда молодыми были, — засмеялся он.
Юра спохватился и переключился на молодые лица. Своего деда ему, нгно, не найти, но Валеркиного-то должен узнать.
Вот твой дед и мой друг, боец Александр Калинович, — показал ом на парня в фуражке. — А рядом с ним — я.
Архипов был в косоворотке, без пиджака.
Похож? — снова рассмеялся дед.
Юрий только покачал головой, что означало одновременно «нет» и «ну и дела!».
На второй фотографии, в строю, нашел их быстрее.
Юра положил альбом на колени и из вежливости стал перекладывать страницы: не хотелось обижать старика, ушедшего в воспоминания и пытавшегося втолковать ему, кто есть кто. Но он не очень-то разбирался в свояках и шуринах. Уловил только, что из тех, кто до горок первого жив был, всех, кроме Николая Филипповича, унесла война.
Вы знаете, как погиб мой дед? — спросил Юра. — И почему бабушка, когда жива была, говорила, что пропал без вести?
Архипов поднялся с тахты, прошел к окну, отодвинул занавеску и долго смотрел на улицу. Потом, не оборачиваясь, глухо заговорил:
Мы с Сашей служили в одном отделении. Он пулеметчиком при Максиме», вторым номером у него был парень, видать, с юга. Имя у него заковыристое, так мы для простоты Аликом звали.
В середине июля наша дивизия заняла рубеж на Новгородчине, на дальних подступах к Ленинграду. Окопались и рассчитывали здесь дать первое сражение. И дали. Десятого августа враг навалился вовсю. Только успеем отбить атаку, как снова утюжат землю танки, поднимаются за ними автоматчики. Кстати: знаешь, как фашисты нас называли?
Как? — откликнулся Юра.
Охраной ленинградских заводов. Сражались мы отчаянно, зная, что закрываем собою путь к городу. Однако слишком неравные были силы. Батальону пришлось отходить, иначе попали бы в окружение. А чтобы отойти, надо оторваться от противника.
Командир — он погиб позже — оставил для прикрытия батарею и пулеметный расчет Калиновича. Орудия поставили на высотке, их задача — задержать танки. «Максим» занял позицию по другую сторону дороги.
Сашаа остается, а как же я? И лишним быть не хочется. Так я сам себе должность придумал: оставили с Калиновичем для связи с батареей.
Батальон отходил по шоссе. Еще скрыться не успел, как фашисты снова пошли в атаку. У артиллеристов сплошные разрывы, дым, ничего не разглядеть. Но слышно: орудия бьют. Вскоре и нам пришлось себя раскрыть: заговорил «максим», я стал стрелять. Гитлеровцы залегли, и Саша поливает и поливает. Смотрим — побежали. На дороге еще один танк свечкой гореть остался. И тут самолеты появились. Ну, думаем, теперь все. Но пролетели мимо: видать, за батальоном. А наши к тому времени успели в лес свернуть. Бомбежки не слышно. Самолеты, глядим, назад возвращаются. И началось. Всю злость и бомбовый запас на нас швырнули. Когда стихло, видим: одно орудие перевернуто, у второго только двое копошатся. Кто — не разглядел, опять за винтовку взялся.
Твой дед поговорил с напарником и вдруг командует: «Боец Архипов, на батарею. Выяснить обстановку, догнать батальон и доложить командиру. Выполняйте!» — «А как же…» — начал я, но он как закричит: «Кому приказано?! Живо, пока дорогу перебежать можно!»
Вижу, не до споров. Подхватил винтовку и — на батарею. Думал, разузнаю и — назад. Что он со мной сделает? Тоже мне командир — та кой же рядовой по званию, как я. Хотя, с другой стороны, командир пулеметного расчета, оставлен за старшего.
Только перебежал шоссе, опять обстрел начался. Спрыгнул в воронку, жду.
Как поутихло — наверх, к ним. Вижу, и второе орудие разбито. Командир расчета привалился к станине, словно отдыхает. Потряс за плечо — он упал на землю, под ним лужа крови. Второй артиллерист лежал с разбитой головой. А остальных не видно.
Пополз к другому орудию, а по дороге мимо высотки уже рокочут танки. Но мы задачу выполнили: батальон успел отойти. Калинович, слышу, строчит. Чего, спрашивается? Уходить надо. Танки все равно не остановишь, но пехоту, правда, прижимает к земле.
И вдруг слышу: пчела жужжит. Поднял голову. Тихо. Ну так тихо, будто отдыхаешь в траве, а не на поле боя один остался.
Но тишина недолго стояла. Появились машины, мотоциклы. Дождались наконец своей очереди и все ринулись в горловину дороги.
Пора, вижу, и мне отходить. Даже если кто из пулеметчиков жив, мне им не помочь — шоссе не перейти. Что и говорить, больно было уходить.
Ополченцев своих не нашел, вышел в расположение регулярной стрелковой части. После ранения в другую часть попал. С ней и закончил войну в самой Германии.
Архипов замолчал, достал «Беломор». Юра встал, дал прикурить, сам закурил сигарету.
Вот и вся история, — устало закончил старик.
Так почему же все-таки дедушка считается пропавшим без вести, если вы уверены, что он погиб?
Я-то уверен, но слова к делу не пришьешь. Документов нет, могилы тоже. Я несколько раз ездил в Батецкий район после войны, ходил по дорогам, с людьми говорил, но местности не узнал, высотки не нашел. Из батальона, что прикрыли тогда, встречал потом нескольких, но они и подавно того места не помнят. Такие-то вот дела, внучек.
Архипов отошел от окна, снова сел на тахту.
А вот еще посмотри, интересно.
Глаза старика оживились, он взял альбом, перекинул несколько страниц и показал на фотографию, которую Юра пропустил.
Это мы на Эльбе фотографировались с американцами. Кто тогда из нас и этих парней мог подумать, что после войны по острию ножа ходить будем? Тогда только радость била ключом: шутка ли, такая война к концу идет, полное доверие». Союзники без кавычек, в прямом смысле.
Послушай, деда, — начал Юра и запнулся.
Ну, — подогнал его тот.
Я вчера ходил в зеленую беседку…
На свой будущий цех не терпелось посмотреть?
Нет, — признался Юра и покраснел. — По следам нашей небоевой славы решил прошвырнуться. С беседки начал, а она тю-тю. На ее месте такую махину отгрохали — загляденье.
Это и есть наш главный тракторный конвейер.
Точнее, ваш.
На сегодня правильно, — согласно кивнул Архипов. — А вот слово «слава» ты зря брякнул. К преступлениям оно никак не подходит. Таким словом не разбрасываются, запомни. Его, я считаю, вообще надо произносить как можно реже, чтобы не стерлось. И обязательно с добавлением «боевая» или «трудовая». Иной не знаю, — сердито за-в/почил он.
Почему меня на мясорубки направляют? Объясни, дед. Меня, слесаря третьего разряда? Что, зря я с Максименко без малого два годе трактор изучал? Перед освобождением он мне такой экзамен устроил, что…
Знаю. Олег тебя хвалил. Думаю, перестраховываются. Поэтому завтра к двенадцати приходи в отдел кадров. Жди меня и Максименко в коридоре.
Да, а как с характеристикой? — вспомнил Юра.
Перебьются. С рабочих требовать не положено.
Юрий, минут десять маячивший в коридоре, увидел направлявшуюся в его сторону такую знакомую с той поры инспектора по делам несовершеннолетних Федорову. За ней шел с матерью паренек лет шест-нвдцати.
Никак Иванников? — прищурив глаза, неуверенно спросила инспектор.
Он самый, Нина Павловна, — ответил Юра и по привычке снял перед начальством шляпу.
Не ждала тебя так рано.
Ничего себе рано — четыре года.
Неужели четыре? Как время летит.
Для кого летит, а для меня тянулось.
Но надеюсь, теперь…
Правильно надеетесь, — невежливо перебил Иванников, которому совсем не хотелось выслушивать очередное наставление.
Поняв, Федорова спросила деловым тоном:
Затруднения с работой? Нужна помощь?
Этого только не хватало — с милицией поступать.
Нет, спасибо, Нина Павловна, все в порядке.
Ну, счастливо тогда.
К нему подошел парнишка.
Покурить найдется?
Юрий окинул его взглядом, и защемило в груди: словно себя «того» увидел и нем. Ну точная копия, только рыжий-рыжий.
Мать попыталась остановить сына, но тот отмахнулся.
Архипов с Максименко еще не появились, и Юра решил, что успеет перекурить. Он угостил нового знакомого сигаретой, и они вышли на лестничную площадку.
— Как звать? — спросил Юрий.
— Мишка, — ответил тот и в свою очередь полюбопытствовал, указывая на его голову: — Пятнадцать суток?
— Четыре года, — отрезал Юра.
— Да ну?! — Мишка вытаращил глаза и уставился на Иванникова. — И за что?
— За все разом, — отделался Юра, не желая вдаваться в подробности.
А в кабинете начальника отдела кадров с появлением капитана милиции Федоровой разговор пошел еще круче.
— Для чего, спрашивается, брали обязательство навести в районе образцовый порядок, вплотную взяться за болтающуюся без дела молодежь, создали комсомольско-молодежные участки, цехи? — горячился Максименко, быстрыми шагами меряя кабинет. — Вы будто нарочно палки в колеса вставляете, товарищ Филимонов.
— Вот именно, комсомольско-молодежные, — подхватил тот, — а не уголовно-трудновоспитуемые. И Нина Павловна, чует мое сердце, неспроста пожаловала. Опять, видно, кого-то из своих гопников привела.
— Конечно, Евгений Павлович, — спокойно подтвердила она. — Товарищ, — она посмотрела в сторону Максименко, — совершенно прав. К кому, как не к рабочему классу, обращаться милиции за помощью, когда речь идет о перевоспитании молодых людей.
— Но у нас не колония, уважаемая Нина Павловна, — возразил Филимонов.
— Верно, — согласилась Федорова. — Поэтому мы и направляем к вам ребят, которые не совершили преступлений, но могут. И потом, многоуважаемый Евгений Павлович, — в тон ему ввернула она, — выражение «гопник» устарело. Оно употреблялось в двадцатые годы, когда процветала беспризорщина.
— Не модное, хотите сказать.
— Дело не в моде. По существу неправильное…
— Мы отвлеклись от темы разговора, — вмешался молча сидевший до этого Архипов, — а обеденный перерыв кончается. Я хочу лишь напомнить, что речь идет о внуке потомственного тракторостроителя.
— Так-то оно так, — замялся Филимонов и обратился за поддержкой к Федоровой: — Представляете, Нина Павловна, уже не только ваших трудных мне навязывают, а настоящих уголовников. Ну, пусть, куда ни шло, на подсобные работы или, согласен, в цех ширпотреба. А то ведь на основное производство! Вчера в колонии — сегодня на главный конвейер?!
— Случайно не об Иванникове спор? — спросила Федорова. — Я встретила его в коридоре.
— О нем самом, — махнул рукой кадровик. — А вы его знаете?
— Еще бы!
Филимонов торжествующе посмотрел на Максименко и Архипова.
Он хочет работать со мной, — сказал Максименко, останавливаясь перед инспектором. — Парень тракторами бредит, а его — на мясорубки!
Одно скажу: насильно Иванникова не заставишь ничего делать. А если сам хочет, будет работать. Рискните, Евгений Павлович, думаю, не пожалеете. И потом, если что, мясорубки от него не уйдут.
Хорошо, с ним решим. А вы на этот раз кого доставили, Нина Павловна? — спросил Филимонов.
Мишу Суворова. Временно. До прихода путевки в спецПТУ. Я вам звонила, — напомнила инспектор.
Начальник кадров устало махнул рукой:
Ладно. Вот в экспериментальную бригаду, что вы, Максименко, сколачиваете, и есть мнение направить обоих. И не спорьте. А то хлопотать да поддакивать все горазды, а от учеников лишь бы отпихнуться.
Вызвав секретаршу, Филимонов распорядился:
Давайте сюда новое пополнение.
С матерью, — подсказала Федорова.
Так ведь я только об Иванникове. Мне нужны опытные…
Всем нужны опытные, а кто их опыту учить будет? — повысил голос начальник кадров.
Я, — удивил всех Архипов.
То есть как вы, Николай Филиппович? — не понял Филимонов. Вы бригадир слесарей…
В экспериментальную и слесаря, как я понимаю, нужны. Возьмешь? — обратился он к Максименко.
Вы что… серьезно? — спросил тот.
Ну а что остается делать? Ведь такой слесарь, как Юрка сегодня, да еще ученик тебе не поддержка.
Так и я о том же.
Перейду к тебе и возглавлю слесарную часть в бригаде. Стану наставником над этими двумя. Согласен?
Спрашиваете! Но вы потеряете, Николай Филиппович…
Хочешь сказать, в зарплате? Верно, потеряю. Зато найду в учениках.
Появление в дверях Иванникова и Суворовых прервало разговор.
Федорова подозвала мать Суворова, показав на свободный стул возле себя.
Ну что с вами делать, орлы? — обратился к ребятам начальник.
Суворов пожал плечами, а Иванников отделался молчанием: чего <*прашивать, вчера все сказано. Встретился взглядом с Максименко и Архиповым, кивнул им.
Ты, Суворов, хоть что-нибудь умеешь делать?
Научат, — односложно ответил тот.
А учиться-то хочешь?
Нет. — Михаил уставился в пол.
Зачем тогда пришел на завод? — удивился начальник.
Не пришел, а милиция привела, вот она, уточнил мальчишка, показав головой на Федорову.
Ясненько. С тобой, Суворов, все ясно, — повторил Филимонов. — Примем временно, ну, скажем, на три месяца.
Он придвинул к себе документы и взялся за ручку, но Максименко остановил:
Временщики нам не нужны. Одно из двух: или вообще не брать, ими принять постоянно.
Но если милиция просит на время…
Суворова возьмем и поручимся за него лишь при условии, что втрое на путевку будет отозван, — отчеканил Максименко.
Суворов часто задышал, мать уголком носового платка вытерла глаза.
Если не справитесь, нам путевку вторично неудобно запрашивать. А он, предупреждаю, трудный, неорганизованный, еле восемь классов окончил, замечен в выпивках, задерживался за мелкие кражи, и хулиганство.
Пока Федорова перечисляла его «художества», Суворов поднял гомону и собрался что-то возразить, но, получив от Иванникова тычок локтем в бок, промолчал.
Завод не временное пристанище для бездельников. Или отдаете мим парня насовсем, или занимайтесь с ним сами.
Полностью согласен, — присоединился Архипов.
Федорова переглянулась с Филимоновым. Тот пожал плечами: сами, мол, видите, в какой обстановке приходится работать.
Я выйду позвонить, — сказала, поднимаясь, Нина Павловна.
Как только дверь за ней закрылась, начальник отдела кадров переключился на Иванникова:
Вас мы решили направить во вновь организуемую бригаду.
Максименко подошел к нему, положил руку на плечо.
Оформляй пропуск и — прямо в цех. Мы с Николаем Филипповичем пошли, — обратился он к Филимонову. — Обед уже кончился.
А как с Суворовым? Подождите милицию.
Максименко потрепал Мишкину шевелюру и вышел вслед за Архиповым, бросив на ходу:
Согласитесь на наши условия — ждем вместе с Иванниковым.
Вскоре вернулась инспектор милиции.
Принимайте постоянно, Евгений Павлович. Решили рискнуть…
К концу рабочего дня с новенькими пропусками в кармане Иванников и Суворов подошли к главному сборочному конвейеру.
И распахнутые ворота цеха видно, как кран-балка подает на первый пост одну за другой две полурамы, здесь их монтируют, дальше кантонаваьель переворачивает раму.
Шли вдоль конвейера, оглушенные шумом, пораженные тем, как из сложных узлов и деталей вырисовываются контуры мощной машины. За несколько минут на их глазах родился трактор, на подходе второй, за мим третий, и так без конца. Было чем залюбоваться.
Но это не мешало Юре время от времени поглядывать вверх. Наконец он остановился и помахал рукой.
Но тому, как Надежда даже там, наверху, в кабине крана, стала суетливо заправлять волосы под косынку, понял, что заметила. И не только сейчас.
Он постучал пальцем по стеклу часов и махнул рукой в сторону ворот цеха: мол, жди после смены.
Снизу видно, как Надя засмеялась, прикрыв ладонью рот. Над чем она смеялась, сообразил, когда невесть откуда вынырнула Ильина и, поднявшись на цыпочки, стала кричать:
— А ну марш отсюда! Тоже мне кавалер выискался. Нашел место и время назначать свидание.
— А ты кто такая, чтобы командовать здесь?!
— Бригадир.
— Да ну?!
Иванников и Суворов заспешили в конец конвейера и вскоре увидели Максименко, как раз ставившего трактор на яму. До конца работы оставалось несколько минут, и Юра, наблюдая за движением трактора, старался угадать, с устранения какой неисправности предстоит завтра начать трудовую деятельность.
После окончания смены в Красном уголке цеха собрались те, кого Максименко увлек идеей создать новую бригаду. Новую не по счету, а по организации работы, объединив не одних водителей-испытателей, как прежде, а вместе со слесарями-ремонтниками. Пусть для начала небольшую, экспериментальную, лишь бы дружную.
В свое время водителям-испытателям довелось пережить шумиху создания, а вскоре тихий развал первой бригады. Поспешили, а главное — людей не подготовили.
И вот теперь на всех постах сборочного конвейера постепенно перешли на работу бригадным методом на единый подряд, а на конечном, самом ответственном участке шестьдесят водителей-испытателей трудятся всяк сам по себе.
Сгонит такой «единоличник» трактор на испытание, а дальше — куда кривая вывезет. Обнаружился дефект — лезь под машину. Не только самого — весь конвейер лихорадит: ведь продукция сдается за воротами цеха.
Иванников и Суворов сели рядом поближе к окну.
— Пока не подошло начальство, давайте знакомиться, — предложил Максименко и первым представил Сашу Белова.
Прошлой осенью он демобилизовался из флота.
Юрию понравился открытый, доброжелательный взгляд, спортивная, ладно скроенная фигура Белова.
Рядом с ним сидел тридцатилетний водитель Бывалов. Максименко уважительно назвал его по имени-отчеству — Дмитрий Васильевич.
Бывалов придирчиво осмотрел новичков, явно остался недоволен Суворовым и не пытался этого скрыть.
Третий — примерно Юриного возраста худощавый верткий парень — Виктор Веточкин. Со слов Максименко, недавно работал слесарем и по окончании курсов переведен водителем-испытателем. «Мой желанный путь», — подумал Юра, отвечая улыбкой на приветливую улыбку Веточкина.
Иванникова вам представлять не надо, — продолжал Максименко, — мы не раз говорили о его кандидатуре. Понимаю ваше недоумение по поводу появления Суворова. Не скрою: для меня самого ото неожиданность, и, прямо скажу, не из приятных. Он ничего не умеет и пока, на словах по крайней мере, не хочет работать.
А чего он хочет? — удивился Саша.
Ничего, — откровенно признался Миша, опередив Максименко, и, подумав, добавил: — Гулять.
Зачем же к нам пожаловал? — спросил Вывалов. — У нас не прогулочный дворик.
А я и не жаловал. Меня милиция привела.
Во фрукт… — протянул Веточкин. — С такими настроениямиНПина Павловна враз определит тебя в спецПТУ.
Уже хотела, да я спас. От вашего имени, — уточнил Максименко.
Больно надо было. И там люди живут, — гнул свою линию Мишка, неизвестно чего добиваясь. Скорее просто по привычке возражать.
Дурак, — рассердился Виктор.
Чего ругаешься? — взъерошился Суворов.
Потому что сам таким дураком был и за это два года в спецПТУ лямку тянул. Больше не хочу и другим не желаю.
Юрий понял, что пора заступиться.
Парень он, как я присмотрелся, вроде ничего, не вредный, только мозги малость набекрень.
Тоже мне характеристика, — недовольно пробурчал Бывалов.
А что, самая нормальная, — возразил Веточкин. — Из дураков дурь выбить можно, а из вредного вредность — ни за что.
Это почему же? — спросил Бывалов.
Тот из-за вредности не захочет с ней расставаться.
Ладно, — сказал Белов, — работать мы его, ребята, заставим. Упрямые, верно, куда лучше, чем вредные или равнодушные.
Интересно посмотреть: как ты заставишь меня работать, если >1 не хочу? — прищурив глаза, вызывающе спросил Суворов.
Успеешь, наглядишься, — ответил вместо Саши Бывалов. — Только если в тебе есть хоть капля достоинства, давай договоримся: полгода работать на совесть.
А потом? — поинтересовался Миша.
Захочешь уйти — скатертью дорога, держать не будем, — подтвердил Максименко.
Это как понимать? — Суворов растерянно огляделся.
Ты ответь сначала: на полгода пружины в тебе хватит или раньше сломаешься? — настаивал на своем Бывалов.
Что я, рыжий, что ли, — сгоряча ляпнул Миша, вызвав взрыв смеха.
За шесть месяцев, — начал объяснять Максименко, когда все успокоились, — освоишь профессию, сдашь на разряд и начнешь получать не ученические, а заработную плату. Но главное даже не в этом. Приложишь свои руки к машине, почувствуешь себя человеком. После этого сам нс уйдешь, заверим он.
Мм скрип двери все обернулись и, увидев руководство и Архипова, невольно поднялись с мест. Но начальник цеха Куницын замахал рукой:
Сидите, сидите и извините, что задержались. «Оперативка» заткнулась.
Президиума никто не избирал, протокола не вел — решались част-Щ.Ш рабочие вопросы, в рабочем порядке, рабочими людьми.
Помимо трудностей, связанных с приходом ученика, — продолжил Максименко, — у меня есть для вас и приятная новость. К нам и бригаду в качестве наставника слесарей переходит Николай Филип-ионпч.
Вот это другое дело, — обрадовался Бывалов, — спасибо, Николай Филиппович. Теперь поверю, Олег Викторович, в комплексную. А то снегирь трактор сегодня впервые увидел, ученик ключа в руках не держал.
Начальник цеха не преминул воспользоваться моментом:
У меня просятся в отпуск сверх графика два водителя. Осилите за них?
Максименко уловил нерешительность товарищей: так с ходу и сразу за даоих. Попробовать бы не мешало.
Осилим, — неожиданно для всех, что вызвало улыбки, сказал Миша.
Ну, если ученик «за», бригаде негоже отказываться, — подхватил старший мастер Черников.
Детишек учат плавать на глубине. На мелководье не получится, сказал Архипов.
Отпускайте, Борис Иванович, — уловив общий настрой, согласился Максименко. — Действительно, ребята, если браться, то сразу, Оси раскачки. Только покрутиться, Суворов, и попотеть всем придется.
Что он, рыжий, что ли, — засмеялся Веточкин. — Осилит, да и мм подсобим.
А если слесари не будут справляться? — спросил Юра.
Он уже понял, что оказался участником обсуждения той самой задумки, о которой шеф заикнулся как-то в колонии.
Тогда водители помогут. Бригада ведь заинтересована в конечном результате, то есть в количестве сданных в сдаточный цех трак-троп.
Да, чуть не забыл: а сколько платить будут? — забеспокоился Суворов, чем вызвал неодобрение Бывалова.
У тебя-то оплата пока, где бы ни работал, гарантирована. Ученические плюс что выработаешь.
А у остальных? — в свою очередь спросил Иванников. — Как будет учитываться, скажем, разница между мной и Николаем Филиповичем?
Вопрос по существу, — согласился Максименко и принялся разъяснять: В основу оплаты положим разряд и коэффициент трудо-
ииго участия, сокращенно — КТУ. В нем будем учитывать отношение к груду, количество отработанных часов, качество работы, сложность VI грпненных дефектов. Во всяком случае уравниловки не будет.
!)то правильно, кивнул Юрий.
Мы примерно прикинули, и думаю, что при интенсивной работе у водителей-испытателей зарплата должна составить двести пятьдесят триста рублей, у Николая Филипповича — что-нибудь рублей двести — двести двадцать, у тебя, Юра, — сто пятьдесят — сто семьдесят.
Совсем неплохо, — обрадовался тот.
Но это на бумаге, а как в жизни получится, увидим в день получки. Арифметика простая: больше дадим — больше получим.
Выйдя из цеха, Иванников поискал глазами знакомую фигурку «случайно» задержавшейся на работе Нади. Но… «Долго прозаседали, пожалел он, — надоело, наверно, на виду болтаться».
По пути к проходной Юра пристроился к Суворову.
Ты чего возникал? «Осилим», — передразнил он.
Так положено, — солидно ответил Миша. — Я у Станюковича читал, что при решении важных вопросов в кают-компании первыми говорят младшие по званию.
Тоже мне гардемарин выискался, — рассмеялся Юра.
Граждане СССР имеют право на жилище. Это право обеспечивается развитием и охраной государственного и общественного жилищного фонда, содействием кооперативному и индивидуальному жилищному строительству, справедливым распределением под общественным контролем жилой площади, предоставляемой по мере осуществления программы строительства благоустроенных жилищ, а также невысокой платой за квартиру и коммунальные услуги. Граждане СССР должны бережно относиться к предоставляемому им жилищу.
В первую очередь жилые помещения предоставляются нуждающимся в улучшении жилищных условий: инвалидам Великой Отечественной войны и семьям погибших… лицам, принимавшим участие в боевых операциях по защите СССР; рабочим и служащим, длительное время добросовестно проработавшим в сфере производства.
С самого начала в бригаде установилось правило не лезть к Иванникову с расспросами о прошлом. Только Суворов на второй день работы в обеденный перерыв попытался разузнать из первоисточника, «как житуха в колонии», но Юрий так взглянул на него, что, хотя любопытства у того не убавилось, приставать больше не решался.
С первых дней Миша привязался к нему и копировал буквально во всем. Видя, что Юра стесняется стриженой головы, он из чувства солидарности расстался со своей рыжей шевелюрой, за что получил от Иванникова хорошую взбучку. Теперь вдвоем хоть вообще не показывайся на людях.
На работу Юра ходил с Архиповым — встречались во дворе и вместе шагали до цеха. Суворов, как несовершеннолетний, приходил на полчаса позже и кончал на тридцать минут раньше. Нередко после работы он болтался возле цеха, поджидая Юру, и тогда они вдвоем шли в кино или просто гуляли по городу.
Как ни старался Юра, особенно в вечернюю смену, проводить Надю,>то ему не удавалось: каждый раз с ней выходила Ильина и он плелся на расстоянии третьим лишним.
Однажды Валентина, распрощавшись с Надей, не пошла, как обычно, в сторону своего дома, а направилась к дереву, за которым он стоял. Чего прячешься? Лучше проводи меня.
А я и не прячусь. Придумает тоже, — огрызнулся Иванников. Что же тогда каждый вечер дерево подпираешь?
Да все жду: может, надоест провожать Надю и ты эту обязанность передоверишь мне?
Зря ждешь, — беря его под руку и увлекая за собой, сказала Ильина. — Понимаешь, Юра, Надюша — открытая девчонка, но очень уж беззащитная и легкоранимая. Обидеть ее ничего не стоит. Вот и боюсь.
Меня боишься? Так прямо и говори, — вызывающе бросил Юрий.
Тебя, — не стала возражать Валя.
Зачем ты так, не зная человека?
Вот именно потому, Юрка, что не знаю тебя сегодняшнего, я и оберегаю Надю. Ты не торопи событий, дай к тебе приглядеться. Все-таки не из санатория вернулся.
Юрий вырвал руку, повернулся и молча ушел.
С тех пор, где бы ни встретил Ильину, — «здрасте», «до свидания», ближе не подходил и к себе не подпускал.
С Надей удавалось встречаться только на работе, и, если позволяли время и обстановка, с радостью перебрасывался несколькими словами. Но стоило замаячить поблизости Ильиной, обрывал разговор и уходил.
С первого дня работы Иванников понял, что тогда на собрании Максименко говорил о труде правду: порой после смены рук не поднять, лишнего шага не сделать.
Попробовал как-то оторвать Мишу от его трактора и послать на конвейер за новой втулкой, но Максименко услышал и запретил: «Сам, дорогой, сам. Ученик чтобы учиться, а не прислуживать. Вот если Николаю Филипповичу что потребуется, разрешаю тебе вместо него сбегать».
Ничего не поделаешь, пришлось вылезать из ямы и топать чуть не в началу конвейера.
Архипов работал вместе с Суворовым, но не раз спускался в яму и к Иванникову.
Товарищи старались помочь, поддержать Юру. Как все было не пониже» на серую, однообразную работу в колонии над мясорубками или фотоаппаратами ради одной строчки в характеристике: «Норму выработки выполняет». Там это считалось основным показателем честного отношения к труду, здесь — минимум того, что человек может и должен дать.
Работая по новому принципу: два слесаря плюс ученик вместо двух иодптелей-испытателей, — бригада обходилась без прихватывания дополнительных часов, что частенько делали другие водители-испытатели, не успевавшие за смену устранить обнаруженные дефекты.
Каждый день после смены подводили итог работы. Иванников раз-ми повал лист ватмана, и на стене в конце конвейера появился «Экран работы комплексной бригады», куда он ежедневно заносил основные показатели: количество испытанных тракторов, устраненных крупных дефектов, заработок.
Как-то после смены к ним на «микрооперативку» пришел молодой водитель Пчелкин и обратился к Максименко:
Выручай, Олег Викторович. Жену завтра беру из роддома, надо хоть дня три-четыре помочь по хозяйству.
Так чего ко мне обращаешься? — удивился тот. — Иди к начальнику цеха.
Выл. Борис Иванович сказал: как бригада Максименко. В том смысле, мол, — пояснил он, — чтобы мои тракторы на себя взяли.
Ах вот оно что. Тогда у бригады и спрашивай. Не мне одному |>|пи тракторы испытывать. Как, ребята? — обратился он к рабочим.
А родился кто? — спросил Веточкин.
Сын, — радостно улыбнулся Пчелкин.
Молодец, — похвалил Вывалов. — Первый?
Первый. Вес — три восемьсот. Рост — пятьдесят один сантиметр.
При таких показателях у Пчелкина-младшего, думаю, надо выручить отца, — предложил Архипов.
Получив «добро», тот убежал, уже на ходу вспомнив крикнуть спасибо».
Увеличение объема работы заставило перераспределить силы.
Ястану самостоятельно на яму, — предложил Николай Филиппович, а Мише будете гнать трактора с мелкими дефектами. Если что, и или водитель поможем.
На том и порешили.
Когда Пчелкин вернулся на работу, расстановку менять не стали:
Суворов, оставшись один, почувствовал ответственность и самостоятельно справлялся со многими простейшими неполадками.
Как то после смены, увидев Мишу, поджидавшего Иванникова, Максименко предложил обоим:
Пошли ко мне.
Ребята помялись и согласились.
Жил Максименко неподалеку, в новом точечном доме.
Поднялись на лифте.
Вот эти квартиры наша фамилия занимает, — указал Олег Викторович на входные двери с номерами «22», «23», «24». На последней красовалась медная пластина с выгравированными словами:
Здесь живет семья Российского солдата.
Заметив, что она привлекла внимание Иванникова, Максименко пояснил:
Этот дом завод построил для рабочих династий. Чтобы жили рядом и отдельно. В однокомнатной дед с бабушкой живут, рядом в двухкомнатной — моя семья, трехкомнатную занимает отец. По праздникам у него только своих за столом девять человек собирается. А таблички завод установил на квартиры участников войны.
В прихожую с криком: «Папа пришел, папа!» — выбежал крепыш лет трех и набычился, увидев незнакомых людей. Отец подхватил его на руки, подбросил, расцеловал и, поставив на ноги, сказал:
Знакомься. Это дядя Юра и дядя Миша.
Мишка чуть не фыркнул от слова «дядя», но, видя, с каким серьезным видом мальчуган протягивает левую руку, сдержался и протянул свою.
Леша, — сказал малыш, но, взглянув на отца, укоризненно качавшего головой, быстро поменял руку.
Дядя Миша, — солидно сказал Суворов.
Такая же процедура, только без путания рук, повторилась с Юрой.
Мама пришла с работы? — спросил Олег Викторович.
Нет, — защебетал сын. — Она, папа, звонила, сказала, что скоро. А я с бабулей.
Сын завладел вниманием дяди Миши, и Олег Викторович, оставив их в гостиной, провел Юру во вторую комнату. Около небольшого письменного стола прямо от пола почти до потолка в два ряда стояли книжные полки. Над столом висел вырезанный из журнала портрет Расула Гамзатова.
Потрепанные, но аккуратно подклеенные, многие старых лет издании книги собирались и читались, судя по всему, не одним поколением Максименко. Тематика, очевидно, удовлетворяла вкусам всех членов семьи: здесь была литература по истории, живописи, целая полка детских книжек, над ней — по кулинарии, шитью, вязанию. В центре стояли книги по тракторостроению, выше — по педагогике.
У вас жена учительница? — спросил Юра, довольный своей догадливостью.
С чего ты взял? — удивился Олег Викторович, отрываясь от ящика письменного стола, в котором что-то искал.
Значит, мать? — продолжал допытываться Иванников.
Нет, обе — жена и мать работают у нас в конструкторском бюро. Это мои книги, — перехватив его взгляд, сказал Максименко.
То есть как ваши? удивился Юра. — Я думал, ваши по тракторам.
Те — наши общие, семейные. А педагогика — моя. Ведь в этом году я заканчиваю вечернее отделение педагогического института. Скоро диплом защищаю.
Юрий готов был услышать что угодно, только не такое, тем более от потомственного тракторостроителя. Отойдя от книжных полок, «просил:
Олег Викторович, почему у вас висит портрет Расула Гамзатова, н книг его не вижу?
Это мой любимый современный поэт, а книг нет потому, что их не купить.
Я тоже люблю его стихи. И у меня тоже нет его книг.
Открылась входная дверь, и звонкий голос Алеши возвестил:
Дедуля пришел, дедуля. С Пашей.
Пошли, познакомлю с дедом, — позвал Олег Викторович.
И прихожей стояли высокий крепкий старик и мальчонка лет пяти-шести, не старше.
Так вот, значит, какой ты, внук Сашко Калиновича, — протяги-пнн Иванникову руку, сказал старик. — Давай знакомиться. Федор Иисильевич Максименко. А это, как я понимаю, Миша. — Увидев помнившегося в дверях Суворова, он шагнул к нему, пожал руку, затем подхватил повисшего на нем Алешку.
Дверь снова открылась, и в прихожую вошла молодая женщина, им груженная сумками.
А вот и наша мама.
Олег Викторович подхватил сумки, понес на кухню. Оттуда выглянула невысокая худенькая старушка.
Вовремя, Любочка, как раз собираемся обедать.
Дети задергали мать во все стороны, наперебой рассказывая новости. Расцеловав обоих, она шутливо отбилась, приветливо поздоровалась с гостями и, вымыв руки, заспешила на кухню.
Юра чувствовал себя смущенно, а Миша — хоть бы что. Как только мог читался голос хозяйки, звавшей кого-нибудь помочь раздвинуть стол, он сорвался с места.
Федор Васильевич внимательно разглядывал Юру и наконец сказал:
Гостом, фигурой в деда пошел. А вот лицом не похож, — видно, и отца. После обеда пойдем ко мне, покажу фотографии Сашко.
Наши деды дружили до войны, — пояснил Олег Викторович. — И вместе воевали.
Они, можно сказать, на моих глазах погибли — Сашко и его второй номер Алик. А я в том бою ногу потерял.
