Раздаются смешки, и на секунду Агату охватывает ужас: она почти верит, что кто-то сумел заглянуть в ее мечты, в ее одну-единственную мечту: как она лежит ночью в кровати, и как в окно дормитории, в ее окно на третьем этаже, тихо стучится желтый клюв с кроваво-красной точкой на конце, и она видит маленького габо Гефеста, успевшего стать очень, очень большим… Агата бы разбудила Мелиссу, она бы даже заговорила, честное слово: она бы осмелилась просить Мелиссу пойти с ней, она бы умоляла и уговаривала, и они бы полетели к Торсону, а потом нашли Агатиных родителей и остались воевать рядом с ними, плечом к плечу, а потом… Но габо исчезли на третий день войны, улетели на самые верхние этажи, и больше их никто не видел. Несколько часов весь воздух был заполнен габо, они летели вверх, это было страшно и прекрасно, а теперь Нолан, который каждый день ходит по улицам с братом Серманом и подает умирающим Первую и Последнюю кашу, говорит, что взрослые шепчутся: мол, на верхних этажах нет рыбы, и там, на самом-самом верху, габо нападают на людей, сажают их в клетки, откармливают и едят; а еще взрослые говорят, что габо в сговоре с ундами, только в чем этот сговор – никому невдомек. Правда, Ульрик считает, что габо теперь так же ненавидят ундов, как всегда ненавидели людей, но Агата не понимает, за что габо ненавидеть ундов, а Ульрик не может объяснить толком; он очень умный, но иногда соображает больше, чем может рассказать словами. Время от времени Агате кажется, что Ульрик – еще один человек, с которым она могла бы заставить себя говорить: она могла бы объяснить ему, объяснить… Что? «Я не хотела. Я хотела, как лучше. Я не знала, что так будет». Время от времени Агата случайно встречается с Ульриком взглядом, и у нее создается впечатление, что он и так все понимает. Ульрик и правда очень умный. Агата поспешно ищет его глазами в слабой надежде, что Ульрик даст ей какой-нибудь знак и поможет понять, как ей быть, но Ульрику не до нее: он утешает плачущую перепуганную Шанну, которая выглядит самой взрослой из них всех, а на самом деле ребенок ребенком. Тогда сестра Юлалия подходит к Агате и мягко берет ее за плечо. Агата пойдет впереди, в паре с самой сестрой Юлалией, а брат Йонатан будет замыкать шествие. Агате хочется обернуться, ей вдруг становится так страшно, еще страшнее, чем прежде: сколько раз она мечтала вырваться из колледжии, а теперь она, кажется, готова сесть на пол, упереться ногами и руками и выть, как делал ее младший брат Андрей, когда был совсем малышом, – лишь бы ее не уводили из этих знакомых стен, не переставших быть знакомыми даже теперь, когда вместо парт в классах стоят кровати, а дормитория, где раньше спали Агата, Мелисса и еще девять их одноклассниц, вся завешана сохнущими на веревках волосами. Раненых начнут перевозить через час, Агата вчера слышала, как за стенкой сестра Юлалия своим невероятным серебряным голосом объясняла сестрам и братьям Ордена Святой Агаты планы на этот день; Агата почти уверена, что именно за этот голос, способный, наверное, проникать сквозь землю и подниматься к небесам, сестру Юлалию и сделали старшей аббатисой, – недаром же святая Агата, покровительница могильщиков, профетто, нарциссов, изменников, отчаянных, врачей и миротворцев, говорила с мертвыми грешниками сквозь кладбищенскую землю, и они каялись и попадали в рай. Никаких других достоинств Агата в сестре Юлалии не видит, сердце у этой женщины – как камень, от нее даже больные – что люди, что унды – не слышат ни одного доброго слова, одни правила и приказания. Правда, все братья и сестры ведут себя с людьми и ундами одинаково – то есть, по крайней мере, стараются: так уж ордену положено, служители святой Агаты – госпитальеры, и они должны лечить всех одинаково; но получается это не у всех – Агата же видит, как у старого брата Виктория поджимаются губы каждый раз, когда надо клеить повязки на гладкую, скользкую кожу ундов, и как двум молодым сестрам (они и правда сестры между собой, Алина и Аделаида) делается тошно, когда унды заводят свою вечернюю музыку на зубных пластинках.

Агата все видит: когда никто не разговаривает с тобой без крайней нужды, а самты вообще не разговариваешь ни с кем, когда тебя презирают больше, чем даже дезертиров, тебе только и остается, что смотреть, а еще – слушать; она напрягает слух каждую секунду, не может перестать, потому что твердо знает: сколько ни запрещай всем говорить о войне, все равно все говорят о войне, вот только не с Агатой. Агате кажется, что слух у нее стал, точно у кошки: иногда она даже не понимает, действительно ли услышала сказанное шепотом в другом конце комнаты или это ее измученная, сжавшаяся в комок маленькая душа воображает бог весть что; и еще ей кажется, что от напряжения уши у нее стали болеть где-то там, внутри, – совсем как болят от бесконечной возни со священными нарциссами и твердыми, как картон, цветами сердцеедки в палисаднике ее перетруженные запястья. Сперва эта ушная боль пугает Агату, она даже думает поговорить с отцом Викторием, который отвечает за здоровье детей, и попросить его заглянуть ей в уши, но позже она решает, что нет в этом никакого смысла. В конце концов, некоторые вещи, которые Агата слышит, она бы ни за что на свете не согласилась пропустить – и нет, она еще не спала, хотя уже засыпала, когда вчера совершенно отчетливо услышала, как папа говорит маме совсем-совсем вот так, как будто они не сражались сейчас против ундов вместе со своей командой где-то у опушки синего леса Венисфайн, а стояли рядом с ее, Агатиной, кроватью: «Это разобьет мне сердце». От папиного голоса и этой странной, страшной фразы Агату подбросило на кровати, сетка заскрипела, Рита тут же сказала что-то приторное и ядовитое, но Агата не слышала ее, а слышала только папин голос, руки у нее дрожали: папа Агаты – гордость своей команды, папа Агаты – самый сильный, самый храбрый человек на свете, хоть он и не милитатто, как мама или дядя Рино; что же такое мама должна сделать, чтобы разбить ему сердце? Агата ущипнула себя за запястье – раз, другой, третий, очень больно, ровно там, где от щипков уже давно образовался громадный синяк, который надо прятать от монахов и монахинь; она быстро обшарила свою ночную рубашку – нет ли где маленького клочка шерсти или крошечного сломанного когтя? Агате двенадцать, она уже слишком взрослая, чтобы верить, будто ночные мары действительно садятся человеку на грудь и будят его, чтобы во сне он не узнал того, с чем не сможет жить дальше, – трясут его так, что потом находишь на себе их шерсть или кусочек коготка, – но в тот момент Агата была совсем детеныш, меньше Андрея, и чего бы она только не отдала, чтобы можно было заплакать, позвать папу, и он пришел бы, включил ее домашний ночник с морскими кабанчиками, которых они любили ловить сетью и отпускать, послушав их похрюкивания, с моста у площади пья'Волла, рассказал ей наизусть знакомую историю о том, как святую Агату полюбил святой Норманн, муж святой Фелиции, и Агатина святая стала покровительницей изменников… Ох, как бы все сразу стало хорошо. На секунду Агату обдало ужасом: если бы Рита или Ульрика проснулись и увидели, как она шарит по одеялу, они бы издевались над ней неделю – но все спали, все, кроме Агаты. Нет, не все: кто-то шептался в дальнем углу, кто-то был так занят своим разговором, что им не было дела до Агаты и ее глупостей, и Агата затаилась, свернулась клубком, туго-туго, напрягла свои кошачьи уши и услышала слово «ось», и еще услышала, как кто-то очень тихо плачет. Плакала Шанна, длинная нескладная Шанна, самая трусливая девочка на свете, и сестра Морицца, сидя у нее на кровати, рисовала круги в воздухе, и Агата, закрыв глаза, начала повторять себе то, что им объясняли день за днем: все это слухи, глупые слухи, ни люди, ни унды не могут «перевернуть мир», никто не может перевернуть мир так, чтобы Венискайл ушел под воду, это просто такое выражение, это невозможно. Видно, Шанне было совсем плохо, если сестра Морицца позволила ей говорить о войне – пусть и так, пусть и шепотом, в темноте дормитории, пусть и не с другими детьми, а с одной из монахинь: когда Ульрику и хромого Харманна (всегда и всем клявшегося, что его точно возьмут быть милитатто, потому что он самый сильный в команде, и плевать на его хромоту) брат Йонатан застукал в красильной комнате за разговором о том, что унды собираются затопить первый этаж и так выиграть войну, им пришлось сначала выслушать лекцию по физике и признать, что поднять уровень воды невозможно, а потом окрашивать восемь корзин волос в самый трудный, темно-синий цвет, и они закончили только к шести утра и от усталости заснули прямо около красильных чанов, и потом весь день у них обоих страшно болела голова. Все ненавидят красить волосы, особенно в синий цвет, поэтому в красильной комнате работают в основном монахи или те, кого наказали. Зеленый не намного лучше: чтобы волосы стали синими, их надо прокрашивать четыре раза, а чтобы зелеными – три. Зато красными волосы становятся всего с одного раза, но пока ты топишь их в чане с красным раствором и мешаешь тяжеленной серебряной палкой, у тебя ужасно чешутся и слезятся глаза – зато и стежки красными волосами получаются самыми красивыми, они блестят даже в темноте, когда на вышивке много красного – она самая дорогая, а огромная икона святой Агаты в красном пиджаке и с рыжими волосами, которая теперь висит в столовой колледжии, наверное, стоит столько, что во всей Венисане не найдется человека с такими деньгами, – даже майстер Саломон, про которого говорят, что весь чердак его булочной забит золотыми «ласками», небось, не смог бы ее купить, да и монахи эту икону ни за что, наверное, не согласились бы продать. У Риты есть тонкий волосяной пояс с вышивкой из немеритовых косточек, который ее богатый-пребогатый папа подарил ей на десятилетие и который Рита носит каждый день не снимая, даже сейчас, поверх монастырской формы, – и то он стоил столько, что Ритина мама сказала, будто за эти деньги они могли всей семьей отдыхать на четвертом этаже три недели (если, конечно, Рита не врет, Рита – это Рита). Агата никогда не работала в красильной комнате, она ведет себя очень тихо, тише воды – ниже травы, но Рита говорит, мол, за все, что Агата натворила, ее надо запереть в красильной и заставить работать там с утра до ночи. Распутывать и мыть волосы у Агаты тоже не получилось, она начинала засыпать, а для вышивания волосами у нее не хватало таланта, не то что у Мелиссы, на которую монахини не могли нахвалиться и которой уже доверили вышивать самостоятельно маленькие дешевые образки; Мелисса гордо говорит, что такие образки покупают чаще всего и что как раз на вырученные за них деньги орден и живет, бесплатно леча больных и исповедуя погребенных. Нет, Агате нашли другую работу, работу для девочки, которая живет как во сне и почти ничего не может: она ухаживает за палисадником с маленькими статуями святых, которые теперь стоят прямо под окнами дормиторий, по одному святому на каждое имя – будь то имена учеников, ушедших на войну мистресс и майстеров или монахов с монахинями, а за всех ундов отдувается святой Арман, покровитель одиноких сердцем, ушедших из дома, заблуждающихся, блаженных и лысых. Большинству детей – «сыновей» и «дочерей», так их теперь называют монахи, – нет до своих святых никакого дела, только Ульрик и Ульрика да еще несколько ребят, родившихся и выросших в семьях монахов, приходят к своим статуям помолиться и приносят фигурки, слепленные из хлеба. Ульрик лепит очень хорошо, и Агата всегда пытается угадать по его дарам, о чем он просит святую Ульрику, хотя это и некрасиво, а его сестра-близнец просто делает из хлеба кубики или колбаски, и Агата не верит, что Ульрике есть до святой хоть какое-нибудь дело. У Ульрики длинные волосы, которыми она страшно гордится, и когда Ульрика проходит мимо Агаты так, будто Агата – пустое место, Агата злорадно думает, что недолго Ульрике осталось ходить с этой прекрасной белой гривой: год, а то и меньше, и засадят повзрослевшую Ульрику вышивать собственными волосами – если, конечно, она решит быть монахиней, как ее мать с отцом. Перед войной почти все женщины, уходя на фронт, остригли волосы для удобства, и теперь монахам хватит волос для вышивки, наверное, на десять лет вперед – если, подумала Агата, через десять лет мир все еще будет вот таким, как сейчас, если через десять лет мы все не будем рабами ундов, не будем жить под водой и стеречь их икру. Агата попыталась представить себе маму без двух длинных темных кос и вдруг начала рыдать, и щипать, щипать себя за руку, и кусать, кусать, кусать подушку, и тут рука сестры Мориццы легла ей на голову, и Агата услышала шепот у себя над ухом: «Пресвятая Агата, старшая сестра наша, сильная среди нас, мудрая среди нас, страдающая за нас, посмотри на дочь твою…» – и от слова «дочь» Агате стало так невыносимо больно, что она изо всех сил оттолкнула от себя сестру Мориццу, и та ударилась бедром о столбик кровати, постояла немного и тихо ушла. Чувствуя, что кошмар вот-вот навалится на нее опять, Агата тогда закусила уголок подушки и начала говорить себе: «Не спи! Не спи! Не смей спать! Тебе опять приснится такое… Такое… Не смей спать! Не спи! Не спи! Не спи!..»