Мне Николай Филиппович рассказывал. Он тоже дружил с моим цедим. Вы его знаете?
Знал, — коротко ответил Федор Васильевич и переменил тему Как на заводе, обживаешься? Олег не обижает?
Ну что вы. Нормально.
После обеда Миша отправился домой, а Юру старший Максименко увел к себе.
Водрузив на нос очки, он достал старинный альбом и, перекинув страницы, раскрыл на тех двух фотографиях, которые Юра видел у Николая Филипповича.
— Вот мой дед, — показал Юра. — А рядом дед Архипов.
— А слева от Сашко кто? — прищурив глаза и пряча в уголках губ хитринку, спросил Максименко.
Судя по тону, это был Федор Васильевич. Но как не похож на него этот высокий парень с чубом, спадавшим на глаза, руки которого, казалось, так и просят гармонь. Тот самый, о ком Николай Филиппович сказал, что стал инвалидом.
Юрий оторвался от фотографии и перевел взгляд на старика.
— Да, да, — подтвердил тот. — Федор Васильевич Максименко собственной персоной, только сорок с лишним лет назад. А вот этот старик с усами во втором ряду — отец. Рядом с ним справа — три моих брата. Они погибли в один час в том бою, что и Сашко.
В комнату вошел Олег Викторович и тихо присел к столу.
— Расскажите про бой, — попросил Юра.
Он знал о нем. Но Николай Филиппович не упомянул Максименко, тот, похоже, избегает говорить об Архипове. На фотографиях же стоят по обе стороны от его деда, каждый говорит, что дружил с ним. Врозь, что ли? Были в одном бою, только двое уцелели. Почему ни слова друг о друге?
— Завод выделил нашему батальону батарею из двух семидесятишестимиллиметровых орудий. Только панорам не было. Наводили прямо через ствол. Наша семья составила один орудийный расчет, — начал рассказывать старик. — Отец еще в гражданскую был артиллеристом. Павел перед войной действительную отслужил в артиллерии. Когда батальон отходил к Оредежу, батарею оставили на высотке прикрыть дорогу танкам, а Сашко и Алик со своим пулеметом залегли по другую сторону дороги на кладбище.
— С ними был и дед Архипов, — вставил Юра.
— Не знаю, где он был, — грубо оборвал Максименко, и лицо покрылось красными пятнами. Внук положил руку ему на плечо, и он, успокоившись, продолжал:
— В первую атаку убило командира и комиссара. Не стало командира — не было и команд. Никто не кричал, как в кино: «Огонь!», не взмахивал театрально рукой. Каждое орудие само выбирало цель. Одному танку удалось зайти нам во фланг. Разворачивать орудие не было времени. Всё, думаем, крышка. Одного снаряда с такой позиции достаточно, чтобы от нас ничего не осталось. Вдруг, глядим, с другой стороны дороги бежит кто-то к танку. В открытую, во весь рост, спешит. Бросил гранату, танк загорелся. Обратно, смотрим, ползет, голову к земле прижимает. Сделал дело и теперь себя бережет. Правильно, думаю, умница. Заговорил «максим», прикрыл его.
— Кто это был? — спросил Юра, внимательно слушавший рассказ, в котором появились неизвестные ему детали.
— Не знаю, не разглядел. Или Сашко, или Алик.
«Почему дед об этом не говорил? — гадал Юра. — Ведь не мог не знать?»
А Федор Васильевич продолжал:
— Тут налетели самолеты. После бомбежки осталось одно орудие, братья погибли, кончились снаряды. Отец стер с лица то ли пот, то ли слезы, кивнул мне на второе перевернутое орудие. Понял: за снарядами посылает. Пополз — местность открытая, не встать. Что дальше было, не знаю. Очнулся уже в госпитале. Левой ноги нет.
— А как вы в госпиталь попали? — спросил Юра.
— Не знаю, без сознания был. Мы с Виктором, сыном моим, после войны три раза в те места ездили, но не мог вспомнить, где бой шел, не нашел могил ни своих, ни твоего деда.
— Чего, я чувствую, между вами и дедом Архиповым, а, Федор Васильевич? — спросил Юрий, не обращая внимания на предостерегающие жесты Олега Викторовича за спиной старика.
— Ничего, просто ничего, — устало ответил тот.
Этот вопрос не давал Юре покоя, и он затормошил Олега Викторовича, когда тот вышел его проводить.
— Толком я сам ничего не знаю, Юра. До войны они и твой дед дружили. А потом пробежала между ними черная кошка, и с тех пор знать друг друга не хотят.
— Обидно, — сказал Юра, останавливаясь на тротуаре. — Деда Архипова я полюбил. И ваш тоже, вижу, правильный старик.
— Ты вот что, Юра: не говори Николаю Филипповичу, что был у нас, — попросил Олег Викторович.
— Это еще почему?
— Ну ладно, скажи, только не распространяйся о встрече с моим стариком, не задавай вопросов. Оба болезненно друг на друга реагируют, а я дорожу Николаем Филипповичем. Что между ними произошло, не наше внучачье дело.
— Ладно, Олег Викторович, промолчу.
Но данного слова хватило ровно настолько, сколько потребовалось, чтобы дойти до квартиры Архипова.
Тот встретил Юру в легких спортивных брюках, майке, с паяльником в руке.
— Контакт в радиоприемнике барахлит, — пояснил он, обрадовавшись приходу Юры. — Проходи в комнату, я сейчас — чуть приберусь на кухне, чайку поставлю.
— Чаю не хочу, — отказался Иванников. — Я только что от Максименко, обедал у них, с Федором Васильевичем познакомился.
Николай Филиппович долго не появлялся, а когда наконец вошел в комнату, шаркая по полу тапками, Юру испугало его посеревшее лицо.
— И что он тебе говорил? — спросил старик, с трудом подходя к столу, за которым сидел гость. — Ты ведь, вижу, с вопросами пришел, не просто проведать.
Юрий смутился.
— Почему ты не все рассказал о том бое?
— Я рассказывал все, что имело отношение к твоему деду.
— Что между тобой и Федором Васильевичем?
— Он тебе говорил?
— Нет.
— Ну так если два старика не хотят, чтобы кто-то третий лез в их отношения, мне кажется…
Николай Филиппович говорил медленно, после каждого слова останавливался передохнуть.
Понял, деда, — тихо сказал Юра. — Не буду.
Каждый человек, по мне, должен знать свой род. Особенно если им гордиться следует. Ты не очень-то раньше интересовался своей родословной, поэтому я рассказал тебе о последних минутах деда. Захочешь — расскажу все, что сам знаю о его жизни.
Архипов тяжело вздохнул, сжал пальцы. На лбу, изборожденном морщинами, пролегла новая глубокая складка.
Допоздна засиделся Юра в тот вечер у Николая Филипповича, слушая, как дружили и воевали три друга, три рабочих с тракторного. И только одного не узнал — почему поссорились Архипов и Максименко.
При расставании Юра спросил:
Ты, деда, когда нас судили, помнится, на пенсии был. Почему сейчас работаешь?
А для кого мне дома сидеть? Раньше, считал, Валерке помогаю, а когда его посадили, места себе не находил. Одиночество, особенно и старости, тяжелая штука. А тут как раз завод расширять стали. Вот и вернулся на работу, к людям.
Осуществление прав и свобод неотделимо от исполнения гражданином своих обязанностей.
Гражданин СССР обязан соблюдать Конституцию СССР и советские законы, уважать правила социалистического общежития, с достоинством нести высокое звание гражданина СССР.
…В современных условиях… особое значение приобретают строгое соблюдение принципов коммунистической морали и нравственности, преодоление вредных привычек и пережитков, прежде всего такого уродливого явления, как пьянство, злоупотребление спиртными напитками.
…Главное в работе товарищеских судов — предупреждение правонарушений, воспитание людей путем убеждения и общественного воздействия, создания обстановки нетерпимости к любым антиобщественным поступкам…
Как только Иванников показался в воротах, Корнилов, расхаживавший возле цеха, направился прямо к нему. Юра поспешил распрощаться с ребятами: представлять Семена не хотелось.
Привет ветерану зеленой беседки, — радостно поздоровался Корнилов.
Уж не облобызаться ли собрался? — грубовато охладил его Юрий и поморщился, увидев спешившего к нему Суворова. «Этого еще не хватало», — рассердился он, не успев сообразить, как побыстрее расстаться с Сенькой или спровадить ненужного сейчас Мишку.
А это никак верный оруженосец? — кивнул на него Корнилов. — Даже и униформа, как у патрона, — указал глазами на голову мальчишки. — А я, — церемонно представился он Суворову, — в своем роде крестный отец твоего маэстро.
Хватит трепаться, — оборвал Юрий, недовольный, что Миша развесил уши и восторженно разглядывал импортного Семена.
Голову Корнилова украшало сомбреро с приплюснутыми по бокам широкими полями и шнурком на подбородке. Видя, что Миша зачарован шляпой, тот небрежно снял ее с головы и показал этикетку на подкладке.
По Сеньке и шапка, — похвастался он. — Настоящая Мексика, не думай.
По ярко-оранжевому полю его сорочки с металлическими застежками разбросаны зеленые пальмы с обезьянами на стволах, слепящее голице, а на спине — синее море с островами и покачивающимся парусником.
Ну а джинсы, конечно, фирменные?
Спрашиваешь! — не уловив Юриной издевки, обрадованно подтвердил Семен.
Ладно, поговорили, и будет.
Юра попытался увлечь Суворова за собой, но Корнилов остановил: Куда спешишь? Завтра выходной, погодка дивная, прогуляемся, пивка попьем, старое вспомним, новое обсудим. Мало ли о чем есть поговорить давним корешам?
Да нам вроде не о чем, — возразил Юра. — Если старое ворошить, так надо, не откладывая, морду тебе разукрасить.
Коляску простить не можешь? Так это…
Не коляску, — перебил Иванников. — В ней сам виноват не меньше. А то, как на очной ставке…
Так это, Юра, из-за того подонка Потапова, — заспешил Семен, — если бы не…
Вот он идет, ему и объясняй.
Юра показал рукой в сторону сплошного людского потока, спешащего к проходной.
Где?
Корнилов испуганно закрутил головой.
Смотри, Миша, аж в лице изменился, засмеялся Юрий. — Чего доброго, заикаться начнет. А если бы на самом деле Потапов…
Это ты обо мне? начал было Семен, но Иванников перебил:
А о ком же? Пошли, Миша.
Но тот не спешил.
Юра не был любителем пива, однако не оставлять же их вдвоем, резонно рассудил он и махнул рукой: «Эх, была не была, пиво не водка».
Не доходя до пивного ларька, Иванников остановился и придержал Суворова: не хватало еще в таком месте и в такой компании попасть мм глаза своим из бригады. Семен, сказав: «Я мигом», исчез. Вскоре он» чинно вынырнул с двумя большими и маленькой кружками пива.
Отошли в сторону и расположились на траве.
Может, добавим? — спросил Корнилов, осторожно высовывая и I полиэтиленового мешка головку бутылки с водкой.
И не вздумай, — запротестовал Юра. — Не собираюсь я с тобою пить, а о Мишке вообще говорить нечего. Ему маленькая пива и так ни к чему. И потом, у меня нет лишней двадцатки.
При чем здесь деньги? За мой счет, по старой дружбе угощаю.
А штраф в милиции от двадцати до тридцати рублей тоже за той счет?
Ладно. Не хочешь — не неволю, — без спора уступил Семен и поднес к губам кружку, в которой успела осесть пена.
Чего-то крепковато, — заметил Иванников, отпив половину. — Даже в голову ударило.
Это с непривычки. После длительного поста, — засмеялся Кормилом и подмигнул Суворову.
'Гот тоже рассмеялся, разгадав нехитрый маневр: водка уже была добавлена в кружки. Только не знал, что далеко не в равных дозах.
Медленно потягивая пиво, Корнилов издали приступил к разговору, ради которого организовал встречу и разорился на водку.
Нижу, Юрка, весь колонистский заработок спустил на одежонку.
Весь, — чуть заплетающимся языком подтвердил тот.
И дурак. Кто теперь носит такие «шкеры»? Или те же «корочки*»? Моня бы спросил. Ведь знаешь, что в тряпках я толк понимаю. Хочешь, завтра будут джинсы?
Сколько?
Двести рэ. И то недорого. Фирма.
Не хочу.
Денег нет?
Нет.
С получки отдашь.
Не отдам, не хватит.
В рассрочку, как другу, уступлю.
Как тогда резинку? — напомнил Иванников.
Ну и злопамятный, черт, — натянуто засмеялся Семен. — Я ему новое дело толкую, а он вспоминает дела давно минувших дней.
С тобой у меня, Сенька, никаких дел быть не может. Заруби на носу.
Корнилов поднялся и пошел возвращать кружки.
Не связывайся с ним, Мишка. Я в свое время с джинсовой кепочки начал, а теперь, видишь, на целые джинсы подцепить хочет. Смотри не клюнь, пригрозил Юрий.
Подлитая в пиво водка сделала свое дело. Иванников положил руки под голову и уснул, чем тут же не преминул воспользоваться вернувшийся Корнилов.
— У тебя какой размер? — деловито спросил он Суворова.
— Сорок шестой, — ответил тот.
— Да, маловат.
Он выдержал паузу, затем мотнул головой:
— Но если очень хочешь, попробую.
— У меня денег таких нет. И не скоро будут: я ведь ученик.
— Твои подешевле устрою. За сто восемьдесят.
— Дорого.
— Но рассчитываться можно не только деньгами.
— А чем еще? — заинтересовался Миша.
— Часть деньгами отдашь, часть отработаешь.
— Что делать надо?
— Будешь вещички продавать. Я называю цену, десять процентов тебе. Комиссионные. Сумеешь дороже — разница твоя.
— Что за вещи?
— Джинсы, рубашки, вельветовые брюки, да мало ли что попадет.
— А откуда?
— Вот это уж, дорогой Мишенька, не твоего ума дело. Твоя забота — продать, моя — достать. И ты в мою кухню нос не суй. По рукам?
— По рукам-то по рукам, а не загремлю вместе с тобой?
— Со мной — нет. Будешь дураком — один сядешь. Спекуляция по Уголовному кодексу — это скупка и перепродажа. А ты о скупке и не кумекаешь. Давать буду одну-две вещи. Продавай по одной. Если попадешься, купил, мол, с рук, себе не подошло, за ту же цену и продаю. Какой с тебя спрос? Только на меня не выводи, себе хуже сделаешь. Я от всего отрекусь, товар дома не держу, так что с меня взятки гладки.
— Здорово, — засмеялся Миша. — Только как с таким умом ты подсел?
— Потому что с дураками связался, — зло сказал Корнилов, — и не своим делом занялся. А мое и раньше без копейки не оставляло.
Около пивного ларька остановилась машина «Спецмедслужбы». Увлеченные разговором, Корнилов и Суворов поздно заметили, что в их сторону направляются два милиционера.
Семен потянул Суворова:
— Дуем, не то влипнем.
— А как же он? Заберут.
— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Быстрее.
Оставив Юрия, они скрылись за ближайшим домом.
Иванникова разбудили, присутствие милиции напугало. Он сразу протрезвел, непонимающе огляделся вокруг и сказал первое пришедшее в голову:
— Кажись, малость вздремнул.
— Да, — подтвердил сержант, крепко беря под руку, — и к тому же выбрали не совсем подходящее место.
— Я только пиво пил, — начал оправдываться Юрий и неожиданно увидел перед собой испуганное лицо Нади. Он помотал головой, отгоняя наваждение, и в это время на него обрушился град увесистых пощечин, сопровождаемых криком Ильиной:
Ах ты горе мое злосчастное. Сколько в рот не брал, а здесь нахлестался. Ну погоди, я тебе дома устрою!
Не только Иванников, но и милиционеры оторопели от такого натиска, а Валентина, не выпуская инициативу, подхватила Юру и повела по тротуару, продолжая честить на чем свет стоит.
Муж, — коротко объяснила милиционерам Надя.
Те, видя, что парень в надежных руках, твердо стоит на ногах и в их помощи не нуждается, вернулись к машине.
Как только Юрий, сопровождаемый девушками, завернул за угол, к ним подбежали наблюдавшие издали Корнилов с Суворовым.
Ну и молодчина ты, Валька, — восторженно начал Семен, по та, развернувшись, изо всей силы ударила его кулаком по лицу и обругала:
Гадом был, таким и остался.
Семен схватился за нос, достал из кармана платок и вытер просочившуюся между пальцами кровь.
За что? — закричал он на Ильину, но та снова замахнулась.
Если не дошло, могу добавить.
Миша пьяно ухмылялся, но Валентина и его не оставила в покое, схватив за шиворот, подняла, как следует встряхнула, и отвесила шлепок.
Сосунок, а туда же! Обязательно скажу матери, пусть отутюжит ремнем положенное место.
Приведя Юру к себе, она сбросила с антресолей старый матрац и подушку, кинула в прихожей прямо на пол.
…Проснулся Юра к вечеру и в темноте никак не мог сообразить, где он и с чего разламывается голова. Услышав из глубины квартиры девичий смех и голос Нади, догадался, что спал у Ильиной.
На ощупь прошел в ванную и, умываясь, вспомнил лужайку, цветастого Корнилова на ней, Мишку и кружки пива. А дальше — сплошной провал. Стыдясь показаться девушкам на глаза, осторожно открыл французский замок и тихонько прикрыл за собой дверь.
Выйдя на улицу, отряхнулся, подергал появившиеся на брюках лишние складки и поплелся домой.
За ужином сидел тихо, лишь изредка огрызаясь на нравоучения матери, заподозрившей неладное.
Только на следующий день после встречи с Мишкой Суворовым для него прояснились события вчерашнего вечера.
Сколько же этот подлец подлил мне водки? — спросил Юрий.
Не знаю, — ответил Миша. — У меня водки было, думаю, не много. А себе, наверное, еще меньше добавил. Был как стеклышко.
Зачем ему понадобилось меня спаивать? — скорее себе, чем Суворову, задал Юра вопрос.
Миша пожал плечами.
Л о чем говорили, когда я отключился?
Да так, ни о чем, соврал он.
…В понедельник перед обедом к Иванникову подошел Максименко и спросил:
— Что с тобой стряслось в пятницу?
— Ничего, а что? — В голосе Юры неуверенность и настороженность. Он специально пришел на работу пораньше, чтобы не встретиться с Ильиной, и вдруг нежданно-негаданно такой вопросик.
Чем он вызван, понял в обеденный перерыв, увидев на доске приказов объявление, что после смены состоится товарищеский суд. Повестку дня можно было не читать: рядом висела «молния» с броским заголовком: «Они позорят наш коллектив». Под ним карикатура: трое развалившихся пьяниц.
Честно говоря, после разговора с Мишей Юра успокоился, радуясь, что все обошлось и на работе ничего не узнают.
Стыдно немного перед Валентиной и Надей.
Но свои девчонки, посмеются и забудут.
А тут на тебе…
Пока он мучился не столько угрызениями совести, сколько предстоящими неприятностями, его разыскали Корнилов и Суворов.
По всему цеху, столовке гоняем, а он прохлаждается в курилке, — набросился на него Семен. — Что делать-то думаешь, алкаш?
Каяться, бить себя в грудь, обещать. Что еще остается?
— Твое дело. Только бери на себя, нас с пацаном не путай. Тем более я не ваш.
— Как так на себя? — не понял Юрий.
Очень просто. Нас с Мишкой никто не засек. А всю кашу девчата заварили, вот и разбирайся с ними. Тоже мне спасительницы: сначала от милиции отбили, под белые ручки спать уволокли, по дороге мне в нос заехали, а теперь на доску вывесили.
_???
Не делай глупый вид. Валька в товарищеский суд стукнула, а Надька нас разрисовала. Я доподлинно выяснил.
Врешь? — вскочил Иванников и двинулся на Корнилова.
Но, но, только без рук, — отступая, предостерег тот.
Семен спиной открыл дверь и наткнулся на входившего Максименко. Хотел незаметно проскочить, но стоявший за бригадиром Белов схватил за ворот рубашки, развернул и швырнул за себя.
В курилке собралась вся бригада, кроме Архипова.
Юрий напряженно наблюдал, как все степенно рассаживались, не спеша закуривали.
Ну, — не глядя в его сторону, первым нарушил молчание Выпалов.
Иванников опустил голову.
Никто из нас в таком виде в «молнии» не красовался, — бросил Веточкин. — И смотри в глаза, когда с тобой рабочий класс говорит, — но повышая тона, потребовал он.
Юрий поднял голову.
Только создали бригаду — и такой позор, — укоризненно покачал головой Максименко.
При чем здесь бригада? — тихо выдавил Иванников, глядя себе мод ноги. Я пил, мне и ответ держать.
— Ты не сам по себе, а член бригады. Ты за нее в ответе, она за тебя, — спокойно сказал Белов. — И мало сам напился, еще и ученика сманил.
— Никто меня не сманивал! — выкрикнул Миша. — И я, если хотите, там вообще не был. Напраслину на меня в «молнии» возвели.
— Что? — задохнулся от негодования Веточкин, но Максименко не дал увести разговор в сторону.
— Ты, Суворов, помолчи. С тобой особый разговор будет. Так отвечай, Иванников.
— Виноват, ребята. Первый раз.
— А дальше? — спросил Белов.
— И последний.
— Это рабочее слово или листок на ветру?
— Слово.
— Мы не ради пустого любопытства спрашиваем, — снова заговорил Вывалов. — На суде у бригадира спросят мнение. Поэтому надо подумать заранее. Тебя ведь сегодня легче выгнать, чем оставить. А вылетишь из нашей бригады — желающих подобрать не найдется.
Закончил разговор Максименко:
— Все, что не досказали, услышишь на суде. Сейчас только прелюдия. Но больше ни того, ни другого — запомни, Иванников, — не будет. Силком тебя к нам никто не тащил и удерживать не собирается. Обидно, конечно, ты, как говорится, пришелся ко двору. Но если еще что, не жди поблажек и «по собственному желанию» уйти не рассчитывай. А теперь бегом в столовую: обед стынет. На нашем столе найдешь.
— Не хочу. В рот не полезет.
Ну! — И Белов подтолкнул в спину.
Иванников не заставил второй раз просить и выбежал из курилки.
— А теперь, Суворов, давай с тобой разбираться…
На пороге столовой Юра нос к носу столкнулся с Надей.
Не глядя на нее, прижался к косяку двери, уступая дорогу, но Надя остановилась.
У меня есть минутка, пойдем, посижу, пока есть будешь.
Деваться некуда, и Юрий направился к столу, за которым закрепи лось название «максименковский».
Вез всякого аппетита проглотил остывший борщ и взялся за под жарку. Надя молчала, а когда он допивал компот, поднялась и, будто между прочим, сказала:
У меня сегодня вечер свободен. Если хочешь, встретимся за проходной под часами.
Юрий почему-то был уверен, что судить его будут ветераны, а то и начальство. И, придя последним в Красный уголок — не тот случай, когда можно опасаться, что займут твое место, удивился, увидев за столом на сцене совсем молодых рабочих.
Сев рядом с Суворовым, услышал его шепот:
Мы вторыми, сначала кого то за телефон.
Это хорошо: будет время осмотреться, собраться с мыслями.
Секретарь поставила справа от стола судей стул, и на него сел парень, работавший на подсборке двигателей.
— Слушается дело Головлева, — объявил судья, сидевший в центре. В зале наступила тишина.
— Я не буду читать заявление, — продолжал он, — а попрошу заявительницу Иванову подняться к нам и самой изложить суть дела. Давайте, тебя Поля, — обратился он к уборщице цеха, сидевшей в первом ряду.
На сцену поднялась пожилая женщина и заговорила тихим голосом:
— Отец у меня, Терехов, на пенсии, больной. На той неделе у него вечером сердечный приступ был. Я позвонила соседу — ему, Ивану Андреевичу, — кивнула она в сторону Головлева, — попросила разрешения с его телефона «скорую» вызвать. Так он обругал меня и на порог не пустил. Правда, тогда по телевизору футбол показывали, — извиняющимся тоном добавила она.
— Все у вас, тетя Поля? — спросил председатель суда.
— Все. А что еще? — Она растерянно посмотрела в зал.
— Тогда садитесь на свое место и послушаем Головлева.
— А что меня слушать? — нагло ухмыляясь, сказал тот и закинул ногу на ногу. — Все…
— Встаньте, Головлев, перед товарищеским судом ответ держите, — сказал сурово председатель.
— Можно встать, — неохотно поднимаясь, согласился тот. — Хотя, к слову сказать, после смены трудящемуся человеку и посидеть не грех. Но это так, попутно. Все, что соседка говорила, правда. И телевизор смотрел, и надоели мне все с телефоном этим.
— Так ты откажись от него и спокойно сиди у телевизора, — в полной тишине подсказал кто-то из задних рядов.
— Еще чего?! — повысил голос Головлев. — Очередь подошла, мне и поставили. И время было не рабочее. Что хочу, то и делаю.
— Так человеку ведь плохо было!
А я тут при чем? Автомат через два дома. Сбегала ведь потом, вызвала.
А вы знаете, что Виктор Александрович сейчас со вторым инфарктом в реанимации лежит?
Слышал, — подтвердил Головлев и, видя, как угрожающе молчит зал, взвился, накаляя себя: — Но и я не дурака валяю. Работаю мс хуже других. И тоже имею право на отдых в свое свободное время, п своей собственной квартире…
Со своим собственным телефоном, — снова подсказали из задних
рядов.
Да, и с собственным телефоном, если хотите.
Забрать у него телефон и поставить Терехову, — раздалось из
зала.
Не имеете права: я плачу.
Вы, я нижу, свои права хорошо усвоили, Головлев, — заметил председатель суда. — Жаль вот, про обязанности в данном случае моральные — забыли. К слову: сколько вы платите за телефон?
Два с полтиной в месяц, как все.
А зарплата у вас какая?
В среднем двести пятьдесят.
Значит, один процент заработка за телефон, всего один, и еще ки-тесь: «Я плачу». Не стыдно?
Головлев подскочил к столу суда и, наклонившись к лицу председа-1Я, заорал:
Что ты меня стыдишь? Украл я телефон, что ли? Или сам такую ату установил? Или, может, скажешь, Виктора Александровича до фаркта довел? В чем меня обвиняешь, ну, скажи, если такой гра-тн ый.
С1 видом победителя он повернулся к залу и неторопливо пошел воему стулу.
Со среднего ряда поднялся старый рабочий и, не повышая голоса, ’оворил в притихшем сразу зале:
Совесть, Ванька, ты потерял, совесть рабочего человека. Но стыдно тебе — мне. Стыдно перед человеком, которому не помог, а он, я знаешь, жизнь свою в войну не щадил и здоровье производству от-л. Только вспоминаем об этом по красным датам календаря, когда фезидиум сажаем, цветочки дарим. А в обычный день ты, видишь, елефону не подпустил… Стыдно и за то, что моим учеником был. Или, жет, уже забыл?
Да что вы, дядя Никодим! — попытался возразить Головлев, но г поднял руку и строго прервал:
Помолчи, когда старшие говорят. Работаешь ты, Иван, верно, [юшо, слов нет. Но перед кем хвалишься? Перед нами, — он обвел ками зал, — такими же рабочими, как ты?! И потом, разве одним тру-м люб человек? И разве только мастерству я тебя обучал? А кто тебе л за место отца твоего, Андрея Тимофеевича, умершего после войны, ран, на ней полученных? Не дожил — вечная ему память — до /го позора. Кто тебе, когда ты до рамы не доставал, ящик под ноги уставлял, сопли вытирал? Или начисто все забыл? Вот ты здесь рас-нтался: «Мой телефон, моя квартира». А кто тебе их дал, кто сущие» >ш и е тебя за них берет? Так кого пинаешь, стервец! Не знаю, что суд шрищеский вынесет, но запомни, Иван: руки тебе в цехе никто не щет, словом с тобой не обмолвится. Почувствуешь, что такое рабочий
Он перевел дыхание и с трудом опустился на стул.
Повернув голову снова к сцене, Иванников увидел, как за несколько пут изменился Головлев: лицо исказила гримаса боли, глаза готовы лезти из орбит, дрожали губы, кадык судорожно прыгал вверх-вниз.
Простите… и ты, дядя Никодим, и ты, тетя Поля.
V Иванникова будто мороз по коже пробежал.
Секретарь поспешила из-за стола, дала Головлеву воды. Юрию на ювение показалось, что он снова в камере областного суда перед выгнием приговора: у Головлева так же стучали зубы о стекло стакана, с тогда у Маркова о край кружки…
Идя на суд, Иванников себя успокаивал: всего навсего товарищеский, и не такое видывали. Что этот может? Ну, порицание, или выговор. Так это не срок. В колонии выговор страшен, там он к сроку приравнивался: откладывал, а то и вовсе отменял возможность освободиться досрочно. А здесь? Подумаешь! Выйдет, отряхнется, как собака после купания, и снова сухой.
Но теперь, глядя на осунувшегося Головлева, сидевшего с опущенными плечами, не смевшего посмотреть в зал, Юрий все больше волновался, представляя себя на его месте.
Мрачные мысли прервал председатель суда.
— Товарищеский суд решил, учитывая, что виновный принес извинения, ограничиться публичным рассмотрением дела и не применять к Головлеву мер общественного воздействия. А теперь от себя, — продолжал он, откладывая листок с решением. — Суд не оправдал тебя, Иван. Но счел, что ты правильно все понял. Мы не могли обязать тебя — прав у суда таких нет — сблокировать твой телефон с квартирой Терехова. Коллектив надеется, что больше по этому поводу разговоров с тобой вести не придется. А теперь иди. У нас еще одно дело.
— Разрешите в порядке ведения заседания товарищеского суда, — поднялся со своего места Максименко.
— Давай, Олег Викторович, что у тебя?
Бригадир вышел на сцену и стал так, чтобы обращаться одновременно и к суду, и к залу.
От имени бригады прошу дело отложить. Мы этот случай меж собой уже обсудили. Бригада новая, ребята только пришли на завод. Ото не в оправдание, а в порядке объяснения. Считаю, что пока можно ограничиться «молнией», нашим разговором. Кроме того, бригада приняла решение в полном составе вступить в добровольное общество борьбы за трезвость.
Иванников впервые услышал об этом, но промолчал: не в том положении, когда обязаны спрашивать его согласие. Бригада решила, и точка.
— Раз впервые, то можно согласиться с мнением бригадира, — раздалось из зала.
— Нет, я не так ставлю вопрос, — возразил Максименко. — Дело не в том, что впервые и молодые, а в том, что не пообтерлись в рабочей среде. Да и мы не имели времени на них воздействовать. И бригада просит не простить их, а отложить рассмотрение. Если дальше пойдет все нормально, можно будет прекратить. Не поймут — вернемся к этому вопросу.
А как с третьим, как его? — председатель суда заглянул в лежащий перед ним листок. — Корниловым? Мы вызывали его в качестве свидетеля и приглашали на заседание его бригадира и председателя товарищеского суда их цеха. Чтобы послушали и сделали выводы.
Корнилов не пришел, — поднялся невысокий мужчина. — >1 бригадир.
То есть как не пришел? — нахмурил брови председатель.
Схватился после смены за щеку и побежал к зубному.
Что, на самом деле зуб?
А кто его знает? Я не доктор.
А что он вообще за человек?
Стажник, — односложно ответил бригадир.
— Это что за новая характеристика?
Стаж зарабатывает, чтобы судимость снять. А в общем — СБД занимается.
Переведи, будь добр, на русский, — под смех зала попросил председатель.
Симуляцию бурной деятельности развивает, — флегматично пояснил бригадир и в сердцах добавил: — А в целом — временщик он у нас: на работе — лодырь, в личной жизни — тряпичник.
— Вот теперь ясно.
Председатель переговорил с членами суда и обратился к залу:
— У товарищеского суда есть мнение: удовлетворить просьбу бригады Максименко, а с Корниловым пусть товарищи из его цеха сами разберутся. Когда ему зуб вырвут.
Трудовые коллективы участвуют в обсуждении и решении государственных и общественных дел, в планировании производства и социального развития, в подготовке и расстановке кадров, в обсуждении и решении вопросов управления предприятиями и учреждениями, улучшения условий труда и быта, использования средств, предназначенных для развития производства, а также на социально-культурные мероприятия и материальное поощрение.
Трудовые коллективы развивают социалистическое соревнование, способствуют распространению передовых методов работы, укреплению трудовой дисциплины, воспитывают своих членов в духе коммунистической нравственности, заботятся о повышении их политической сознательности, культуры и профессиональной квалификации.
Несовершеннолетние в возрасте от пятнадцати до восемнадцати лет… вправе самостоятельно совершать мелкие бытовые сделки, распоряжаться своим заработком или стипендией…
Как только закончился суд, Иванников устремился к выходу, но, увидев под часами двух девушек, чертыхнулся и собрался свернуть в сторону. Однако, к его удивлению, Ильина помахала Наде рукой и ушла.
— Что она, специально, увидев меня? — спросил Юра, подходя к Наде.
— Да, — просто ответила та.
— Чего так?
— Я попросила. Мне хочется именно сегодня побыть с тобой. Но не прими это как извинение за карикатуру и не подумай, что собираюсь тебя ругать. Скажу только, что я достаточно насмотрелась на пьяных родителей, пока их не лишили родительских прав. А в детдоме при живых-то отце с матерью… — Она горестно покачала головой.
— Больше не будет, Надюша.
— Я не жду обещаний и ничего не требую. Просто предупреждаю.
— Понял.
— Вот и хорошо. А теперь пойдем в парк. Люблю гулять в нем: раздолье и дышится свободно.
Они свернули в переулок и будто нарочно пересекли ту самую дорожку, по которой катили тогда с Сенькой детскую коляску. И вот вновь скрестились их пути с Корниловым. Ну ладно, тогда пацаном был, но теперь-то не мальчишка, пора за ум взяться. Иначе не только эта милая девушка — вся жизнь мимо пройдет.
Как в кино, кадр за кадром, увидел печальную маму на свидании в колонии, строгое непроницаемое лицо деда Архипова на сегодняшнем суде, разноцветного Семена, вспомнил ночной разговор с воспитателем, драку с «бугром», услышал суровые слова ребят из бригады, сказанные в курилке…
— Мне нравится ваш бригадир, — прервала молчание Надя. — Как у тебя с ним?
— Сама видела. Стоило мне посидеть на том стуле после Головлева и…
— Послушай, чего тебя опять на эту тему потянуло? Договорились ведь.
— У кого что болит…
— Ладно, этим, как корью, сам переболей. Потом. А сейчас лучше слушай, как птицы щебечут, листья шумят. Ой, смотри, белочка! — закричала она, показав на ближайшую сосну.
По стволу шустро спускался пушистый зверек. Смело подбежав к ним, белка села на задние лапки и протянула передние, зорко поглядывая на их руки.
— Смотри, просит. У тебя ничего нет?
— Не ждал, не запасся. В другой раз захватим.
Оценив обстановку, зверек недовольно повернул назад и снова вскарабкался на сосну, чтобы дождаться другую парочку, более догадливую или, может, по его мнению, более щедрую.
— У тебя была девушка? — спросила Надя, внимательно разглядывая поднятый с земли желудь.
— Нет. Когда и откуда? А у тебя?
— Девушки и у меня не было, — засмеялась Надя. — Если не считать Вали.
— А парень? — смущенно спросил Юрий.
— Тоже, — тихо ответила Надя и покраснела. — Пойдем угостим белочку желудем.