– Не спи, Агата! Не спи! – резко говорит серебряный голос у Агаты над ухом; цепкая рука дергает ее за руку. За спиной у Агаты смеются, кто-то больно тычет ее пальцем в спину. Агата понимает, что она опять застыла и из-за нее вся колонна, вся ее команда встала посреди улицы, перед воротами колледжии, в шубах и шапках стоит на жаре, ждет, когда Агата с сестрой Юлалией двинутся вперед.

– Закрывайте глаза, – командует брат Йонатан, – закрывайте глаза и доверяйте друг другу: идите за тем, кто идет впереди.

Агата делает шаг, еще шаг, обливаясь потом и чувствуя, что ее мокрая ладошка вот-вот выскользнет из ладони сестры Юлалии; что тогда? Агата притворяется, что закрывает глаза, но оставляет маленькие щелочки и все видит. Они проходят вдоль палисадника: посаженные Агатой нарциссы втоптаны в землю, сердцеедки валяются, оскалив жадные зубы, на перерытом каблуками газоне; незнакомый Агате толстый монах и младшая хозяйка ордена, сестра Лоретта, заворачивают статуи святых в холстину и укладывают на одну из повозок, проседающих под грузом парт и кроватей, одежды и книг, медикаментов и бинтов, волосяных икон и деревянных ящиков с консервными банками. Еще десять повозок стоят пустыми – Агата видит, как за окнами бывшей главной залы, ставшей центральной палатой лазарета, монахи перекладывают на носилки тех раненых, которые не могут идти сами. Внезапно у Агаты перехватывает дыхание: господи, она бы все сейчас отдала за то, чтобы просто вернуться во вчерашний день, в уже знакомый мир госпиталя, который еще сегодня утром казался ей таким невыносимым! Она бы выдержала и ежедневную серую кашу без сахара, и хлебные шарики, и сны, и тихий плач Шанны каждую ночь, и ужасные слухи, которые пересказывает по вечерам, после отбоя, Мелисса, клянясь, будто брат Корин говорил брату Гориану, что в синем лесу Венисфайн теперь… В эту секунду сердце Агаты бухает, потому что Агата вдруг чуть не валится вперед, споткнувшись обо что-то огромное и упругое, и, забыв приказ брата Йонатана, распахивает глаза. Два тела лежат поперек тротуара: одно – гладкое, полупрозрачное, длинное, и Агата успевает заметить рядом с телом тяжелый кривой предмет с острой стрелой в прозрачном ложе, а другое тело – крупное, круглое, и Агата видит только золотые квадратики на рукаве и темное озерцо под рукавом, и тут сестра Юлалия резко закрывает Агате глаза ладонью и тащит ее вперед, и Агата, задыхаясь, до боли сжимает веки, и не понимает, не понимает, что эти тела делают тут, на улице, если бои идут под водой, бои должны идти под водой?..

Потея и отдуваясь, укутанная в перья и валяные ботики команда Агаты с закрытыми глазами медленно идет по раскаленным улицам родного первого этажа, мимо домов с заколоченными ставнями, к пья'Скалатто – к огромной лестнице, ведущей на второй этаж Венискайла.

Наконец солдаты расступаются, сестра Юлалия тянет Агату за собой, и они поднимаются по крутым ступеням, которые постепенно становятся все холоднее и хо-лоднее: у Агаты даже в валяных ботиках мерзнут ноги, и она вдруг замечает, что ботики начали поскрипывать. Это очень странно: совершенно непонятно, что бы в них могло скрипеть; Агата хочет остановиться и осмотреть свои валяные шерстяные подошвы, но останавливаться нельзя – монахи торопят их, вокруг по лестнице поднимаются еще какие-то люди, сзади Агату то и дело почти толкают в спину Мелисса и Нолан, и вдруг Мелисса громко вскрикивает:

– Снег! Это же снег!!! – и Агата понимает, что впервые в жизни видит настоящий снег.

Снег падает медленно-медленно, и на секунду вся их маленькая колонна замирает. Это совсем не то, что видеть быстро тающие снежинки у себя на ладони, когда майстер Пуро, преподаватель науки, осторожно вытряхивает их из принесенной с ледника колбы и ты боишься, что тебе не хватит. Снег похож на пух габо, вот на что, думает Агата, и при мысли о габо у нее на секунду сжимается сердце. Габетисса. Подставляя под снег ладони, Агата пытается вообразить, что это действительно пух габо – падает с неба, потому что огромные прекрасные птицы прилетели за ней, Агатой, и сейчас Гефест, который, наверное, успел здорово вырасти, заберет ее отсюда – туда, на самые верхние этажи, о которых никто ничего не знает, а если знает, то уж точно детям не рассказывает (Мелиссины байки о Верхнем Море и о ядовитых обезьянах тоссикато, к которым нельзя прикасаться, не в счет). Или еще лучше – габо подхватят ее, пролетят над строем солдат вниз по лестнице и унесут под воду, к папе с мамой, и Агата будет сражаться рядом с ними, бок о бок, против ундов, которые хотят, чтобы люди, как двести лет назад, стали их рабами, платили оброк и никогда больше не ловили рыбу, а мама будет учить ее всему, что умеют милитатто, и она, Агата, станет милитатто даже лучше мамы, вот только убивать ундов ей очень страшно, но она справится, ей не впервой убивать, или, может, даже убивать совсем не придется: они с Гефестом найдут самого главного унда и возьмут его в плен, и тогда у нее, у Агаты, появится новое прозвище: «Девочка, прекратившая войну»… В нетерпении Агата поднимает голову – и видит серое холодное небо второго этажа, прошитое алыми нитями пылающего рассвета, и очень странную улицу: совершенно прямую, очень широкую, так не похожую на все, к чему Агата привыкла, и дома на этой улице – изящные, двухэтажные, с колоннами и портиками, и тоже серые и холодные, их стены поблескивают не то от снега, не то сами по себе, и Агата понимает, что никуда, никуда, никуда она не денется отсюда, никуда, никуда, никуда. Их уже торопят: монастырь святой Агаты, он же госпиталь, далеко-далеко, а здешний холод никого не щадит.

– Уж поверьте, – сухо говорит сестра Юлалия, – на снег вы еще насмотритесь. Вперед, вперед, вперед.

К своему огромному удивлению, Агата замечает, что ей, совсем недавно изнывавшей от жары, действительно зябко: они спешат, обгоняя прохожих, несколько раз рука Мелиссы слетает с ее плеча и тут же судорожно нащупывает его вновь, колонна торопливо сворачивает на другой проспект, такой же прямой и очень широкий, и тут мимо них проносятся, вылетев из-за поворота, настоящие сани – впереди лошадка, за ней летящая по снегу санная повозочка, в повозочке полулежат мужчина и женщина. Агата успевает разглядеть, что женщина очень красива, а мужчина, легко похлопывающий лошадь по крупу длинным-длинным кнутиком, кажется ей смутно знакомым, вот только непонятно, где Агата могла его видеть. Вдруг она понимает, что согрелась, но согрелась как-то странно, – снизу вверх: ногам тепло, и это тепло заползает под шубку, а щеки и нос все еще мерзнут так, что Агата их едва чувствует; на секунду ей приходит в голову странная мысль, что под ногами у нее лежит огромный жаркий кот и от него идет сладкий майский запах цветущей сирени. Но нет, все гораздо страннее: прямо впереди, посреди асфальта, улицу пересекает огромная трещина – в нее могли бы провалиться санки с лошадью и седоками, если бы не очень странный мостик, пересекающий расселину буквой V: одна половина мостика забирает влево, другая вправо. Левый рукав мостика кажется поуже правого, но санки с лошадью медленно и осторожно почему-то въезжают на него, мужчина наклонился вперед и крепко держит лошадку за поводья, лакированный бок санок чуть не царапает ограждение мостика, а из расщелины идет нежное, знакомое тепло. Там, за мостиком, за правым рукавом моста, у расщелины греются двое нищих: на одном рваная, серая от грязи перьевая шуба – сквозь прорехи Агата видит зеленое сукно, грубо расшитое красными звездочками; грязное лицо этого человека в серой шубе вдруг кажется Агате очень красивым. Второй завернут в широкую шерстяную попону; когда санки едва не задевают боком ограду моста, первый нищий смеется и кричит седоку:

– Не жалей, новые купишь, а эти мы заберем!

– Не смотрите на них! – вдруг командует сестра Юлалия и резко отворачивается от нищих. – Никому на них не смотреть! Всем смотреть на меня!

Агата наконец понимает, что это за красные звездочки на зеленом: этот нищий – беглый монах-гугианин, навсегда покрывший себя позором: братьев и сестер из ордена святого Гуго знают только по их делам, им нельзя показываться людям, а если такой монах покажет себя в миру, на него нельзя смотреть и с ним нельзя разговаривать. Прежняя Агата, конечно, смотрела бы на него во все глаза и даже спросила бы, правда ли, что монахи его ордена пьют секретную воду, чтобы никогда не спать по ночам, и потому так много успевают, но нынешней Агате до этого дела нет: ей очень хочется попасть домой, а правый рукав моста пуст. Агата тянет сестру Юлалию вправо, но та стоит на месте, ждет, когда санки проедут, и только потом говорит, обращаясь к своему маленькому выводку:

– Только за мной, только друг за другом, только по левой стороне! Всем понятно?

Плотно прижимаясь друг к другу плечами, они вступают на левый рукав мостика, и вдруг за спиной у Агаты происходит какое-то неприятное движение, взвизгивает Мелисса, смеется Рита, хихикает в кулак Ульрика – она всегда так делает, когда хочет притвориться, что не имеет отношения к какой-нибудь очередной гадости. Мелисса стоит на середине правого рукава мостика, куда ее вытолкнули Рита с Ульрикой, – стоит, вцепившись в деревянный поручень с вырезанными на нем узкими фигурами вздыбленных коней, ни жива ни мертва от страха, а Рита смеется, а Ульрика хихикает, а сестра Юлалия испепеляет Риту взглядом, а Рита говорит:

– Я же пошути-и-и-ила… Что она как дурочка, шуток не понимает?

– Мелисса, спокойно иди вперед, – твердо говорит сестра Юлалия.

– Это глупое суеверие, тебе совершенно ничего не грозит.

Агата не понимает, о чем речь, а вот Мелисса явно понимает, она не хочет идти вперед, она цепляется за перила, рот ее кривится, по щеке ползет слеза, и в груди у Агаты медленно закипает ярость.

– Давай, девчоночка, переходи смелей, нам нужна подружка, мы и сами так начинали! – кричит человек в серой шубе. Его напарник от смеха заходится кашлем, и Мелисса рыдает в голос.

– Хорошо, Мелисса, – спокойно говорит сестра Юлалия, – тогда просто вернись по мосту назад к нам, это ведь точно безопасно, верно?

Кажется, от этой мысли Мелиссе становится немножко легче – она опять начинает дышать и даже пытается сделать шаг вперед, но снова застывает в неуверенности.

– Что происходит? – жадно интересуется Нолан у Агаты за спиной. – Что с ней?

– Тут все мостики двойные, она сама рассказывала, – шепотом отвечает Ульрика, уже не хихикая, – судя по всему, до нее доходит, что их с Ритой ждет несколько часов расчесывания волос мелкими костяными гребнями с постоянно ломающимися зубцами или вдевания одеял в желтоватые больничные пододеяльники. – Так специально построили: раньше мосты были широкими, но под ними прятались убийцы во время Великого Шага к Свободе, нападали на дуче и ка'дуче, и тогда все старые мосты через расщелины сломали и построили двойные, под ними никто не может спрятаться. Только по правому рукаву переходить нельзя, это все знают, нельзя и все.

– Умрешь? – хищно спрашивает Нолан.

Ульрика быстро проводит пальцем кружок по его лбу – охранительный знак святой Ульрики, убитой выстрелом в лоб:

– Тьфу на тебя. Нет, исполнится твое самое заветное желание – только потом ты об этом пожалеешь. Она сама рассказывала, Мелисса, ты же ее знаешь.

– Заберите меня! – вдруг вскрикивает Мелисса, глотая слезы. – Я не хочу идти назад одна, заберите меня!

Сестра Юлалия выпускает руку Агаты, делает шаг вперед – и вдруг Агата замечает очень странное: сестра колеблется, ей по-настоящему не хочется ступать на правый рукав моста, вот правда-правда не хочется. Агата не верит своим глазам: сестре Юлалии, которая всегда сердилась на Мелиссу за ее «россказни» и на уроках Святого Слова учила их отличать Верное от суеверного, не готова ступить на правый рукав моста.

И тогда шаг вперед, а потом еще один шаг и еще один шаг делает Агата.

«Габо, – говорит себе Агата. – Представь себе, что прямо сейчас, вот сейчас прилетает габо, огромный габо, и ты садишься ему на спину, и вы летите, летите, и они все умирают от зависти, и тебе ничего не страшно», – но от этой мысли ей делается только хуже. Агате кажется, что ее ноги движутся совершенно отдельно от нее, и она говорит себе: «Это холод, просто холод, я просто не чувствую ног, потому что они так сильно замерзли», – но дело, конечно, не в холоде; мостик оказывается неожиданно крутым, и Агата не знает, чего она боится больше: что сбудется история про правый рукав (но ведь она не пройдет по нему до конца – нет, нет, ничего подобного) или что Мелисса откажется взять ее за руку. Мелисса вцепляется в ее руку так, словно мостик под ними готов вот-вот рухнуть, и шаг за шагом Агата с Мелиссой идут назад, к своей команде, к сестре Юлалии, которая опустила голову и рассматривает снег, к Рите, и Ульрике, и Нолану, и пока они идут, Агата успевает на один совсем короткий миг глянуть в расщелину, откуда поднимается такой нежный, такой знакомый жар, и увидеть распластанные или поднятые к небу золотые крылья, и понять, что она смотрит сверху на львов с крыши собора са'Марко, и вдруг ей кажется, что когда-нибудь, когда-нибудь сильная, смелая, дерзкая Агата все-таки станет сердцем своей команды – недаром же каждый вечер Агата клянется себе перед сном, что завтра, прямо завтра она станет прежней, совсем прежней, но вот только утром… Однако стоит им ступить с моста на поблескивающий асфальт бесконечного проспекта, как Мелисса выдергивает руку из руки «габетиссы» и становится в пару с Ноланом, и Нолан, усмехаясь, похлопывает ее по плечу. Человек в серой шубе удивленно присвистывает, и Агата оборачивается. Несколько секунд Агата и нищий смотрят друг на друга.

Даже лалино у нее нету; наверное, если бы Агата заговорила, если бы она сказала сестре Юлалии: «Я готова быть лало – дайте мне лалино!» – сестры и братья вверили бы ей кого-нибудь, кто и без ее заботы бы не пропал, но сейчас, наверное, все считают, что даже такая нагрузка Агате не по силам, – и то хорошо, что эта ни на что не годная Агата может таскать на себе рюкзак. «Я тень человека, – думает Агата, – тень человека». Она думает о братьях и сестрах ордена, спасающих раненых в боях под водой и на узких, раскаленных улочках, добивающихся для них пропусков, которые, говорят, с каждым днем все труднее получить. Агата представляет себе, как монахи и монахини перетаскивают раненых по бесконечной лестнице на носилках из жара в холод, с первого этажа на второй; она думает о беременной сестре Женнифер, главном хирурге, которая, несмотря на свой растущий живот, уже отдает указания в операционной, когда Агата только бредет завтракать, и все еще делает свою кровавую и бесстрашную работу, когда Агатина команда, надев шубки, отправляется в палисадник помолиться и принести дары перед сном. Агата думает и о Норре и Адаме, строгой и молчаливой паре из старшей команды, которая помогает в операционной и наверняка примет постриг в орден, когда после войны закончит колледжию и поженится… На секунду Агата чувствует прилив сил и говорит себе: «Я могу вот это. Могу, могу, могу». Раньше Агата иногда шла с закрытыми глазами: она представляла себе, что летит на спине Гефеста от дома к дому, от окна к окну, и люди изумленно протягивают к ней руки, и она говорит: «Именем святой Агаты», – и ей отвечают: «Милостью ее». Но теперь Агата запретила себе думать про такое – навсегда: габо больше нет, они улетели, они ненавидят нас, запомни это, запомни, говорит себе Агата, и если вдруг вспоминает о Гефесте, то щипает себя за запястье, и это помогает.

Они идут, нарушая своими шагами плавный танец густой поземки, гуляющей над полированными поблескивающими плитами Конюшенного проспекта: впереди самый ненавистный Агате кусок обратного пути, и если бы Агата могла, она бы вцепилась сейчас в ладонь Мелиссы и прошла мимо Худых ворот с закрытыми глазами – но она этого, конечно, не сделает. Может быть, в этот день Агате повезет и у запертых Худых ворот не будет никого, кроме стоящих треугольником девяти солдат в полном вооружении, глядящих в пустоту ночного проспекта, – но так бывает очень редко: днем и ночью к Худым воротам – зеленым от старости, высоченным, выше стоящих рядом одноэтажных особняков, и таким узким, что в них может пройти только очень тощий человек, – тянется цепочка оборванных, грязных, израненных людей, подталкиваемых в спину солдатскими штыками. Когда Агата увидела этих людей в первый раз, она решила, что ворота – это тоже вход в госпиталь, а эти люди тяжело больны, – непонятно только было, почему солдаты обращаются с ними так грубо, – и лишь когда Харманн презрительно, сквозь зубы сказал:

– Мерзкие дезертиры, я бы их не в Венисальт высылал, а своими руками душил! – Агата вспомнила все, что знала об обшитых бронзой воротах, которые сделали таким узкими, чтобы никакие взбунтовавшиеся преступники не могли прорваться сквозь них обратно в Венискайл, и сквозь которые сосланный человек проходил только один раз в жизни.

Каждый раз, когда Агата, Мелисса, Ульрика и Харманн проходят мимо этой цепочки несчастных людей, которых у Агаты, как она себя ни убеждает, не получается ненавидеть, ресницы Мелиссы начинают дрожать, и Агате хочется стукнуть дурака Харманна, отлично знающего, что родителей Мелиссы задолго до войны сослали в Венисальт за неуплату долгов, а еще – прийти когда-нибудь к брату Турманну и спросить, зачем он всегда рисует карту так, чтобы они шли обратно мимо Худых ворот, если наверняка идущие крест-накрест проспекты второго этажа могут привести их домой сотней других способов. Агата не сомневается, что у брата Турманна найдется очень веский ответ и что ответ этот напрямую связан с Мелиссой, вот только в то, что надменный брат Турманн согласится отчитываться перед Агатой, поверить непросто. Агата глубоко вдыхает колкий морозный воздух и, вместо того чтобы зажмуриваться, вглядывается в темноту, стараясь угадать, повезло ей в этот раз или нет.

Увы, этот вечер – плохой вечер: чем ближе Агатина Четверка подходит к Худым воротам, тем яснее, что ворота открыты и к ним тянется цепочка дрожащих мужчин и женщин, подталкиваемых солдатами. Вот они уже совсем рядом; вот они уже почти слева от Агаты; вот Агата все-таки закрывает глаза и начинает считать шаги – пятьдесят шагов и все это будет позади, держись, Агата, держись, Агата, держись, Агата, – и вдруг происходит что-то очень странное и неожиданно приятное: горящие уши Агаты и ее чешущуюся под шапкой голову овевает ледяной ветер. Это так странно, что Агата даже не сразу хватается за голову: она несколько раз озирается, пытаясь понять, что произошло, и тут вежливая, воспитанная, никогда даже не смеющаяся с открытым ртом Ульрика вопит во весь голос:

– Отдай! Отдай, скотина! Отдай, подонок!..