— Больно ей нужен с червоточиной, — сказал Юра, поворачивая вслед за ней. — Ей фундук или грецкий орех подавай, а этого добра она и сама наберет.
Он не ошибся. Белочка только взглянула на раскрытую ладонь Нади и отвернула голову.
— Вот видишь, я говорил. Кстати, ты хорошо рисуешь.
Надя укоризненно покачала головой.
— Нет, я безотносительно. Как знаток. Лица схватила, краски подобраны, и юмора не отнимешь. Прямо как охотники Перова, только вместо дичи кружки с пивом.
— А ты что, тоже рисуешь?
— Нет, увлекаюсь чеканкой.
— Да ну! Я давно хочу научиться. Поможешь?
— А чего же. На днях собираюсь портрет Расула Гамзатова выбивать. Приходи.
— А меня смог бы?
— С натуры нет, а с фотографии или — еще лучше — с рисунка можно попробовать. Только, боюсь, не получится.
— Почему?
— Лучше получаются портреты незнакомых людей. Копия и все. А с того, кого знаешь, особенно с тебя, копия не получится.
Они прошли до озерка, расположенного в глубине парка, полюбовались дикими утками, безбоязненно подплывавшими к ним, снова пожалели, что не нашлось корочки хлеба.
Присутствие девушки, теплая погода, золото листьев на фоне еще сохранившейся зелени волновали, и Юре нестерпимо хотелось обнять Надю, погладить ее волосы, поцеловать. Но страх напугать и потерять останавливал.
Расставаясь, уже в темноте, у дверей общежития договорились, что Юра после получки съездит в «Юный техник», купит листовой латуни, изготовит необходимые для чеканки инструменты и тогда Надя придет к нему учиться.
На следующее утро, как обычно, Юра и Николай Филиппович встретились во дворе и направились на работу.
— Ты прости меня, деда, — нарушил Юрий тяготившее его молчание. И совсем по-детски пообещал: — Больше не буду.
— Я-то прощу, да больно ли нужно тебе мое прощение.
— Нужно, — торопливо сказал Юра.
— Спасибо, коли так. Но ты о другом подумай: простишь ли себя сам, когда хватишься, что годы прожил — авторитета не нажил. Он ведь не красивыми словами создается, а красивыми делами, уважением людей.
Юрий удрученно молчал. Возразить нечего: дед прав. Наконец спросил:
— Так что мне теперь делать?
— Ты еще старую не смыл, а уже в новой грязи вывалялся. Думай и работай — больше советов у меня нет. И пощади мать. Сколько можно?
Заканчивая «микрооперативку» в день зарплаты, Максименко, обращаясь к Иванникову и Суворову, сказал:
— Думаю, ребята, вам с первой получки надо сделать подарки матерям.
— Какие? — спросил Юра, досадуя, что сам не догадался об этом.
— Так сразу и не сообразишь. Лучше пошли все в универмаг, поможем выбрать, — предложил Белов.
Как только вышли из цеха, Мишу окликнул какой-то мужчина.
— Я догоню, — сказал Суворов и пошел к нему.
По дороге шутили, обсуждали перспективы «Зенита» в предстоящем завтра матче, подтрунивали над страстным болельщиком Веточкиным.
Архипов уже несколько раз оборачивался и, не видя Миши, начал беспокоиться.
— Кто его позвал? — оборвав смех, спросил он. — Я что-то не посмотрел.
— По-моему, отец, — неуверенно ответил Максименко.
Невольно сбавили шаг.
— И часто он его встречает, Юра? — спросил, останавливаясь, Архипов.
— При мне не было, — ответил Иванников.
— Вернемся, — посмотрев еще раз назад, предложил Максименко.
Обратно шли быстро и молча.
У самого цеха увидели прижавшегося к дереву Суворова.
— Ты что, Миша? — гладя по спине, спросил Николай Филиппович. — Ну, ну, успокойся, тоже мне мужчина.
— Отец… деньги… — сквозь всхлипывания выдавил Суворов.
— Все? — спросил Вывалов.
Миша заплакал громче.
— Ясно, — сказал Вывалов. — Где он?
Суворов махнул рукой в сторону.
— К винному магазину пошел, — прикинул Веточкин.
— За ним, — сказал Вывалов. — Возьми себя в руки, Миша. Мы кадь его не знаем, покажешь.
С трудом успокоив Суворова, направились к дальней проходной, спешили. Когда Миша немного приободрился, из его сбивчивого рассказа узнали, что отец просил пятерку, а когда тот не дал, ударил по лицу и отобрал зарплату.
Максименко, всегда спокойный и выдержанный Максименко, был мно себя! Так надругаться над мальчишкой!
Он невольно ускорил шаг, и они с Иванниковым оказались впереди.
К дверям магазина как раз подходили трое мужчин.
— Сегодня угощаю, — шумел один из них. — И долг отдаю, и вперед забегаю. Дожил наконец, что дармоед первую получку принес.
Суворов! — на всякий случай окликнул Максименко, боясь ошибиться.
Мужчина оглянулся, недоверчиво посмотрел.
— Чего тебе?
— Миша твой сын?
— Ну и что? Ты кто такой?
— Подгони ребят, — шепнул Максименко Юре. — И уходи с Мишей.
Как только Иванников отошел и проскочил перед трамваем на другую сторону улицы, Максименко взял себя в руки и, оттягивая время, представился:
— Я Мишин бригадир. Максименко Олег Викторович. Будем знакомы.
Суворов посмотрел на своих дружков и, видя, что те пожимают плечами и недвусмысленно показывают на магазин, пожал протянутую руку и заторопился.
— Очень рад, но извините: спешу.
— Отойдем в сторонку, разговор есть, — позвал Максименко, видя, что свои уже перебегают дорогу. — Где Миша?
— А кто его знает? Отдал, как положено, деньги отцу и, наверно, домой подался.
Максименко не умел притворяться, и Суворов наконец сообразил, к чему клонит бригадир.
— Ты моим сыном на работе командуй, а в семье я хозяин. Дай пройти.
Его дружки угрожающе придвинулись, но было уже поздно.
— Вот что, ребята, — взял на себя роль судьи Архипов. — Шум поднимать не советую: дорого обойдется. Этот человек, называющий себя отцом, только что ограбил сына, ученика нашей бригады.
— Так что деньги на бочку, — закончил за него Веточкин.
— Еще чего! — возмутился Суворов и замахнулся, но Белов успел перехватить руку да так завернул за спину, что тот чуть не коснулся лбом асфальта.
— Я что, не имею права? — дернулся было Суворов, пытаясь вырваться. — Мишка — малолеток.
— Он ученик рабочего и волен сам распоряжаться заработанными деньгами, — назидательно сказал Архипов.
Понимая, что призывы и объяснения ни к чему не приведут, бригадир потребовал:
— Верни деньги.
— Грабють! — завопил Суворов.
Тогда Максименко, не долго думая, залез к нему в один карман, другой и вытащил смятые деньги. Пересчитал. Сходится.
— Теперь поговорим. Выпрями его, Саша, — сказал он Белову. Тот ослабил зажим.
— Миша рассказывал, что зарплату за тебя получает жена. Так?
— Ну, так, а тебе какое до меня дело?
— Раз не помогает, советую лечиться. Теперь, сам знаешь, можно и анонимно. Хотя тебе это ни к чему. Стыд, я вижу, ты совсем потерял. Верно, не миновать тебе лечебно-трудового профилактория. Но пока прими к сведению одно: если еще позаришься на заработок сына — слышишь ты: хоть раз! — будешь иметь дело с нашей бригадой и милицией. Это я тебе обещаю. А теперь отпусти его, Саша. Пусть проваливает.
По дороге к универмагу встретили ребят, и Максименко передал Мише деньги.
— Спрячь и смотри, чтобы больше не отобрал.
— Не, я сразу мамке отдам, он ее боится. Пошумит-пошумит и смолкнет.
— Ну-ну. Только в другой раз с получкой от нас не отрывайся.
Ходили из отдела в отдел, с этажа на этаж, но обязательно кто-
нибудь отговаривал или высказывал сомнение, после чего выбранная было вещь уже не смотрелась.
Выяснилось, что Юра и Миша не знают размеров ни платьев, ни обуви матерей. Головные платки отвергли сразу: кто знает, какой цвет к лицу.
В конце концов общее мнение сошлось на духах: каждой женщине приятно.
Но так как ребята не могли вспомнить, видели ли дома флакончики духов, положились на совет молоденькой продавщицы взять болгарские.
Увидев духи, неловко протянутые сыном вместе с деньгами, Ольга Александровна расплакалась.
— Ты чего? — растерялся Юра, а она прильнула к нему в прихожей и долго не могла успокоиться.
— Это от счастья, сынок, что дождалась радости и помощи от тебя, — наконец сказала она, вытирая концом фартука глаза. — Я уж и забыла, когда у меня духи были. Самой не купить, а дарить некому.
Она достала из коробочки флакончик и понюхала.
— Приятный запах. Спасибо. Идем ужинать. Заждалась.
Наблюдая, с каким удовольствием Юра ест котлеты, Ольга Александровна не удержалась:
— Мясо молола на мясорубке, сделанной на нашем заводе.
— Вкусно. Но хорошо, что не я мясорубки делаю.
Когда мать вслух стала подсчитывать, сколько надо добавить, чтобы купить Юре пальто — ведь скоро холода, — тот смущаясь, сказал:
— Давай, мам, лучше с аванса.
— Чего откладывать? — удивилась Ольга Александровна.
— Понимаешь, хочу поступить на курсы при ДОСААФ, чтобы получить диплом тракториста. После этого смогу стать водителем-испытателем. Но курсы платные… — Юра совсем смутился. — Надо семьдесят рублей.
— О чем разговор, сынок, конечно, — обрадовалась Ольга Александровна. — А пальто в следующем месяце купим.
За ужином Юра рассказал матери про отца Суворова.
— Молодец Олег Викторович, — похвалила она, выслушав сына. — И что деньги у пьяницы отобрал, и что тебя не впутал в эту историю. Держись подальше от всяких драк. Помни: я второй раз не перенесу.
— Да что ты, мам!
— Это я так, к слову.
К Юриной радости, мама и Надя быстро нашли общий язык.
Он сидел у себя в комнате на низенькой скамейке, а Надя, прибегал из кухни, где хозяйничала Ольга Александровна, устраивалась сбоку на стуле и наблюдала, как он орудует чеканами и деревянными моло точками, постукивая по листу отполированной латуни.
Конечно, так, набегами, чеканить не научишься. Но разве в этот дело? Главное — Надя освоилась, чувствует себя как дома и не скрывает радости.
— В колонии был пласт свинца, — объяснял Юра, — на нем удобнее чеканить. Но ничего, вывернулся: мама сшила из куска брезент мешок, набил сырым песком, и, видишь, получается.
Он поправил на мешке лист, взял другой молоточек и снова ста осторожно стучать.
— Немного волнуюсь, — продолжал Юра, не отрываясь от раб< ты. — В пятницу защита, надо успеть с подарком.
— Успеешь, — успокоила Надя.
— Потом, я выпросил у Олега Викторовича портрет на несколько дней — будто перефотографировать — и обещал вернуть в целости сохранности. А смотри, что получилось.
Он дотянулся до стола и показал портрет, продавленный в нескольких местах карандашом.
— Это когда переносил через копировку на латунь.
— Ну и что? — беспечно улыбнулась девушка. — Зачем ему портрет, раз чеканка будет.
— А если не выйдет?
— Не набивай себе цену, — мягко остановила Надя и оперлась и его плечо, словно так удобнее смотреть. — Ни разу не видела, но имени таким добрым и сильным представляю. Читаешь его стихи и диву даешься, где находит новые слова, чтобы так ярко сказать о том, о чем до него уже столько поэтов хорошо написали.
— Мечтаю поехать в отпуск в Дагестан. Хочу увидеть его горы.
— Прими к сведению: не возражаю иметь такую же. Только на моей чеканке, вот здесь, — показала Надя на правый нижний угол листа, выбей, пожалуйста, журавлика.
— Могу и на этой, если рисунок найдем.
— На этой не надо. Только мне. И искать не надо. Я сама нарисюу своего журавлика.
Девушка подошла к тахте, сняла со стены гитару, присела с ней около Юры и стала перебирать струны.
— Я тоже хочу в Дагестан. Возьмешь?..
После обеда Юра переоделся, проводил Надю во Дворец культур на репетицию хора и, возвратившись домой, просидел над чеканке допоздна.
— Как живой, — сказала мать, глядя на незаконченную еще работу. — Даже лучше, чем на картинке. Тебе бы учиться, Юрашик, искусству, а то, может, талант пропадает.
— Нет, мама. Чеканка для меня хобби. А учусь я настоящему мужскому делу. Вот закончу курсы и сам буду сгонять с конвейера и испытывать тракторы.
— Трудно тебе, сынок, понимаю.
— Что делать? Сама знаешь: отстал, наверстывать надо.
— Я разве против? Но надо и отдыхать, а то только работа да учеба. На улицу ходить перестал, недосыпаешь, вон зеленый какой.
— Ничего, я здоровый, выдюжу.
Он встал, выпрямился во весь рост, раскинул руки, выпятил грудь.
— Видишь какой.
— Вижу, вижу, — улыбнулась Ольга Александровна.
Ее радовали новые отношения с сыном, возникшая между ними духовная близость и откровенность, чего раньше не было.
Они долго еще говорили в тот вечер, но вопрос, интересовавший обоих — о Наде, — так и не затронули. Мать не решалась начать первая, ожидая повода с его стороны, а он постеснялся, не зная, как подойти к этой теме…
Граждане СССР имеют право на образование.
Это право обеспечивается бесплатностью всех видов образования, осуществлением всеобщего обязательного среднего образования молодежи, широким развитием профессионально-технического, среднего специального и высшего образования на основе связи обучения с жизнью, с производством; развитием заочного и вечернего образования; предоставлением государственных стипендий и льгот учащимся и студентам; бесплатной выдачей школьных учебников; возможностью обучения в школе на родном языке; созданием условий для самообразования.
Трудовые коллективы:
…вносят предложения и осуществляют меры, направленные на более полное выявление и использование внутренних резервов, обеспечение научно обоснованного нормирования расхода сырья и материалов, энергии и топлива, рационального и экономного их использования, на устранение причин потерь и производственного брака, эффективное использование оборудования, машин и других основных фондов…
Часа через три после начала смены Максименко, влезая в кабину очередного трактора, увидел идущую вдоль конвейера во главе с генеральным директором объединения иностранную делегацию. Попытался угадать, кто такие, но не смог ни на ком остановиться. Внешний вид и одежда ничего не говорили о национальности, языка в этом грохоте не разобрать, а мимика, жестикуляция, восторг — у всех одинаковые.
Не обнаружив при испытании никаких дефектов, Олег Викторович выехал из цеха. Делегация, наблюдавшая за маневрами трактора, вышла следом.
Как только бригадир спрыгнул на землю, его встретили улыбки, рукопожатия, восклицания по-английски.
Секретарь парткома Алексеев несколько лет назад, еще в период работы начальником механического цеха, ездил в Америку и пробыл там целый год, знакомясь с тракторным производством. Поэтому он объяснялся с гостями, не прибегая к помощи переводчика. Максименко учил немецкий и не мог уловить суть разговора, кроме того, что речь идет о нем: его фамилия на всех языках звучит по-украински.
— У нас делегация американских бизнесменов, — пояснил Алексеев, обращаясь к Максименко. — В основном владельцы тракторных заводов и представители торговых фирм, покупающих нашу продукцию. Я рассказал о вашей экспериментальной бригаде, и они спрашивают, зачем в ее состав включены слесари.
— Им нравятся наши тракторы? — в свою очередь спросил Олег Викторович.
— Оh уев! — последовало вслед за переводом.
— Тракторы, сходящие с их конвейеров, всегда можно сразу направить в поле?
Некоторое замешательство, потом не такой восторженный ответ:
— Nj.
— У русских есть пословица: «Семь раз отмерь, один отрежь». Это значит, что надо как следует испытать, проверить, подправить, а потом продавать. Наш опыт показывает, что для устранения дефектов экономически целесообразно иметь в составе бригады водителей-испытателей слесарей. Сколько именно, решим окончательно, когда обкатаем.
Снова оживленный разговор между американцами и Алексеевым. И снова вопросы к Максименко.
— Слесарям много приходится работать?
На первый взгляд простой вопрос, но Максименко уловил подвох. Скажи «много», — значит, плохо работают другие участки. Ответь «мало» — тогда зачем они вообще нужны.
— Много, — ответил Максименко и, чтобы предупредить вопросы, которые сразу же за этим последуют (уж в этом-то он не сомневался), пояснил: — Чтобы не простаивали, мы им передаем тракторы, которые выгоняют с конвейера и другие водители-испытатели. Я ведь сказал, что вопрос о количественном составе — в стадии решения. Вот поработаем еще месяц-другой, сделаем анализ и остановимся на оптимальном варианте.
— Какие узлы вас как испытателя больше всего волнуют?
— Гидравлика, — не задумываясь ответил Максименко. — Если она будет ненадежна, это приведет при эксплуатации к потерям топлива. А у нас говорят: «Капля тонну бережет, как копейка рубль».
Похоже, производственные вопросы на этом исчерпаны.
— Мы читали объявление у проходной. Это вы защищаете сегодня дипломную работу?
— Я.
— А кто второй Максименко?
— Мой отец. Он будет защищать рабочую диссертацию.
— Вы мало зарабатываете, мистер Максименко?
— Почему вы так решили?
— Зачем тогда вам менять работу бригадира на учителя?
— А я и не собираюсь менять.
— Ну, не будете же вы утверждать, что после окончания педагогического колледжа останетесь простым рабочим?
— Буду, — спокойно возразил Максименко. — То, что вы называете простым рабочим, в нашей стране — его величество рабочий класс.
После разговора Максименко вернулся в цех, спустился к Суворову и стал ему помогать.
Когда прозвучал звонок на обеденный перерыв, Олег Викторович вылез из ямы и увидел, что один иностранец, самый дотошный из всей делегации, оживленно беседует с помощью Алексеева с Николаем Филипповичем.
Когда Максименко подошел к ним, Павел Александрович недовольно сказал:
— И кто меня дернул после твоего ухода объяснять, что такое рабочая педагогика. Чтобы доходчивее было, перечислил, что один у тебя из спецПТУ, второй из колонии, третий по просьбе милиции принят и из всех людей сделаем. Тех удовлетворило, а этот — его фамилия Картинг — заинтересовался и ни в какую не уходит. Все пошли в заводоуправление, а он назад рвется. Пришлось вернуться. Показал твоих слесарей и сказал, что Архипов в войну встречался на Эльбе с союзниками. А у Картинга, оказывается, отец воевал. Теперь ждет тебя. Говорит, хочет отобедать вместе. Похоже, не может простить «его величества», хочет сам попробовать, как кормят рабочего человека.
— Ну и пусть.
Войдя в столовую, Максименко увидел своих у самой кассы и показал Бывалову три пальца. Тот кивнул.
— No, — сказал Картинг и направился к Архипову. Максименко и Алексеев переглянулись и двинулись за ним.
Павел Александрович встал впереди американца и сказал, когда подошла очередь:
— Два.
И сразу услышал сзади:
— No.
В руках гостя появилась пятерка. Получив чек, пересчитал сдачу и в недоумении поднял брови: интересно, чем могут накормить за шестьдесят копеек? Откуда ему знать, что мясо и свежие овощи из заводского аграрного цеха, а хлеб и ему, как рабочим, бесплатно: стоимость хлеба оплачивает профсоюз.
Получив поднос с комплексным обедом, в который входили салат из свежих огурцов и зеленого лука, борщ, бифштекс и компот, Картинг не отрывая глаз от колеблющейся у самого края тарелки поверхности борща, осторожно стал вышагивать вслед за Архиповым.
Пришлось приставить еще два стула и потесниться, так как американец наотрез отказался сесть с Алексеевым за соседний свободный стол.
— Не часто приходится обедать с рабочими, — объяснил он Алексееву свое упорство и больше на протяжении обеда не произнес ни слова.
После смены Юра с Мишей стали помогать Максименко развешивать на сцене таблицы, диаграммы, схемы, а остальные члены бригады заняли места в первом ряду и наперебой давали «ценные указания покрикивая, какой край приподнять, какой опустить.
Пришел Виктор Федорович со своей бригадой, и они устроились во втором ряду.
Когда все развесили, Олег Викторович спустился со сцены и присел рядом с отцом.
— Меня после обеда один иностранец замучил, — сказал Викто| Федорович.
Сидевшие впереди обернулись.
— Пришел с секретарем парткома, постоял за спиной, взял готовую деталь, покидал с руки на руку — то ли горячая, то ли вес прикиды вал, — достал из внутреннего кармана штангенциркуль, замерил. Ну думаю, теперь пожмет руку, похлопает по плечу, скажет, как у вас теперь принято…
— Чао, — не вытерпев, подсказал Миша.
— Вот именно.
— А он? — встрял Юра.
— Вместо «чао» достал секундомер и давай хронометриронать
— Могу представить твое состояние, — засмеялся сын.
— Ничего ты не можешь, — делая вид, что сердится, оборвал Вик тор Федорович. — Это самому испытать надо.
— Он до обеда Олега терзал, — не выдержал Вывалов.
— Да ну?!
— Вот тебе и «ну», — снова засмеялся Олег Викторович.
— И как?
— Сначала закончи, потом я расскажу.
— От меня пошел к другим ребятам. Тоже проверял, не хуже нашего ОТК. У Петра, — он кивнул на парня, сидевшего через кресло, — бракованную деталь разглядывал. Даже мимо стружки не прошел, и пощупав.
— Дотошный, знаю.
— Тихо, — шепнул Архипов. — Идут. Да не смотрите! — прикрикнул он на ребят, собравшихся развернуться к двери. — Неудобно
Мимо них прошли и сели на первый ряд по другую сторону прохода Алексеев и Картинг.
Ровно в назначенное время Государственная комиссия заняла места за столом.
Максименко поднялся на сцену строгий, подтянутый, чуть взволнованный.
Когда он кончил выступать, председатель комиссии обратился к залу:
— Может, у кого из присутствующих есть вопросы к дипломанту?
В полной тишине неожиданно раздалась английская речь.
— Вас спрашивают: есть ли у вас в бригаде трудновоспитуемые? — перевел председатель.
— Нет, — ответил Максименко.
— А мне говорили…
Олег Викторович поднял руку, показывая, что дальше переводить не надо, и стал отвечать:
— Я в принципе не признаю понятия «трудновоспитуемый». Оно снимает ответственность с тех, на ком лежит обязанность воспитывать, оправдывает их неумение или, что еще хуже, нежелание найти к подростку подход. Люди разные, с общей меркой ко всем подходить нельзя. Требуется индивидуальная, кропотливая воспитательная работа, и в первую очередь со стороны семьи. Когда этого нет, мы встречаемся с педагогически запущенными подростками, плохо воспитанными людьми. В нашей бригаде все рабочие интеллектуально развиты в соответствии с возрастом и полученным образованием. Трудолюбивы, умеют отвечать за порученное дело.
Считая вопрос исчерпанным, Максименко замолчал. Когда Алексеев кончил переводить, председатель комиссии спросил у Картинга по-английски:
— Вас удовлетворяет ответ дипломанта?
— Нет, — резко ответил тот и поднялся. — В бригаде есть люди, пришедшие из колонии, полиции. Мистер Максименко это утаивает.
Непонятно почему, но Картинг явно навязывал словесный бой. И Олег Викторович не стал уклоняться.
— Да, у нас в бригаде есть люди, о которых вы упомянули. Но это мои друзья. Пришедший из спецПТУ — сегодня один из лучших водителей-испытателей. Тот, что был в колонии, набирает силу и завтра станет полноценным слесарем. Ученик, приведенный милицией, — наше послезавтра в масштабе ближайшего полугодия. Кроме того, хочу заметить, что у нас не принято напоминать о плохом прошлом человеку, ставшему на путь исправления.
На этом вопросы закончились, за столом переговорили, и поднялся председатель.
— Государственная экзаменационная комиссия оценивает защиту дипломной работы студентом Максименко «Формы и методы идейно-политического и нравственного формирования личности в трудовом коллективе» на отлично и отмечает, что она представляет серьезную теоретическую разработку.
Юра все время беспокоился, как бы не опоздать с подарком и не вылезти раньше времени. Выручила Ильина: она поднялась на сцену, расцеловала смутившегося Максименко и подарила букет алых роз.
Пора», — понял Юра, поднялся на ставшие от волнения ватными ноги, посторонился на лесенке, пропуская Валю, и вместо заранее подготовленных слов пробормотал, передавая чеканку:
— От имени бригады.
Максименко взглянул, показал чеканку членам комиссии, затем зашумевшему залу и, полуобняв Юру за плечи, спустился с ним со сцены.
Олега Викторовича сразу окружили, посыпались поздравления.
Во время перерыва в центре внимания наряду с Максименко неожиданно оказался и Иванников: чеканка пошла по рядам, вызывая одобрение рабочих, понимающих толк в красоте, уважающих талант и мастерство.
К Юре подошел пожилой рабочий, взял его руку, положил на свою ладонь.
— Такие руки, парень, надо беречь. Поэтому ты, того, не очень-то бей по ним, — сказал он и направился к сцене, где занял место в центре стола, за которым рассаживались члены заводской комиссии. По затихшему залу прошелестело: «Панов, сам Панов».
Председатель постучал карандашом, призывая к тишине.
— Наша комиссия поздравляет Олега Викторовича и предоставляет слово Максименко-старшему для защиты рабочей диссертации на тему «Пути экономии времени, трудовых и материальных ресурсов в бригадах, работающих по единому наряду». Пожалуйста, Виктор Федорович.
Говорил Максименко просто и доходчиво. Он ни за что не ратовал, ни к чему не призывал, а просто делился с товарищами по труду обдуманным, выверенным до последней циферки и доказал, что бригада из семи человек, работающая по единому наряду, где работу не делят на выгодную и невыгодную, где каждый приходит на помощь товарищу, где за основу расчета принимается конечный результат, дает производству и получает от него больше, чем десять рабочих.
— Говоря о резервах в бригадах, — сказал в заключение Максименко, — я имею в виду не только материальные возможности, но и моральные факторы, дающие радость труду. Ведь не случайно, товарищи, на работу мы стали одеваться не в то, что похуже, как раньше, а как в театр, то есть как на свидание с прекрасным, любимым. — После небольшой паузы он продолжал: — Пользуясь случаем, хочу затронуть еще один немаловажный вопрос, имеющий прямое отношение к теме. Мы уделяем внимание экономии электроэнергии, топлива, сырья на производстве и порой все сэкономленное, если не больше, бездумно, «съедаем» в быту. Я как-то в конце лета приехал на садоводческий участок к товарищу из бригады. Хозяйка налила в чайник ровно столько воды, сколько нужно каждому на стакан чая. И не больше. Чем, вы думаете, это вызвано? Колодец далеко, — значит, нечего зря расходовать воду, самим ходить за ней. Газ в баллонах, меняют в городе, — значит, надо растянуть. Разумно, экономно. На днях прихожу в эту семью в городе. Сейчас, вы знаете, похолодало, так вот вижу: горят у них на газовой плите все четыре конфорки и духовка. Чтобы в квартире, значит, теплее было. Спрашиваю: «Не лучше ли электрокамин поставить? И воздух чище, и эстетичнее». — «Нет, — смеется хозяин. — Камин денег стоит и на счетчик накручивать будет. Так практичнее, Виктор Федорович. Все удовольствие за те же тридцать восемь копеек в месяц с человека». Вода у нас тоже копейки стоит, и льем мы из крана совсем не так, как колодезную. Или возьмите телефон. У иных по вечерам аж дымится: дети задачки с товарищами решают, дочери с женихами проблемы обсуждают. Про жен я уж молчу. А все потому,
Близость слушателям темы, заинтересованность в ней вызвали массу вопросов и выступлений. Говорили и о недостатках тех, кто смотрит на бригаду как на кормушку, спорили о показателях, которые следует учитывать при определении коэффициента трудового участия.
Когда страсти немного улеглись, поднялся иностранец.
— Мистер Максименко, как и его сын, доказал мне только одно: что они образованные рабочие и работают на уровне американских рабочих.
Переждав нараставший в зале шум, остановленный вмешательством Панова, Картинг продолжал:
— Но я не могу этого сказать о всех рабочих вашей бригады, мистер Максименко. Двое из них подтвердили, что у вас действительно очень богатое государство, если вы можете допускать брак и столько металла пускать в стружку.
Он сел, язвительно посматривая на Максименко.
— Один — ноль в вашу пользу, мистер Картинг, — согласился Виктор Федорович. — Но это зло мы сами видим и боремся с ним. Для сведения присутствующих: по подсчетам экономистов, из отходов металлической стружки в масштабах страны можно ежегодно изготавливать около миллиона станков. А вот по поводу вашего замечания, мистер Картинг, что мы с Олегом работаем на одном уровне с вашими рабочими, ничего сказать не могу ввиду незнания вопроса. Но если вы и правы, то есть одно существенное различие: мы работаем на себя и не за страх, а за совесть, а они работают на вас, боясь оказаться за воротами.
Пока за столом шло совещание, чеканка с последних рядов дошла до Картинга. Взглянув на нее, он подозвал Олега Викторовича.
— Хемингуэй? — спросил через Алексеева.
— Нет. Аварский поэт Расул Гамзатов, — ответил Максименко, удивленный, что тот не знает национальный гордости Америки.
Граждане СССР имеют право на отдых.
Это право обеспечивается установлением для рабочих и служащих рабочей недели, не превышающей 41 часа, сокращенным рабочим днем для ряда профессий и производств, сокращенной продолжительностью работы в ночное время; предоставлением ежегодных оплачиваемых отпусков, дней еженедельного отдыха, а также расширением сети культурно-просветительных и оздоровительных учреждений, развитием массового спорта, физической культуры и туризма; созданием благоприятных возможностей для отдыха по месту жительства и других условий рационального использования свободного времени.
Продолжительность рабочего времени и отдыха колхозников регулируется колхозами.
Трудовые коллективы:
…утверждают условия социалистического соревнования на предприятиях, в учреждениях, организациях, определяют меры морального и материального поощрения победителей…
Работа, свидания с Надей, учеба на курсах, вечерние дежурства в комсомольско-оперативном отряде, серьезное увлечение чеканкой не просто заполняли время, а делали жизнь осмысленной.
Теперь частенько кто-нибудь из бригады подменял Юру в яме, а он залезал в кабину трактора и ожидал команды «пассажира», чье место занимал бригадир. Разогревался двигатель, и вот наконец скорость включена, трактор трогается с места и начинает наматывать под его рукой первые метры, чтобы потом, после испытания и доводки, пройти по полям сотни тысяч километров без ремонта.
Первое время, когда заработки были нестабильными, Бывалов нет-нет и начинал разговор о том, не пора ли им разбегаться. Однажды в порыве раздражения написал заявление о выходе из бригады, но, как потом шутили рабочие, из осторожности воздержался положить на стол начальству.
Сейчас это позади. Период «обкатки» прошел, Юра освоился и трудился с полной отдачей, да и Миша многие работы мог выполнять самостоятельно.
Бригада не только уверенно выполняла норму, но набирала темп и все дальше уходила от цифры «100 %», которую Юра на экране показателей старательно выводил красным фломастером.
Как-то на «оперативке» в конце декабря Максименко спросил:
— Что со встречей Нового года?
Все переглянулись. По осени, бывало, ездили вместе за грибами, ходили бригадой в театры, музеи, но праздники вместе не отмечали.
— Так это вроде семейное торжество, — неуверенно подал голос Бывалов.
Максименко загадочно улыбался.
— Не темни, Олег Викторович, выкладывай, что придумал, — не выдержал Виктрр. — По глазам видно: неспроста разговор затеял.
— Верно, неспроста, — подтвердил тот. — Все пока сказать не могу — есть в этом немножко тайны, — но суть вот в чем. — Он помолчал, хитровато посматривая на лица друзей, и, видя, что удалось заинтриговать, продолжал: — Праздники будут три дня. Предлагаю выехать за город. Беру на себя дом с печкой в лесу на берегу озера, лыжи на всех, встречу на воздухе у настоящей елки.
— Где ты найдешь такое место? — спросил Веточкин.
— Это моя забота. Накануне поездки сообщу точный адрес. Гарантирую, что понравится и места всем хватит. Остальное от нас зависит. Если принципиальных возражений нет, давайте обсудим узловые вопросы. Поедем с женами…
— А у кого нет? — всполошился Миша, вызвав дружный смех. — Несовершеннолетние не в счет, кто не женат — с девушками.
— А как… — начал Иванников, но Веточкин перебил:
— Тебе-то, Юрочка, дергаться нечего. Если кто и проморгал, так только не ты.
— Да я не за себя. Я за деда.
— Я же молчу, чего ты встреваешь? — сказал Николай Филиппович.
Было решено два дня оставить на переговоры с женами и денут нами, а потом принять окончательное решение. Мужская половина во всяком случае была «за».
Переговоры с Надей, как и следовало ожидать, прошли успешно. А вот к матери подступиться Юра не решался: за несколько дней до этого был разговор, что неплохо бы встретить Новый год дома, пригласить Надю и деда. Мама уже меню стала прикидывать. Как после этого оставить ее одну в такой праздник?
На второй день за ужином — тянуть дальше некуда — Юра как с вышки вниз головой:
— Мам, похоже, у нас изменятся планы на Новый год. Ты не будешь против?
— Что значит «изменятся»?
— Завтра это выяснится. Возможно, мы бригадой за городом решим встречать.
— А Надя?
— С ней, — покраснел Юра.
— Смотри как лучше. Мне и с дедом вдвоем не привыкать.
— И дед с нами, — совсем смутился Юра.
— Ну что же, не пропаду. Хорошо, что предупредил заранее. Меня как раз вчера приглашали в одну компанию.
— Куда? — удивился Юра, привыкший, что мать домоседка.
— Секрет, — улыбнулась Ольга Александровна.
Квартира Максименко в эти дни превратилась в штаб организации праздника. Любовь Николаевна с другими женщинами и девушками подсчитывали ресурсы, составляли меню на все дни, распределяли обязанности. Первым результатом их деятельности явился сбор денег, за тем были розданы листки из тетради в клеточку. На них черным по См» лому красивым Надиным почерком было написано, что и сколько должен каждый купить.
Юра перестал переживать за мать, видя, что и она всерьез готовится, вся в заботах, забила холодильник продуктами.
30-го утром она попросила:
— Передай Надюше: если свободна, пусть придет после работы помочь готовить. А то мне столько поручений надавали, что одна, боюсь, не справлюсь.
После смены в цехе провели короткое собрание, чтобы завтра не задерживать людей.
Поздравили, как полагается, тем более было с чем: производственный Новый год объединение встретило 25 декабря. Назвали передовиков. А в конце подвели итоги социалистического соревнования. На сцену пригласили бригаду Максименко. Выстроились растерянные, счастливые: не ожидали, что по итогам квартала займут 1-е место. На призовое, правда, втайне надеялись, но на 1-е и не замахивались, считали, что рано.
Девушки из бригады Ильиной преподнесли цветы.
— Бригада товарища Максименко, — говорил с трибуны председатель профкома, — победила не только в соцсоревновании. Она победила еще и в новом виде соревнования — оказалась самой спаянной бригадой в цехе.