Агата вдруг видит белое-белое пятно, реющее в темном воздухе прямо перед воротами в Венисальт: ее шапка, белоснежная шапка из перьев габо теперь натянута до самых ушей на голову какого-то изможденного человека в разорванной военной форме, с разбитыми в кровь губами; он не смотрит на Агату, он изо всех сил прячет глаза и крошечными шажками продвигается вперед, зажатый между двумя другими осужденными. Агата вдруг думает о том, что он и сам еще недавно мог осудить кого-то на вечную высылку в Венисальт: если ловили человека, подозреваемого в дезертирстве, его должны были судить первые попавшиеся солдат, монах и прохожий и за тринадцать минут решить, какой судьбы он заслуживает; может, и этот измученный человек с запавшими глазами был в такой тройке, – а теперь Ульрика висит у него на рукаве и визжит, переполненная ненавистью, которой Агата в ней и не подозревала, и очень понятно, что движет Ульрикой вовсе не страх за Агатины мерзнущие уши. Голова Ульрики запрокинута, спина выгнута, и она похожа на ундину в зеленой палате, куда Агата однажды случайно заглянула в поисках брата Мартина, который должен был выдать ей шпагат для подвязывания стеблей: к гладкой блестящей голове этой ундины были приклеены маленькие присоски с проводами, что-то трещало, спина ее была выгнута в страшном напряжении, зубные пластинки вибрировали, жабры трепетали, глаза вылезли из орбит, а сестра Алина, держа в ладонях длиннопалую перепончатую ладонь ундины, сведенную судорогой, говорила сестре Аделаиде, стоявшей у зеленого аппарата с длинными рычагами: «Пусть бы ей, бедняжке, помогло, уж очень она мается по ночам». Она и правда страшно кричала по ночам, эта ундина, хотя однажды, когда ундину еще не перевели в отдельную комнату в самом конце Третьего луча, чтобы она не будила других больных, Агате, лежавшей без сна, показалось, что ундина не кричит, а поет, только песня эта очень непривычная; но слышать, как вопит нежная воспитанная Ульрика, было еще в сто раз непривычнее – и гораздо страшнее.

– …из-за вас, подонков! – кричит Ульрика, прыгая и пытаясь одной рукой сбить шапку Агаты с головы этого несчастного человека, а другой рукой цепляясь за его вырывающуюся руку. – Из-за вас! Если бы не вы, подонки, трусы, война бы уже кончилась! Предатели, подонки! Отдай шапку, скотина! Ты не имеешь права! Сдохни там, в Венисальте! Замерзни там насмерть!..

– Оставь его, Ульрика, – вдруг тихо говорит Мелисса. – Пусть у него будет шапка.

Но Ульрика ничего не слышит, она продолжает подпрыгивать – нелепо, как куколки, изображающие Разноглазого Канцлера в праздник святого Лето, – после того, как святой Лето сверг канцлера, ударив его по правой щеке, канцлер стал, как и сам святой Лето, разноглазым, да еще и скрюченным на левый бок: так он дальше всю жизнь и подпрыгивал, вот совсем как сейчас Ульрика. Дезертир, мелкими шажками двигаясь вперед, вяло отбивается локтем от ее руки, вцепившись бледными пальцами в Агатину шапку, а Ульрика все кричит и кричит:

– Ненавижу вас, подлых гадов! Ненавижу из-за вас возиться с ундами! Ненавижу ундов! Вы трусы! Вы должны были их всех поубивать! Они нас ночью всех перебьют, прямо в госпитале, пока мы спим! Пусть ты в Венисальте поскорее свихнешься от зеленого воздуха! Пусть вы все поскорее там свихнетесь! Предатели! Гады, гады, гады!..

К Ульрике быстрым шагом подходит невысокий рябой солдат, мягко берет ее за плечи и отрывает от осужденного. Тот чуть не падает, вцепляется в косяки ворот обеими руками, и Агата, от холода уже не чующая ушей, вдруг видит, как нежный-нежный зеленый воздух Венисальта облачком окутывает тело дезертира, словно выдохнули ворота – длинная узкая пасть чудовища, во чреве которого люди за несколько месяцев сходят с ума… Ульрика беззвучно рыдает, вжавшись в серую шерстяную куртку рябого солдата, а другой солдат, такой худой, что сам бы мог сойти за осужденного, и, видимо, привыкший к тому, что люди в последний момент цепляются за косяки, ладонями резко бьет дезертира по сгибам локтей и сразу толкает в спину; человек в Агатиной шапке исчезает из виду, и Агата вдруг понимает, что не дышит очень давно и вот-вот потеряет сознание.

Когда они добираются до монастыря, голова Агаты обмотана мягким шарфом рябого солдата, согревшиеся уши пылают, и хотя Харманн бурчит, что, когда он будет капо милитатто, за нарушение цельности униформы его солдаты будут драить нужники, ни у кого нет сил его слушать. Все четверо идут так, словно никогда не знали друг друга, и все, на что у Агаты хватает сил, – это добрести до своей кровати в дормитории, упасть и уткнуться лицом в этот самый шарф, от которого пахнет мужским, немножко металлическим запахом, и представлять себе, что ее обнимает папа. Она не замечает, что заснула, она спит, пока все ужинают, она спала бы до утра, но ее трясут за плечо. Сестра Юлалия нежно говорит ей:

– Вставай-ка, Агата, вставай-ка, вставай-ка, – но Агату не обманешь: что бы сестра Юлалия ни говорила, это звучит нежно.

Агата медленно плетется за сестрой Юлалией – и обнаруживает, что в Агатиной зале собралась вся ее команда, и сердце Агаты проваливается в пятки: что она опять натворила? Ей становится еще страшнее, когда она видит, что в центре неровного человеческого круга – здесь и брат Йонатан, и брат Марк с сестрой Дорой, отвечающие за старшую команду, и, что пугает Агату больше всего, Старшая сестра Фелиция, – стоят Мелисса, Харманн и дрожащая Ульрика, которую крепко держит за руку Ульрик. Мелисса растеряна, Харманн будто предвкушает какое-то непонятное Агате удовольствие, а что происходит с Ульриком, Агата и вовсе не может сообразить.

– Выйди вперед, Агата, – говорит сестра Юлалия, и круг расступается перед Агатой, и она оказывается в центре, и ей делается совсем, по-настоящему страшно. «Это за шарф, – догадывается Агата, – они считают, что я украла шарф», – и вдруг сестра Юлалия произносит: – Сегодня Ульрика говорила о войне.

Ульрика рывком прижимается к брату, Мелисса прячет глаза, а Агата уставляется сперва на сестру Юлалию, а потом на Харманна. Харманн!..

– Мелисса, это правда? – спрашивает, выходя в центр круга, Старшая сестра Фелиция.

– Не спрашивайте меня, – шепотом говорит Мелисса.

– Харманн, это правда? – спрашивает Старшая сестра.

Харманн медленно кивает и говорит:

– Не будет порядка – не будет мира.

– Агата, это правда? – спрашивает Старшая сестра.

Агата смотрит на Старшую сестру не мигая, а Старшая сестра не мигая смотрит на Агату, и тогда Агата уверенно крутит головой сначала вправо, а потом влево, а потом опять вправо, а потом опять влево.

– Хм, – говорит Старшая сестра, поворачивается к Ульрике и произносит:

– Ульрика, погляди на меня.

Ульрика поднимает голову с таким трудом, словно сто перьевых шапок давят ей на затылок.

– Мир и воля, – говорит Старшая сестра Фелиция.

Сестра Юлалия резко выдыхает, почти взвизгивая.

– Нет, нет, нет! – кричит Ульрик.

– Мир и воля, – произносит Старшая сестра во второй раз.

«Этого не может быть, – думает Агата. – Какой ужас. Этого не может быть». Если Старшая сестра скажет это три раза, Ульрике придется уйти из монастыря. Ульрика родилась в монастыре, выросла в монастыре. Что с ней будет? И Ульрик… Что будет с Ульриком? Нет, нет, этого не может быть… Ульрике останется один путь – в храм святого Гуго, и никто никогда ее больше не увидит. Это же ужасно. Или на улицу, к нищим, как жил ее лалино, – и он бы умер от истощения и «прекрасной лихорадки», если бы не увязался за детьми в тот день от самого мостика и не упал без сознания возле монастыря. Не может быть, чтобы Старшая сестра в третий раз…

– Мир и воля, – говорит Старшая сестра.

И тогда Ульрика поднимает руку и выписывает кружок на лбу Старшей сестры Фелиции.

– У тебя есть время до рассвета, – говорит, помолчав, Старшая сестра. И добавляет: – Лалино Ульрики переходят к Каринне, Дэвиду и Агате.

(так Агатина мама всегда говорила про тетю Мартиру, которая умерла совсем молодой, и тяжело вздыхала), да только он знал, что делает, и это стоило того, ни о чем он не жалеет. Агате почему-то ужасно не хочется слушать эту историю, особенно в той части, где речь идет о мальчике и о собаке, и она всегда начинает говорить про себя «ла-ла-ла-ла-ла», чтобы ничего не расслышать, а теперь, видимо, ей придется заботиться о «покое и радости» своего лалино еще не одну неделю, и при этой мысли Агате хочется плакать. Она не сомневается, что Старшая сестра отомстила ей, назначив самой презренной девочке самого презренного лалино: даже теперь, когда Эннеман – пациент госпиталя и никакие правила, кроме врачебных, на него не распространяются, все отворачиваются от него в коридоре – и от Агаты тоже. «Прекрати, – говорит себе Агата, – прекрати, могло быть хуже». Как именно хуже – Агате очень понятно: если бы Старшая сестра назначила ей в лалино унда, что бы Агата могла поделать? Ничего. Господи, да кто же знает, что может порадовать унда, кроме победы над нами и наших мучений? Даже непонятно, надо ли им взбивать подушки, – им вообще удобно на подушках? После каждого Утреннего Стояния Старшая сестра Фелиция громко перечисляет странные, бесконечно длинные имена ундов, одно за другим, двадцать, тридцать, сорок имен: «…Гаолэмариато, Сиодиатримисиано, Итромадеравиэно – кто хочет стать их лало?» Пауза длится минуту, две, три. Все смотрят в пол. У мамы Агаты всегда были три-четыре лалино – родственники, друзья, знакомые; уж мама-то умела создавать для них «покой и радость», и они быстро шли на поправку. Раньше, до войны, мама бы наверняка взяла себе в лалино двух, трех, даже четырех ундов – а вот сейчас?.. В углу за ящиками с корпией Мелисса шептала Рите, что среди пациентов наверняка есть ундийские шпионы, которые только притворяются больными или даже специально калечат себя, чтобы выспрашивать информацию у наших солдат, и что среди солдат есть предатели, которые хотят жить под водой, где унды обещают им богатство, вот только габо больше нет, некому научить солдат дышать водой, а габиона предателям никто не даст, и они утонут, а что унды делают с утопленниками – это всем известно, и так им и надо… И все это при том, что с Ритой прямо чудо произошло: у нее два лалино, оба быстро идут на поправку, и Рита, никогда и ни о чем прежде не говорившая, кроме себя да своих знаменитых певцов-родителей, рассказывает о своих лалино взахлеб и возится с ними с утра до ночи: мол, Тирсон совершал подвиг за подвигом, обороняя наши подводные склады от ундийских диверсантов, которые при помощи смазанных ядом рыб-веретенниц пытались буравить в стенах дыры и отравлять припасы, а Кира обожгла обе руки, когда взрывом уничтожила ундийскую Церковь На Шести Сваях, и это все в одиночку! Агате кажется, что Тирсон и Кира от этих разговоров вовсе не в восторге и пытаются остановить Риту, как могут, – да разве Риту остановишь, у нее и лалино должны быть лучше всех других лалино, как же иначе. Когда Мелисса увидела ее, Агату, она перестала шептать и быстро показала Рите сначала палец, упертый в ладонь, потом – уголок из ладоней, раскрывающийся вверх цветком пальцев, а потом два раза обвела сжатые кулаки друг во круг друга и тихонько хлопнула в ладоши два раза. Агате стало смешно: все думают, если ты не разговариваешь ни с кем и никто не разговаривает с тобой, ты ничего не видишь и ничего не знаешь, – вот только все совсем наоборот: ты видишь и знаешь все, отвлечься-то тебе не на что. Эти знаки, взявшиеся неизвестно откуда и за две недели ставшие понятными всем «чадам», прекрасно понятны и Агате. Мелисса считает, что унды делают вид, будто плохо идут на поправку, чтобы подольше набираться сил в госпитале и крутиться рядом с нашими солдатами, а два хлопка значат «я все сказала, и даже не пытайтесь меня переубедить». Понятны ли эти знаки ундийским шпионам – отличный вопрос, думает Агата, если, конечно, шпионы – не очередная Мелиссина байка, дурацкая и тревожная. Почему-то Агате кажется, что шпионы всегда ходят по правому рукаву мостов и ничего им не делается: о чем жалеть шпиону? – он и так человек конченый… Монахи уж точно знают этот неизвестно как возникший у «сыновей» и «дочерей» тайный язык, в этом Агата не сомневается, но делают вид, будто ничего такого не происходит, – может, чтобы легче было наблюдать за своими «чадами», а может – и Агата почти в этом уверена, – чтобы «чада» все-таки могли говорить о чем угодно, потому что иначе станет совсем невтерпеж: уж кто-кто, а Агата знает. О чем угодно – даже об ундийских шпионах.

Мама бы наверняка сразу поняла, кто из ундов шпион, а кто не шпион, думает Агата, – мама умная, мама милитатто, мама бы вывела шпионов на чистую воду, и тогда… Нет, нет, нет, нельзя думать о маме, и Агата щипает, щипает, щипает себя за руку и быстро глотает слезы. Агаты только и хватает на то, чтобы взбивать Эннеману подушки, приводить в порядок тумбочку да приносить свежие, еще совсем молодые алые побеги сердцеедки из оранжереи; каждое утро, когда Агата пускает их плавать в миске с водой, Эннеман повторяет одну и ту же шутку: отламывает твердый лепесток и делает вид, что сейчас съест его и влюбится в Агату. Агата улыбается и неловко садится на табурет возле его кровати, не зная, что бы еще для него сделать: разве что посмотреть вместе книгу с картинками из монастырской библиотеки, но книги там такие страшные, что Агата боится оказаться не слишком-то хорошим лало для своего лалино.

Впрочем, бывшему брату Эннеману, кажется, совершенно безразлично, что Агата с ним не разговаривает, – он сам сыплет байками и прибаутками, и временами Агате кажется, что у Эннемана на всем свете нет другого дела – только бы заставить ее улыбнуться.

Монахов ордена святого Гуго никто не должен видеть, их должны знать только по их делам в миру, и вчера бывший брат Эннеман рассказывал, как монахиням пришлось одну за другой спускать ночью трех связанных кошек в трубу особняка на Гвардейском проспекте, и Агата не выдержала, рассмеялась, а днем раньше – о том, как сам брат Эннеман и его побратим Дэвин уже закончили вырубать топориками упавший в оледеневшую после зимнего ливня узкую расщелину длинный санный поезд, на котором Вежливых Воспитанниц возили каждый день из приюта в школу и обратно: оставалось только сказать благодарность святому Гуго и исчезнуть в рассветном тумане, да на побратима Дэвина от холода напала такая икота, что пробудились все собаки на проспекте, и их чуть не увидела повыглядывавшая в окна прислуга; пришлось двум монахам прыгнуть в сугробы и сидеть там, умирая от холода, пока собаки не успокоились. «А сейчас тебя все видят и тебе плевать, – думает Агата. – Вот спросить бы тебя, почему тогда ты в сугробе сидел, а теперь со мной разговариваешь», – но почему-то умной Агате совершенно ясно, что эту историю она точно знать не хочет. И еще одна вещь кажется Агате очень странной: истории свои бывший брат Эннеман рассказывает, не понижая голоса, а ведь о том, как монахи ордена святого Гуго остаются невидимыми, никому знать не положено. Агата бы еще поняла, если бы Эннеман злился на орден и выдавал его тайны назло, но вот что удивительно: бывшему брату Эннеману до святого Гуго, кажется, и вовсе дела нет. Уж на что Агата злится на свою святую, а когда маленькая Сонни сломала палец, плохо дернув валик для разглаживания волосяных прядок, у оказавшейся рядом Агаты рука дернулась сложить ладони «скрепкой», – если тебя чему с детства учат, не так легко это забыть. Агата ужасно ругает себя по ночам за то, что ее лалино ей не нравится, – а ведь он и так старается с ней подружиться, и сяк! – но вот не нравится он ей, и все; от него у Агаты живот становится твердым, как будто глубоко вдохнуть нельзя – вдруг лалино возьмет и ударит ее прямо в живот, – и от этого Агата становится себе еще противнее: вон даже Старшая сестра Фелиция уже иногда разрешает Эннеману посидеть рядом с ней, пока она вышивает, и поговорить о витых стежках и о техниках скрывания узелков – почему-то бывший монах может обсуждать это часами, – а Самарра, думая, что ее никто не видит, после ужина показывала ему, что если сделать пальцами вот так и вот так – это значит «операция», а вот так и вот так – «выздоравливать», а если тереть пальцы друг о друга – то все будет то же самое, но быстро, а если совместить две ладони локтями вперед – это значит «плохо», а вот так – наоборот, и получается – «солдат очень хорошо и быстро выздоравливает после операции». Всем нравится бывший брат Эннеман; наверное, хуже Агаты и в самом деле никого на свете нет.

Надо посидеть с ним еще хоть немножко, совсем немножко; Агата назначила себе сидеть у постели Эннемана по часу утром и вечером и отбывает это время, как наказание, – и до чего же ей было странно, когда сестра Юлалия остановила ее вчера в коридоре и внезапно сказала:

– Ему хорошо с тобой, Агата. Не волнуйся, ему с тобой хорошо.

Агата думает, что сестра Юлалия просто испугалась, что она, Агата, совсем перестанет приходить к Эннеману, но доброе слово приятно и древесной белке. Агата украдкой смотрит на часы в изящной, старинной волосяной раме с тонко выплетенными нарциссами (сколько времени прошло, а Агата все еще не привыкла к постоянно окружающим ее чужим волосам – вот плохо ей от них, и все): остается тринадцать минут, всего тринадцать минут. Она знает, что Эннеман, будто бы занятый рассказом о том, как три монаха и одна монахиня варили похлебку для нищих, когда им явился святой Гуго со своим побратимом святым Гугетто, прекрасно замечает эти ее нетерпеливые взгляды. Агате стыдно, но ожидание тянется так мучительно, что она не может ничего с собой поделать, – господи, да она бы все отдала, чтобы сейчас оказаться на морозе и обметать снег со статуй святых, подтягивать шпагат на никогда не перестающих разрастаться во все стороны кустах сердцеедки и аккуратно раскладывать на алтарях быстро твердеющие от холода хлебные фигурки (Ульрик теперь кладет кубики и колбаски рядом со своими красивыми и странными фигурками, и никто по сей день не осмелился произнести при нем имя его сестры, а сам он ведет себя так, будто никакой Ульрики никогда и на свете не было). Агата снова смотрит на часы – осторожно, сквозь ресницы: все те же тринадцать минут. «Лишь бы он теперь не…» – успевает подумать она, и тут Эннеман со стоном садится на кровати, и Агата понимает: ну вот.

– Путешествовать, а? – говорит Эннеман.

– Путешествовать? – и Агата мысленно стонет. Эннеману мало тысячи шагов, которые он уже сделал сегодня утром, Эннеман хочет снова стать здоровым и сильным как можно скорее («Да куда тебе спешить? – тоскливо думает Агата. – Назад на улицу?»). Агата в замешательстве смотрит на своего неуемного лалино, и тут он с улыбкой трет ладонью о ладонь, потом постукивает указательными пальцами друг о друга, а в довершение всего хлопает в ладоши два раза и заговорщицки подмигивает Агате. Агата заливается краской – она понимает, что Эннеман имеет в виду: хоть он и не раненый солдат, а тоже заслуживает жалости, и сказать тут нечего, правда? И вот Эннеман с Агатой бредут под его постанывания и стук его костылей, причем Эннеман совсем себя не жалеет: нарочно переступает высокие пороги, пытается заглянуть в операционную, отодвигая тяжелые раздвижные двери костылем, – и сдает назад, лишь когда его грубовато выставляет наружу Норра, строго замахав окровавленными руками, – обходит по кругу все палаты и спрашивает, кто из пациентов идет на поправку, даже наклоняется, чуть не теряя равновесие, чтобы рассмотреть швы и шрамы. Для всех-то у Эннемана находится доброе слово, и только Агате от этого обхода, которые ее лалино устраивает чуть ли не каждый день, почему-то делается тошно: ей все время представляется, что мама была бы с Эннеманом очень-очень вежливой, совсем как с их соседкой, портнихой мадам Нэссман, которая вечно подслушивает у них под дверью, а папа на все вопросы Эннемана отвечал бы шуточками и никогда не стал бы шептаться с ним по вечерам. И уж тем более папа не стал бы сдавленно плакать в дальнем конце Третьего луча, за шкафами с монашескими парадными клобуками и плащами, куда Агата раньше любила уходить, чтобы посидеть немного с маленьким блокнотом, который она никогда и ни за что никому не покажет, – только вот теперь там, как ни заглянешь, Эннеман шепчется с кем-нибудь из раненых, идущих на поправку, – кого по голове погладит, кому поможет повязки поправить, – и Агата все не может придумать себе новую безопасную норку, и от этого недолюбливает Эннемана еще сильнее, и злится на себя, потому что у ее лалино явно золотое сердце, какое настоящему монаху и положено иметь, вот только… Нет, Агата, конечно, не подслушивала специально, она просто стояла возле шкафа, думала, как бы тихонько уйти, не скрипнув половицей, а совсем молодая девушка, лалино Норманна, только год назад закончившая колледжию, – Агата еще помнила, как эта девушка пела в Малом хоре в День Признательности, – с туго перевязанным шрамом во весь живот, в топорщащейся от бинтов пижаме, тихо говорила Эннеману:

– Вы же хороший, такой хороший… Почему вы больше не монах?

Агата не слышала, что в ответ сказал Эннеман, но девушка сдавленно разрыдалась и сказала:

– Я понимаю… Они вас не заслужили, – и Агата сама поразилась своей уверенности, что Эннеман соврал, и опять почувствовала себя худшей девочкой на свете – ровно такой, как говорила Рита: «бессердечная выскочка, только о себе и думает».