Когда смолкли аплодисменты, председатель продолжил:
— В уходящем году этому виду соревнования мы дали путевку в жизнь, и давайте назовем такие бригады…
— «Дружные ребята», — подсказал Суворов, вызвав смех в зале.
— Нет, это не подойдет, — возразил оратор. — Николая Филипповича, например, к ребятам никак не причислишь. Я думаю — «Бригада отличного микроклимата». Но дело не в названии (предложите лучше — примем), а в том, что профкому, представляется, удалось найти наиболее удачную форму поощрения. Мы предлагаем подводить итоги этого соревнования перед праздниками и награждать победителей бесплатными путевками на заводские базы отдыха на дни праздника из расчета два места на каждого члена бригады плюс места для детей. Раз они такие дружные на производстве, поможем им дружно проводить праздники. Поэтому получайте, дорогие товарищи, путевки на базу отдыха «Ромашки».
Он сошел с трибуны и, продолжая говорить, пожимал каждому руку и вручал путевки.
— Там вас ждет натопленный домик, газовые плиты с заправленными баллонами, лыжи, лес, воздух, озеро. Отличной вам встречи, отличного отдыха, спасибо за труд!
Когда собрание закончилось, Веточкин хлопнул Максименко по плечу:
— Ну и темнила ты, Олег, я скажу.
— А разве плохо, что вытерпел, промолчал?
— Конечно, хорошо. Такой подарок, да с таким почетом! — Обычно чем-то недовольный Бывалов, кажется, впервые говорил так восторженно.
— Скорее бы завтра, — выразил общую мысль Юра.
И вот долгожданное завтра наступило.
Перед началом смены Иванников прибил над экраном их показателей табличку: «Бригада отличного микроклимата». Но она не спасла положения: Мишкино название прочно пристало к бригаде и теперь их иначе как «Дружные ребята» не называли. С его легкой руки и бригады других цехов, премированные путевками в Новый год, удостоились того же прозвища.
Последний трактор — поспешили, видать, ребята на конвейере еще один сверхплановый собрать — имел больше дефектов, чем хотелось к концу смены. Но не оставлять же на будущий год.
Мастер предложил было договориться со сдаточным цехом, чтобы так приняли, а в первый день Нового года вернуть на яму и устранить дефекты, но Максименко отверг.
Вдвоем они обошли виновные бригады. Один бригадир тоже посоветовал:
— А вы, Олег Викторович, подлатайте, что заметно, и спихните.
— Я вам спихну! — вышел из себя Максименко. — Давайте из каждой бригады по человеку вашу халтуру исправлять.
Деваться некуда, выделили.
— И учтите: повторится — снова рабочих у вас брать будем.
Максименко ждал, что роптать начнут, особенно чужие: все-таки Новый год. Но нет. Все молча работали. Даже Суворов не уходил.
К удивлению Юры Николай Филиппович, как кончилась смена, поминутно поглядывал на часы и заметно нервничал.
— Ты что, деда? — спросил он, помогая Архипову, и пошутил: — До Нового года управимся.
— Да нет, ничего, — смутился тот, остервенело работая ключом.
К 17 часам дефекты наконец устранили.
Собрались водители-испытатели бригады, другие рабочие подошли, слесари из ямы вылезли. Всем интересно, кому Максименко поручит последний трактор их смены сдать. А тот не спешит, посматривает на всех по очереди.
— Атмосферу нагнетает, — нервно пошутил Веточкин.
Что греха таить, каждому хотелось удостоиться такой чести.
— Иванников, сдавай, — распорядился Максименко.
Юра растерялся от неожиданности, потом побежал к трактору. Сверху раздался призывный звонок крана.
Юра запрокинул голову, поймал посланный Надей воздушный поцелуй, залез в кабину и стал ждать, когда сядет Максименко. Но тот не торопился. Вот и двигатель разогрет, можно включать скорость, а Максименко не подходит.
Юра снова посмотрел в его сторону и обомлел, увидев, что Олег Викторович показывает рукой: трогай, мол.
Смахнув со лба капельки пота, Иванников повел трактор за ворота цеха. Впервые самостоятельно. И в эту минуту понял, что даже будь Валерка сейчас на свободе, ни о каких запчастях к автомашинам, о чем еще несколько месяцев назад так легко думалось как о прибыльной и почти безопасной добавке к зарплате, не могло быть и речи…
Дома его ждала записка:
«Юрашик! Не дождалась тебя с обедом, поэтому кушай сам, все на плите. Спасибо за подарок, подошли, тронута. С удовольствием вечером надену. Желаю хорошей встречи, счастья в Новом году. Целую. Мама».
Как чувствовал, перед уходом на работу потихоньку поставил у кровати спавшей матери — она вчера из-за готовки легла далеко за полночь — коробку с туфлями и положил сверху поздравительную открытку.
Наскоро перекусив, зашел за дедом, но того дома уже не было. «Видно, двинул», — решил Юра и направился к Наде.
На вокзал успели к самому отходу электрички.
— А где дед? — спросил Юра, не видя Николая Филипповича.
— Он получил вчера дополнительное задание, — весело сказала жена Максименко. — Выехать раньше, взять у коменданта ключи, осмотреться и встречать нас. Так что уехал предыдущей электричкой.
— Ясно, — сказал Юра, вспомнив, как дед нервничал.
Рядом с Мишей сидела симпатичная девочка лет пятнадцати. Дети прильнули к разукрашенным морозом окнам и, дыша на них, готовили отверстия для обзора.
На девочку он взглянул мельком, как и на остальных детей, но та неожиданно поднялась, протянула руку и представилась:
— Наташа, из девятого «б».
Саша Белов, пряча улыбку в уголках губ, пояснил:
— Девушка нашего Михаила Сергеевича.
«Ничего себе дает ученик «Дружных ребят»!» — чуть не вырвалось у Юры, но он вовремя сдержался, видя, с какой серьезностью воспринимает эта «из 9-го «б» и то, что зардевшегося Мишку назвали по имени-отчеству, и то, что она приглашена во взрослую компанию и впервые без родителей едет встречать Новый год за город…
На пороге уютного двухэтажного бревенчатого теремка совершенно неожиданно для Юры их встретила… его мама, а из-за спины выглядывал дед.
Ольга Александровна на правах радушной хозяйки распахнула двери.
— Проходите, гости дорогие, раздевайтесь, грейтесь с дороги. Ну что, Юрашик, — трепля сына за волосы, смеялась она, — не удалось от меня сбежать? Как и собирались, вместе встретим праздник. За туфельки спасибо, будто по моей ноге шили.
И она поцеловала его в холодную щеку.
Дом сразу наполнился шумом, детским визгом, громкими голосами, смехом, суетой.
Когда к 10 часам вечера основные приготовления к Новому году были закончены, громко постучали в дверь.
— Кто бы это мог быть? Свои все дома, — удивилась Любовь Николаевна, но дети наперебой закричали:
— Открывай! Дед Мороз должен прийти.
И замерли от восторга, когда порог столовой переступили взаправдашние Дед Мороз и Снегурочка с двумя большущими мешками.
После раздачи подарков Олег Викторович, рассматривавший Надину чеканку, сказал:
— Сделать одинаковые копии может только талантливый мастер.
— Ошибаетесь, Олег Викторович. Талантливый не повторяется, — возразила девушка и показала на своего журавлика в углу чеканки.
— Пора, товарищи, пора, — торопила Любовь Николаевна, — рассаживайтесь. Не то за житейскими заботами и старый год проводить не успеем. А он был неплохим.
«Особенно для меня», — подумал Юра, подмигнул маме и обнял притихшую Снегурочку.
Утолив первый голод, приняли предложение Олега Викторовича выйти прогуляться, пока будут жариться шашлыки, и на свежем воздухе встретить Новый год.
Все оделись, и, когда вышли, Веточкин включил рубильник. Ближайшая к дому красавица елка ожила, озаренная красными, синими, зелеными, оранжевыми огнями. От их света, переломляя краски, причудливо заискрились, засверкали бриллиантики снежинок на ветках и разноцветные пятна заплясали на белоснежной скатерти, переплетаясь, смещаясь и путаясь от малейшего колебания веток.
Дети стали гоняться за электрическими зайчиками, а Любовь Николаевна организовала общий хоровод, и над «Ромашками» понеслось:
В лесу родилась елочка,
В лесу она росла…
Николай Филиппович, Олег Викторович и Юра, нагруженные шампурами, направились к сооруженному на берегу озера мангалу.
…Пахнущие дымком шашлыки
Замерзнув, вернулись в дом, и матери стали укладывать детей спать, что в эту ночь было непростым делом.
…В город возвращались утомленные отдыхом, опьяненные хвойным воздухом.
Как бы подводя итог, молчунья Нина в электричке высказалась:
— У каждого из нас впереди много встреч Нового года. Может, у кого будут и лучше. Но уверена: эту даже они, — она указала на детей, — не забудут. Поэтому спасибо вам, мальчики, за то, что вы дружные ребята.
Она положила руку на Сашино плечо и прижалась к нему.
— Похоже, в этом году не одну свадьбу сыграем, — заметил Вывалов.
— Все может быть, — загадочно улыбнулась Нина.
В СССР существует и совершенствуется единая система народного образования, которая обеспечивает общеобразовательную и профессиональную подготовку граждан, служит коммунистическому воспитанию, духовному и физическому развитию молодежи, готовит ее к труду и общественной деятельности.
Бригада объединяет рабочих для совместного и наиболее эффективного выполнения производственного задания на основе товарищеской взаимопомощи, общей заинтересованности и ответственности за результаты работы…
На второй день Нового года Максименко вызвали к начальнику И цеха. Придя после смены, Олег Викторович застал в его кабинете Алексеева. Присутствие секретаря парткома говорило, что вызов связан не с текущими делами.
Когда Максименко сел, Куницын положил перед ним пачку заявлений с просьбой принять в экспериментальную бригаду.
Тоненькая пачечка, в каждом листке не больше двух-трех строчек. Но в них итог наблюдения за работой бригады, раздумий и колебаний. Изучения экрана показателей и заработной платы. Сравнения отношения в ней и в той, первой, что оставила горькое разочарование. А главное — заинтересованность сегодняшних соседей по работе в коллективном труде. И подтверждение не только в цифрах и предновогодних поздравлениях, а в мнении рабочих, что эксперимент с созданием комплексной бригады удался.
И, будто, подхватив эту мысль, как только Максименко перевернул последнее заявление, Куницын сказал:
— Первый шаг сделан успешно. Вопрос — в каком направлении идти дальше: создавать аналогичные бригады с учетом накопленного опыта или расширить вашу?
Разговор об этом не раз возникал в бригаде. Все были за ее расширение, но имелось в виду на несколько человек. А тут сразу два десятка! Вольются ли в бригаду, примут ли ее стиль работы?
Поставленный начальником цеха вопрос был далеко не риторическим, поэтому бригадира не торопили.
— В принципе я сторонник крупных бригад, — заговорил наконец Максименко. — В перспективе, считаю, водители-испытатели, работающие сегодня в двух разных цехах, но выполняющие, по существу, одну технологическую цепочку, должны быть объединены в единый хозрасчетный участок. И тогда конечным результатом для сборочного конвейера должна стать машина, готовая к отправке потребителю.
— А что же останется у сдаточного? — спросил начальник цеха.
— Комплектование запасными частями, сдача железной дороге.
— А испытания после покраски?
— Отдельное звено нашего участка.
— То есть вы предлагаете, Олег Викторович, — уточнил Алексеев, — взять на себя и обкатку на холостом ходу, и пробег, и устранение выявленных при этих испытаниях дефектов, что сегодня делается в сдаточном цехе? Правильно мы вас поняли?
— Во-первых, не на себя, Павел Александрович, а на испытательный участок, которого еще нет. И во-вторых, не в ближайшее время, а в перспективе.
— Но думать об этом нужно сегодня, — заметил Алексеев, что-то записывая в блокнот.
— Конечно.
— Я попрошу, Олег Викторович, набросайте свои соображения, дадим технологам, экономистам, затем вынесем на партком, обсудим на конференции трудовых коллективов объединения.
— Хорошо.
— И не затягивайте.
— Давайте спустимся на грешную землю, — предложил Куницын, которого волновал сегодняшний день, а не такие дальние перспективы. — Что будем с этим делать?
Он потряс заявлениями.
— Надо посоветоваться с бригадой, — уклонился от ответа Максименко.
Куницын укоризненно посмотрел на него и недовольно покачал головой.
— Против этого возражений нет, но хотелось бы услышать, Олег Викторович, мнение бригадира.
— Личное мнение Максименко — за единую крупную бригаду, — ответил тот. — Мнение бригадира — после совета с бригадой.
— Затянется, а нам надо решать.
— Почему затянется? — возразил Олег Викторович. — Сейчас позовем и решим.
Начальник цеха многозначительно постучал пальцем по циферблату своих часов.
— Они давно дома.
Максименко подошел к окну и махнул рукой.
— Мы упустили из виду, — усмехнулся Алексеев, — что имеем дело с бригадой «Дружных ребят».
— Просто поняли, что вызов неспроста, вот и ждут, — пояснил Олег Викторович и принялся считать заявления.
Когда все, в том числе и Суворов, дожидавшийся Иванникова, разместились, Максименко сказал:
— Двадцать три человека просятся в нашу бригаду. Да дней через пять ПТУ пришлет четырех будущих слесарей на практику. Что будем делать? — спросил он, прочитав в глазах товарищей одновременно радость и озабоченность.
— Ты бригадир, тебе решать, — неуверенно сказал Вывалов.
— Такую же удобную позицию избрал и ваш бригадир, — резко произнес Куницын. — Только он укрылся за бригаду, а вы хотите за него.
— Никто укрываться ни за кого не собирается, — заступился за обоих Архипов. — Но двадцать три не шутка.
— Можно создать еще три бригады, — нашелся Саша Белов.
— Можно, — согласился Максименко, — и будем кустарить. То, что хорошо сегодня, завтра — вчерашний день. А бригада в тридцать человек — силища.
— А как с такой махиной крутиться? — высказал сомнение Веточкин.
Начальник цеха снова хотел вмешаться, но Алексеев остановил: пусть сами обсудят. В конце концов, им работать — им и решать. И потом, навязанное решение не всегда лучше.
— Пятнадцать в смену потянем? — деловито спросил Максименко.
— Предлагаешь сквозную, двухсменную? — понял Белов.
— Да. В два звена. С передачей друг другу машин с неустраненными дефектами.
— Это, пожалуй, ускорит слесарные работы, — прикинул Вывалов.
— А слесари кто? — поинтересовался Архипов.
— Я только двоих знаю, — ответил Максименко. — Соловьева и Кузина. Ничего ребята.
— Ничего-то ничего, но они операционники: один в кабине разбирается, другой — в электрике. А нам нужны многоотраслевики, чтобы трактор знали.
— Подучатся, — не выдержал Куницын.
— Научиться-то научатся, если не дураки, — недовольно скривил губы Вывалов. — Только когда? А работать завтра надо.
— Я предлагаю, — сказал Максименко, — принимать в бригаду персонально, обсуждая каждую кандидатуру. Сразу и разобьем по звеньям.
— А нас тасовать будете? — с беспокойством спросил Миша.
— Думаю, не стоит, — ответил Максименко. — Мы притерлись и хоть в одном звене составим фундамент.
— Правильно, — поддержал Белов.
— Но тогда придется всех наиболее квалифицированных рабочих отдать второму звену, а себе взять, что останется, — сказал Веточкин, чем вызвал невеселое хмыканье Дмитрия Васильевича. — А что делать? — обернулся к нему Виктор.
— Все правильно. Интересы общие, — поддержал Максименко. — За основу примем, думаю, это предложение, а частные перестановки решим в ходе работы.
На следующий день собрались в Красном уголке.
— Давайте ближе и потеснее, — начал Максименко. — Дальше не просто рядом — вместе работать. Это не одно и то же.
Как и опасались, слесарей оказалось мало. И каждый знал в тракторе только одну операцию, которой занимался на конвейере.
Понимая состояние Архипова, Максименко предложил ему высказаться первым.
— Учиться слесарям придется, — поднявшись, сказал тот. — И по книгам, и под трактором. Пример тому — Иванников, — показал он на Юру. — От мясорубок до трактора. И, можно сказать, мастером своего дела становится.
Юрий покраснел, впервые услышав похвалу от деда, а тот продолжал:
— И работать. Не бегать от трудностей. В нашем деле чем труднее, тем скорее освоишь. Только придется, бригадир, еще одного наставники искать. Иначе не справимся.
Максименко кивнул.
— Этот вопрос мы с вами, Николай Филиппович, отдельно обсудим.
Бригаду разбили на два звена. Звеньевым второго выбрали И Волгина, в первом решили обойтись без звеньевого, раз в нем бригадир. Все наиболее подготовленные кадры, к радости Иволгина, отдали ему.
Затем избрали совет бригады, в который вошли Максименко и по дни человека от каждого звена.
— Теперь за дело, — заканчивая, сказал Максименко. — Но прежде чем расстаться, разрешите нас поздравить с днем рождения комплексной, сквозной!
Когда стали расходиться, Максименко взял Архипова за рукав:
— Задержитесь, Николай Филиппович.
Архипова удивили неожиданно просительные нотки в голосе бригадира. Удивление нарастало, по мере того как Максименко мялся, явно не зная, с чего начать разговор.
— Что с тобой, Олег? — с беспокойством спросил Архипов.
— Не знаю, кого ставить наставником слесарей во втором звене.
— А что начальство?
— Был. Разводит руками: где взять?
— И что предлагаешь?
Максименко, не отвечая, нервно перебирал лежавшие на столе заявления.
— Не мни, — сказал Архипов, — в них не найдешь. Хочешь Федора? — догадался он.
— Да, — выдавил бригадир, не поднимая глаз.
Архипов помолчал, потом подчеркнуто спокойно сказал:
— Слесарь отменный, лучшего и искать нечего. Он согласен?
— Не знаю. Решил сначала с вами поговорить, Николай Филиппович.
— Что со мной говорить? — Суровая складка легла поперек лба. — Пацанов я поднял, уйду в ПТУ.
— Вы оба нужны бригаде.
— Мы оба не можем работать даже в одном цехе. А за то, что не обошел, с меня начал, не перед фактом поставил, спасибо, Олег, уважил.
— Будете работать в разных сменах. Ваши контакты сведем до минимума: будете видеться только на общих собраниях.
— Нет.
— Хорошо. На собрания по очереди ходить будете.
— Если между двумя наставниками разных смен нет контакта, работы не будет.
— Вы останетесь в нашем звене, как и были, руководителем слесарных работ. Он во втором будет наставником чисто в плане обучения и практической помощи молодым. Руководство слесарями того звена поручим Кузину: он производит впечатление дельного работника.
— Мне он тоже понравился, — согласился Архипов, внутренне чувствуя, что готов сдать позиции. Он понимал, что такой слесарь, как Федор, находка для бригады. Но и без него, Архипова, не обойтись. Да и потом, самому грустно бросать начатое на полпути.
— Вот с Кузиным и будете решать все организационные и текущие вопросы.
— Согласится ли еще Федор? — усомнился Николай Филиппович.
— Далеко не уверен, — признался Максименко. — Но вы или он — так вопрос не стоит. Или вы оба, или без него.
— Ладно, Олег, попробуем. Если не будет меня цапать, как специалисты техническую сторону обеспечим.
Уже на следующий день Федор Васильевич оформлял в отделе кадров свое возвращение на завод.
…Несмотря на протез, он неутомимо лазил из одной ямы в другую, советовал, объяснял, помогал, однако в отличие от Архипова любил поворчать.
С созданием сквозной бригады работы заметно прибавилось, и цифры на экране показателей резко поползли вверх: месяц еще не кончился, а уже очевидно, что результаты будут не просто прежние, помноженные на четыре, а с приличным плюсом.
Правда, в бригаде появились нарушения трудовой дисциплины. Один прогулял из-за болезни бабушки, другой — по случаю приезда тети. Виновные рассчитывали, что все ограничится предупреждением на «оперативках», но они плохо знали традиции бригады и требовательность Максименко. Совет бригады на первый раз снизил им КТУ, отбив на будущее не только у них, но на всякий случай и у других желание ухаживать за здоровой бабушкой или встречать несуществующую тетушку.
Наконец наступил тот радостный для первого состава бригады день, когда Суворова аттестовали и присвоили ему третий разряд, а Иванникову повысили до четвертого. После смены всем звеном пошли во Дворец культуры на праздник посвящения в рабочие.
В вестибюле именинников встретили мамы и девушки.
Миша первым делом направился к Наташе, но Максименко остановил:
— Подождите, Михаил Сергеевич. До начала есть время, и нам надо решить один вопрос.
Суворов поморгал глазами и с растерянным видом остался стоять рядом с бригадиром.
— Когда вас принимали на работу, Михаил Сергеевич, вы не хотели работать. Помните?
Миша кивнул головой, все еще не понимая, к чему ворошить старое.
— И тогда, — торжественным тоном продолжал Максименко, — бригада взяла с вас слово, что вы добросовестно проработаете шесть месяцев и получите разряд. Тоже, надеюсь, помните?
Суворов снова кивнул.
— И в свою очередь вам было обещано, что после этого вы сможете уйти на все четыре стороны, если, конечно, захотите. Должен сказать, что вы свои обязательства выполнили. Бригада довольна вами, и сегодня вас заслуженно перевели в рабочие. Мы тоже не хотим оставаться у нас в долгу, и поэтому, как и обещали, разрешаем перейти из нашей бригады куда хотите.
Он замолчал, а Миша переводил глаза то на серьезные лица товарищей по работе, то на маму, кажется впервые вытиравшую слезы не от горя.
Поняв, что от него ждут ответа, сказал:
— А я не хочу. Мне и здесь хорошо.
Скинув напряжение, Суворов потянулся к Наташе, но Максименко нновь остановил:
— Минутку, Михаил Сергеевич. Раз условия предыдущего договора обоими сторонами полностью выполнены, надо заключить новый.
— Зачем? — насторожился Миша, почувствовав опасность. — Я хочу как все. С меня достаточно трудового договора, — блеснул он знаниями, вспомнив уроки по праву в школе.
— Так и мы хотим как все, Мишенька, — обрадовался Максименко. — Сегодня в бригаде все — Николай Филиппович и Федор Васильевич не в счет — учатся. Подчеркиваю: все, кроме вас, Михаил Сергеевич. Вы нарушаете закон о всеобщем среднем образовании.
— Такого уговора не было, — чуть не закричал Суворов.
— Верно, не было, — подтвердил Максименко, — но будет.
С этими словами он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок бумаги и протянул Мише.
Тот, еле справляясь непослушными пальцами, развернул бумагу и как сквозь туман прочитал отпечатанный на пишущей машинке приказ директора сменной школы рабочей молодежи: «Удовлетворить ходатайство экспериментальной комплексной бригады цеха № 400 тракторного объединения, поддержанное руководством и общественными организациями цеха, и принять в порядке исключения учащимся в 8-й класс тов. Суворова Михаила Сергеевича…»
— Почему в восьмой?
— По совету директора. В девятом с таким пропуском ты не потянешь, а в восьмом освежишь знания, втянешься и с нового учебного года…
Дальше Суворов не слушал. Но, при его злости на весь белый свет, мысли уйти из бригады даже не возникло. Он лихорадочно искал выход, но не любой. Спроси его сейчас — он не смог бы ответить, куда с большим удовольствием ходит: на работу или с работы домой.
— Контроль за учебой, — снова услышал Миша голос Максименко, — буду осуществлять я.
Самое интересное, что у него, на кого взвалили такую обузу, даже не спрашивают согласия, не требуют обещаний. И он, продолжая в душе протестовать, стал вспоминать, куда засунул учебники 8-го класса…
Уважение личности, охрана прав и свобод граждан — обязанность всех государственных органов, общественных организаций и должностных лиц.
Граждане СССР имеют право на судебную защиту от посягательств на честь и достоинство, жизнь и здоровье, на личную свободу и имущество.
Уголовный кодекс РСФСР имеет задачей охрану общественного строя СССР, его политической и экономической систем, социалистической собственности, личности, прав и свобод граждан и всего социалистического правопорядка от преступных посягательств.
В день сдачи последнего экзамена Надя, «болевшая» за Юру в коридоре, наградила его поцелуями и они, несмотря на морозный вечер, пошли гулять.
— Ты счастлив? — стараясь заглянуть в глаза, спрашивала девушка.
— Да, — ответил Юра, — но сейчас чувствую только дикую усталость.
— Юр, а у тебя звездочки в глазах отражаются. Такие маленькие-маленькие костерики с неба.
Он улыбнулся.
— Выдумщица ты, Надюша.
Они неторопливо шли: один — наслаждаясь отдыхом, присутствием любимой девушки, другая — переполненная счастьем.
Неожиданно трое нахально преградили дорогу. Юрий отпрянул, узнав Филипчука и его дружков.
— Вы что?! — придя в себя, крикнула Надя.
— Топай отсюда. У нас разговор с твоим хахалем, — рыкнул на нее Филипчук, не поворачивая головы.
— Иди, Надюша, я поговорю и догоню, — стараясь успокоить девушку, как можно мягче попросил Юра.
— Иди, иди, шкура, — подхватил Зотов и отлетел в сторону.
— Ты что? — поднимаясь со снега, крикнул он. — «Перышко» в бок захотел?
— Разборку затеяли со мной? — бросил Юрий Филипчуку.
— С тобой, — ответил тот.
— Ну так и разбирайся, а девушку мою не троньте.
— Ее пока никто не трогает. Но если останется, то перестанет быть твоей, — зловеще предупредил Филипчук.
— Надюша, уйди, — снова попросил Юра.
— Никуда я не уйду, — отрезала Надя. — А если тронете его, заору, людей буду звать.
Видимо, решив не тратить на нее время, Филипчук приступил к главному:
— Ты что же, дорогой корешок, деньги, не отдал, себе зажилил?
— Я не брал у пацанов денег, «бугор».
— Это ты своей деточке рассказывай, не мне.
— Я правду говорю. И ты это знаешь.
— А те сто рублей, что мне должен?
— Я тебе тогда сказал, что не дам.
— И сейчас повторяешь?
— Повторяю.
— Ну, а я повторять не люблю. Поэтому запомни: у тебя два дня. Сегодня третье марта. Значит, пятого — у вас как раз получка — после работы около проходной ждем. Не принесешь, или улизнуть попробуешь, или, того хуже, с «мусором» выйдешь — пеняй на себя.
Будто сговорились: разом развернулись и ушли.
Надя подошла тихая, прижалась к Юре. Только выйдя на людную улицу, спросила:
— Оттуда?
Юра кивнул.
— Сколько ты им должен?
— Нисколько.
— А что же они требуют?
Пришлось рассказать. При словах «триста пятьдесят рублей» девушка ахнула.
— Что думаешь делать?
— Ничего.
— Как ничего? — испугалась Надя. — Такие слов на ветер не бросают.
Юра действительно ничего не собирался предпринимать, кроме того, что с завтрашнего дня иметь при себе складной нож — для уверенности.
Все его попытки успокоить Надю ни к чему не привели. Совсем замерзшие, они расстались у общежития, и она шмыгнула за дверь потерянная, подавленная, расстроенная и только кивнула на его слова:
— Смотри, ни матери, ни деду, ни ребятам!
В день получки, отходя от кассы, Белов сказал Юре:
— Зайди к мастеру.
— Зачем?
— Не знаю. Олег просил позвать.
В конторке оказались Ильина и Максименко. Валентина достала из кармана комбинезона пачку денег и протянула Иванникову.
— Возьми, здесь триста рублей. Наши бригады собрали. Добавь свои пятьдесят и рассчитайся. Потом будешь понемногу возвращать.
— А ведь обещала молчать.
Юра даже закачался от злости.
— Надю не вини. Ты просил не говорить матери, Николаю Филипповичу и бригаде, так?
Иванников молчал. Только желваки ходили по скулам.
— Я тебя спрашиваю: так или не так? — повысила Ильина голос.
— Ну, так, — чтобы отвязаться, буркнул Юрий.
— А про меня забыл? Вот, чтобы не забывал, она мне и рассказала. — Валя перешла на другую тональность, стараясь обратить все в шутку. — Долго я буду держать? — Она протянула деньги.
— До сканчания века! — выкрикнул Иванников, напомнив того мальчишку из зеленой беседки. — Я просил?
— Это от души, Юра, — тихо сказал Олег Викторович. — Возьми, не обижай людей.
— Мне милостыня не нужна.
— Никто тебе милостыню и не сует. Это не подарок, а в долг. Нас много, нам не в убыток, а для тебя возможность безопасно отвязаться от прошлого.
— Да не должен я им ничего! — уже вовсю кричал Юрий, возмущенный, что ему не верят. — И не возьму ваших денег.
— Прекрати! Не хватало еще в истерике забиться. Тоже мне «сильный пол»! — прикрикнула Ильина. — На себя наплевать, так о матери подумай, о Надьке позаботься. Девка с лица за дна дня спала.
— Как же я буду отдавать трудом заработанные деньги, если действительно не должен? — чуть слышно, тяжело дыша, сказал Юра. — Это нечестно, гнусно.
Так хорошо придуманный и подготовленный выход рушился: поел этих слов у Ильиной и Максименко не хватило духа настаивать.
— Что же тогда делать? — растерялась Валя.
— Придется, видно, драться. Силы мне не занимать. Справлюсь, — попытался успокоить их Юра.
— Нет, так не пойдет, — возразил бригадир. — Выйдем с завод всем звеном. Покажешь их. Попробую переговорить. Если не захоти понять, скрутим и сдадим в милицию.
— Хорошо, — не стал спорить Юра, понимая беспокойство товарищей, но не собираясь прибегать к их помощи. «Бесполезно, — реши он. — Моя беда — мне и расхлебывать».
Драки все равно не миновать, уж кого-кого, а Филипчука, с его злостью и подлостью, он хорошо знал. Подставлять же под удар ребят не в его правилах.
В тот день бригаде Максименко пришлось распрощаться со званием «Дружных ребят». Дружными на этот раз в четырехсотом цехе был признаны девчата.
На сцене стояли смущенные девушки из бригады Ильиной и принимали цветы «Дружных ребят», которым не оставалось ничего другое» как делать вид, что уступили свое звание только по случаю Междуш родного женского дня.
Получив путевки все в те же «Ромашки», Надя потрясла премией над головой. Юра понял, к кому это относится.
Подарок Наде — чеканка ее портрета — давно готов, и, если сегодня все обойдется, он будет рад сказать весенним «Ромашкам»: «Здрасте
Пока все заняты поздравлениями, Юра потихоньку стал пятиться к двери.
Выйдя из проходной, огляделся. Никого. Подождал, но никто не подходил. Ну что ж, можно идти.
И он зашагал домой, временами посматривая назад.
Неожиданного нападения он не боялся: по всем правилам, с ним должно произойти выяснение отношений.
Случайно брошенный на противоположную сторону улицы взгляд все разъяснил: параллельно ему в том же направлении шел Зото и впереди — Филипчук и Елкин. Значит, проверяют.
Иванников пересек улицу.
— Принес? — односложно спросил Зотов, как только Юра пора! мялся с ним.
— Нет, — последовал такой же короткий ответ и попытка разобраться: — Послушай, Андрей, давай поговорим.
— Не о чем, — отрезал тот и пошел в другую сторону, махнув с спиной Юрия рукой.
Иванников ускорил шаг, рассчитывая догнать Филипчука и Елкина, но их уже не было видно. Вот теперь, когда поставлены точки над и, можно ждать любой пакости. Юрий изменил обычный маршрут сделал большой круг. Держа наготове раскрытый нож, с опасной вздрагивая от шорохов, шел через самое темное место вдоль своего дома. Благополучно миновав его, убрал нож в карман и остановился перед парадной, чтобы унять спринтерский бег сердца.
«Проскочить бы так же удачно завтра, а там «Ромашки».
Хлопнувшая за ним дверь заглушила звук сбившего с ног удара. Задохнувшись, корчился от наносимых ногами побоев, инстинктивно прикрывая руками лицо и голову. Искры перед глазами сменились обрывками тумана, боль стала тупой, потом совсем исчезла.
Надя, Николай Филиппович, Максименко и Белов, как только хватились, что Юра исчез, бросились следом, надеясь догнать по дороге. Но опоздали.
В темноте подъезда наткнулись на потерявшего сознание Юру.
Максименко посветил огоньком зажигалки. В глаза бросилось избитое лицо.
Николай Филиппович позвонил в ближайшую квартиру. Как только дверь открылась, отрывисто спросил:
— Телефон есть?
И исчез.
Надя присела на корточки, приложила ухо к Юриной груди. Удары сердца не были слышны, но она ощутила, как чуть заметно поднимается и опускается грудь.
Олег Викторович нагнулся, раскрыл валявшийся около Юры бумажник. Пусто. И, видимо от злости, на мелкие куски разорвано с таким трудом доставшееся удостоверение водителя трактора.
Вернулся Николай Филиппович.
— Сейчас придет «скорая».
— Ольга Александровна дома? — спросил Максименко.
— Дежурит, — ответила Надя и сама удивилась сухости своего тона, как и той деловитости, с какой прикладывала носовой платок к кровоточащей ссадине на Юриной щеке.
Бригада «Скорой помощи» уложила Юру на носилки и вкатила в салон машины. Врач сел около него. Наде, попросившей взять ее, указал на место рядом с водителем и распорядился:
— В заводскую.
— Поехали, — ни к кому не обращаясь, сказал Николай Филиппович, и все направились к троллейбусной остановке.
В приемном покое их встретила Надя и на молчаливый вопрос ответила:
— Взяли в операционную. У него еще ножевое ранение.
— Ольга Александровна видела? — спросил Максименко.
— Да, ушла с каталкой.
Больше говорить не о чем. Устроились в креслах вдоль стены. Максименко не мог простить себе, что прозевал парня, а Надя не испытывала ничего, кроме ощущения пустоты.
Часа через полтора по лестнице спустилась Ольга Александровна в медицинском халате и белой шапочке с аккуратно заправленными под нее волосами. Бесстрастно, будто о чужом, сказала:
— Повреждено правое легкое, возможно сотрясение головного мозга. Еще без сознания.
И только когда Надя, захлебываясь слезами, кинулась ей на шею, профессиональная выдержка изменила Юриной матери.
Благодаря строгостям, установленным в больнице, да контролю мамы и Нади посетителей к Юре не пропускали, и он гадал, кто сумеет прорваться первым. И уж никак не ожидал, что им окажется…
Надя слышала, как открылась дверь в палату, но не обратила внимания, решив, что вошел кто-то из медперсонала или больных. И только по побледневшему лицу Юры и его попытке подняться поняла, что пошедший вызвал его беспокойство.
Придержав Юру, она обернулась и, подавив вспышку гнева, поздоровалась с Артемьевым, который два дня назад допрашивал ее.
Уступив следователю место, Надя устроилась по другую сторону кровати, недоумевая в душе, что может дать этот приход.
Появление работников милиции в травматологическом отделении не такое уж редкое явление, однако ходячие больные моментально отложили шахматную баталию и повернули головы к Юриной кровати.
— Мне дали всего пять минут, — начал Артемьев, — и поэтому сегодня главное, а подробности в другой раз.
Следователь так мало внешне изменился, что только боль да иная обстановка напоминали Юрию, что это происходит не тогда, а почти пять лет спустя, и он теперь не обвиняемый, а потерпевший.