Агата крепче вцепляется в дрожащий от напряжения локоть Эннемана – да нет же, нет, вот как она старается помочь ему идти, а ведь теперь ей придется провести с ним, небось, еще целый час, час, когда она могла бы тайком рисовать в блокноте свой волшебный мир: верхние этажи, и тамошних прекрасных золотых хамелеонов, которых можно поймать только невидимой сетью из седых волос, и маленький дворец с палисадником, где не было бы ни одной статуи святых и никакой сердцеедки, а вот любимые мамой нарциссы, из-за которых Агату назвали Агатой, были бы, и еще были бы огромные насесты для габо, и глубокий-глубокий бассейн, где Агата плавала бы верхом на Гефесте, и еще темно-синие платья и плащи, кроме которых Агата ничего бы не носила. Иногда Агата представляет себе, как ночью выскользнет из монастыря, мимо вечно дремлющего на посту брата Шеймана или брата Марка, из которых милитатто – как из Агаты ундина, добежит по хрупающему снегу до мостика, под которым в расщелине видна заколоченная пекарня майстера и мистресс Саломон (и у Агаты сжимается сердце от едва-едва ощутимого сладкого запаха булочек с изюмом, и тепла, и пробивающихся из-под моста солнечных лучей), зажмурится и пройдет по правому рукаву, – и что? Если бы она верила, что в результате у нее появится маленький дворец с палисадником или что хотя бы война закончится, она бы ни о чем не пожалела, какая бы расплата на нее потом ни свалилась. Вон Мелисса верит, что если пройдет по правому рукаву – война закончится, родители Торсона вернутся домой, а сам он приедет к ней, к Мелиссе, – да только не сомневается, что в расплату за это они потом поссорятся навсегда, а страшнее такого исхода для Мелиссы ничего в целом мире нет. Агата ужасно тоскует по Мелиссе, но нельзя не признать, что иногда у Агатиной бывшей лучшей подруги невесть что творится в голове.

– Де-зер-ти-ры, —

повторяет Эннеман. – Дезертиры бегут из армии, оставляя всех остальных сражаться и погибать в одиночестве. Я – охотник на дезертиров, дети, и поверьте мне, я сделал так, что жизнь дезертира очень трудна, дезертиру совсем, совсем некуда скрыться от капо альто Зюсса, – и тут в памяти Агаты вдруг всплывает фраза Мелиссы, шептавшей что-то ночью про главу тайной военной полиции. – Совершенно другая судьба, конечно, у воина, честно раненного в бою, – продолжает между тем Эннеман-Зюсс. – Правда, Старшая сестра Фелиция?

– Совершенно другая, капо альто, – отвечает Старшая сестра очень спокойно.

– Совершенно другая, – удовлетворенно повторяет Зюсс. – Отважные военные хирурги ордена святой Агаты выносят тебя с поля боя, делают тебе пропуск, на носилках поднимают тебя по лестнице, размещают в госпитале, оперируют при помощи своих замечательных юных ассистентов – правда, Норра и Адам? – а потом выдают им белые билеты, освобождающие от дальнейшей воинской службы, и с почетом отправляют жить дальше. И такие это хорошие врачи, такие замечательные хирурги – наверное, им действительно помогает сама святая Агата!

Тут Зюсс делает паузу и берет за руку главного хирурга, сестру Женнифер, и так осматривает ее длинные тонкие пальцы и запястья с обручальными волосяными браслетами, словно надеется увидеть какие-то свидетельства чудес прямо на коже.

– Просто удивительно, как быстро выздоравливают некоторые из ваших прооперированных пациентов! – с восторгом говорит капо альто. – Просто поразительно! У меня даже создается иногда впечатление, что все их операции – не больше чем маленькие разрезы, просто поверхностные разрезы, сделанные у кого на руке, у кого на животе, а у кого на ногах, а потом зашитые, чтобы казалось, будто кое-кто – например, самый гадкий, самый презренный дезертир – действительно был ранен в бою, пережил тяжелую операцию и теперь с чистой совестью может выписаться из госпиталя с белым билетом и жить-поживать, как герой, пострадавший на войне. Какая ловкая схема – и какая подлость, – вдруг говорит Зюсс, и Агата видит, что ему правда невыносимо противно – и очень больно.

– Какая подлость, – громко говорит Рита у Агаты за спиной.

Агата смотрит на людей, стоящих вдоль стены. Внезапно Кира, успевшая аккуратно смотать свои ненужные повязки и бросить их на пол, говорит, дерзко глядя в глаза капо альто:

– Вы не поймете.

– Слава богу, не пойму, – устало говорит Зюсс. Он поворачивается к Старшей сестре Фелиции и неожиданно спрашивает: – Неужели все это только потому, что ваша святая – покровительница изменников?

Старшая сестра Фелиция смотрит на капо альто, как смотрит иногда на Норманна или Каринну, когда на экзаменах по Святому Слову они путаются, за какой из Даров святой Агаты надо сразу благодарить, а от какого надо сперва трижды отказаться.

– Нет, капо альто, – говорит она. – Это потому, что наша святая – покровительница миротворцев.

Несколько мгновений Зюсс молчит, а потом произносит:

– Вы больше не Старшая сестра этого ордена, мистресс.

Старшая сестра Фелиция смеется, и Агата видит, что зубы у нее маленькие и очень желтые: раньше, кажется, Старшая сестра ни разу при ней не смеялась.

– Чтобы сместить меня, капо альто, нужно тринадцать дней поста и молитвы и голоса ста сорока трех монахов и монахинь ордена святой Агаты и еще шести монахинь ордена священнопринятой дюкки Эджении, – говорит она.

– В военное время для этого нужен только я, – говорит капо альто совершенно равнодушно. – Вы арестованы. Старшим братом ордена с этой минуты становится брат Йонатан. Отчитываться он будет лично мне. Мы подружимся, брат Йонатан, ничего не бойтесь, – говорит он монаху, у которого уже стучат зубы, и, обращаясь к своим солдатам, коротко приказывает, махнув рукой в сторону дезертиров: – Заберите этих людей, освободите одно помещение склада, и через сорок восемь часов я хочу знать, где находится эта так называемая королева дезертиров Азурра – и как, будь она проклята, ее зовут на самом деле. Того из дезертиров, кто первым приведет меня к ней, вместо высылки в Венисальт ждет помилование. Используйте любые средства. Выполняйте.

– Купи, сыночек! —

очень высоким, дребезжащим голосом выкрикивает старуха. – Отличная рыбка, почти не тухлая, сама поймала, голыми руками из лужи вытащила! Только у вас, солдат, денежка-то и есть, у нас ничего не осталось!

Толпа злобно хохочет, Агата видит, как спины солдат напрягаются, один отодвигает старуху в сторону, но та не сдается и тычет своим отвратительным свертком чуть ли не в лицо другому солдату.

– Купи, сыночек! – приговаривает она. – Отличная рыбка, сама бы ела, да только нам, простым людям, не положено рыбку-то есть, это у вас, солдат, в пайках рыба, а нам теперь рыбки ни купить, ни поймать, ничего, у нас в пайках только сухари да овес – вот, случайно рыбку в луже нашла, да и ту вам принесла!

– Вот я тебя сейчас, старая коза, в тюрьму загоню, – рявкает, не выдержав, один солдат, но из толпы чей-то голос выкрикивает:

– Не смей, скотина, так с ней говорить! Вы сытые, а мы воду с сухарями пьем, и вы же нас еще наверх не пропускаете!

– Это кто сказал? – орет, багровея, солдат и делает три шага вперед. – А ну покажись!

Внезапно в ответ на эти слова что-то вылетает из толпы и бьет солдата по лицу – всего лишь скомканный грязный платок, но солдат приходит в такую ярость, что, ругаясь и орудуя прикладом, начинает расталкивать толпу в поисках виноватого.

– Встать на место! – орет его капо милитатто, но в образовавшуюся брешь уже рвется толпа, и Агата больше не видит Риту, Агата больше не видит, что у нее под ногами, Агату разворачивает и несет прямо на перила лестницы, еще несколько секунд – и ревущая, визжащая толпа, которую безрезультатно пытаются сдержать солдаты, просто размажет Агату о резные перила, – и вдруг чьи-то руки дергают Агату в сторону, дурно пахнущее тело заслоняет ее от толпы и, ободрав Агате щеку, вместе с ней сквозь зазор в резьбе проваливается куда-то вбок, и кубарем катится вниз по снегу, и Агата изо всех сил отбивается, и вдруг ей кажется, что все это уже когда-то было – снег, сугробы, падение, чьи-то сильные руки, – она царапается, кусается, пинается, но ее держат крепко, ей кричат в ухо:

– Агата! Агата! Агата! Это я, детка! Это я! Это я!.. – и вдруг Агата узнает этот голос и замирает в той нелепой позе, в которой была, и видит над собой перепачканное лицо старухи, серые лохмотья, коротко остриженные волосы под сползшим грязным париком, и чувствует пробивающийся сквозь вонь тухлой рыбы такой знакомый, такой родной запах.

И тогда Агата говорит слово. Агата говорит:

– Мама!!!..

И вот теперь Агата говорит себе: «Не реви, не реви, не реви, не реви на морозе, у тебя полопаются губы, не реви, не реви, не реви!» —

но слезы все равно катятся у нее из глаз, и она не может понять, что это за слезы, что сейчас едят ее изнутри: тоска по папиному голосу, по домашнему одеялу, под которым можно укрыться от всех бед, по «Белой книге недостоверных историй», из которой ей, маленькой, папа не боялся читать очень взрослые рассказы и объяснять, что к чему, – или все дело в том, что вот эта вот история про лиса и монахиню крутится у нее в голове, потому что – стыдно признаться! – она бы все отдала за то, чтобы вернуться из сегодняшней ночи в сегодняшнее утро, в привычное понятное утро, в монастырскую жизнь, которая была ей так ненавистна еще несколько часов назад, и так понятна, так проста, так легка: даже лалино у Агаты теперь не было – ундам больше не полагались лало, а после ареста дезертиров на каждого больного приходилось иногда даже и по два лало, нормальных, говорящих. Всех-то и дел у Агаты было – шить рюкзаки да слушать Зюсса, который объяснял, что если мы не отберем у ундов воду – то есть не заставим ундов быть нашими вассалами и подчиняться нашим законам – мы никогда не будем чувствовать себя в безопасности. Не надо было бежать по маленькой и кривой улице Святого Марата с ее домами-пирамидами, увенчанными полумесяцами, которые бледно сверкают под луной, не надо было прятаться за статуями святых и в сыром снегу под мостиками от военных патрулей, не надо было умирать от холода в одной шубке поверх пижамы (потому что при попытке найти в шкафу теплую кофту с капюшоном Мелисса открыла глаза, прошептала: «Совсем рехнулась!» – и так и осталась сидеть в постели, пока Агата не выскользнула за дверь), а главное, не надо было захлебываться в мыслях о маме – страшных, темных, непонятных, от которых было предчувствие: когда мама все объяснит, станет только хуже. И еще не надо было думать о том, что Мелисса уже наверняка разбудила сестру Юлалию. Даже здесь, посреди петляющей улицы, на морозном воздухе, Агате мерещится едкий запах свежеокрашенных волос: ее наверняка посадят волос за волосом разбирать длинные-длинные запутанные кудри и крепить каждый волос отдельно на тончайшую шелковую ленту – хуже этой работы совсем никакой нет.

Пустой рюкзак хлопает Агату по попе. Она страшно продрогла, и можно было бы погреться около расщелин, но каждая расщелина окружена нищими, и Агата боится подойти к ним – боится этих непонятных, непредсказуемых людей, боится, что они заговорят с ней, боится, что они больны или набросятся на нее и попытаются залезть в ее рюкзак, чтобы найти лекарства (а лекарств-то там и нет!). Агата еще никогда не ходила сама по второму этажу, кроме как от Белой лестницы до своего монастыря и обратно за Ритой. От вида прямых широченных проспектов, огромных белых домов и никогда, никогда, никогда не тающего снега сердце Агаты сжимает тоска; даже ее обычное развлечение – идти близко-близко к заборам, чтобы заглядывать в палисадники, рассматривать стоящие там маленькие статуи святых, находить изображения святой Агаты или святых своих родителей, Сергея и Арины, и пытаться отгадать по дарам, о чем их просят, – сейчас ей не нужно, совершенно не нужно; Агате страшно до тошноты. Ей страшно, что ее остановит военный патруль (чего это девочка с Агатиным рюкзаком идет одна, а не в Агатиной Четверке?), ей страшно, что на этих огромных холодных улицах можно просто раствориться в воздухе, как привидение, и никто тебя не найдет, ей страшно, что она уже не понимает, где (или над чем) находится – так долго она идет, – но страшнее всего ей из-за мамы.

Мама ничего не рассказала про папу, мама не объяснила, почему она здесь, а не воюет под водой, мама не ответила, почему она одета, как грязная старуха, – мама только обнимала Агату, держала ее лицо в ладонях с черными ногтями, будто не могла насмотреться, и все вытряхивала из Агатиных волос снег, и все повторяла:

– Господи, какое счастье… Я собиралась идти за тобой до госпиталя, до самого госпиталя…

И тогда Агата спросила, чувствуя, как ее отвыкший от слов язык заново учится ворочаться во рту:

– Ты меня забираешь?..

И в эту секунду кто-то заорал с верха лестницы:

– Вон эта старуха! Она схватила ребенка! Вон она! – и двое солдат прыгнули в снег прямо через перила и, по пояс в снегу, стали пробираться к ним, и мама прошептала Агате в ухо, обдавая запахом металла и рыбы и еще чего-то, странно знакомого и совершенно не маминого, и все толкая и толкая что-то ей в ладонь:

– В одиннадцать вечера, девочка, прошу тебя… У моста за святым Лето… С рюкзаком… У самого моста… Пожалуйста…

В следующую секунду мама, сжавшись в клубок, вдруг покатилась вниз по снежному склону, а солдаты уже тормошили Агату и требовали ответить, в порядке ли она и что ей сказала эта женщина, а Агата кивала и показывала себе на рот, и они поняли, что она не может говорить, и тут сверху раздался удивленный голос капо Зюсса:

– Агата? Что ты здесь делаешь?!

И вот Агату, завернутую в шинель капо Зюсса, уже везут в санях в монастырь, и сестра Юлалия, суша ей волосы в дормитории тяжелой щеткой с углями внутри, мягко говорит:

– Как бы ты ни скучала по дому, Агата, ты никогда, никогда, никогда не сделаешь так больше. Ты просто не понимаешь, что такое война. До поры до времени надо просто забыть про первый этаж, девочка. Ты даже не представляешь себе, что с тобой могло случиться, – и Агата кивает, и крепко сжимает руку в кармане передника, и бумажка, маленькая, свернутая в трубочку бумажка целиком прячется в ее кулак.

За ужином капо Зюсс внимательно смотрит на Агату, а Агата совсем не смотрит на капо Зюсса – как не смотрела бы в любой другой день.

Маленькая мятая карта, нарисованная маминой рукой на аккуратно свернутом в тугую трубочку тетрадном листке, говорит Агате, что за статуей святого Лето надо перейти маленький мостик над узкой и длинной расщелиной. Расщелина странная: обычно из всех расщелин поднимается солнечный свет, бередящий Агате душу, а в этой расщелине, кажется, темно, и пахнет из нее знакомо – и страшно тревожно: так пахло от мамы у лестницы, но главное, Агата уже знает этот запах, она знала его раньше, и с ним было связано что-то плохое, и не просто плохое – ужасное, и вот-вот Агата вспомнит, что именно, вот-вот, вот еще секунду… Здесь даже нищих нет, такое это странное, дальнее, нехорошее место. Из темной расщелины все-таки поднимается тепло, Агата на несколько секунд приседает – и вдруг слышит шаги, которые ни с чем нельзя спутать: пять человек идут в ряд, погромыхивая оружием, и никакой рюкзак ордена святой Агаты не поможет девочке, забредшей в эту часть города, где вместо роскошных белых домов, где весной и осенью сплошь дают балы, редко, как больные зубы, стоят темные маленькие домики, а в крошечные самодельные санки вместо лошадей впряжены двойками и четверками огромные злые лисы. Агата, скрючившись изо всех сил, ныряет под раздваивающееся основание мостика и злобно думает, что тут если кто и сможет напасть на дуче или ка'дуче, то только ребенок помладше Агаты. Патруль совсем рядом, Агата понимает, что ее укрытие никуда не годится, если хоть один солдат повернет голову в ее сторону, он увидит ее торчащие из-под мостика коленки, – и в эту секунду чья-то рука крепко хватает Агату за ногу, и Агата орет. Она дрыгает ногой, вцепившись руками в крепления моста, она орет от ужаса, забыв и о маме, и о солдатах, и обо всем на свете, но страшная рука, высунувшаяся из расщелины, держит ее мертвой хваткой – и вдруг Агата видит на этой руке такой родной, такой знакомый тонкий, изящный, темно-коричневый обручальный браслет с переплетенными буквами «А» и «С» и маленькой перламутровой лилией. От изумления разжав руки, Агата с воплем проваливается в расщелину, до крови обдирая щеку о торчащие из земли алые корни вероломки.

…Они идут уже как минимум полчаса – мама с маленьким факелом впереди, Агата сзади. Идти очень странно, потому что пол под ногами у Агаты мягко пружинит: с одной стороны, хочется все время подпрыгивать, а с другой – приходится балансировать руками и хвататься за торчащие со всех сторон ветки лазурника, чтобы не потерять равновесие. От нежного, сладкого и горького одновременно, запаха лазурника у Агаты немного кружится голова: сначала запах кажется очень приятным, а потом начинаешь различать, что в нем есть что-то мясное и странное, и Агате всегда было от него не по себе, хотя Мелисса очень любила лазурниковое мыло и пахла им часто. Кроме того, мама твердит: «Смотри под ноги, детка, смотри под ноги», – потому что в полу этого невероятного лаза то и дело попадаются глубокие дыры, куда так и норовит провалиться Агатина нога. Там, куда падает свет факела, стены, пол и потолок лаза кажутся невероятной глубины изумрудного цвета, но мечущиеся тени не оставляют никаких сомнений: все это синее, темно-темно синее, и если смотреть вниз, в просветы, то видно, что там, внизу, мягко колышется на рассветном ветру синяя, как вечернее небо, трава страшного синего леса Венисфайн, и Агате, кажется, удается разглядеть в таком просвете двух волчков: они стоят, принюхиваясь, и смотрят вверх, и у Агаты екает сердце. Агата все идет и идет за мамой, а прорубленный в кронах лазурника проход все петляет и не кончается – один раз Агату задевает хвостом по лицу большая белка-чернозубка, а другой раз Агата чуть не влезает рукой в полное крошечных крапчатых яиц, выстеленное алыми перьями гнездо заполошника, и от воспоминаний о совсем других птицах в лесу Венисфайн Агате на секунду делается дурно. Ей невыносимо хочется спросить у мамы, долго ли еще идти, но почему-то у нее не поворачивается язык: эта мама – какая-то совсем другая мама, родная и чужая одновременно, и перед этой мамой Агата не хочет быть слабой. Раньше Агата никогда не видела маму в форме милитатто – разве что на старых фотографиях, еще из колледжии, где мама с папой совсем молодые и худенький папа смотрит на маму, только что вернувшуюся с тренировки, с блестящим от пота лицом, восторженно и влюбленно. Сейчас мамина форма испачкана и грубо заштопана в нескольких местах, и почему-то это очень пугает Агату, но Агата совсем не понимает, почему. «С другой стороны, – думает Агата, – если целыми днями ловишь дезертиров в кронах Венисфайна, вряд ли тебе удастся выглядеть так, будто на парад собралась». Почему-то эта мысль совсем не успокаивает Агату: ей вдруг представляется, как мама подходит к маленькой танцовщице Кире, долго смотрит на нее и спрашивает: «Хорошо ли заживают ваши руки?»

Чтобы отогнать эту мысль, Агата трясет головой так, что ей приходится изо всех сил вцепиться в какую-то корягу – иначе точно упала бы. Внезапно коряга под рукой Агаты резко проворачивается вниз, и от этого натягиваются две тугих веревки: ветви лазурника с шелестом и скрипом раздвигаются, в стене лаза возникает дыра, Агата испуганно отскакивает – и мамина рука ложится ей на плечо.

– Здесь, – говорит мама, и они делают шаг вперед.

У человека, сидящего у костра боком к Агате, лицо такое радужное, будто он пробыл под водой три месяца, а вынырнул пять минут назад. Но человек поворачивается к Агате, и она видит, что радужность его – ничего особенного: просто в отблесках пламени она пугающе яркая – и по-своему прекрасна. Всего у костра человек семь или восемь, молодой мужчина что-то готовит на двух больших вертелах, две женщины переговариваются между собой, чиня арбалеты. С появлением Агаты беседа прекращается. Все смотрят на Агату, а Агата смотрит на всех – и у нее создается странное впечатление, что охотники за дезертирами должны выглядеть как-то совсем не так.

– Господи, да она совсем ребенок, – вдруг говорит радужный мужчина. – Все это какое-то безумие. Я против.

– Я учту твое мнение, – сухо говорит мама Агаты.

– Она проболтается, – говорит радужный человек и в упор смотрит на Агату. – А если не проболтается, то струсит. А если не струсит, то ничего не сможет придумать. А если и сможет придумать, то не сможет сделать. Все это какое-то безумие. Я категорически против.

– Хватит, Оттер, – ласково говорит женщина с маленьким арбалетом – такой был у Агатиного папы, но папа ненавидел из него стрелять, он вообще ненавидел стрелять. – Здравствуй, Агата.

Радужный человек резко встает и исчезает – и Агата видит, что из этой «залы» в разные стороны расходится еще несколько синих коридоров.

– Не сердись на Оттера, девочка, – говорит вторая женщина – пожилая, седая, мускулистая, с короткой стрижкой и длинным коричневым шрамом на шее. – Ему здорово досталось, и он нервничает.

– Голодные? – спрашивает первая.

Агата вдруг понимает, что она страшно голодная, но на всякий случай мотает головой. Тогда молодой человек снимает с вертела кусочек беличьего мяса, кладет на хлеб и протягивает Агатиной маме.

– Поешьте с нами, Азурра, – говорит он.

На секунду Агате кажется, что ее ударили ногой в живот. «Мне послышалось, – говорит Агата себе. – Мне послышалось, послышалось, послышалось». Она смотрит на маму, а мама совсем не смотрит на нее – мама смотрит на молодого человека, и тот медленно заливается краской. «Послышалось, – говорит себе Агата и закрывает глаза. – Нет, нет, нет», – и тогда мама мягко обнимает Агату за плечи и шепчет ей в макушку:

– Пойдем, детка, нам надо поговорить.