— Мне в первую очередь нужны фамилии тех троих, что встретили тебя с Надей третьего марта, — продолжал Артемьев. — Ты их знаешь?
Юрий прикрыл глаза.
— Назовешь?
Юра в упор смотрел на следователя. Хорошо сказать «назовешь», и как, когда из горла вырывается только хрип, которым он иногда, забывшись, пугает своих сиделок и соседей по палате.
Следователь спохватился.
— Ты согласен их назвать? — иначе сформулировал он вопрос.
Юра облегченно закрыл глаза.
— «Бугор» — это Филипчук?
Опять опущены веки.
— Двое других освободились вместе с тобой?
Глаза открыты.
— Позже?
Юра продолжал смотреть на следователя.
Значит, раньше?
Юра устало прикрыл глаза.
Попробуем угадать. Иванов, Петров, Сидоров, Фёдоров…
Названы десятки фамилий, а Юра не закрывает глаза. Лечащий врач, вошедший в палату, прервал допрос, сел на место Артемьева, посчитал пульс и, обернувшись, сказал:
На сегодня все. В следующий раз — только после телефонной договоренности.
Артемьев попрощался, сделал Наде знак рукой, чтобы вышла, и стал инструктировать прямо в коридоре:
Не зная тех двоих, Филипчука нам не найти. В Архангельск, по месту назначения, он не прибыл и, видимо, обитает здесь, у своих дружном. Поэтому я вас прошу, когда будет позволять состояние Иванникова, выяснить их фамилии и имена с помощью алфавита. Как удастся, сразу позвоните мне.
И он написал на страничке, вырванной из записной книжки, свой служебный телефон.
Надя вырезала из газет большие буквы, разложила по алфавиту и, когда Юра чувствовал себя прилично, показывала ему. На букве «Е» он закрыл глаза. И снова с «А» до «Л».
Когда дошла до «К», Надя сама по смыслу дописала фамилию «Елкин» и поставила знак вопроса.
— Правильно, Юр? — спросила она, показывая листок.
Так, работая с частыми перерывами, Надя к вечеру составила интересовавшие следователя фамилии и имена.
— Артемьеву звонить уже поздно, — сказала она, посмотрев на часы.
Юра лежал с открытыми глазами.
— Думаешь, работает?
Юра закрыл глаза.
— Хочешь, чтобы сейчас позвонила?
Юра снова опустил веки.
— Хорошо, попробую, — сказала Надя, вставая. — Полежи минутку один.
Вслед за длинным гудком в телефонной трубке раздался щелчок и голос:
— Старший следователь Артемьев слушает.
Сообщила фамилии.
— Спасибо, Надюша. Вы даже не представляете, как это важно.
Вторым после Артемьева к Юре прорвался Суворов. Иванникову было значительно лучше, он мог уже говорить, и постоянное дежурство было отменено.
— Ребята привет шлют, на работе нормально, так что велели передать, чтобы лежал спокойно, — поздоровавшись, выпалил Миша.
Несмотря на длинный халат, Юрий заметил, что на Суворове новые джинсы.
— Никак фирменные? — прищуриваясь, спросил он.
— А ты думал!
Не столько бахвальство, сколько интонация, за которой перед глазами встал Корнилов, подкинули Юру на кровати. Сморщившись от боли, он с придыханием спросил:
— Никак с Сенькой связался?
— А тебе что?
Теперь Миша повторил и нагловатую улыбку Семена.
— То есть как что? — задохнулся Юрий, снова опускаясь на постель.
Сосед по койке отложил книгу и взял на себя обязанности отсутствующих сиделок.
— Вот что, молодой человек, — деликатно начал он. — Не мое дело вмешиваться в ваши дела, но больному Иванникову противопоказано волнение. Поэтому сейчас идите, а в другой раз, как я понял, приходите в других штанах и с другими новостями.
И он бесцеремонно выпроводил Суворова из палаты.
Пришедшим на следующий день Николаю Филипповичу и Максименко Юра рассказал о визите Миши и своих тревогах.
— Похоже, что так, — выслушав его, согласился Архипов.
— Купить не мог, это ясно, — вслух рассуждал Максименко, — два дня назад пришел на работу в этих джинсах. Объяснил, что взял долг.
— Надо что-то предпринять, Олег, — сказал Архипов. — Парниша на глазах меняется. Работать хуже стал, чуть что — огрызается.
— Я думал, переходный возраст да отсутствие Юры. А если действительно связался с Корниловым, это серьезно.
Спустя несколько дней снова пришел Артемьев.
— Вот теперь хоть узнать можно. Ну, здравствуй, Иванников! — И он осторожно пожал Юрину руку. — Честно говоря, не ждал, что так придется встретиться.
— Лучше так, Виктор Николаевич, чем как раньше. А Филипчука, вижу, не поймали?
— Возьмем, куда он денется, — убежденно сказал следователь. — (осле допросов тех ребят, что с тобой освободились, многое прояснилось, но Зотова с Елкиным пришлось пока освободить под подписку
невыезде.
— Почему? — удивился Юра.
— Кто тебя бил?
— Не видел, — смущенно ответил Иванников и, как бы оправдываясь, пояснил: — Темно было.
— Да, лампочку, похоже, специально выкрутили. Но сколько хоть человек тебя били, можешь сказать? Один или несколько?
— Не могу. Мне казалось, что удары сыпались со всех сторон, [умаю, все трое, но вам ведь это ничего не дает?
— Ты прав. Зотов с Елкиным явно сговорились и хотят подкупить признанием очевидных фактов. Они показали, например, что по требованию Филипчука встретили тебя при освобождении, чтобы взять деньги. Когда ты не дал, они тебе для порядка пригрозили, но не тронули. И до освобождения Филипчука не искали с тобой встречи.
— Так, — подтвердил Юра. — Я первое время ждал, что нагрянут, но их не было.
— Потом, по их показаниям, Филипчук заставил их пойти припугнуть тебя. Признают, что были с ним и в день нападения, но… Здесь цепь обрывается. Говорят, что якобы отказались помогать ему и на улице разошлись.
— На добровольный отказ, значит, бьют?
— Получается. Я им не верю, но доказательств против них пока нет. Ты ничего по существу показать не можешь, а Филипчук исчез.
— На это у них и расчет. А где может быть Филипчук?
— Это я сам хотел бы знать. Да, кстати: Филипчук до встречи тобой обошел четырех из тех мальчишек.
— Значит, он знал, что я…
— «Знал» не то слово, — перебил Артемьев. — Он выудил у их родителей по пятьдесят рублей, ссылаясь, что ребята якобы задолжали своим председателям отделений, когда отбывали наказание. А у последнего забрал деньги уже после нападения на тебя, в тот же самый вечер.
— Ушлый, я смотрю. И с тех получил, и с меня требовал.
Когда Артемьев стал записывать показания Иванникова в протокол допроса, в дверях появился Суворов.
— Привет подопытным кроликам! — бодро прокричал он, но, увидев повернувшегося на его голос следователя, оторопел и моментально исчез.
— Никак Суворов? — спросил Артемьев Юру.
— Он. А вы откуда его знаете, Виктор Николаевич?
— Вчера допрашивал.
— По моему делу?
— Нет.
— Час от часу не легче. Что он натворил?
— Пока немного, но…
— Связался с Корниловым? — перебил Юра.
— Да. А ты откуда знаешь?
— Догадываюсь.
— Давай выкладывай, Юра. Корнилов снова арестован. На этот раз — за крупную спекуляцию. Набрал компанию таких мальчишек, как Суворов, и распродает через них. Да еще спаивает.
— А Мишка, конечно, знать ничего не знает?
— Конечно, — улыбнулся Артемьев. — Напоминает тебя в ту пору.
— Если не возражаете, Виктор Николаевич, давайте поговорим втроем. Не люблю за глаза.
— Не возражаю. Только его не найдешь. Выскочил как ошпаренный.
— Ну что вы! Надо знать Мишку: прячется где-нибудь за углом, дожидается вашего ухода.
Сосед вышел из палаты, и вскоре Суворов сидел по другую сторону Юриной кровати. Старался держаться независимо, по его принципу: Подумаешь!», но на этот раз не получилось. Лицо, как после бани, С резко выступившими веснушками да пальцы, теребившие полы халата, выдавали волнение.
— Миша, Виктор Николаевич вел следствие по нашему прошлому делу. Поэтому мне хватило времени близко его узнать. Он мягко стелет — не повысит голоса, не обругает, — но спать, поверь, жестко.
— Ну и что ты этим хочешь сказать? — вызывающе спросил Суперов.
— А то, что в «кошки-мышки» играть с ним не советую. Уж раз он нацепил Семена, тому крышка.
— Мне какое дело до вашего Семена?
— Не ерепенься, Михаил, не то эта крышка может прихлопнуть имеете с ним и тебя.
— Подумаешь!
Видя безуспешность переговоров, напоминавших скорее бессмысленные пререкания, следователь взял инициативу в свои руки.
— Этот разговор, Суворов, случайный и не носит официального характера. Дело в том, что, возникни ситуация, в которой вы оказались, полгода назад, я, не раздумывая, привлек бы вас к уголовной ответственности вместе с Корниловым.
— Что решают ваши полгода, когда для вас одно удовольствие пришить мне статью.
— Дурак! — взорвался Юрий, но вмешательство соседа: «Больной Иванников, вам нельзя волноваться» — охладило.
— Эти полгода, — продолжал Артемьев свою мысль, пропуская дерзость мимо ушей, — единственное светлое пятно в вашей подростково-юношеской биографии. Вы, Суворов, просто мало и плохо знаете Корнилова. Сегодня вечером, самое позднее — завтра он поймет безвыходность своего положения и, поверьте мне, сразу будет подставлять вместо себя вас и таких, как вы.
— Это еще бабушка надвое сказала.
— У Иванникова имеется в этом отношении опыт. Поэтому рекомендую воспользоваться им, а не приобретать собственный.
— Легче обойдется, — добавил Юра.
— Будет тебе каркать, — огрызнулся Суворов и демонстративно посмотрел на часы.
— Мы не задерживаем, тем более что и мне пора.
Артемьев поднялся.
На этом общий разговор оборвался, но после ухода следователя Миша просидел в палате еще часа полтора, впервые слушая из уст Иванникова о его прошлых похождениях и мытарствах в заключении. Из больницы по совету Юры он поехал в следственное управление дать правдивые показания по делу Корнилова.
В начале апреля Юра начал рваться домой, но врач и мама упорно твердили: «Рано». Откуда ему было знать, что они выполняли просьбу следователя подольше подержать его в больнице из опасения новых неприятностей. В разговорах с Юрой он умолчал, что Филипчук, уезжая из города, пообещал своим приятелям скоро вернуться и еще раз «поговорить» с Иванниковым.
Граждане СССР имеют право участвовать в управлении государственными и общественными делами, в обсуждении и принятии законов и решений общегосударственного и местного значения. Это право обеспечивается возможностью избирать и быть избранным в Советы народных депутатов и другие выборные государственные органы, принимать участие во всенародных обсуждениях и голосованиях, в народном контроле, в работе государственных органов, общественных организаций и органов общественной самодеятельности, в собраниях трудовых коллективов и по месту жительства.
Партия выдвигает в качестве основных задач социальной политики:
— неуклонное улучшение условий жизни и труда советских людей;
— все более полное осуществление во всех сферах общественных отношений принципа социальной справедливости;
— сближение классов и социальных групп и слоев, преодоление существенных различий между умственным и физическим трудом, городом и деревней;
— совершенствование национальных отношений, укрепление братской дружбы наций и народностей страны.
Допоздна засиживался Максименко над расчетами по созданию испытательного участка. Вопрос оказался куда сложнее, чем представлялся вначале. Решение одной проблемы затрагивало другую, та выдвигала новую. Когда наконец удалось выстроить всю технологическую цепочку, Олег Викторович обсудил свои предложения на собрании бригады и засел за составление справки. В отпечатанном виде с приложенными схемами она выглядела внушительно. В кабинете секретаря парткома Максименко застал бурный разговор Алексеева с незнакомым мужчиной и понял, что не вовремя. Еще больше смутился, пробормотал: «Извините, я подожду», когда незнакомец с недовольным видом обернулся и на лацкане пиджака блеснул значок депутата Верховного Совета республики.
Алексеев, наоборот, обрадовался приходу Максименко, приподнялся с кресла, замахал рукой:
— Проходи, проходи, Олег Викторович, здравствуй. — И не давая собеседнику возразить, обратился к нему: — Знакомься, Сергей Фомич, с представителем самого молодого рабочего поколения из рода Максименко. Недавно диплом у нас защитил. Организовал и возглавляет экспериментальную комплексную бригаду водителей-испытателей и слесарей на главном конвейере. И знаешь, неплохо получается.
Мужчина оценивающе и доброжелательно посмотрел на Олега Викторовича, протянул руку.
— Сергей Фомич сам в прошлом потомственный тракторостроитель. После войны наша парторганизация направила его председателем колхоза в Новгородскую область, и вот с тех пор там хлеборобствует, изредка наведываясь к нам.
— Я хоть изредка наведываюсь, а ты сколько не был? То, бывало в День Победы приезжал, когда не в таких высоких чинах ходил, теперь с заводской делегацией кого-нибудь из замов присылаешь, — заметил Федоров.
— Нет у меня замов, — попытался отбиться Алексеев.
— Не в слове суть, — сердито отмахнулся Сергей Фомич, — а в том, что мне завод до сих пор кровная родня, а для тебя наш колхоз — один из тысяч. А должен по праву и справедливости быть подшефным.
— Ну сколько тебе объяснять, Сергей Фомич, что мы и так шефствуем над двумя совхозами нашей области и организовали свое подсобное хозяйство, которое ничем не уступает совхозу средней руки. Не разорваться.
— А что я у тебя прошу? Трех-четырех рабочих на один-два месяца помочь в ремонте ваших же тракторов.
— Ты думаешь, если на заводе тысячи рабочих, то ничего не стоит дать тебе людей без ущерба для нашего производства?
— «Наше», «свое». А мы что, чужие?! Да для нас Продовольственная программа, если хочешь знать, сама жизнь.
— Конечно, окончательный спрос за ее выполнение с вас, работников сельского хозяйства. Но и мы не сторонние наблюдатели. Потом просишь трех рабочих на месяц…
— Трех-четырех на один-два месяца, — поправил председатель колхоза.
— Ладно. Трех-четырех, а какой фундамент подводишь? Ну вот спроси хоть у него, — указал Алексеев на Максименко. — Он бригадир. У него тридцать человек в бригаде. И все — специалисты нужного тебе профиля. Сможет вытянуть план, дав колхозу четырех рабочих на парочку месяцев? Скажет: «Смогу» — сам пойду с вами к директору ходатаем, потому что знаю: Максименко словами не разбрасываются.
Олег Викторович собрался ответить, но Федоров остановил:
— Никто у тебя, Павел, из одной бригады не просит.
— Но ни в одной бригаде нет лишних рабочих.
— Не так вопрос, секретарь, ставишь. Ты объясни людям или мне дай.
— И что ты им скажешь, чтобы они смогли меньшим числом такой, сам знаешь, напряженнейший план выполнить?
— Я скажу, — поднялся Федоров, — что помощи у них просит не просто один из колхозов, а тот, на центральной усадьбе которого брат-екая могила народноополченцев с нашего тракторного. Не посмеют отказать.
Алексеев подошел к нему, положил руку на плечо, но Федоров не мог успокоиться:
— Не так часто помощи прошу, Павел. У нас настоящих специалистов по ремонту тракторов — раз, два и обчелся. Затянуть же посевную нам никто не позволит и скидок на объективные обстоятельства не сделает. Теперь, — он круто повернулся к Максименко, — говори, бригадир. Послушаем, Павел, и тогда определю, из той ли он кремневой породы Максименко, каких знаю и уважаю.
Олег Викторович тоже встал.
— Теперь вы, Сергей Фомич, неправильно вопрос ставите.
Алексеев удовлетворенно кивнул.
— Нашу породу басом не возьмешь…
— Ну а по существу что скажешь, бригадир? — перебил Федоров. — Может рабочий класс вашего объединения уважить просьбу колхоза? Прямо говори: из своей бригады дашь человека?
— Не давите, Сергей Фомич. Не только дадим, если начальство позволит, — кивнул Олег Викторович в сторону Алексеева, — но и сам поеду с двумя слесарями. А повторяю для того, чтобы поняли: на работе в колхозе никакого давления не потерплю. Вы даете объем и сроки — мы делаем. Всё.
Небольшое замешательство, удивление. Затем посыпались вопросы:
— Ты соображаешь?
— Как думаете обойтись?
— План нешуточный, ты что? На кого бригаду оставишь?
— Может, все-таки лучше от вас одного, а других Павел Александрович найдет?
В вопросах Максименко в первую очередь уловил изменение: Алексеев от шока перешел с ним на «ты», Федоров от радости — на «вы».
Ответил обоим сразу.
Вам, Сергей Фомич, удобнее иметь дело с людьми сработавшимися. Так?
Конечно.
Вместо себя, Павел Александрович, оставлю Иволгина. Вопрос, как справиться с планом, обсудим на совете, потом на собрании бригады. Ребята поймут. Думаю, за время нашего отсутствия раскачаются и остальные «единоличники». Если они и вы согласитесь, по возвращении из колхоза пойду бригадиром во вторую бригаду.
— А кого думаешь с собой взять?
— Иванникова и Суворова.
— Они согласятся?
— Иванников — да, 'Суворов — не знаю, но нажмем бригадой.
Председатель колхоза был удовлетворен: деловая часть его визита
разрешалась наилучшим образом.
— Как дед? — спросил Сергей Фомич, когда Алексеев занялся справкой Максименко.
— Ничего, работает.
— Как работает? — удивился Федоров. — Он ведь давно на пенсии.
Алексеев засмеялся и оторвался от бумаг.
— Можешь себе представить, Сережа, Олег Викторович сделал невозможное: в его бригаде работают наставниками и дед, и Архипов.
— Федор Васильевич и Николай Филиппович? — изумился Сергей Фомич. — Быть такого не может.
— Тем не менее так.
— Из области фантастики.
— Кстати, Сережа, ты работал вместе с Федором Васильевичем, когда у него с Архиповым ссора произошла. Расскажи, а то пользуемся разными слухами.
— Сам толком ничего не понял.
— Но ты был очевидцем.
— Да. Незадолго перед этим я из госпиталя выписался, царапнуло в самом конце войны. Списали из армии вчистую. Был у Федора Васильевича учеником. А тут Архипов демобилизовался, пришел в цех. В форме, с орденами, медалями. Увидел Максименко и к нему бегом. Руки раскинул, видно, обнять хотел. А тот побледнел, затрясся и, когда Николай Филиппович подбежал, дал пощечину да как закричит: «Трус, друзей предал, с поля боя бежал!» — «Ты что, Федор, не в себе? — тихо спросил Николай Филиппович. — Да ведь я…» — «Вот именно: «я»!» — кричал Максименко на весь цех. А был обеденный перерыв, народ вокруг собрался. Архипов багровый, а Федор Васильевич его ругает на чем свет стоит. «Ты тогда, — кричит, — мне не попался! Не то бы я тебя самолично, по законам военного времени, без суда и следствия». Николай Филиппович чуть не со слезами просит: «Не дури, Федор, не срами принародно, дай слово сказать, выслушай». — «И слушать не желаю, и видеть не хочу. Убирайся с завода». Что всех тогда поразило, так это какая-то покорность Архипова. По виду не трус, награды о том говорят, а с Федором Васильевичем разговаривает, как виновный перед ним: тот в голос орет — этот тихо уговаривает; тот ударил — этот руки за спиной сжал; тот ругает, гонит — этот просит выслушать. Прямо скажу: сцена удручающая была. Наконец Николай Филиппович повысил голос: «Я сейчас уйду, Федька, но ты этот день до смерти не забудешь. И прощения от меня не жди. Когда все доподлинно узнаешь, ко мне не стучись. Я тебя, как сегодня ты меня, слушать не стану. Прощай. Вместе работать больше не будем, в другой цех ухожу». Максименко продолжал кричать, и Архипов медленно уходил из цеха. И так гордо, с достоинством шел, что люди остались в недоумении: действительно виноват или нет? Пробе пали выведать у Федора Васильевича, но тот замкнулся. Так и не знаю что между ними случилось. Удивляюсь потому, Олег Викторович, как мы смогли их в одну упряжку впрячь? Они ведь с того дня ни разу не здоровались.
— Они и сейчас не здороваются, — сказал Максименко.
— В одной бригаде?
— Работают в разные смены и не встречаются.
— Я готов, — вставая из-за стола, сказал Алексеев. — Пошли к директору. А к твоей справке, Олег Викторович, еще вернемся.
Максименко радовало, что случай помог, не посвящая начальств и «горячие точки» бригады — Иванникова и Суворова, найти тако удачное решение. Как он и предполагал, рабочие одобрили его начинание. Только Суворов оказался верен себе — воздержался. В общем-то он за оказание колхозу помощи, только почему ехать ему?
— Этот частный вопрос, — предложил Олег Викторович, — рассмотрим в конце собрания. А сейчас надо обсудить, как вы организует работу без нас.
Считали, спорили, пересчитывали, сделали несколько перестановок между звеньями.
— На бумаге вроде складно выходит, — подвел итог избранный бригадиром Иволгин, — но чтобы не получилось, как с теми крылом сними музыкантами.
— Не получится, — заверил Архипов. — И остающиеся, и отъезжающие понимают ответственность. Не помочь такому колхозу — что отказать матери в куске хлеба. Ты лучше скажи, Олег Викторович, в чем у них первейшая нужда?
— Вот, Николай Филиппович, дефектные ведомости их тракторов и мои расчеты необходимых запчастей — ЗИПа.
Просмотрев бумаги, Архипов спросил:
— У них, конечно, ничего нет?
— Практически нет. Так, по мелочам кое-что.
— Работы тут, Олег Викторович, невпроворот.
— Сам вижу.
— У колхоза деньги есть?
— Сергей Фомич говорит — есть.
— Значит, они смогут купить у завода запасные части?
Был об этом разговор у директора. Отказал. Нет, говорит, излишков.
Значит, надо сделать. Не на месте же заниматься токарным и фрезерными работами. Этак и за весну не управитесь. Туда надо ехать с готовыми узлами.
Где взять столько?
Перепиши цехи, с какими надо связаться, распредели людей, з мной оставь механические — и пойдем агитировать.
Алексеев обещал поддержку со стороны парткома.
— Очень хорошо. Обсуди сначала с ним. Но иди подготовленный: рассчитай, чего сколько надо, кто изготовить должен. Уверен: для этого колхоза сделают сверх плана и поедете не с пустыми руками.
— Спасибо за совет, Николай Филиппович. Теперь давай разберемся с тобой, Миша…
— Не надо, Олег Викторович. Я поеду…
Через две недели Максименко, Иванников и Суворов на крытом грузовике, нагруженном узлами, деталями, инструментом, выехали за ворота завода.
Когда к вечеру добрались до правления колхоза, встретивший их председатель не спешил увести, давая возможность осмотреться. Тем более что деревня Аринушка была его гордостью. В последние годы он положил немало сил, чтобы заново ее перестроить, заменить деревенские избы двухэтажными коттеджами со всеми удобствами, рассчитанными на одну-две семьи, с приусадебными участками и надворными постройками, к которым привык сельский житель.
— Поселок городского типа в сельской местности? — спросил Максименко.
— Да, что-то вроде этого, — скромно ответил Сергей Фомич.
— А где ремонтная база? — поинтересовался Олег Викторович.
— Вот до нее еще, честно говоря, — смутился Федоров, — руки не дошли. Мы решили оставить на прежнем месте, на том берегу озера, где до войны была деревня, но новое здание пока в чертежах. Жить здесь останетесь, а на работу будем возить.
— Далеко?
— Напрямую километров шесть, но по льду теперь опасно. В объезд по берегу около тридцати будет.
— Час езды?
— По нашей дороге поболе, — покачал головой председатель.
— А жилье около мастерских есть?
— Ну, какое там жилье, — поняв его намерение, начал отговаривать Федоров. — Осталось четыре семьи, точнее, одни старухи. Привыкли, отказываются переезжать. А здесь вам приготовлена половина домика. И Дом культуры в усадьбе, и столовая.
Видя, что ребята устали с дороги, Максименко изменил планы.
— Ладно, сегодня переночуем здесь, а завтра посмотрим. На этом грузовике и поедем, если не возражаете, Сергей Фомич. Сами разложим ЗИП, инструменты, чтобы сподручно было.
— Добро. Пойдемте, покажу ваше жилье.
И он зашагал через площадь. Проходя мимо братской могилы, окруженной деревьями и прутиками кустарника, остановился, снял шапку. В длинном списке фамилий на мраморных досках, прикрепленных к поднявшейся ввысь стеле, Юре попалось несколько знакомых. Видно, он работает с сыновьями и внуками тех, кто покоится здесь. Поймал себя на мысли, что невольно искал фамилии деда и родных Максименко, но их не было.
— Больше ста человек похоронено, — сказал Федоров. — Фактически тут четыре захоронения.
— Как четыре? — спросил Иванников.
— Первое в начале войны колхозники сделали. Собрали трупы бойцов в нашей форме, выбрали место в стороне от деревни и тайно выкопали братскую могилу. Ни надгробия, конечно, ни бугорка, чтобы фашисты не нашли, не надругались. Когда освободили Болотку…
— Какую Болотку? — снова спросил Юра.
— Не перебивай, — дернул Миша за рукав пальто.
— Так наша деревня до войны называлась. Когда, значит, освободили, расширили могилу и похоронили погибших в бою за деревню. Позже колхозники разыскали могилы болоткинских партизан и перезахоронили их останки. А недавно ученики в склепе у бывшей помещичьей усадьбе нашли скелеты двух наших бойцов. Тоже с воинскими почестями здесь похоронены.
— А что так много Сидоровых и почти все Ивановичи? — спросил Максименко.
— Восемь человек, партизанская семья. Отец Иван Петрович, шесть сыновей и невестка.
— И все погибли? — спросил Суворов и хлопнул варежкой по рту, будто тот виноват в сорвавшемся вопросе.
— Одну фашисты казнили, остальные в боях убиты. Иван Петрович до войны председателем колхоза был. Когда ушел с сыновьями в партизаны, дома остались жена Арина Артамоновна, невестка Анна и внук Петя. Аня была связной партизанского отряда. Фашисты ее выследили и повесили. В живых остались только двое. Аринушка и Петр.
— А где они сейчас? — спросил Юра.
— Петр институт окончил, в Москве работает, а бабка в старой деревне живет. Она у нас на весь край человек известный. В войну помогала партизанам, а когда освободили Болотку, ее народ председателем колхоза поставил. Это ее заботами ополченцев захоронили, могилы партизан разыскали. После войны ее избрали депутатом в сельский совет. Бывало, и в районный, и в областной выбирали, на партийные конференции, а в своем сельсовете так самым старейшим, бессменным депутатом остается. Хоть на пенсии давно, под восемьдесят уже, а ум светлый сохранила, доброту за своим горем не растеряла. Да вы увидите ее сами, как в мастерскую приедете. Это она начало новой деревни заложила. Сельский сход обратился в сельсовет — оттуда дальше пошло — с просьбой назвать новую деревню в ее честь Аринуш-кой. Спасибо, уважили просьбу сельчан.
— А я все хотел спросить, — сказал Иванников, — откуда у деревни такое ласковое название?
— От нее, от Аринушки нашей…
На следующий день осмотрели неказистое здание мастерской в такой же ветхой деревеньке — действительно Болотка, точнее не придумаешь!
Механизаторы, занятые ремонтом техники, после короткого «здра-сте!» изучающе посматривали на приезжих.
Чтобы быстрее переступить черту между «своими» и «чужими», Олег Викторович подошел к пожилому колхознику, пожал руку и спросил, показав на трактор, около которого тот стоял:
— Готов?
— Да. Только кончили.
— Юрий Александрович, — повернулся Максименко к Иванникову, — испытайте, как после конвейера.
Дважды Иванникова просить не надо: сев в кабину, он прогрел двигатель и начал кружить по площадке перед мастерской, испытыва то же непередаваемое чувство легкости и силы, как тогда, накануне Нового года.
Колхозник со все возрастающим беспокойством следил за «выкрутасами» своего трактора, боясь, как бы тот после таких разворотов не развалился на части.
— Эдак весь ремонт побоку пойдет!
— Ничего, пусть лучше здесь рассыплется, чем в поле, — сказа Максименко.
— Оно, конечно, так, — соглашался тракторист, а у самого сердце то подпрыгивало вверх, то уходило в пятки.
Когда Иванников поставил трактор на место и вылез из кабины, хозяин обтер рукавом пот со лба, повторив движение Юры.
— Машина в порядке, — солидно сказал Иванников. — Только если хотите, можно заменить коробку передач. А то ваша старенькая, — боюсь, долго не выдюжит.
— Спасибо.
— Если не возражаете, — сказал Олег Викторович, обращаясь к всем сразу, — такому испытанию подвергнем все отремонтированные тракторы, чтобы вы уверенно чувствовали себя в поле.
Все заговорили, ломая ледок недоверия:
— Конечно.
— О чем разговор.
— Только «спасибо» скажем.
— Самим же на них работать.
— Ну и хорошо, — подвел итог Максименко, — а теперь давайте перенесем ЗИП в мастерскую.
Пока шла разгрузка, он вместе с заведующим мастерской Ивановым стал прикидывать фактический объем предстоящей работы.
К его удивлению, по крайней мере на первый взгляд, он оказался меньше, чем можно было предполагать. Серьезное беспокойство выпь пали четыре трактора. Остальные машины были уже отремонтированы и могли потребовать самое большее доводки или стояли на ямах.
Максименко хотел с ходу организовать бригаду по примеру заводской, но решил повременить.
Не все нравилось ему и в технике безопасности, но и это оставил на потом. Только своих предупредил: «Здесь, ребята, кран-балок, как и Заводе, нет. Все на лебедках и блоках поднимают, так что вы не суй топ Наша задача — сборка, а самодельными приспособлениями пуст местные пользуются: они к ним привыкли».
В обеденный перерыв быстро перекусили и пошли искать жилы но хотелось по три часа в день тратить на дорогу.
Федоров оказался прав: всего четыре жилых дома.
Заглядывая в дома, из труб которых поднимался дым, познакомились и с бабушкой Аринушкой.
Сухонькая, сгорбленная старушка ничем не напоминала ту красавицу с длинной косой, переброшенной через плечо, улыбавшейся им с пожелтевшей фотографии на стене. Рядом такая же старая фотография плечистого парня.
Ниже в рамке под стеклом фотографии детей, родни, общие семейные снимки. И ни одного мужчины в военной форме. Не успели подрасти, не успели сфотографироваться. Как не успели любить, пожить, увидеть Победу. Но зато все для нее сделали, что| в их силах, все отдали.
Рассказ Сергея Фомича, братская могила, фотографии на стенах соединились в Мишином порыве:
— Бабушка, может, вам чего помочь, скажите, мы сделаем.
— Спасибо, внучек. Ничего мне не надо.
— Ну как же вы одна? Ни пол вымыть, ни приготовить, — поддержал Суворова Юра.
— А у меня разве не прибрано? Если голодны, стол накрою
— Нет, что вы, бабушка Аринушка, я не к тому, — смутился Иванников.
— Понимаю. Спасибо, ребятки. У меня дух-то прежний, не
— Заводские, — подтвердил Олег Викторович. — Хотим обосноваться, поближе к мастерской. Вот ходим, место подыскиваем.
— У меня тесно, сами видите. Все в разор идет, дом вместе стареет. Я в одной комнате и кухне жизнь поддерживаю, в ост ветер гуляет. Вот, если хотите на самом берегу, небольшой домик Брошенный. Позатыкайте щели, протопите — и жить можно. А работы ко мне на огонек заходите. Тяжко вечером одной. Со старухами все переговорено не раз, свежему человеку рады.
— Спасибо, бабушка Аринушка. И за совет, и за приглашение.
Пошли на берег, оторвали доски, осмотрели дом.
— Ручки приложить — и будет неплохо, — сказал Макс
Колхозники, узнав об их желании обосноваться в Болотке, просили приехавшего вечером шофера: «Подождешь, браток, часок-у нас здесь работенка нашлась».
Захватив инструмент, гвозди, доски, паклю, все направились к предложенному бабкой Аринушкой дому, и через два часа он хоть не выглядел новеньким, но был приспособлен к вполне сносному
Протопили строительными остатками и улеглись спать.
Максименко быстро завоевал среди колхозников авторитет вроде главного инженера при Иванове.
Работа в мастерской шла теперь по составленному Максименко жесткому графику. На случай возможных изменений погоды и виденных обстоятельств он оставил всего три резервных дня.
Правление колхоза и профком дали согласие на сверхурочные работы, но оговорили, что Суворов и два колхозника, не до восемнадцати лет, должны работать семь часов в день.
Буквально на следующее утро после устройства в Болотке Максименко завел разговор об учебе Суворова. Но в Мишкины планы это не входило. Он рассчитывал, что освобождение от учебы — само собой разумеющаяся льгота за поездку в колхоз. Поэтому намерение бригадира воспринял как посягательство на свои права и оказал энергичное сопротивление.
— Чего ради я ехал сюда?! Чтобы опять за учебники садиться? — кричал он, бегая по комнате.
— Сюда ты приехал, чтобы помочь колхозу, — спокойно говорил Олег Викторович. — И заодно испытать себя на прочность.
— Во дает! Ты посмотри только, — рванулся Миша за поддержкой к Юре, занятому приготовлением яичницы и с усмешкой наблюдавшему за разгоравшейся словесной битвой.
— Зря снова рыпаешься, Миша. Пока не окончишь школу, Олег Викторович не оставит в покое. И к тому же учти: вы с ним в разных весовых категориях, так что попусту пар выпускаешь.
— Тоже мне друг, заступился называется, — взорвался Суворов и снова кинулся в атаку.
Он так напоминал задиристого щенка, что Иванников расхохотался:
— «Ай, Моська, знать, она сильна…»
С набитым ртом много не поспоришь, поэтому за завтраком о только что бушевавших страстях напоминал лишь сумрачный вид Миши, не отразившийся, однако, на его аппетите.
Когда встретили у мастерской приехавших рабочих, Максименко отошел с Ивановым в сторону, о чем-то поговорил и, возвратившись, распорядился:
— Суворов, в машину и в школу. После занятий возьмете старшеклассников — директор в курсе — и на этой машине — она повезет нам обед — вернетесь. Ученики будут проходить производственную практику, вы возглавите звено по ремонту школьных тракторов.
Повернулся и пошел в мастерскую.
«Попробуй поспорь», — злился Миша, залезая в кабину.
С занятий Суворов вернулся совсем в другом настроении. Еще бы! С ним приехало восемнадцать десятиклассников, пять из которых поступало под его начало. Споры на этом закончились, и теперь Миша ежедневно после завтрака залезал в машину, ехал на занятия, возвращался оттуда с учениками и после обеда приступал к работе.
Из-за домашних уроков, в чем Максименко никаких поблажек Мише не давал, Юра оказался самым свободным по вечерам. Поэтому обычно он готовил немудреный ужин и чаще бывал у бабки Аринушки.
«Знаете, когда сижу у нее, — рассказывал он Олегу Викторовичу и Мише, — у меня такое чувство, словно война, нежданно нагрянув, до сих пор не ушла из ее дома. Бабка Аринушка любой разговор сводит к военному прошлому».
— Ничего удивительного, — заметил Максименко. — Оно для нее единственная единица измерения, эталон совести.
Граждане СССР обязаны беречь природу, охранять ее богатства.
Административным правонарушением (проступком) признается посягающее на государственный или общественный порядок, социалистическую собственность, права и свободы граждан, на установленный порядок управления противоправное, виновное (умышленное или неосторожное) действие либо бездействие, за которое законодательством предусмотрена административная ответственность.
Весна все увереннее вступала в свои права, отвоевывая у зимы одну позицию за другой. Ее союзник — солнце с каждым днем все дольше не спешило укрыться за горизонтом, грело теплее, растапливало снег, и веселые ручейки, звеня, устремлялись днем к озеру. Лед на нем потемнел, побежали паутинки трещин, у берегов расширялась полоска чистой воды.
Каждое утро, спускаясь к озеру умываться, Иванников радовался все новым признакам пробуждения природы.
Однажды он прибежал и закричал с порога:
— Утки прилетели!
Олег Викторович и Миша выбежали из дома и с восторгом городских жителей смотрели, как степенно плывут в камыши три пары уток.
— Пора добывать рыболовные снасти, — к радости ребят, сказал Максименко, — и проверить, так ли богато озеро рыбой, как уверяют колхозники.
— И лодку, лодку обязательно! — закричал Миша. — А то с берега что за рыбалка.
— Надо попробовать, — согласился Олег Викторович.
После завтрака Мише дали деньги со списком, что надо купить, а Юре было поручено заняться поиском лодки.
Суворов до школы заскочил в гараж центральной усадьбы, узнал, что в 12 часов в районный центр пойдет машина, и, сбежав с двух последних уроков, уже через час осматривал витрины спортивного отдела универмага. Приценившись, довольно быстро выбрал три бамбуковых удилища, купил леску, поплавки, свинцовые дробинки-грузила, но зато долго решал проблему крючков: большие — привлекательнее, на крупную рыбу, а с другой стороны — вдруг в озере мелочь и останешься тогда с носом: мелкоте такой не взять. Принял соломоново решение: купить три крупных крючка и десяток мелких.
К себе добрался уже под вечер и, решив, что на работу все равно опоздал, занялся изготовлением удочек. Когда они были готовы, сбегал на озеро проверить, как ведут себя поплавки. Один никак не хотел вставать, другой кренился на сторону. Пришлось подтягивать леску, поправлять резинки, прибавлять грузила. Наконец все три красно-белых перышка закачались на воде, утонув ровно по линии раздела красок. Подумай он раньше о червях — можно было бы сегодня побаловать своих свежей рыбкой собственного улова. Проглотив слюну, Миша вспомнил, что давно пора перекусить, и, вернувшись домой, полез в подпол. Найдя сметану и молоко, устроился ужинать.
Только начал — отворилась дверь и на пороге появились усталые, измазанные в масле и краске Олег Викторович и Юра. Увидев стоявшие в углу удочки, Максименко нахмурился, а Юра улыбнулся, вспомнив, как в свое время, стоило Валерке Архипову и Маркову оставить его одного, он бросил заниматься шалашом и помчался рыбачить.
Как и тогда — озеро, как и тогда — трое. Но на этом сходство заканчивается. Все остальное иное, и настроение совсем не то, хотя устал сегодня сильнее, чем в тот вечер, когда «нашел» магазин…
— Что вы так припозднились? Я уж проголодался, — сделав судорожный глоток, сказал Миша.
— Видим, — махнул рукой Олег Викторович и обратился к Юре: — Как тебе это нравится? Мы работаем за него, а он спокойно уплетает!
— Так я ведь удочки делал. Не только себе — всем, — обиженно начал оправдываться Суворов. — Завтра накопаем червей — и можно ловить. А ты лодку достал? — повернулся он к Юре, чтобы уклониться от строгого взгляда Максименко.
— Нет, — ответил за Иванникова Олег Викторович. — Мы не развлекаться приехали. Он доделывал с учениками твою работу и красил школьный трактор.
— Здорово получилось, — вставил Юра. — Высохнет краска, подсохнет земля — и можно в поле.
Взяв мыло и полотенце, Максименко и Иванников пошли на озер
Не столько прогул, сколько бесшабашность Суворова, считавшего что ничего особенно не произошло, озадачила Олега Викторовича. Есл бы переживал, можно посовестить и на том кончить. А то, похож сделав для них удочки, считает, что внес свою лепту. Можно, конечно, лишить удовольствия. Ну, скажем, не взять на первую рыбалку. А, может, лучше по-макаренковски?
Вернувшись в дом и увидев, что Суворов не пошевелился, чтоб поставить им миски, даже за собой не убрал грязную посуду, Максименко зло сказал:
— За прогул без уважительной причины и нетоварищеское отношние к нам с Юрой вы, Суворов, на два дня освобождаетесь от работ
— В чем нетоварищеское?
— Думаю, двух дней вам хватит на размышление.
— А от занятий в школе?
— Это как совесть подскажет.
— А с зарплатой что?
— Коэффициент трудового участия здесь не введен, поэтому зарплату получите полностью. За наш счет, — уточнил Олег Виктор вич. — Мы с Иванниковым будем задерживаться, чтобы выполни вашу работу.
— А что мне делать эти дни, Олег Викторович?
— Что хотите, это ваше дело.
Когда Максименко и Иванников сварили картошку и приготовили яичницу, Суворов бесцеремонно пристроился к ним. Олега Викторов и это покоробило, но сдержался: раз по-макаренковски, то во всем.
Утром Мишка и не пошевелился, когда Максименко и Иванников наскоро умывшись и позавтракав, ушли на работу.
«Что делать, если мой воспитательный прием обернется для нас двумя упавшими с неба днями безделья?» — размышлял по дороге Олег Викторович, не очень довольный собой за нововведение.
А Миша после их ухода заснул по-настоящему, не притворяясь, встал в одиннадцатом часу. Наспех сполоснув под старым рукомойником лицо, прикончил остатки завтрака, нашел пустую консервную банку и пошел копать червей, прихватив удочку.
Вскоре он сидел на большом валуне и закидывал леску к камышам.
Терпения у него не хватало, и в поисках быстрого клева он махах и махал удилищем, закидывая леску в разные места, пока оба крючка — большой и маленький — не впились в ствол камышинки.
Все попытки снять их без потерь не дали результатов. Чтобы не рисковать, пришлось раздеться и в трусах добираться по обжигающе# холодом воде до такого безобидного на вид, но неподатливого стволика. Вырвав злополучную камышинку с корнем, Миша вернулся на свой камень. Теперь стал забрасывать не наотмашь из-за спины, а с куда большей осторожностью, придерживая и направляя леску свободной рукой. За этим занятием и застали его школьники, проскочив на моторной лодке между берегом и льдом.
— Ты чего не делом занимаешься? — крикнул Вася из 10-го «а».
— Как это не делом? Самым что ни на есть делом, — возразил Миша. — Олег Викторович за хорошую работу премировал двумя выходными и поручил сварить на ужин уху.
— А в школе чего не был? — спросил одноклассник Петя Конев.
— По той же причине, — уверенно продолжал врать Суворов. — Сказано ведь: премия.
— Так разве с берега на уху наловишь, — сказал Вася. — Надо на глубину.
— Дай лодку — поплыву к краю льдины.
— Ну да, лодку. Отец узнает — заругается.
— Сдрейфил?!
— А ты, если не дрейфишь, — снова вмешался Конев, — иди на пруд. Там враз вот таких карпов натаскаешь. Что твои поросята.
И он, как заправский рыбак, развел руки сантиметров на тридцать. Ребята в лодке засмеялись, и Петя нехотя уменьшил расстояние между ладонями.
— Вот таких уж наверняка, — заверил он.
— А где твой сказочный пруд? — заинтересовался Суворов. Он хоть не очень поверил в таких карпов, но почему не сходить на разведку, если недалеко.
— Вон за тем холмом. С километр отсюда, не больше.
— Не вздумай, Мишка, — предостерег Василий. — Пруд колхозный. Раньше овраг был, потом колхоз из него пруд сделал и мальков выпустил. Так что рыба колхозная.
— А ее считал кто, что ли? — снова подал голос Петя. — Главное — не попасться.
— А что Олегу Викторовичу скажу? — спросил Миша.
— В ухе за лещей запросто сойдут, — засмеялся Петя. — Ну, будь здоров, удачи.
Ребята закинули цепь за ствол свисавшей к воде березы, защелкнули на замок и стали подниматься по тропке. «Ладно, может и здесь подфартит», — решил Миша, не столько опасаясь, сколько ленясь топать километр.
Перышко безмятежно покачивалось, приводя в уныние, хотя вчера именно такого покачивания он добивался. «Вряд ли кто стережет, — думал Миша, не отрывая глаз от воды. — У всех на уме подготовка к севу. А вообще-то, надо было спросить у ребят».
Поплавок неуверенно, будто размышляя, стоит ли, чуть подался вниз, и Миша обеими руками судорожно сжал удилище. «Изобрести бы подводный телевизор», — успел подумать, как поплавок в такт ударам сердца запрыгал на воде.
«Пора!» Миша рванул удочку вверх, забыв подсечь, и леска со свистом перелетела за спину.
Незадачливый рыболов внимательно разглядывал червяков на обоих крючках. На большом был оборван кончик. «Значит, крупная была», — расстроился он, ругая себя за поспешность.
Насадив свежего червя, закинул удочку в то же место. Поплавок сразу повело в сторону, и он исчез под водой. Миша по предыдущей поклевке приготовился ждать и не был готов к такой скоропалительности. Он снова забыл подсечь, но на этот раз в подсечке не было надобности: на земле прыгал, запутывая леску, окунек.
С трудом вытащив крючок, Миша положил добычу на ладонь. Не сказать, чтобы крупный, но зато почин.
«На первый слой двойной ухи лучше и не надо. А на второй лещей кину или… карпов», — успокаивал он себя, распутывая леску.
Его уже захватил рыбацкий азарт, и он спеша, с остервенением дергал то крючки, то грузила, пока окончательно не запутал. Пришлось рвать и перевязывать заново.
Наконец перышко снова спокойно покачивается на легкой ряби. Миша весь внимание, готовый к клеву, но поплавок ведет себя так, словно на конце лески голые крючки.
Устав от напряжения, Миша поменяв позу, прижал удочку коленом, закурил. Когда все казалось безнадежным, поплавок снова запрыгал. На этот раз на ладонь лег ерш-шалунишка, раза в два меньше окунька. «Не густо за час рыбалки, — с горечью подсчитал Миша. — Так и на первый слой не наберешь, а о втором и говорить не приходится».
Просидев еще час впустую, подстегиваемый не столько азартом, сколько желанием не ударить в грязь перед своими и отомстить за наказание отменной ухой, смотал удочку, прихватил из дома полиэтиленовую сумку и направился в ту сторону, куда показал Петя.
Найти пруд не составило труда: за сотни метров от него прибиты добротные доски с указанием, что находишься на территории рыборазводного пруда колхоза, рыбная ловля запрещена, штраф три рубля за выловленного карпа.
«Ну и расценочки у них, — ахнул Суворов. — В магазине живой карп, когда бывает, по рубль двадцать за килограмм продается, а у них трехкилограммовые, что ли?»
Пруд располагался на опушке леса. Похоже, действительно овраг приспособили: вытянулся метров на двести, вначале широкий, потом все сужается. На берегу сделан навес, под ним большие ящики с крышками.
Стоя за деревом, Миша внимательно осмотрелся. Ни людей, ни забора, ни колючей проволоки.
Удочку из предосторожности положил на землю, банку с червями спрятал между корнями и, засунув руки в карманы куртки, направился к пруду с видом человека, пришедшего подышать свежим воздухом.
Первым делом заглянул в ящики. Там оказались крупные коричневатые таблетки. Видно, корм. Прихватив несколько штук, подошел к самой воде. Ничего не разглядеть. Но стоило кинуть корм, как заблестело серебро, рыбы его быстро подхватили. Вторая- таблетка — и та же картина.
«Если Петька и соврал, то только в размере», — убедился Миша.
Занимаясь подкармливанием, не забывал главного и все время посматривал вокруг.
Убедившись, что он один, вернулся за удочкой и, подойдя к берегу, накинул. Поплавок здесь без надобности. Сразу потянул леску назад и вытащил двух карпов. На ладонь не клал, не любовался ими, а, быстро сняв с крючков, засунул в сумку.
Не поправляя червей, забросил снова и опять вытащил двух. Правда, один в воздухе сорвался и бултыхнулся обратно в воду.
Следующий попался вообще на дурачка: соблазнился малюсеньким остатком червяка, что прикрывал жало крючка. Мишка оставил удочку у пруда и, пригибаясь с сумкой в руке, побежал *к своему дереву. Высыпал на землю двенадцать рублей — арифметика для человека с восьмиклассным образованием не сложная, — прикрыл прошлогодними листьями, достал из банки червей, огляделся и снова метнулся к берегу. Лихорадочно озираясь по сторонам, вздрагивая от каждого звука, смахивая со лба бисеринки пота, насадил червей и снова начал промышлять.
Горка из карпов росла, но радости не доставляла. Не было волнующего азарта, как на озере, когда поплавок начинал играть.
На «тридцати шести рублях», когда рубашка прилипла к лопаткам, остановился. Смотав удочку, кое-как запихал рыбу в сумку, прикрыл сверху мхом, зарыл в землю окурок папиросы и углубился в лес.
Вернувшись домой, закрылся изнутри, задернул занавески и только после этого осмелился высыпать «улов» в таз. Карпы были небольшие, граммов по двести — триста, но толстенькие, и окушок с ершом ни в какое сравнение с ними не шли.
Достав острый нож и доску, принялся чистить и потрошить карпов. Без чешуи, голов и хвостов, со вспоротым брюхом они выглядели совсем мелкими.
Мише отчего-то стало жаль самого себя. И не потому, что игра не стоила свеч, а просто месть его Максименко выглядела такой же мелкой, как эти рыбешки. Сейчас он на пруд не пошел бы.
И вдруг осенила мысль сделать доброе дело. Он выбрал из еще неочищенной рыбы двух карпов покрупнее, завернул в газету и пошел к бабке Аринушке, на ходу придумывая, что сказать.
Миша постучал в дверь, старуха оторвалась от плиты, крикнула:
Входите, не заперто!
Как только Миша переступил порог, ее лицо засветилось.
Здравствуй, соседушка, редкий гость, проходи, садись за стол, обедать будем. Каким ветром в рабочее время занесло?
Здравствуйте, бабушка Аринушка. Меня бригадир премировал выходным днем, поэтому с утра рыбачил, а сейчас меня встретил на улице председатель колхоза, просил карпов вам передать.
И он положил пакет на стол.
Спасибо и тебе, и ему, не забывает. Ну, давай мой руки и садись обедать.
Нот, бабушка Аринушка, спасибо. Побегу уху готовить.
— Ловил-то с берега али с лодки?
С берега, бабушка Аринушка. Где лодку здесь взять?
— Да, лодок в Болотке не стало, верно. А раньше, бывало… Но на том берегу есть. Ты вот что, Мишутка. Я видала, школьники на моторке нынче приплыли. Как обратно поплывут, садись с ними. В деревне найди старика Митрофана Егоровича. У него две лодки. Одну пусть вам даст.
— Даст ли? — с сомнением покачал головой Суворов.
— Даст. Скажи, Арина велела, — строго наказала та.
Миша заспешил домой, а то не ровен час, свои нагрянут.
Только когда последний карп лишился украшавшей его чешуи, к Мише вернулись покой и радостное настроение от предвкушения, как округлятся глаза Олега Викторовича и Юрки при виде кипящей ухи.
Окунь и ерш отняли куда больше времени. Такого труда они явно не стоили, и он давно бы бросил их чистить — потеря не велика, — если бы не отведенная им роль.
Рыба была уже опущена в кипящую воду, когда послышались голоса школьников, спускавшихся мимо их дома к лодке.
— Вась, подожди меня, я с вами! — распахнув окно, крикнул он.
— Давай быстрее.
Сдвинув кастрюлю с огня — и так дойдет, — накинул куртку и побежал к озеру.
— Ну как успехи? — спросил Василий.
— Жаль, вы торопитесь, а то бы дал попробовать ухи.
— Да ну?
— Вот тебе и «ну».
— А что поймал? — спросил Петя, подозрительно поглядывая на Суворова.
— Окушки, ерши, подлещики, — с безразличным видом перечислял тот.
— Подлещики из пруда?
— Ты за кого меня принимаешь?! — возмутился Миша. — В глаз захотел?
— Ну, ну, потише. На воде все-таки, — осадил Василий, видя, что Мишка собирается подняться.
Спустя час Суворов за ту же самую березу замкнул на цепь утлую лодчонку.
Поставив в сенях весла, он первым делом заглянул в горячую кастрюлю. Рыба разварилась, будет не такая вкусная, но зато теперь наверняка не разберешь какая.
Только успел поставить на стол миски и нарезать хлеб, на крыльце послышались шаги. Миша обрадовался: так вовремя подгадали.
В комнату вошли Олег Викторович и Юра и сразу потянули носами воздух.
— Ну, Мишка, даешь! Никак уха?! — восторженно крикнул Юра и кинулся к Суворову, скромно пристроившемуся у края стола.
— Не трожь, — остановил тот рукой, — вымойся сперва.
— Да, молодчина, Миша, и главное — кстати: у нас сегодня гость, — сказал Максименко, снимая телогрейку и одновременно придирчиво оглядывая помещение: все ли в порядке?
— Кто такой? — польщенный похвалой, важно спросил Суворов.
— Сергей Фомич.
От Мишкиной величественности не осталось и следа. Он поперхнулся и закашлялся. Этого только недоставало — обойти все препятствия и на финишной прямой угощать ухой из украденных карпов самого хозяина! А Олег Викторович, не замечая смятения мальчишки, окончательно добил:
— Он зашел к бабке Аринушке проведать. Поставь еще миску, сейчас будет.
Совсем потерянный, чувствуя, как пылают щеки, Миша машинально достал с полки алюминиевую миску, ложку, придвинул к столу табуретку. А в голове металось: «И попутал же черт ни раньше, ни позже, именно сегодня».
Наконец нашел виновника: «Ну, Петька, погоди!»
Председатель колхоза вошел шумно, пожал Мише руку, наполнил дом раскатистым басом:
— Давно собирался выбраться, посмотреть, как устроились. Неплохо, неплохо. И с питанием, вижу, нормально. Правильно сделал, Олег, что премировал парнишку выходным.
Олег Викторович сделал большие глаза, а Миша опустил голову: олова про один выходной точно указали источник информации. «Наверняка и за карпов поблагодарила, а может, и угостить жареным успела», — клял он себя.
А Сергей Фомич продолжал:
— Он и порыбачил в свое удовольствие, и нас ушицей побалует. Давай наливай, Михаил, с утра во рту ничего не было. Как клев-то?
— Ничего, активный, — промямлил Миша.
— А что ловилось?
— Окушки, ерш, подлещики.
Когда расселись, Миша перенес кастрюлю на край стола и стал выли вливать рыбу большой деревянной ложкой.
— Ничего подлещики, нормальные, — сказал Юра, сунув нос и свою миску.
Честную добычу Миша положил Сергею Фомичу поверх двух карпов. Разделив рыбу, он через край кастрюли наполнил миски аникой.
Все с наслаждением накинулись на уху, только у него ложка поперек горла стояла.
— Ты чего тихий сегодня, будто спишь? — спросил Олег Викторович, заметив наконец необычную заторможенность Миши. — Уха отменная. Спасибо. Ешь, а то шуга пойдет.
Выходной у него непривычно активный получился, вот и притомился, — ответил за него Сергей Фомич.
Я считал, что подлещики суше и костлявее, а эти ничего, вкуси ми, — заметил Максименко.
— Это в магазине сухие, а прямо из озера… Правда, Суворов? — подмигнул председатель.
Миша невесело кивнул. Он не сомневался, что кто-кто, а Сергей Фомич давно догадался, какими подлещиками он их угощает, и просто издевается над ним.
А тот, утолив первый голод, заговорил опять вокруг да около:
— Пора у вас сейчас горячая, выходными не раскидаешься, а у воды жить и рыбы не видеть не дело. Поэтому, если хочешь, Олег, можете ловить карпов в колхозном пруду. Знаешь, недалеко здесь оборудовали.
— Слышал, но выбраться не довелось.
— Сначала залили овраг водой просто, чтобы пашню не отхватил. Потом по совету Аринушки купили мальков и запустили. Думали, детишкам на забаву, а вышла колхозу чистая прибыль. Нагуливает рыба вес быстро, неприхотлива. Сначала на свои нужды шла. Свадьба там у кого или еще какое событие — заплатит в кассу по рублю за килограмм и сам вылавливает. А теперь и в Новгород возим продавать. Так что, если надо рыбу, а времени нет самим с удочкой посидеть, пришли с кем-нибудь в кассу деньги и лови сачком.
— Спасибо, Сергей Фомич, но думаю, время на рыбалку выкраивать будем. Всю зиму мечтал увидеть лещовую классику: подергает-подергает поплавок — потом положит. Здесь и подсекай. Идет тяжело, сопротивляется, пока воздуху не глотнет. А из пруда — как из аквариума. Это промысел, не рыбалка. У тебя, Миша, подлещик по классике брал?
— По классике. Бабушка Аринушка помогла лодку достать, теперь с глубины будем ловить. Там должны быть крупнее, — ответил Миша, отводя глаза от внимательно-цепкого взгляда председателя.
— А как охрана пруда организована, Сергей Фомич? — спросил Максименко.
— С этим сложно. Он на отшибе, и держать постоянно сторожа неэкономно. В выходные дни и перед праздниками круглосуточно охраняем, в будни время от времени рейды проводим. Но горожане нас не очень тревожат: глубинка, дорог практически нет. А свои давно поняли, что лучше купить за рубль килограмм, чем рисковать тремя рублями штрафа и позором перед обществом вот за такого.
Он подцепил ложкой хребет и бросил в тарелку для костей.
— Нас больше беспокоят браконьеры во время нереста, да и уткам от них достается. Здесь и свои маху не дают, и из города наезжают: всем охота завялить икряной рыбки.
Неожиданная поддержка, круто поменявшая опасную для Миши тему разговора, пришла со стороны Иванникова.
Тот мялся-мялся, потом, непривычно смущаясь, сказал:
— Раз вы вместе собрались, я хотел попросить два выходных дня.
— Вот тебе и дела, — протянул Олег Викторович. — Самая горячка, а ты — выходные. Потерпи, закончим ремонт — за такую работу неделю отгулять дадут.
— Не могу.
— Чего так приспичило? — подал голос Сергей Фомич.
— Тридцатого у меня регистрация брака. Мы еще в феврале подали заявление, чтобы перед Маем. Не знал тогда, что сюда поеду.
Сергей Фомич и Олег Викторович переглянулись.
— О чем разговор, Юра? — поднялся Максименко. — Раз такое событие, само собой.
Партия добивается того, чтобы человек воспитывался у нас не просто как носитель определенной суммы знаний, но прежде всего — как гражданин социалистического общества, активный строитель коммунизма, с присущими ему идейными установками, моралью и интересами, высокой культурой труда и поведения.
Граждане СССР имеют право на охрану здоровья.
Это право обеспечивается бесплатной квалифицированной медицинской помощью, оказываемой государственными учреждениями здравоохранения; расширением сети учреждений для лечения и укрепления здоровья граждан; развитием и совершенствованием техники безопасности и производственной санитарии; проведением широких профилактических мероприятий; мерами по оздоровлению окружающей среды; особой заботой о здоровье подрастающего поколения, включая запрещение детского труда, не связанного с обучением и трудовым воспитанием; развертыванием научных исследований, направленных на предупреждение и снижение заболеваемости, на обеспечение долголетней активной жизни граждан.
Утром Миша встал вместе со всеми. По дороге на озеро, воспользовавшись, что Олег Викторович замешкался дома, попросил шедшего рядом Юру:
— Дай трешку в долг.
— Из общих? — осведомился тот.
— Лучше из своих.
— Своих, как и у тебя, нет. Только то, что выдали в аванс и мы собрали на питание.
— Ну, давай хоть из этих.
— Вернемся — напомни. А тебе зачем?
— Надо, — неопределенно ответил Миша, не вдаваясь в подробности. — Только чтобы шеф не знал.
— Гут.
В школу Миша поплыл на лодке: ближе, быстрее, интереснее. До начала занятий успел забежать в правление. Кассиру объяснил коротко:
— Вчера Сергей Фомич разрешил карпов поймать. Получите за три кило.
Выйдя из бухгалтерии, поколебался, но потом направился в кабинет председателя колхоза. Летучка еще не началась, и он застал Федорова одного.
— Сам решил или бригадир подсказал? — спросил председатель, прочитав положенный Суворовым на стол корешок ордера.
— Сам. Он не знает.
— То, что сам, вдвойне дорого. Дело ведь не в трех рублях.
— Я понимаю. Спасибо вам, Сергей Фомич.
— А ты знаешь, Миша, почему я оставлю это дело без последствий?
— Почему? — спросил тот.
— Потому что совесть в тебе заговорила. Только лучше бы «до», а не «после».
— Я маленький, — нашелся Миша и добавил: — Пока еще.
— Что ты хочешь этим сказать? — не понял председатель.
— Что и совесть у меня маленькая, — засмеялся Миша. — Пока еще.
Федоров укоризненно покачал головой.
— Из маленького порося с маленькой совестью вырастает большая свинья с той же маленькой совестью. Не хочу, чтобы это относилось к тебе, парень.
Суворов покраснел.
— Ладно. Беги в школу.
Теперь и с Петькой разбираться ни к чему, и они после занятий, привязав Мишкину лодку к моторке, с ветерком пронеслись до Болотки.
Всего день не был в мастерской, а сколько перемен. Что значит горячая предпосевная пора: на яме стоит другой трактор, в сарай рядом с мастерской доверху завезли мешков с семенным картофелем и рожью.
Все говорит за то, что еще несколько дней — и опустеет Аринушка, Трудоспособное население, кроме работников ферм, перекочует сюда, где раскинулись основные сельскохозяйственные угодья колхоза и где даже не дни, а часы будут во многом решать судьбу урожая.
В этот день работалось особенно легко. Скажи Мише сегодня, что на глубине лещи будут ловиться, как вчера карпы, ни за что не променял бы гаечный ключ на удочку.
Где-то в душе таилось опасение, не прогонит ли Максименко с работы: ведь наказание Миша сам себе сократил. Но тот и виду не подал, воспринял как должное, дал задание и снова полез под трактор.
Школьники через четыре часа уплыли домой, а когда подошло Мишино время, ни Иванов, ни Максименко его не погнали.
Только к ночи, когда Иванников, заправив и испытав трактор, поставил в ряд с готовыми к посевной, Миша на равных с другими вытер ветошью руки и, распрощавшись с отъезжавшими, вместе с Олегом Викторовичем и Юрой направился домой.
Занятые работой, не заметили, как на серо-синее небо в полном безветрии наползла темная туча. Только успели войти в дом, хлынул первый весенний дождь.
От усталости не хотелось готовить ужин, и они, ополоснувшись дождевой водой, в избытке струившейся с крыши крыльца, улеглись спать.
Проснулся Юра от яркого света, озарявшего комнату. «Для солнца рано, — подумал сквозь сон, — видно, электричество».
Дотянулся до лежавших на табуретке часов и с трудом стал разбираться в стрелках. А свет не просто заливал комнату — он буквально плясал, как на вечерах дискотеки.
Наконец разглядел время: десять минут первого. Всего пятнадцать минут, как легли.
Юра вскочил с постели и, не добежав до окна, закричал:
— Пожар! Вставайте!
Схватил с табуретки спортивные брюки, надел сапоги, поверх майки набросил телогрейку и выскочил из дома, слыша за спиной шум быстрых сборов.
На улице стало ясно, что горит или склад с семенами — надо же, только радовались, что успели завезти и убрать до ливня! — или мастерская.
Подбегали сгрудившимся табунком, как лидирующая группа на соревнованиях.
Ближе увидели, что полыхает мастерская, столб от ветра покосился, Провода электропередачи провисли и лежат на крыше.
Доли секунд — и решение принято.
— Миша — на склад, Юра — выгоняй тракторы, крыша — моя, — на ходу командовал Максименко.
Найдя на верстаке пассатижи и натягивая резиновые перчатки, Олег Викторович крикнул Иванникову:
— Возьми на буксир неисправные. Потом отремонтированные. И ЗИП… если сможешь.
Выскочил из наполнявшего мастерскую дыма и полез на крышу ~ навстречу смертельной опасности — перекусывать провода.
У Суворова — два метра нейтральной полосы, отделявшей горевшую мастерскую от начавшей париться крыши сарая.
Сорвав со стены багор и огнетушитель, он полез на сарай. Затем поднял туда ведра с песком и водой.
От пляски огня, обдавшего жаром, нервного напряжения, одиночества, черноты ночи Мишкино воображение рисовало одну картину за другой. То представлялось, что охраняет границу, и багор в руках превращался в автомат. То он солдат, готовый к отражению последней решающей атаки. И тогда ведра с песком и водой перевоплощались в разложенные под рукой гранаты.
А вот он такой, как есть, почти шестнадцатилетний мужчина, и тоже на крыше, но не сарая, а каменного дома, и не в затерянной деревушке, а в блокадном Ленинграде. В руках, как и сейчас, багор, рядом песок и вода…
Миша быстро освоился, свободно ходил по крыше, наклоняясь то влево, то вправо, и сбрасывал на землю залетавшие горящие головешки да обдирал багром тлевшую дранку.
Пытался докричаться до Максименко, работавшего на противоположном скате соседней крыши, но ветер относил голос в сторону.
А Иванников радовался, что в баках отремонтированных тракторов есть хоть понемногу бензина, оставшегося после испытаний. Иначе…
Он завел буксир к ждавшему ремонта трактору, закрепил сзади прицеп и начал наваливать на него запчасти.
Когда наполнил, выскочил из мастерской глотнуть свежего воздуха. Еле унял кашель, открыл ворота и — назад.
И вот первые два трактора с прицепом отведены в безопасное место. Когда вернулся, там, где брал ЗИП, часть крыши обвалилась и огонь метался внутри помещения. Теперь не только дым, но и жар затруднял работу.
Вот когда бы дождю хлынуть, но его и в помине нет.
Наконец удалось взять на буксир следующий трактор, и еще две машины покинули опасную зону.
Когда бежал назад, увидел мелькнувшую впереди тень. Понял? Максименко освободился.
Так и есть: заработал двигатель дальнего трактора.
Сбросив прогоревшие брезентовые рукавицы, нашел другие и, заслоняясь от пламени, стал заводить трос. «Последний, — проносилось в голове. — С отремонтированными легче будет управиться».
Неожиданно трос пошел быстрее. Оглянулся и увидел Максименко. Не выдержал, значит, вылез помочь. Когда закрепили буксир, Олег Викторович побежал к своему трактору.
Перед самой кабиной на Иванникова упала горящая доска. Ладно, успел прикрыть глаза рукавицей и сбить огонь с волос на голове.
Юра выбежал из мастерской и плюхнулся в лужу у ворот, чтобы затушить горевшую телогрейку. Возвращаясь, увидел, как гуськом, опираясь на палки, идут четыре старухи с ведерками в руках. Впереди — бабка Аринушка.
— К Мише на склад! — крикнул он, махнув в сторону сарая, и скрылся в дыму.
Когда выводил трактор, на подножку вскочил Максименко.
— Справляйся, друг, один, я — к Мише, там жарко становится.
Следующий трактор Иванников выводил уже сквозь сплошную стену огня. Рушились балки, метались языки пламени, вздымались столбом искры, в кабине было нестерпимо от жары и нехватки воздуха.
Теперь, отведя очередной трактор, катался в луже и, мокрый, прорывался к следующему.
Все, чем жил последнее время: подсчеты дней, оставшихся до свадьбы, ожидание писем от Нади, — отодвинулось завесой огня и дыма.
Сознание настолько переключилось на оставшиеся в огне машины, что вырубило все постороннее, все, что могло помешать, даже боль от ожогов и ушибов…
Максименко подоспел на склад в самый критический момент, когда Миша, израсходовав запас воды и песка, орудовал одним багром. Его рыжая голова металась среди таких же огненных языков, не поспевая за ними. Только сорвет горящие доски с одного края, как пламя вырывается еще в нескольких местах. А так необходимая вода — в нескольких метрах, в ведерках Аринушки и ее подруг, но у них нет сил подать, у него — времени спуститься.
Максименко, взяв в одну руку два ведра, полез на крышу, залил ближайший очаг огня, сбросил ведра на землю и стал спускаться. Старушки подхватили ведра и засеменили к пожарной бочке, а Олег Викторович, взяв два следующих, пробрался с ними дальше и залил другой очаг.
Мише с уменьшением «обслуживаемой» территории легче стало справляться.
— Как там Юрка? — крикнул он Максименко.
— Дышит!
— А тракторы?
— Выводит!
Отрываемая багром доска ударила Суворова по плечу, и он вскрикнул. Максименко, увидев, что на Мише загорелась куртка, вылил на него ведро воды.
Вновь поднявшись с ведрами, показал в сторону дороги:
— Машина!
Миша увидел дальний свет фар и закричал:
— Ура!
Это механизаторы и ремонтные рабочие, возвращавшиеся в Аринушку, повернули обратно, увидев над Болоткой всполохи огня. И по озеру спешила на моторках помощь, поднятая по старинке ударами о рельс, висевший на случай тревоги у крыльца правления.
Бежавшие от берега колхозники видели, как из пламени вырвался трактор и, только стена огня осталась позади, споткнулся и замер. Из кабины вывалился водитель, прильнул лицом к луже, потом повернулся на спину и раскинулся в грязи.
Председатель колхоза успел на бегу пересчитать стоявшие на обочине дороги тракторы. Все. Теперь главным становились семена, и он направлял подбегавших людей к складу, а сам присел около водителя, стараясь разобрать, кто перед ним.
Тот лежал с закрытыми глазами и жадно частыми мелкими глотками хватал раскрытым ртом воздух. Обожженное, перепачканное в саже и крови лицо с обгоревшими ресницами и бровями больше смахивало на потухшую головешку. Федоров провел ладонью по голове и почувствовал, как ломаются под ней сгоревшие волосы.
— Ты кто? — мягко спросил он.
— Иванников, — прохрипел Юра, не открывая глаз.
— Куда перенести, Надежда Павловна? — спросил председатель остановившуюся рядом врача.
— Ко мне, — раздался властный голос бабки Аринушки, подошедшей с другой стороны.
Федоров попытался взять Иванникова на руки, но это оказалось не под силу.
— Я сам, — остановил Юра, открыл глаза и, поднимаясь с помощью Сергея Фомича, пояснил, сдерживая кашель:
— Я здоров, только немножко устал. Как там ребята?
— Склад отстояли, сейчас колхозники крышу разбирают, — сказала бабка Аринушка.
Поддерживаемый врачом, Юра, чуть покачиваясь, шел вслед за бабкой Аринушкой к ее дому, а председатель колхоза заспешил к складу.
Увидев, что Олег Викторович и Миша тоже получили ожоги, он и их направил к бабке Аринушке, а сам стал обходить место пожара, прикидывая убытки.
Главное — удалось сохранить семена, отстоять машинный парк, придется только перекрасить несколько тракторов, на которых обгорела краска.
Заныло под лопаткой, когда представил, во что обошелся бы колхозу пожар, если бы не рабочие с тракторного.
Сунув под язык таблетку валидола, Сергей Фомич заспешил к бабке Аринушке.
На кухне в тазу с теплой водой смывал сажу и копоть Максименко. У стола на кончике табуретки ерзал Миша и, поеживаясь от страха, не сводил глаз с рук медсестры Лиды, набиравшей в шприц противостолбнячную сыворотку.
Как только она, сделав укол, отошла от него, Миша помахал рукой и, совсем как маленький, подул на больное место. Врач осмотрела плечо, на котором вздулись пузыри.
— Ножницы, — сказала она медсестре и почувствовала, что плечо пациента ушло из-под ее руки. Взглянув на сморщенное от страха лицо, ласково сказала:
— Там ведь больнее было. И страшнее.
— Не, — замотал тот головой.
— Ну, меня-то не обманешь.
Воспользовавшись тем, что медики заняты Мишей, Юра поднялся с кушетки, подошел к висевшему на стене зеркалу и испугался своего вида.
— Чего любуешься? — взглянув в его сторону, спросила Лида. — До свадьбы заживет.
— Ошибаешься, дочка, — вмешался Сергей Фомич. — У него послезавтра свадьба.
— Отложить можно, — слишком бодро дрогнувшим голосом сказала Надежда Павловна. — Полежит недельку в больнице…
Исключено, — перебил Иванников. — Завтра, нет — уже сегодня, — спохватился он, — я уезжаю.
— Выйдемте на воздух, Сергей Фомич, — предложила врач.
— Говорите при всех, — возразил Федоров. — Здесь слабонервных нет.
— Хорошо, — чуть резко, явно недовольная таким нарушением медицинской этики, сказала Надежда Павловна. — Слушайте, раз хотите. Серьезно никто не пострадал. Наиболее тяжелые ожоги у Суворова: на плече — второй степени. У остальных — поверхностные. С медицинской точки зрения они меня не волнуют. Но чтобы быть до конца спокойной, необходимо госпитализировать в стационар хоть на несколько дней.
— Решим так, — выслушав врача, подвел итог председатель. — Сейчас переправим в больницу. Максименко и Суворов поступают в ваше полное распоряжение, а Юра — до вечера.
— Как бы не так, — возразил Олег Викторович. — Я здоров.
— А это?! — вспыхнула Надежда Павловна, тыча пальцем в красные пятна на предплечьях, груди и правой щеке. — Думаете, я не понимаю, как вам больно?! Садитесь.
Она усадила Максименко рядом с Мишей и приложила к груди приготовленную Лидой салфетку, пропитанную бордово-красноватой противоожоговой жидкостью. Олег Викторович не успел подготовить себя и вскрикнул от боли.
— Что вы, голубчик? — иронически-сочувственно спросила Надежда Павловна. — Вы же здоровы.
— С тобой, Олег, тоже все ясно, — вынужден был согласиться Сергей Фомич. — С медициной не спорят.
— А в отношении Иванникова, — продолжала врач, — помимо медицинского аспекта, есть еще и чисто человеческий. Ну какой из него сейчас, простите, жених?! Смотреть страшно. Я уж не говорю о боли, которую он стоически терпит. Что встал? Сейчас же ложись! — прикрикнула она на Юру.
Тот покорно поплелся к кушетке. Лекарство и стакан приготовленного бабкой Аринушкой горячего чая с какими-то травами уняли начавшийся было озноб.
Закончив перевязывать Максименко, Надежда Павловна присела к Иванникову.
— Ты извини, Юра, за резкость, но действительно такой вид самую преданную девушку может напугать. Одно отсутствие волос на голове чего стоит.
— Она полюбила меня наголо стриженного, а причина была, поверьте, хуже, чем сейчас.
— Я специально сделала только первичную обработку, чтобы тщательно заняться тобой в больничных условиях. Все-таки лицо — не хочется наспех. Мне ведь придется полностью его забинтовать. Оставлю только глаза, ноздри и рот открытыми. На голове сделаю повязку типа шапочки…
— Дадут тебе справочку, — перебил Сергей Фомич, думая, что уловил, к чему клонит врач, — и иди на здоровье в ЗАГС.
— Не в ЗАГС, а во Дворец бракосочетаний, — поправил Иванников.
— А справочку он на лоб, что ли, приклеит поверх бинтов, чтобы все могли прочитать, какой он герой? — вмешалась Лида.
— Вот именно, — довольная поддержкой, сказала Надежда Павловна и собралась снова убеждать, но ее опять перебили. На этот раз — молчавший до сих пор Максименко.
— Давай, Юра, решим так: утро вечера мудренее. Сейчас сдаемся на милость медицины, выполняем ее предписания. Безоговорочно. А утром мы с Надеждой Павловной и Сергеем Фомичом покумекаем, как быть. Во всяком случае обещаю, что тридцатого, как намечено, регистрация твоего брака с Надей состоится и свадьба пройдет на высшем уровне. Правильно я говорю?
Он вопросительно посмотрел на председателя и врача. Оба закивали.
— Согласен? — спросил Максименко.
— Да, — тихо ответил Юра и закрыл глаза, чувствуя, как наваливается усталость.
Семья находится под защитой государства.
Брак основывается на добровольном согласии женщины и мужчины; супруги полностью равноправны в семейных отношениях.
Государство проявляет заботу'о семье путем создания и развития широкой сети детских учреждений, организации и совершенствования службы быта и общественного питания, выплаты пособий по случаю рождения ребенка, предоставления пособий и льгот многодетным семьям, а также других видов пособий и помощи семье.
Брак заключается в государственных органах записи актов гражданского состояния.
Регистрация брака устанавливается как в интересах государственных и общественных, так и с целью охраны личных и имущественных прав и интересов супругов и детей.
Больных Надежда Павловна поместила в отдельную палату.
Олег Викторович и Миша сразу уснули беспокойным сном, с глухим кашлем и постаныванием, а Юра, несмотря на усталость, до утра проворочался без сна. Мучила боль, угнетали мрачные мысли. Хотя Максименко и обещал, что свадьба пройдет на высшем уровне, но как показаться на людях, тем более во Дворце бракосочетаний, чуть не наглухо забинтованным? Вылезает из машины с кольцами этакая ходячая мумия. Бр-р!..
И откладывать невозможно. Все равно что забыть что-нибудь дома и вернуться — пути не будет.
В общем, было о чем беспокоиться.
Несколько раз за ночь заходила в палату Лида. Постоит, поправит на Мише одеяло и тихо закроет за собой дверь. Юра старался дышать ровно, притворяясь спящим.
Под утро медсестра вошла со шприцем, подошла прямо к его кровати, откинула простыню и тихо, чтобы не разбудить других, сказала:
— Давай, Юра, сделаю укол. Хоть поспишь немного.
А он-то был доволен своей ловкостью: так умело притворялся! После укола боли хоть и не прошли, но стали не такими резкими, и он действительно уснул.
Проснулся часа через два, когда было совсем светло. На соседней кровати сидел Миша, третья была аккуратно заправлена.
— Где Олег Викторович?
— Не знаю. Я, как и ты, спал.
— Может, выписался?
— Ну да, как же, держи карман шире. А тебя, я смотрю, запеленали будьте нате. Мама родная не узнает, не то что невеста.
— Не тереби душу, и так муторно, — попросил Иванников.
— Знаешь, и мне чего-то не по себе. Вчера на крыше, веришь, ну вот столечко, — Суворов показал кончик мизинца, — не боялся. А проснулся — и жуть взяла. Ведь мог сгореть. Запросто. И хорошего ничего сделать не успел. На память, как назло, только плохое приходит. Даже Корнилов ночью приснился.
Голос задрожал, что было совсем непривычно для заносчивого, самоуверенного мальчишки.
— Скажи: до работы на заводе — ну, тогда, — напомнил Юра, — когда в инспекцию по делам несовершеннолетних как к себе домой ходил, — ты мог вот так, как вчера, полезть в пекло?
Миша задумался. Потом признался:
— Навряд ли.
— Вот и я в колонии, что бы там ни горело, палец о палец не ударил бы. Посмеивался бы, наблюдая со стороны, как начальство мечется. Ну, в лучшем случае, может, побегал бы для виду, чтобы заметили мое «усердие». А вчера нам обоим и в голову не пришло остаться в сторонке. А ты: «Хорошего ничего не сделал. На память только плохое приходит», — шутливо передразнил он Мишу.
В палату забежала пожилая санитарка, заставила Суворова лечь, осмотрела, все ли в порядке, смахнула с тумбочки какие-то крошки и исчезла.
— Обход будет, — авторитетно сказал Миша.
— Или начальство, — высказал предположение Юра, не раз наблюдавший подобную картину в медчасти колонии.
Дверь снова медленно открылась, просунулась палка, за ней — бабка Аринушка. Следом вошла новая медсестра, видимо сменившая Лиду, внесла котомку, поставила между их кроватями табуретку.
— Зачем вы пришли, бабушка Аринушка? — спросил Миша, с жалостью глядя на старуху.
Отдышавшись, она ответила в своей манере:
— Я ведь не спрашиваю, почему после работы пошли тушить пожар.
— Так вам же тяжело, я только поэтому. Сами говорили, что сил еле хватает ездить сюда в День Победы.
— Вам тоже нелегко было. И сегодня у вас своя маленькая победа. Надеюсь, не рассердитесь, что старуха приехала докучать?
— Ну что вы, бабушка, — включился в разговор Юра. — Вы же знаете, как все вас любят. И мы тоже. Миша просто о вас беспокоится.
— Я тут вам гостинцы привезла. Больничные харчи у нас ничего, но домашние завсегда вкуснее.
Она с трудом поставила на колени котомку и неторопливо стала извлекать из нее и передавать Мише банки с вареньем, мочеными яблоками, брусникой, солеными огурцами.
— Спасибо, бабушка Аринушка, ну куда столько, — взмолился Миша, ставя банки уже и на тумбочку Максименко.
— Ничего, вы молодые. А молодые много едят. По своим сыновьям знаю. От вас к ним пойду.
В ее живых выразительных глазах отражалась боль за этих чужих и своих ребят, которые в ту военную пору были в таком же возрасте…
Освободив котомку, бабка Аринушка поставила ее на пол и повернулась к Иванникову.
— Я вот что надумала, Юрочка. Чего тебе после свадьбы в городе торчать, глаза всем мозолить. Забирай свою женушку и вертайся. Я к подружкам уйду, а вы одни поживете в моем доме. Деревенская изба да русская банька теплом приветят молодых.
— Спасибо, бабушка Аринушка, посмотрим.
Впервые при нем Надю назвали женушкой. И от непривычного еще, но давно желанного сочетания ласкового слова с дорогим именем на него нахлынула волна нежности.
После ухода старушки в палату вошел возбужденный Максименко в накинутом поверх больничной пижамы плаще.
— Вы где пропадали? — накинулся на него Миша. — Мы уже боялись, что Надежда Павловна застукает.
Олег Викторович загадочно улыбнулся.
— Зря беспокоились, — сказал он. — Мы с ней рядом сидели но заседании правления колхоза.
Только бинты помешали Юре раскрыть от удивления рот, как это сделал Миша.
Удовлетворенный произведенным впечатлением, Олег Викторович продолжал:
— Больше, чем скажу, не спрашивайте. Тебя, Юра, отпустят завтра
рано утром. Председатель дает свою «Волгу», и в девять ты дома. Тридцать минут на переодевание — и ровно в десять часов тебя привозят во Дворец…
— А черный костюм, предупредить маму, подготовить к моему виду Надю…
— Это не твоя забота. — И, пресекая возможные протесты, Олег Викторович пояснил: — Я переговорил по телефону и с Надей, и с твоей мамой, и с Николаем Филипповичем. Все поставлены в известность, успокоены, ждут. Для свадьбы все готово. Твоя задача — только влезть в парадный костюм. Сможешь?
— А что остается делать. Придется смочь. А как…
— Никаких вопросов. Больше ничего говорить не могу. Велено тебя целовать, но…
— Я не обижусь, — улыбнулся Юра, — меня волнует…
— Тебя ничего не должно волновать. Твое дело маленькое: приехать и переодеться. Остальное уже продумано и подготовлено. В бригаде дела о’кей. Апрельский план выполнили. Ребята шлют приветы. Говорил, Миша, — обратился он к Суворову, — и с твоей мамой. Расхвалил, успокоил. На праздники жди.
— Ура!
— Тише ты, больница все-таки. Да, чуть не забыл. Хорошие новости от следователя Артемьева. Филипчука арестовали где-то на юге. Вот теперь все.
Юра понимал, что Олег Викторович во многом подменил его в подготовке свадьбы, однако для него оставалось много невыясненных «а как?». Приходилось надеяться на мамину расторопность и Надину сноровку, а пока заниматься собой, тем более что снова усилились боли и, похоже, поднялась температура.
В 5 утра следующего дня, как и было обещано, Юра сидел в председательской «Волге».
Шофер — молодой парень — явно был горд поручением: не каждому доводится везти жениха, отличившегося на пожаре. Он с таким восхищением посматривал на пассажира, что Юра перестал стесняться своей упакованной в бинты головы. Да и действительно: чего стесняться — не синяки после пьяной драки.
Встреча с мамой и Надей прошла на удивление спокойно, без «ахов» и «охов». Спасибо Олегу Викторовичу: сумел подготовить — и им: смогли сдержаться. Во взглядах ни жалости, ни сострадания. Надя только шепнула, обогрев душу: «Ты такой люб еще больше».
Легкий завтрак — стакан кофе и бутерброд с сыром, — свежая повязка поверх больничной, посеревшей в дороге, — и вот жених стоит перед зеркалом, облаченный в новый костюм. «Весь черно-белый», — думал он, разглядывая себя и заранее нервничая, представляя, как будут шарахаться люди. В зеркало увидел, как вошла в комнату мама и, не ожидая, что он видит ее, не успела скрыть тревогу. Не оборачиваясь, сказал как можно мягче:
— Все хорошо, мама. Твой сын заслужил уважение людей и сам стал уважать себя.
Она не выдержала и, прильнув к его плечу, залилась слезами
— Разве таким я ждала увидеть тебя на свадьбе? Даже страшно подумать, что бы со мной и Надюшей стало, если бы… Ты представляешь?!
В прихожей раздался звонок. Надя из кухни пробежала открывать дверь, и Юра услышал в коридоре голоса деда и Вали Ильиной.
— Вот и свидетели пришли, — вытирая слезы, сказала мать.
Она поспешно сняла с шеи золотую цепочку с медальоном, которая передавалась в ее семье женщинам из поколения в поколение, и вложила в Юрину ладонь.
— Наденешь жене, когда распишетесь.
Юра с благодарностью погладил мать: она рассталась с единственной драгоценностью и последней вещью своей матери.
— Будь счастлив, сынок, и… будь всегда таким, как сейчас.
Николай Филиппович и Валя чинно поздоровались.
— Жених, вижу, в порядке, — констатировал Архипов, — а невеста что, так в тапочках и поскачет?
— Нет, Николай Филиппович, я мигом.
Надя выпорхнула в другую комнату, мама поспешила за ной Следом неторопливо вышла Валя.
Старик подошел к Юре.
— Поцеловать тебя, вижу, некуда, а обнять можно?
Юра взял его руки, положил себе на плечи.
— Вчера встретил начальника отдела кадров.
— И что? — поторопил Юра замолчавшего деда.
— Чуть не в пояс поклонился, здороваясь.
— Чего так?
— За тебя, видать, благодарил. Помнит, как брать не хотел, та вроде извинился. — Дед помолчал, потом решился спросить: — Только голову пожег или тело тоже?
— Тоже.
— Да, дела. Но что ожоги, внук, что рубцы, в бою полученные украшают мужчину.
— Оно, может, и так, но мне это украшение больно некстати, — вздохнул Юра и обернулся, увидев в дверях Надю в белом платье до пят, с фатой на голове, букетом белых роз, принесенных свидетелям
— Что скажешь? Как невеста? — входя в комнату, спросила Валя.
— Ничего не скажу, слов нет.
— То-то. Ты молодчина, Юрка, знал, чье сердце в плен взяти! Смотри, какая куколка.
— Ну, пора, — поднялся с дивана Николай Филиппович.
Юра с невестой и мамой сели в машину с переплетенными кольцам! ожидавшую у подъезда, а свидетели — в колхозную, выделен ну] председателем «в полное распоряжение героя на целый день», как еш в дороге пояснил шофер.
Когда машина затормозила у Дворца бракосочетаний, Иванников переждал, чтобы шумная группа нарядно одетых людей скрылась и массивной дверью. После этого вышел и подал Наде руку. Начали останавливаться прохожие, и он с трудом преодолел несколько метров по тротуару — в огне это расстояние бралось легче.
При его появлении шум в весело гудевшем вестибюле сменился тишиной.
Юра предвидел, что предстоит нелегкое испытание, но все-таки растерялся. Ноги как чугунные, перед глазами круги — в самый раз назад на больничную койку. Почувствовал, что Надя крепко сжала локоть и повела, как дама в танце начинающего партнера.
И вдруг откуда-то из скрытых репродукторов грянул туш. Он стал тише, и на его фоне хорошо поставленный мужской голос торжественно произнес: «Дворец бракосочетаний приветствует в своих стенах тракторостроителей Надежду Плотникову и Юрия Иванникова, спасшего во время пожара в колхозной мастерской подготовленные к севу тракторы».
И снова туш, слившийся с аплодисментами. Аплодировали все: и свои — ребята из бригады, шедшие навстречу вместе с девчатами Ильиной, — и те, что жались к стенам.
Опасаясь, как бы от восторгов и радости Юру не помяли, Надя выдвинулась вперед.
— Без рук, прошу. Без рук. Только без рук, ребята, — повторяла она, пресекая объятия и слишком бурные рукопожатия.
Восклицания, вопросы, поздравления, шум, смех. Говорят все разом, не знаешь, кому и отвечать.
Девчата из бригады затискали Надю, оторвали от него и увели в невестину комнату, а его направили к женихам. Те слонялись среди зеркал, смахивая с рукавов невидимые пылинки, одергивая полы безукоризненных пиджаков.
— Ты не робей, — обратился к Юре один из женихов. — Всякое бывает.
— Теперь не робею, — улыбнулся Юра, — а поначалу было стушевался.
— Иванников, на выход, — пригласила появившаяся в дверях сотрудница и улыбнулась.
Юра поднялся с кресла, взглянул в зеркало и вместо того, чтобы одернуть пиджак, как его «коллеги», поправил бинт, спустившийся на глаза. Оставшиеся женихи понимали, что его вызвали вне очереди, но никто не возражал, и он, выходя, поблагодарил:
— Спасибо, ребята.
В зале их встретили директор Дворца и Алексеев.
Когда Юра и Надя, ответив на положенные вопросы, подошли к столу расписываться, жених не успел опомниться, как невеста, заявляя о своих новых правах, наступила ему туфелькой на носок полуботинка. Юра понимающе посмотрел на нее и тихо сказал, словно поставил точку:
— Быть посему.
Он надел ей на палец давно приготовленное и ждавшее этой минуты обручальное кольцо и застегнул на шее мамину цепочку.
— Дорогие друзья! — заговорил Алексеев. — Я рад, что мне как вашему депутату выпала честь первым поздравить вас с законным браком. Своей работой, отношением к труду вы по праву вошли в костяк рабочих тракторного объединения. А поведение наших ребят во время пожара — трудовой подвиг, под стать ратному.
Видя, что Иванников, не соглашаясь, покачал головой, он уточнил:
— Это не моя оценка. Так в телеграмме на имя генерального директора и общественных организаций оценивает ваш поступок председатель колхоза имени Ленина депутат Верховного Совета РСФСР Федоров. А Сергей Фомич не такой человек, чтобы зря расточать похвалы. Мне поручили подарить вам две путевки на июль в пансионат, расположенный в горах Дагестана. Не ошибся профком? — спросил он, лукаво улыбаясь, и подошел к сияющим супругам.
Белые от волнения щеки Нади порозовели, она захлопала в ладоши и запрыгала от радости.
Алексеев передал ей конверт с путевками, трижды, по русскому обычаю, расцеловал и, мягко остановленный Надей, ограничился рукопожатием с мужем.
— Счастья вам, дорогие, взаимопонимания, терпения, умения сглаживать острые углы, спокойно устранять возможные в семейной жизни неурядицы и недоразумения, научиться уступать друг другу, любви на всю жизнь, взаимного уважения и детей.
Получив свидетельство о браке, шумно вышли на лестницу.
Юра рассчитывал, что на этом все закончится, но жена шепнула:
— Это только начало, Юр. То ли еще будет!
И закатила глаза, изображая: ой-ой-ой!
В нарушение традиции, Юра сел рядом с шофером.
— А ты куда? — удивился он, видя, что к ним в машину садятся свидетели, а мать, похоже, не собирается.
— Я поеду в другой, — ответила она и загадочно улыбнулась. — Все для вас. Чтобы запомнили этот день. Ты не устал?
— Ну что ты, мама.
Надя с Валей на заднем сиденье вполголоса щебетали, разглядывая путевки.
— Дайте и мне посмотреть, — попросил Юра.
Ему дали одну путевку. Среди высоких гор притулились два красивых современных здания.
— Если так не только на картинке, то совсем неплохо, — сказал он.
— Так или не так, не в этом дело. Главное — Дагестан.
— Куда мы едем? — не выдержал Юра.
— На Пискаревское кладбище, — подал голос Николай Филиппович.
Когда вышли у ворот мемориала, Юра совсем забыл о своих бинтах и не обращал больше внимания на глазевших людей.
В скорбном молчании прошли мимо красных гранитных плит, под которыми покоятся сотни тысяч убитых, умерших от голода, но не дрогнувших, не выбросивших белых флагов соотечественников.
В свою самую счастливую минуту молодожены склонили головы перед Мужеством и положили цветы к подножию памятника…
У проходной завода Надя предъявила вахтерше пропуска.
— Поздравляю. Счастья вам, молодые.
Юра обнял жену за талию и так повел по пустынной в выходной день заводской улице к памятнику тракторостроителей, погибших в войну.
Постояли, положили цветы, поклонились тем, кому обязаны жизнью и счастьем, и медленно пошли обратно.
— А теперь, — сказала Надя, когда они распрощались с вахтершей, — по нашим любимым местам, где не так часто удавалось бывать.
Медленно проехали мимо Исаакия, Медного всадника, Адмиралтейства, вдоль Лебяжьей канавки, мимо Летнего сада и снова взяли курс в сторону своего тракторного.
— Помедленнее, шеф, — дрогнувшим голосом попросил Юра, как только машина свернула на набережную Фонтанки.
Водитель сбросил газ, уверенный, что жених, нет — теперь уже муж повернет голову направо к Михайловскому замку, но, к его удивлению, все пассажиры стали смотреть влево, на ничем не примечательный с виду дом, если не считать табличек по обе стороны его крыльца: «Ленинградский городской суд», «Ленинградский областной суд»,
— Первый раз вижу с фасада, — задумчиво сказал Юра.
— Надо было ехать по Литейному, — заметила Надя, обеспокоенная ненужными воспоминаниями мужа. — Извини, не подумала.
— Нет, все правильно, — возразил он. — Сегодня я обязан отдать должное всему — и хорошему и плохому. Того, что было, не вычеркнешь…
Следующая остановка — у Надиного общежития.
Как только подошли к залу, где обычно по выходным устраивались танцы, дверь распахнулась, и они оказались в окружении друзей, большинство из которых уже успело поздравить их во Дворце бракосочетаний.
Через весь зал тянулся длинный стол, уставленный яствами, украшенный букетами цветов. И через всю стену крупными буквами вы ведено:
СЧАСТЬЯ ВАМ, МОЛОДОЖЕНЫ!
Первым поднялся Николай Филиппович.
— На правах деда… — Он вопросительно посмотрел на Юру и когда тот кивнул, продолжил: — и свидетеля разрешите мне первому на этой молодежной свадьбе поднять тост за молодых и пожелать им счастья и согласия во всем.
Саша Белов тихо, будто самому себе, сказал:
— Мне что-то горько.
— Горько! — подхватили за столом. — Горько!
Надя, разрумянившаяся от счастья и волнения, засмущалась и поднявшись, робко поцеловала в шею. А Юра забылся, резко сдвинув бинты, но сразу поправил, увидев метнувшийся в глазах Вали ужас. Злясь на себя, свой вид, беспомощность, обнял жену и крепко поцеловал в губы. Искры брызнули из глаз, заскрежетал зубами, сдерживая стон покачнулся и с трудом опустился на стул.
Уважительной тишиной ответили сидящие за столом на соблюдение ими свадебного ритуала.
Затем говорила Валя. Тихо, задумчиво, словно вела задушевную беседу:
— Мы отдали тебе, Юра, клад, какого ты не видал. Береги его, и он согреет душевным теплом. У этой девочки есть все: ум, доброта, преданность. Не смей ее никогда ревновать: такие, как она, не обманывают. Не смей никогда изменять: такие, как она, не прощают…
Передышка пошла Юре на пользу: боль отпустила, сердце перестало дергаться.
Он наклонился к жене и шепнул:
— Нам пора, Надюша. Дорога неблизкая.
— Согласна. Только тебе надо отдохнуть. Пойдем ко мне.
— Поедем? — поднялся колхозный шофер, когда они проходили мимо.
— Через час, если не возражаете.
— Хорошо.
Но ему пришлось раньше сесть за баранку: Надя размотала бинт на Юриной руке и, испугавшись вида ожогов, побежала за Ольгой Александровной. Та, посмотрев, только похвалила:
— Ты у меня сильный, сын. И терпеливый.
Она съездила на колхозной машине к себе в больницу, привезла бинты, мазь и занялась Юрой вплотную.
Через два часа, укутанный в одеяло, он спал на заднем сиденье «Волги», а Надя, сидевшая рядом с шофером, болтала без умолку. Она была так счастлива, что не могла молчать и сейчас, казалось, была способна разговорить даже дерево, не то что молодого водителя, с радостью поддерживавшего разговор с приятной собеседницей.
Высшая цель общественного производства при социализме — наиболее полное удовлетворение растущих материальных и духовных потребностей людей.
Опираясь на творческую активность трудящихся, социалистическое соревнование, достижения научно-технического прогресса, совершенствуя формы и методы руководства экономикой, государство обеспечивает рост производительности труда, повышение эффективности производства и качества работы, динамичное, планомерное и пропорциональное развитие народного хозяйства.
Колхоз ставит своими основными задачами:
всемерно укреплять и развивать общественное хозяйство… увеличивать производство и продажу государству сельскохозяйственной продукции…
под руководством партийной организации вести работу по коммунистическому воспитанию колхозников, вовлечению их в общественную жизнь, развитию социалистического соревнования;
более полно удовлетворять растущие материальные и культурные потребности колхозников, улучшать бытовые условия их жизни, постепенно преобразовывать деревни и села в благоустроенные поселки.
Продовольственная программа СССР отвечает коренным жизненным интересам советских людей. Выполнение ее обеспечит дальнейший рост благосостояния трудящихся, поступательное движение советского общества по пути к коммунизму.
Юра рассчитывал не задерживаться в центральной усадьбе, но Надя, видя, как он мучается от усилившихся к ночи болей, настояла заглянуть в больницу.
И не зря: Надежде Павловне оставалось только цокать языком, смазывая натертые ожоги.
— У Суворова даже плечо заживает, а у тебя начинай все сначала, — сердито выговаривала она. — Все грамотные стали, больше медицины понимают.
Юра напустил на себя обиженный вид.
— Я думал, хоть поздравите…
— С чем? Вот с этим, с этим! — показывая на ожоги, расшумелась врач. — Тебя другие напоздравляли, а мне эти «поздравления» лечить. Не мог потерпеть день-другой1
Но уже через минуту не выдержала:
— Свадьба-то как прошла, Юра?
— Великолепно, Надежда Павловна. Даже не ожидал.
— Ну и хорошо. Рада за вас. Я мельком видела твою жену, мне понравилась.
Расчеты Юры, что после перевязок отпустят, не оправдались — Надежда Павловна была неумолима:
— Нет, нет, и не проси. Понимаю еще — свадьба, а теперь два-три дня перебьешься. В палату, на старое место! — приказала санитарке и вышла из перевязочной.
В коридоре Юра огляделся, но не увидел Нади.
— А где моя жена? — спросил у дежурной сестры.
— Ее Надежда Павловна в ординаторскую увела.
— А-а-а.
С появлением Юры поднялись Олег Викторович и Миша. От расспросов не отбиться, и пришлось сделать обстоятельный доклад, вновь переживая события сегодняшнего дня.
— А где Надю устроил? — спросил Олег Викторович.
— Пока она у Надежды Павловны. Думаю утром в Болотку переправить.
— Как бы не так. Надя не такая девушка, чтобы мужа в другой деревне оставить. На, держи! — И он кинул Юре ключ.
— От чего? — спросил тот.
— От благоустроенной квартиры, где мы в первую ночь останавливались, — затараторил Миша, дождавшись наконец «щелки» в разговоре. — Мы ведь все планы раньше тебя знали: и что после свадьбы в Болотку поедешь, и что Надежда Павловна перехватит и к нам водворит… И еще знаем, что наперед будет.
— Например?
Олег Викторович попытался остановить Мишу, но тому не терпелось выложить известную информацию.
— Что из-за твоей болезни Наде отгулы дадут и она пробудет здесь до Девятого мая. Что на празднование Дня Победы приедет большая заводская делегация и с ней — наша бригада и Надина. Вот!
— Это правда? — не доверяя Мише, спросил Юра у Олега Викторовича.
— Правда. Как и то, что Мишина мама сейчас наводит порядок н нашем доме в Болотке, а мой дед ночует у Сергея Фомича.
— Здорово! А Надя знает про отгулы?
— Пока нет.
— Тогда пойду обрадую.
— Не ходи, Надежда Павловна выдаст тебе, — предупредил Мища.
— Ничего, как-нибудь выдержу.
Войдя в ординаторскую, Юра остановился в дверях, чтобы быстрее вылететь, если погонят.
— Заходи, Юрик, — увидев его, неожиданно тепло позвала врач. — Присоединяйся к нам, чаек вместе погоняем.
Надя подбежала к нему и за руку подвела к столу.
— Как хорошо, что мы заехали. Надежда Павловна столько дельных советов мне надавала, столько порассказала, о чем я и понятия не имела.
— Совета, как во всем слушаться мужа, она тебе не дала?
— Еще чего! — вмешалась Надежда Павловна.
— Я так и знал, — заметил Юра и решил позондировать почву: — Как скоро вы выгоните нас отсюда, Надежда Павловна?
Та сразу приняла непроницаемый вид.
— Максименко — сегодня, Мишу — через день-два, а с тобой раз-гонор короче, чем лечение. Одним словом, когда поправишься.
— Обрадовали, нечего сказать, — по-настоящему огорчился Юра, передал Наде ключ и начал был объяснять, как найти квартиру, но Надежда Павловна перебила:
— Я провожу, не волнуйся. А ты иди, Юра, тебе надо лечь. Во всей деревне, наверное, только наше окно и светится.
Но на этот раз Надежда Павловна ошиблась. Горел свет еще и в доме председателя, где за столом предавались фронтовым воспоминаниям и пели неторопливый разговор «за жизнь» Сергей Фомич и его гость.
— В нашем колхозе, — говорил Федоров, — за всю его историю сменилось всего три председателя, и учтите, Федор Васильевич, ни одного не снимали. Не много найдешь таких колхозов в области. Да что в области — по всей стране, поди. Труднее всех досталось Аринушке. С порушенного места начала. В начале коллективизации и то рабочих рук да тягла куда больше было, хотя по нынешним временам это песчинки на черноморском пляже.
Наши школьники историю колхоза пишут. Цифры, если вдуматься, потрясающие. До войны в колхозе трудилось сто восемьдесят шесть мужиков. Вернулось восемь… На всех — четырнадцать ног, пятнадцать глаз. Общее число ранений — семнадцать. После войны в колхозе оставалось всего три коровы, одна хромая лошадь и два плуга. Жилья — шесть домов. Первые весны шли по утрам пахать и не знали, вес ли живы-здоровы к вечеру вернутся. Это позже саперы со своей техникой прошли, но и то до сих пор нет-нет да и ахнет война запоздалым взрывом.
Председатель встал из-за стола и заходил по комнате, а Федор Васильевич сказал:
— Как раньше было, сам достаточно насмотрелся. Ты мне лучше скажи, Сережа: что изменилось в сельском хозяйстве после принятия Продовольственной программы съезда партии?
Максименко подпер рукой голову, приготовившись слушать.
— В прошлом году прибыль нашего колхоза превысила… — начал было Федоров, облокотившись на сервант, но старик поморщился.
— Погоди, Сережа. Ты сыплешь цифрами со многими нулями, будто доклад на активе делаешь. А ты лучше садись и расскажи попросту, без цифр.
Сергей Фомич сел, закурил и, помолчав, ответил:
— Главное, пожалуй, в том, Федор Васильевич, что о корнях больше заботы проявлять стали.
— То есть?
— Раньше в основном жали на «давай-давай», а теперь и земле, и людям больше давать стали.
Где надо, землю осушаем, где надо, наоборот, поливаем. Сейчас, по крайней мере у нас в области, не увидишь уже гор удобрений возле железнодорожных станций. А ведь, что греха таить, бывало, годами под дождем и снегом лежали. Партийные органы спросили с виновных, прокуратура занялась. И что вы думаете? И хозяева этих гор отыскались, и транспорт для вывозки нашелся.
Удобрять землю лучше стали, севооборот строго соблюдаем, думаем, на каких полях что лучше уродит, семеноводству больше внимания уделяем, вот и урожай с тех же площадей больше собираем. Аксиома в действии: больше дашь — больше получишь.
Пересмотрели оплату труда колхозников, позаимствовали принцип у промышленности: определяем по конечному результату. Увеличили надбавки за перевыполнение плана, построили — сами видели — благоустроенные дома, появились в центральной усадьбе ясли, детсад, школ а-десяти летка, Дом культуры, ввели пятидневную рабочую неделю по скользящему графику. Глядишь, и настроение людей улучшилось, реже встретишь раздражение, недовольство. А с улыбкой, сами знаете, и работается иначе, и сделать за день успевают больше. Не приходится теперь, как бывало, бегать бригадирам спозаранку по домам, сзывать людей на работу, просить, убеждать, грозить, крепкое слово в ход пускать.
Изменилось отношение колхозников к труду, укрепилась дисциплина, дорожить работой стали, а как следствие — повысилась производительность труда.
Лучше стала жизнь, и еще одна проблема разрешилась — закрепление кадров на селе. Если раньше молодежь, окончив школу, всякими правдами и неправдами рвалась в город — у вас в Ленинграде одних милиционеров четверо наших парней после армии, — то теперь все больше ребят и девушек на своей земле хозяйствовать остается. В этом году, например, выпускной класс целиком решил в колхоз податься.
Это одна сторона. А другая — в коренном изменении взаимоотношений районных властей с колхозами. Самостоятельность колхозам наконец не на бумаге, а на деле дали, мелочную опеку сняли, предприимчивость и сметка теперь в почете.
Максименко слушал внимательно и испытывал стариковскую гордость от того, каким серьезным человеком стал его бывший ученик, которого он иначе как по имени и называть не может. Даже на людях, хотя сам чувствует от этого неловкость. Наконец не удержался:
— Я вот гляжу на тебя, Сережа, и все не могу в ум взять, как из тебя колхозный руководитель состоялся. Заложено в тебе это или потом развил?
— Сам не знаю, Федор Васильевич, — признался Федоров. — Просто партия послала, жизнь заставила. — И снова свернул на свою тропу: — У нас много неудобей, где тракторам не развернуться. Вспомнили о лошадях, создали конеферму. Теперь ни один клочок земли пустым не стоит, все в оборот пустили.
— Кони — это хорошо, — согласился Федор Васильевич. — А то, как техникой колхозы обзавелись, от коня отвернулись. А они и на приусадебных участках помощники, и…
— Нет, с приусадебными мы иначе из положения вышли. Наши школьники придумали малую механизацию.
— Как так?
— Сделали мотоплуг. Пашут, как в старину, держась за ручки-правила. Только вместо лошади тянет смонтированный на металлических колесах двигатель от мотороллера. «Пчелкой» назвали.
— Ну а предприимчивость как развиваешь? Она ведь разная бывает?
— Я за ту, которая сельскому хозяйству, а не отхожим промыслам развитие дает. К примеру, у нас три озера. Развели водоплавающую птицу: уток, гусей. Карпы-трехлетки в пруду до пятисот пятидесяти граммов тянут. В прошлом году ихтиологи обследовали наши озера, рекомендации дали. На одном решили разводить карпов масштабно, с прицелом на Ленинград. Или вот при школе создали кроликоферму. Прибыль большую имеем. Начали голоса раздаваться, что норок разводить доходнее: мех дороже ценится. Оно верно, но я против.
— Почему?
— Мы ведь не звероводческое хозяйство.
— А как же кролики?
— Я за них в первую очередь из-за мяса. Думаем, пора уже колхозную кроликоферму создавать.
— Масштабно? — повторил Федор Васильевич понравившееся слово.
— Конечно. На школе обкатали, почему не воспользоваться? Выгода-то прямая. И не столько в деньгах, сколько в мясе. А задумки знаете какие? — Федоров смущенно засмеялся, искоса посмотрел на Максименко.
— Говори.
— Учитель зоологии у нас местный, инвалид войны, большой энтузиаст. Прошлым летом дали ему путевку в Сочи, и он вернулся оттуда, совсем помешавшись на перепелках.
— На чем, на чем?!
— На перепелках, — осторожно повторил Сергей Фомич, опасаясь, не засмеет ли гость. — Химия пернатую дичь с полей, считайте, выгнала. Так?
— Да. Раньше на прилавках, бывало, и перепелки, и рябчики красовались, а теперь если только на картинках и увидишь.
— Верно, — подхватил председатель. — А в Сочи в санатории на обед перепелов подают.
— Откуда?
— Вот и наш учитель заинтересовался. Оказывается, там в одном совхозе специальную ферму построили по разведению перепелок. Хотя Валентин Павлович и уверяет, что хорошо отдохнул, но сдается мне, с этой фермы не вылезал. Во всяком случае вместо фруктов, как другие, привез с юга эскизы, чертежи и всю зиму с учителем по труду и старшеклассниками мастерили клетки, линию-автомат для сбора яиц, инкубатор. На каникулах командируем с ним нескольких ребят в Сочи за перепелиными яйцами, а там уже он замахивается на разведение и куропаток, и рябчиков, которых вы вспомнили.
— У вас, я вижу, при школе настоящий экспериментальный сельскохозяйственный цех.
— Так и есть. Выделили им поблизости поле, дали три трактора, другую технику. Реальная помощь колхозу уже сегодня и резерв на завтра — свои кадры растим.
Максименко взглянул на часы.
— Давай, Сережа, спать укладываться, засиделись. А утром, если сможешь, покажи нам с Олегом колхоз. А то он из своей Волотки дальше больницы и носа не казал, да и мне интересно не на цифрах, а на земле увидеть, как вы хозяйствуете.
— Завтра не смогу, Федор Васильевич, в райком еду. Вот если задержитесь…
— Не получится: работа.
— Тогда чуть позже, когда приедете с делегацией завода на День Победы.
— Не приеду, — помрачнев, прервал Максименко.
— Это почему же? — удивился Сергей Фомич. — Такой праздник и вдруг вы… — Догадавшись, оборвал себя, спросил в лоб: — Из-за Архипова?
Максименко не ответил, но по хмурому лицу было ясно, что председатель попал в точку.
— Ведь столько лет прошло, Федор Васильевич, не пора ли забыть старое? Или простить наконец.
— Подлость и трусость не забываются и не прощаются, Сережа. Погибшие не дают права.
— А может, не было ни подлости, ни трусости? — тихо спросил Федоров.
Максименко покраснел, затем кровь отхлынула, лицо приняло землистый оттенок.
— Может, — одними губами прошептал он. — Никому не говорил. Тебе первому. И то под минуту. Может, Сережа, — снова повтори, он. — Порой ночью все перебираю. Так прикину — получается, броси. товарищей. А спросишь себя: где доказательства? Нету. Одно убеждение. А если действительно промашку дал, друга в сволочи записал?! Это не то что подлеца подлецом назвать. Это страшно, Сережа.
— Так, может, поговорить с ним?
— Нет, — отрезал Федор Васильевич. — Если он тот, за кого я его принимаю, не о чем мне с ним разговаривать. Если ошибаюсь, он не захочет со мной говорить. Разлитую воду руками не соберешь.
— И все-таки приезжайте, Федор Васильевич. Вы у меня остановитесь, а Архипова в Болотке устроим, поближе к Юре. Ведь работаете в одной бригаде, так неужто на таком празднике не быть.
— Ладно, посмотрю. А теперь, Сережа, давай постоим, вспомним моих, Сашко, твоего отца, всех наших ополченцев, твоих друзей, кто за нашу землю в нее и полег.
Поднялись, молча стояли.
Для одного война — в обелиске на площади, в «похоронке» на отца, в голодном детстве, в последнем годе войны, когда успел в атаки походить и ранение получить; для другого — в протезе вместо ноги, в погибших на глазах, но числящихся в пропавших без вести родных.
Суровым испытанием нового строя явилась Великая Отечественная война. Сплотившись вокруг партии, проявив невиданный героизм, советский народ и его Вооруженные Силы нанесли сокрушительное поражение германскому фашизму — ударному отряду мировой империалистической реакции.
Гражданин СССР обязан оберегать интересы Советского государства, способствовать укреплению его могущества и авторитета.
Защита социалистического Отечества есть священный долг каждого гражданина СССР…
Воинская служба в рядах Вооруженных Сил СССР — почетная обязанность советских граждан.
Услышав шум подъехавших машин, Федоров поднялся из-за стола и, подойдя к окну, глазам своим не поверил: перед крыльцом правления стояли автобус и грузовик с ленинградскими номерами. Как же так? Праздник завтра, с Алексеевым договорились, что делегация приедет к вечеру, а они нагрянули с утра.
Пока шел встречать, в голове пронеслись десятки вопросов, ответов и решений. Что с ними делать до вечера? Жилье еще не подготовили. Проводить экскурсию сегодня не имеет смысла: ветераны освобождавшей деревню части, партизаны, представители из области и района приедут завтра. Не ломать же намеченный распорядок проведения праздника.
— Здравствуйте, гости дорогие, рады видеть. С приездом, — начал он, поднявшись в автобус и удивляясь будничной одежде приезжих: ни орденов, ни знаков отличия, которыми славен Праздник Победы.
— А мы не в гости, — поднялся Иволгин. — Гостями завтра будем, а сейчас заехали узнать, как проехать в Болотку.
Председатель насторожился: чего они там забыли?
Вмешался Архипов:
— Здравствуй, Сергей Фомич. Или не узнаешь?
— Ну что вы, Николай Филиппович. Здравствуйте.
От души обнял старика и невольно поискал глазами Максименко. Конечно нет: упрямство раньше него родилось…
Иволгин сказал:
— От Иванникова и Федора Васильевича узнали, что из-за пожара вы, видимо, не успеете в срок отремонтировать оставшиеся тракторы.
— Похоже, затянем, — почесав затылок, подтвердил Федоров.
— Вот мы и решили приехать всей бригадой раньше и помочь в ремонте. Если к вечеру не управимся, продолжим завтра после митинга. Сила-то какая, смотрите! — Он обвел рукой вдоль салона.
Председатель колхоза обошел рабочих, каждому с благодарностью потряс руку.
— Такого подарка и ждать не могли. Только вот… — Он запнулся, подыскивая, как тактичнее объяснить, что рассчитаться сразу не сможет: ведь выходные, банк закрыт. — Заработок придется выслать почтой.
— Нет, — остановил бригадир. — Переведете в Фонд мира. Вот решение собрания. — И он протянул Федорову сложенный вчетверо лист бумаги.
Тот развернул, прочитал, снова свернул и бережно положил и карман.
— Переночуете в Болотке, жилье к вечеру организуем, а обед привезем…
— И с обедом не беспокойтесь. Я с Суворовым говорил по телефону, заказал уху. Они уже с ночи должны ловить.
— Чего ловить, надо было карпов.
— Он почему-то сказал, что лещи лучше.
— Ну, ему виднее, — не стал спорить председатель.
С неменьшим энтузиазмом помощь была встречена на ремонтной площадке, где под натянутым брезентовым тентом гнали ремонт последних тракторов.
— А вы почему не на рыбалке? — удивился Иволгин, узнав перепачканных в мазуте Максименко и Суворова.
— Молодоженов отрядили. Иванников еще не может работать, — ответил Олег Викторович.
Вместе с Ивановым определили места вновь прибывшим, и работа закипела.
Недаром Юра с Надей последние дни подкармливали рыбу в облюбованной ямке. Целое ведро подлещиков граммов по семьсот — восемьсот каждый было им наградой. Надя впервые была на рыбалке и взахлеб рассказывала помогавшим ей чистить рыбу и готовить уху старушкам, какая осторожная рыба лещ, как она неторопливо сосет червяка, потом поднимается вверх и кладет поплавок. Ну, а те, что сорвались, конечно, были самые крупные, не чета этим.
Юра только посмеивался, радуясь теплу, присутствию Нади, тому, кик быстро привязались к ней бабка Аринушка и ее подруги.
Обед удался на славу, прошел шумно и весело.
К вечеру приехала кладовщица и отправилась в «дачный городок оборудовать для гостей жилье.
Этот городок был нововведением Сергея Фомича. Дело в том, что Болотку давно облюбовали дачники из Новгорода, Ленинграда и даже Москвы. Количество желающих отдохнуть росло, а число сдаваемых на лето помещений уменьшалось. Настоящий «кризис» наступил с переселением жителей деревни в Аринушку.
Тогда Сергей Фомич поставил рядом с Болоткой на берегу озера шестнадцать домиков летнего типа, разделенных на две половины.
За жилье и сдачу в аренду мебели и посуды колхоз брал символическую плату. Но сдавали дачи при одном непременном условии: каждый способный трудиться должен отработать два часа в день.
Сначала к его новшеству обе стороны — и дачники, и колхозники — отнеслись настороженно. Но с первыми разговор был короткий: «Не подходит — не неволим. Счастливо отдыхать в другом месте». А колхозники вскоре оценили, что такое — даже на два часа — лишняя пара рук, если к ней и совесть прилагается. Кто пытался делать вид, что работает, без стеснения предупреждали: «Откажем от дачи».
Вот в этот тихий уголок и прибыла иволгинская бригада.
Первым делом все потянулись к воде. Белов с Веточкиным даже прыгнули в озеро не столько для купания — холодно все-таки, — сколько для разговоров потом, что купались.
Отмылись, приоделись и направились к дому бабки Аринушки.
По шуму голосов, доносившихся со стороны Болотки, догадались, что прибыли главные силы — основная часть заводской делегации.
Ольга Александровна, оставив девушек накрывать столы, подошла к Архипову.
— Устали, Николай Филиппович? — поздоровавшись, спросила она.
— Ты еще пульс посчитай, Ольга, — улыбнулся он не столько ее слонам, сколько профессионально-деловитой озабоченности. — Все устали. Ночь, считай, без сна. Зато гору своротили.
— Председатель колхоза, как встретил нас, сразу к Алексееву: «Вот теперь вижу, что рабочие сердцем как свою Продовольственную, программу приняли». Тот смеется: «А кто говорил: «Лозунг в цехе повесили и баста»?»
— А где он, Алексеев?
— Председатель его, Федора Васильевича и Виктора Федоровича у себя оставил, ветеранов в Аринушке разместил, а нас, молодых, — улыбнулась она, причислив себя к молодежи, — сюда направил. Говорит, здесь чудесный дачный городок.
— Верно, Ольга, чудесный. Мы только что оттуда.
Такт Сергея Фомича, сумевшего безболезненно разъединить их с Федором, пришелся Николаю Филипповичу по душе.
Неожиданно смех и разговоры стихли. Не понимая, в чем дело, Архипов оглянулся и увидел, что к столу не спеша, торжественно подходят старушки. На груди у каждой ордена и медали.
Оставив Ольгу Александровну, пошел навстречу и подал руку бабке Аринушке. Она оперлась на нее, выпрямилась, и ордена заиграли, поймав луч заходящего солнца.
Разговоры, естественно, переключились на то далекое грозное время, известное большинству из рассказов, книг, кинофильмов, а ими. этими старушками и Архиповым, лично пережитое, выстраданное.
— Не знаю, правы ли, — говорила бабка Аринушка, — но несколько раз в году — в День Победы и в дни гибели наших детей, — идя к братской могиле, мы надеваем не только свои ордена, но и их награды.
Николай Филиппович взял ее сухонькую кисть, склонил голову и поймал себя на мысли, что впервые в жизни целует женскую руку.
— Правы, мать. Вы достойны носить награды детей, и они достойны, чтобы их ордена в такие дни не лежали в коробочке. Ведь завтрашний праздник для вас, вдов, потерявших в войну детей, не только со слезами на глазах, но и с незаживающей раной в сердце.
Подсев к бабке Аринушке, Надя прижалась к ней и попросила:
— Расскажите что-нибудь, бабушка.
— Что же рассказать вам, люба моя? Лучше вы спойте о войне, а мы послушаем да поплачем.
— Расскажи им, Аринушка, про колхозное знамя, — подсказала одна из подруг.
— Расскажите, бабушка Аринушка, расскажите, — раздались голоса.
— Да и рассказывать-то не о чем, — печально сказала бабка Аринушка. — От немцев уберегла, да так, что сами найти не можем.
— Расскажите, может, мы найдем, — предложил Белов.
— Да уж красные следопыты все в деревне перерыли — нигде нет.
— А вспомнить не можете? — осторожно спросил Саша, стараясь не намекнуть ненароком на склероз.
— Если бы сама зарывала, в жисть не забыть, а то…
— Расскажи по порядку, Аринушка, — положив руку ей на плечо, попросил Николай Филиппович. — Молодежь знать должна. И не в том суть, что ты сейчас найти не можешь, а в том, что фашисты тогда не нашли. Так я понимаю.
Бабка Аринушка тяжело вздохнула.
— Сидим с Анной — невесткой моей, — начала она, — вдруг открывается дверь — у нас тогда не было обычая до сна запираться. Входит красноармеец. Спрашивает: «Фашистов в деревне нет?» Я ему: «Фашисты сюда не придут, не бойся. Впереди ленинградские рабочие стоят, не пропустят». Вдруг он заплакал — молоденький такой, видать, еще и не брился — да как закричит: «Прорвали фашисты нашу оборону! Я сам оттуда, из рабочих. Со мной товарищ раненый».
Напугал нас. Подошла к нему, взяла за грудки, у самой зуб на зуб не попадает. «Ты что, — спрашиваю, — говоришь?» — «Что слышите, — отвечает. — Лучше раненому помогите». Пошли с невесткой за ним. В камышах у него лодка спрятана. В ней и верно другой боец лежит, без сознания. Такой же молодой. Нога у него кое-как перевязана. Ты что дрожишь, сынок, страшно? — обратилась она к Архипову.
— Не обращай внимания, — пробормотал тот и снял руку с ее плеча.
— Тебя вот от рассказа моего дрожь бьет, а каково нам было первого раненого увидеть. Аня уж на что медичка и то, как глянула на рану, побелела. Перенесли его втроем в дом. Боец просит: «Мать, оставь у себя друга. Мне назад надо. Там еще двое сражаются. Вот только спрячу документы убитых». И показывает на полевую сумку, что из лодки взял. «Тогда давай и знамя зароем колхозное», — говорю. «Где оно? — спрашивает. — Быстрее давай, не ровен час…» Я бегом в правление колхоза. Сорвала с древка знамя, взяла со стола мужа бюст Ленина… Да что с тобой, сынок, — снова обратилась она к Архипову. — На тебе лица нет.
— Вам плохо, Николай Филиппович? — озабоченно спросила Ольга Александровна.
Порывшись в сумочке, достала валидол, протянула Архипову.
— Положите под язык.
— Знаю, — сказал тот, беря таблетку. — Продолжай, Аринушка. С нами, пережившими войну, такое бывает.
— Верно, бывает, — согласилась она. — Ну вот, принесла, значит, знамя и Ленина к дому, а боец с лопатой стоит, торопит. Здесь Петрусь проснулся, и Аня зовет помочь. Говорю бойцу: «Ты иди, я догоню». Он ушел, а я задержалась. Когда раненого наконец перевязали и в подпол спрятали, в деревню уже немецкие мотоциклисты въехали.
— А как тот солдат? — спросила Надя.
— Не знаю, — развела руками бабка Аринушка. — Больше не видела.
— Так, может, он знамя с собой унес? — высказала предположение Ильина.
— Не должно быть. У него времени не было. Да и тяжело нести. Я ему и сейф — забыла сказать — дала. В нем акт о вечном пользовании землей и списки колхозников.
Архипов отошел к росшей у дома березе, прислонился к ее ребристому стволу.
— А что стало с раненым? — спросил Веточкин.
— Фашисты ночь побыли и утром ушли. А через два дня в деревню большая часть наша вошла. Из окружения выходили. Они и забрали раненого.
— И вы ни имен не знаете?..
— Ничего, — устало закончила бабка Аринушка. — Не знаю, дошел тот боец до своих друзей или…
— Не дошел, — послышался голос от березы. Внятный, спокойный, тихий. — Не дошел, Аринушка, до Сашки и Алика. Немцы кругом были. Трое суток один до своих добирался.
В наступившей тишине в барабанных перепонках отдавались шаги Николая Филипповича, подходившего к бабке Аринушке.
— Спасибо, мать, — обнял он поднявшуюся из-за стола старушку. — А могли ведь так просидеть и не узнать, не расскажи про знамя. Ты даже не представляешь, Аринушка, о скольких судьбах сейчас узнаем, сколько новых славных имен выбьем на братской могиле.
Максименко подошел к Николаю Филипповичу.
— Раненый — мой дед?
— Он, Олежка.
— Вы сможете?..
Вопрос остался без ответа.
— Покажи, Аринушка, где у вас конюшня.
— Мне не верится, сынок, — тихо сказала бабка Аринушка. — Это не сон? Ты на себя не похож.
— Да и ты без косы иначе смотришься.
Оба тихо засмеялись.
— Я за дедом?! — Олег Викторович вопросительно посмотрел на Архипова.
— Подожди. Хочу на месте убедиться. Вдруг совпадение. Хотя нет, невозможно, — успокаивал он себя. — Но все-таки обожди.
— Хорошо.
Аринушка с Николаем Филипповичем впереди, остальные за ними направились к околице.
Около остатков фундамента бабка Аринушка остановилась.
— Здесь была.
— А кузница?
— Пойдем.
Они прошли к другому краю фундамента, отошли от него метров на двадцать.
Николай Филиппович всегда считал — да что там считал, был упорен: стоит попасть и он сразу узнает место, что снилось ночами чаще, чем любой эпизод той кровавой войны. А вот попал и растерялся. И не дает ли осечки память, что четыре шага в сторону кузницы?
Перед взором встали стены конюшни, выросла прокопченная кузница. Пошел. Стены — а с ними и уверенность — рухнули. Вытер рукавом вспотевший лоб, сунул под язык еще таблетку, протянутую Ольгой Александровной. Приложил руку к левой половине груди, стараясь унять частые толчки сердца. В поле зрения попали взволнованные лица. Понял: надо успокоиться. Легко сказать! В этих четырех шагах все: память, долг, честь. Сел прямо на траву. От молчаливого, но явного сопереживания окружающих стало легче.
Подозвал Юру.
— Пройди вот оттуда, — указал на крайний камень, — в мою сторону четыре шага.
Ревниво следил, как идет. Прошел метра на полтора дальше. Ну правильно, так и должно быть. И он тогда молодой был.
Поднялся, положил на место, где стоял Юра, камешек.
На папку Иволгина лег листок бумаги. Размашисто написал: «Федя! Приезжай искать документы твоих. Николай». Свернул записку, надписал: «Федору Васильевичу Максименко».
Общее волнение выплеснулось в крике Веточкина вслед побежавшему к берегу Олегу Викторовичу:
— Да скорее ты!
Архипов по настоянию Ольги Александровны вместе со старушками присел на доску, положенную Беловым на фундамент конюшни.
Считается, что самое тягостное — ждать и догонять. Но догонять, пожалуй, легче: все-таки действие…
Передав записку сидевшему рядом сыну, Федор Васильевич резко поднялся с дивана.
— Лида, сердечное! — крикнул Сергей Фомич дочери и подбежал к старику, короткими рывками хватавшему ртом воздух.
— Не надо, — остановил тот. — Собирайтесь, едем. Ты на моторке? — обратился он к внуку.
— Нет, на веслах.
— Ну что ты!
— Чего ты, действительно, — прочитав записку, упрекнул и Федоров.
Олег Викторович не стал оправдываться, что в Болотке не оказалось ни одной моторной лодки. Понимал: это разрядка от неожиданной вести.
Захвате Лиду со всеми сердечными лекарствами, что нашлись дома, Сергей Фомич повел Максименко и Алексеева к колхозному катеру.
Вывел на чистую воду и, когда взревел мотор, крикнул Олегу Викторовичу:
— Теперь рассказывай!
Увидев их, Архипов поднялся, взял из рук Саши Белова лопату, подошел к положенному камешку. Только раскачивающийся черенок выдавал волнение. Да забыл поздороваться с пришедшими.
Воткнул лопату в землю, надавил ногой, подрезал дерн. Когда обкопал, попытался поднять весь кусок разом. Не вышло. Выдвинулся Юра с лопатой, попробовал отодвинуть Николая Филипповича.
— Давай, деда, я.
Архипов забрал у него лопату и впервые после того незабытого дня в сорок пятом открыто посмотрел старику Максименко в лицо:
— Подсоби, Федор.
Тот подошел, и черенок второй лопаты закачался в такт архиповской. Вместе вывернули кусок земли. Стали обкапывать следующий.
Наконец Ольга Александровна не выдержала и, заручившись поддержкой Лиды, подошла с ней и остановила работу.
— Нечего заниматься самоистязанием. Вы нам здоровыми нужны. Символически начали, теперь уступите молодым.
У сменивших их Юры, Олега Викторовича, Белова, Ильиной, Веточкина и Нади работа пошла быстрее. Вскоре они уже по пояс стояли в яме.
— Я так глубоко не копал. Попробуйте расширить в сторону кузницы, вот сюда, — показал Николай Филиппович.
Хорошая весть — на то она и весть — распространяется быстро. Не прошло и часа, как по озеру и по дороге стали прибывать люди, прослышавшие, что ищут спрятанное Аринушкой в войну колхозное знамя.
Узнавали подробности, протискивались ближе рассмотреть стариков Архипова и Максименко. Двое шустрых школьников из отряда красных следопытов щелкали фотоаппаратами. Копающих заменяли часто. И не потому, что уставали, а всем хотелось быть не просто очевидцами, а участниками происходящих событий.
Аринушка вновь повторяла свой рассказ и все покачивала головой, посматривая то на Николая Филипповича, начинавшего терять голову и уже дважды прибегавшего к помощи Лидиной мензурки, то на внимательно слушавшего его Федора Васильевича. Искала сходство с теми двумя и не находила.
Федор Васильевич, не зная, как держать себя с Архиповым, мучился, видя его состояние. Наконец решился, подошел, застенчиво положил руку на его плечо.
— Не переживай так, Коля. Я верю — это, думаю, для тебя главное.
— Ох, Федя, и любишь же ты из огня да в полымя. У тебя все или черное, или белое. А главное-то сейчас не во мне. Назвать павшими смертью храбрых числящихся пропавшими без вести, вернуть колхозу знамя — вот главное. И обидно, что все сходится. А вот нет и все тут. Ошибиться не имею права, понимаешь?! Ведь с нашей жизнью уйдут и их имена, если кто потом случаем не наткнется.
В этот момент обе лопаты лязгнули о железо, и Архипов, как молодой, спрыгнул в вырытую канаву. Лихорадочно начал разгребать землю руками. Затем выпрямился, подозвал Юру.
— Сними пиджак.
Ольга Александровна протянула носовой платок.
— Вытрите руки, Николай Филиппович, запачкаете.
— Земля не пачкает, Оленька. Особенно такая. В кармане награды, Юра. Надень на пиджак.
Наконец, не разгибаясь, позвал:
— Федор, иди.
Стряхивая землю, они подняли и передали Юре тяжелый пакет.
— Моя довоенная клеенка, со стола на кухне, — приглядевшись, ахнула бабка Аринушка, когда Юра и Олег Викторович стали разворачивать расползающуюся на куски упаковку. — Матрена, узнаешь? Розовая с цветочками.
— Похожа, — неуверенно ответила одна из старушек, хотя не только цветочки, но и клеенку невозможно было распознать.
Когда развернули, на землю лег твердый бесформенный ком.
— Я загустевшее машинное масло где-то здесь увидел, им и смазал бюст, — смущенно улыбаясь, объяснял счастливый Николай Филиппович.
— Дедушка, — обратился к нему один из школьников. — Разрешите, мы возьмем, очистим.
— Берите, ребятки, берите. Для вас сберегли, — на правах хозяйки ответила бабка Аринушка.
— Только чтоб завтра к началу митинга сверкал на трибуне, — распорядился председатель колхоза.
— Будет сверкать, Сергей Фомич, — заверили обрадованные ребята и стайкой понесли бюст к берегу.
— Сейф под ним, — сказал Архипов. — Нам с тобой, Федя, не осилить. Пусть внуки.
Олег Викторович и Юра спрыгнули в канаву.
Николай Филиппович помог Максименко вылезти, надел пиджак, на котором сверкали солдатские награды: два ордена Славы, медали «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда». Его окружили ребята. Рассматривали, расспрашивали: «За что?», а один осмелев, поднялся на цыпочки и даже потрогал.
Вскоре на землю лег заржавевший металлический ящик. Попробовали открыть крышку — не тут-то было.
— Несите к дому, — сказала бабка Аринушка. — Ключ у меня.
Белов и Веточкин организовали переноску, и электрический свет, смешавшись с лунным, осветил столы.
Ключ не входил, и пришлось прибегнуть к более надежным инструментам. Наконец крышка открылась.
Николай Филиппович достал пакет, завернутый в клеенку.
— А эта со стола в комнате, — узнала бабка Аринушка.
— Помнится, Анна дала, чтобы не запачкать знамя, — пояснил Архипов.
Осторожно развернули клеенку, потом оказавшееся под ней покрывало — и на стол легло алое полотнище. Местами на нем проступили пятна, один край рассыпался на глазах, но это было первое знамя колхоза, не сдавшееся врагу, не попавшее в плен.
— Ничего, реставрируем.
— И передадите школьному музею, — попыталась продолжить мысль Федорова пионервожатая, но он не согласился.
— Нет, это не музейная реликвия. Оно будет стоять на своем месте, в правлении колхоза.
С особым волнением вынул Николай Филиппович из ящика полевую сумку, тоже обернутую во что-то плотное.
— Когда ты только успел еще и упаковать, — восхитился Федор Васильевич.
— Не знаю, — тихо признался Архипов.
На стол один за другим ложились документы, партийные и комсомольские билеты. Часть сохранилась в хорошем состоянии, в некоторых прочитывались отдельные буквы, в большинстве — особенно в письмах и на ломких фотографиях — ничего нельзя было разобрать.
— Возьмем в город и направим на экспертизу. Там восстановят текст, — сказал стоявший за спиной Архипова Алексеев. — Попросим сделать три копии: для родных, заводского музея и вашего школьного, — добавил он, к радости красных следопытов, опасавшихся, как бы их не забыли.
Когда Архипов высыпал на стол солдатские медальоны, бабка Аринушка спросила:
— Бой на пригорке был, у льняного поля?
— На безымянной высоте, как значилось на картах, — ответил Федор Васильевич. — Отметку не помню. Но там росла пшеница — не лен.
— В сорок первом — пшеница, сейчас — лен, — пояснила бабка Аринушка.
Сергей Фомич с удивлением посмотрел на нее: лен там стали сеять всего год назад.
— Там две большие пушки стояли, — продолжала бабка Аринушка. — Мы их, как немцев прогнали, в болото столкнули: мешали пахать.
— Правильно. Два семидесятишестимиллиметровых орудия. А в болото — это зря.
— Сломанные были, — уточнила бабка Аринушка.
— Разбитые, — поправил Максименко.
— Не огорчайтесь, Федор Васильевич. Мы их достанем, — заверил Миша.
— И придадим прежний вид, — пообещал Алексеев. — Поставим на то же место как памятник, выбьем имена всех артиллеристов и напишем, что здесь насмерть, до последнего снаряда дралась с немецко-фашистскими захватчиками батарея народного ополчения тракторного завода.
— Верно, ни одного снаряда не осталось, саперы искали, — подтвердила бабка Аринушка.
— По другую сторону дороги какой-то старинный дом стоял и кладбище недалеко, — включился в разговор Архипов. — Мы с Сашей и Аликом в склепе оборудовали пулеметную точку.
— Это не там ребятишки нашли пулемет и два скелета? — сказал стоявший неподалеку колхозник.
— Там, — подтвердила бабка Аринушка. — В родовом склепе бывшего помещика.
— Наши? — Федор Васильевич вопросительно посмотрел на Николая Филипповича.
— Подожди, — остановил тот, чувствуя, как от волнения кровь приливает к лицу.
К ним подошла старшая пионервожатая школы.
— Пулемет «максим»…
— Как в «Чапаеве», — уточнил один из мальчиков.
— …выставлен в школьном музее. В одной гильзе нашли записку. Она тоже в музее.
— Что в ней? — еле справляясь с голосом, спросил Архипов.
— Я помню дословно. — И пионервожатая прочитала на память: — «Друзья! Только что Коля поджег танк. Одно орудие разбито. Посылаю Колю, чтоб вынес, если кто жив. Памятником артиллеристам — горящие танки. Убит Алик. Остался с последней лентой. Пока есть патроны, они не пройдут. Прощайте, товарищи! Окружен. Сражаюсь. Позаботьтесь о жене Маше, дочери Аленке…»
Ольга Александровна покачнулась и облокотилась на сына.
Юра поддержал мать и с уважением посмотрел на Николая Филипповича: вот, значит, почему тот умолчал про подбитый танк.
Бабка Аринушка принялась считать медальоны, говоря:
— Если восемнадцать, то в нашей братской могиле захоронены. Мы на следующую ночь на подводах восемнадцать убитых бойцов оттуда вывезли. Все без документов. В других местах с медальонами находили, а эти безымянными в землю легли.
— Не представляю, как ты до них вообще добрался, — тихо сказал Федор Васильевич. — Между орудиями голое место, все простреливалось. Меня, только высунулся, ранило.
— Не знаю, — ответил Архипов. — Я ведь не ради сегодняшнего дня документы собирал. Не хотел, чтобы достались фашистам, чтобы радовались гибели батареи ленинградских рабочих.
— А я не могу представить, как вы отца тащили, — сказал Виктор Федорович.
— Не знаю, — повторил Архипов. — На злости, думаю, и на страхе. Страшно было одному остаться. Может, я благодаря тебе, Федор, тогда и в живых остался.
Вслед за бабкой Аринушкой каждый молча считал медальоны.
— Все, — удовлетворенно сказала она, в который раз вызвав восхищение людей, понимавших, что вывезти под носом врага и захоронить павших бойцов тоже было подвигом.
— А кто с вами их хоронил, бабушка Аринушка? — спросил кто-то из школьников.
— А вот они, — показала она рукой на приосанившихся старушек, чинно сидевших рядом. — Потом твоя прабабушка Нина. Помнишь ее?
— Нет, — сконфузился мальчуган.
— Ну так знай. Она медалью «Партизану Отечественной войны» первой степени была награждена. И еще, — она поискала глазами среди ребят, — вот Митина и Сережина прабабушки.
— Как восстановим по документам и запискам в медальонах имена, — сказал председатель колхоза, — вам, красные следопыты, большая работа предстоит — разыскать родственников. И придут в их дома вместо тяжких стандартных ответов из военкоматов, Министерства обороны, военного архива, что не располагают данными о судьбе такого-то, ваши теплые письма, ребята, что их сын, муж или отец пал смертью храбрых, защищая Родину, и похоронен в братской могиле дотоле неизвестной им деревни Аринушки. Потом пригласим родных и торжественно откроем мемориальную доску на обелиске Славы еще с двадцатью новыми фамилиями.
Федоров говорил и радовался блеску в глазах детворы, прикоснувшейся к подвигу павших и живых. Они по-новому увидели и стоявших в обнимку городских стариков, и своих бабушек и прабабушек. При них только что была открыта, а точнее, отрыта еще одна страница героизма советского народа, которая спустя годы станет легендой.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Писаревский Владимир Эдуардович НА МЕСТЕ ЗЕЛЕНОЙ БЕСЕДКИ
Ответственный редактор Н. Г. Фефелова.
Художественный редактор В. П. Дроздов. Технический редактор Т. С. Харитонова.
Корректоры В. Г. Арутюнян и Л. Н. Комарова.
ИБ 8961
Сдано в набор 16.01.86. Подписано к печати 04.06.86. Формат 70Х1001/н- Бумага офсетная № 1. Шрифт школьный. Печать офсетная. Уел. печ. л. 14,3. Уел. кр. — отт. 29, 57. Уч. — изд. л. 12,37. Тираж 100 000 экз. М-18189. Заказ № 7. Цена 60 коп.
Ленинградское отделение орденов Трудового Красного Знамени и Дружбы народов издательства Детская литература Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 191187, Ленинград, наб. Кутузова, 6. Фабрика «Детская книга* № 2 Росглав-полиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 193036, Ленинград, 2-я Советская, 7.
ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!
Автор, художник и редакция ждут от вас отзывов о прочитанной книге.
Сообщите свой точный адрес и возраст. Пишите по адресу:
191187, Ленинград, наб. Кутузова, д. 6. Дом детской книги издательства «Детская литература».
Писаревский В. Э.
П 34 На месте зеленой беседки: Научно-художественная литература/Рис. и оформл. А. Андреева. — Л.: Дет. лит., 1986. — 174 с., ил.
В пер.: 60 к.
Книга ленинградского адвоката В. Писаревского «На месте зеленой беседки» является продолжением книги «В тени зеленой беседки», написанной в соавторстве с писателем М. Скрябиным. В новой книге освещаются отдельные вопросы государственного, гражданского, трудового, колхозного, исправительно-трудового прав, изучаемых учащимися 8-х классов общеобразовательных школ и профтехучилищ в курсе «Основы Советского государства и права».
4802010000—163II — 59—86
М101(03)—86
32 С