Плечи у Агаты словно одеревенели, и ей кажется, что мамина рука весит, как пять рулонов рюкзачной ткани, которые Агате каждый день приходится таскать с монастырского склада в мастерскую. «Послышалось, – думает Агата. – Послышалось, послышалось, послышалось. Он сказал „подруга”. Или „лазутчица”. Или…»

– Он сказал «Азурра», – вдруг говорит мама.

И тогда Агата, не выдержав, отшатывается. Что-то происходит с ее зрением: она смотрит себе под ноги и в полутьме синего лаза, освещаемого только маминым факелом, видит все так четко, точно стоит на залитой светом поляне, – каждую прожилку на блестящих твердых листьях лазурника, которые не гнутся, а только ломаются, и тогда выступает жемчужный сок, от которого на языке сначала очень сладко, а потом очень горько; каждую сухую пленочку внутри крошечных, размером с Агатин детский наперсток, половинок крапчатой яичной скорлупы; каждую набухшую, мясистую почку, которые папа умел готовить с медом и орешками и которые сейчас лежат в миске перед женщинами, чинящими арбалеты. Только маму Агата не видит, потому что не может себя заставить к ней повернуться и поднять глаза. Но мама здесь, мама стоит рядом, и Агата чувствует, что мамино тело сейчас тоже как деревянное и что мама тоже не знает, куда девать руки.

– Почему? – спрашивает Агата шепотом.

– Потому что я не могу убивать ни за что, – отвечает мама, тоже почему-то шепотом. – Это плохая война, Агата.

– Но ведь унды возьмут нас всех в рабство, – говорит Агата, и ей вдруг кажется, что слова эти какие-то ненастоящие, кто-то говорит эти слова за нее, говорит ее отвыкшим говорить языком, а она вообще не понимает, что они значат, и тогда она поспешно добавляет: – И затопят наш первый этаж, и наш дом, и книжную лавку слепого Лорио, и собор са'Марко, и заставят нас жить под водой, и это будет ужасно, а ты бросила папу и всю свою команду, ты оставила их всех, ты же меч своей команды, они там, под водой, а ты прячешься здесь, как белка, как поганая белка, и ты бросила папу, ты бросила там папу, и это разобьет ему сердце! – кричит Агата, и понимает, что слезы катятся у нее по лицу, и вдруг ей хочется, чтобы мама увидела эти слезы, чтобы маме стало больно от этих слез, больно, как больно сейчас самой Агате, и тогда Агата поворачивается к маме – и видит, что мама тоже плачет.

Это так страшно, что Агата бросается к маме, обхватывает ее руками изо всех сил, вжимается в нее, и они стоят, покачиваясь на упругом полу из спутанных веток, и все не отпускают друг друга, а когда отпускают, Агата понимает, что огромный груз больше не давит ей на плечи, и только в груди у нее горячо и больно, и они с мамой сидят, скрестив ноги, привалившись плечами друг к другу, и молча строят пирамидку из скорлупок, шаткую пирамидку, которую надо окружать листьями и веточками, чтоб она не развалилась, а когда она все-таки разваливается, мама повторяет:

– Я не могу убивать ни за что, Агата. Это плохая война.

– Почему? – спрашивает Агата шепотом.

– Потому что мы начали ее от жадности, и от глупости, и от злости, – говорит мама. – Мы начали ее ради жемчуга, и мяса нотатто, и чешуи нотатто, и ради крови алмазных моллюсков, и ради того, чтобы иметь право наводить свои порядки в Венисвайте, и ради того, чтобы унды добывали нам на Глубоких этажах «жирный уголь», а мы угрозами и плетьми отправляли их обратно, и они бы десятками погибали от когтей форлорнов. Я не могу, Агата, я не могу.

– А папа может? – спрашивает Агата очень тихо.

Мама молчит, и тогда Агата быстро говорит:

– Они затопят первый этаж, да? Унды затопят первый этаж, правда?

– Глупости, детка, – мягко говорит мама. – Это невозможно, нельзя поднять уровень воды, это все сказки.

– Тогда почему все хотят бежать на второй? Почему лестница? Почему всё? – медленно спрашивает Агата. Ей ужасно не хочется задавать этот вопрос, потому что она уже понимает, каким будет мамин ответ, но у нее больше нет сил притворяться, и она начинает аккуратно раскладывать скорлупки квадратом, по десять в каждый ряд.

– Мы проигрываем, Агата, – говорит мама. – Бои больше не идут под водой. Бои идут на первом этаже.

Агата пытается посчитать, сколько скорлупок она уже выложила в полоску – и не может: от слез у нее двоится и троится в глазах, а вытереть их нет никакой возможности – все руки у Агаты в липком соке лазурника, того и гляди ресницы склеятся так, что потом глаз не откроешь, и поэтому Агата трется лицом о мамино плечо, царапает висок о погон, перевитый потрепанной оранжевой лентой.

– Где папа? – спрашивает она тихо.

– Недалеко, – так же тихо отвечает мама. – Тут, недалеко от леса. Их отряд бьется за… Неважно. Недалеко. Я знаю, что с ним все в порядке, детка. Ему тяжело, но с ним все в порядке.

– А профетто? – вдруг осеняет Агату. – Как же профетто? Они же все видят под водой, все, что делают унды, почему же они, ну, не раскусили все планы, это же так просто?

– Ты знаешь, что такое рыба-паллоне? – спрашивает мама.

Агата всхлипывает и мотает головой.

– Они размером с дом, – говорит мама, – огромные шары с четырьмя рядами выпученных глаз. Они живут на самых глубоких этажах Венисвайта, глубже двадцатого, что ли. В самом начале войны унды убили и высушили несколько десятков таких рыб и сделали из них что-то вроде кораблей; представляешь себе – корабль, который плавает под водой? Унды никогда не проносят туда воду, и мы совсем не знаем, что там внутри, а они покидают паллоне только ради боев. Все, что могут профетто, – видеть наших убитых солдат там, в Венисвайте.

Торсон… Агата представляет себе, как Торсон опускает лицо в воду и видит тела, тела, тела и огромных, размером с дом, мертвых выпотрошенных рыб, превращенных в подводные корабли. От слез Агата сгибается пополам. Мама гладит ее и баюкает, совсем как маленькую, и если бы Агату спросили сейчас, правы ли были монахи, запрещавшие говорить о войне, она бы сказала: «Да, да, да», а потом – «Нет, нет, нет», а потом снова – «Да, да, да». Вдруг Агата чувствует: что-то изменилось, – одна мамина рука по-прежнему гладит ее по спине, а вот другой мама, кажется, отмахивается от кого-то, под чьими ногами пружинят соседние ветки. Агата поднимает заплаканное, покрасневшее лицо – и видит Оттера: гримаса у него странная, смесь сочувствия и презрения, но он здесь явно не для того, чтобы поучаствовать в разговоре.

– Время, – говорит Оттер.

– Я помню, – холодно отвечает мама, и Оттер исчезает, но Агата вдруг холодеет: время! Она даже не представляет себе, сколько времени прошло с ее ухода из монастыря, а ведь ей еще надо добраться в начало лаза, и бог весть как выбраться из трещины обратно наверх, и добежать до монастыря, и страшно даже подумать, что будет, если она опоздает к подъему. Агата вскакивает на ноги и озирается – ей совершенно непонятно, куда идти и как выбираться, – и тогда мама тоже встает и говорит, глядя на Агату серьезно и смущенно:

– Детка, мне нужна твоя помощь.

* * *

– …Но кто? – спрашивает Агата.

– Мы не знаем, и это неважно, – говорит мама печально. – Мог быть кто угодно из них, из тех, кого арестовали у вас в госпитале. Поверь мне, мы никого не осуждаем: мы не знаем, что им пришлось вынести, и боимся самого худшего. Святые помогите им, они наши товарищи и друзья, и сейчас совершенно неважно, кто из них проговорился. Важно – что нам нельзя больше оставаться здесь, Зюсс знает, где нас искать. Я не боюсь за своих, Оттер и Марианна заменят меня, кроны Венисфайна огромны, а есть еще и Венисфайн нижний – я тебе расскажу про него однажды, когда все будет позади. Но я – другое дело, Зюсс будет охотиться на меня, как собака на лиса. Мне надо уходить из Венисфайна насовсем.

Агату вдруг осеняет гениальная идея – и сердце ее начинает биться быстро, так быстро, словно она летит из окна в окно на тарзанке.

– Нищая! – говорит Агата. – Мы сделаем тебя нищей! Я принесу тебе старую монашескую одежду, рваную, монахи ее не выбрасывают, ее надо хоронить, как человека, потому что она посвящена святой Агате, как человек, поэтому она лежит в специальной комнате и ждет похорон, и даже знаешь что? Я возьму мужскую одежду! У тебя же короткие волосы, а я возьму одежду побольше, а под шубой вообще ничего не будет понятно, и мы перемажем тебе лицо, и ты будешь жить у теплой расселины, и мы будем носить тебе кашу, и в Добрый день ты будешь приходить в монастырь мыться и есть, представляешь, прямо у Зюсса под носом! Представляешь?! Представляешь, мама?! И мы сможем даже видеться каждый день и смеяться над Зюссом, и никто никогда не догадается!..

Мама и правда смеется – в первый раз с тех пор, как Агата свалилась внутрь синих крон Венисфайна спиной вперед, и от маминого смеха Агата вдруг словно утопает в самой теплой, самой пушистой шубе на свете.

– Моя умная светлая девочка, – говорит мама и прижимает Агату к себе. – Ох, как бы это было хорошо. Но так нельзя, киса. Мой портрет теперь наверняка есть у каждого солдата: специальные художники умеют рисовать портреты с чужих слов. Мне нужна твоя помощь, детка, – но совсем другая помощь: мне нужно пробраться в Венисальт.

На секунду Агате кажется, что она ослышалась. Но мама повторяет:

– Мне нужно попасть в Венисальт, – и Агата видит, что мама говорит совершенно серьезно.

– Я не понимаю, – говорит Агата.

– Это самое надежное место во всем Венискайле, – терпеливо говорит мама. – Там меня никогда не будут искать. Там мои друзья. Там никого не интересует, что ты делаешь или думаешь. Венисальт – самое свободное место во всей Венисане, Агата.

– Но ведь там ничего нет, – говорит Агата в ужасе. – И ядовитый воздух, и преступники, и… и ядовитый воздух!

– Далеко не все преступники – преступники, детка, – отвечает мама. – А про воздух – в Венискайле в последнее время тоже дышать нечем, поверь мне. Я буду в полном порядке, я тебе обещаю.

«Но в ворота Венисальта проходят только один раз! – хочет закричать Агата. – Ты оставляешь меня здесь! Ты оставляешь меня и папу здесь навсегда!» – и мама, кажется, читает ее мысли, и бросается к Агате, и обнимает ее, и шепчет, что она найдет способ, что она вернется, что она придумает, как, что она вернется, вернется обязательно, что она придумает, как вернуться, и вообще, однажды все будет иначе, Агата еще увидит, что в Венисане все станет иначе, и она вернется, но вот сейчас, вот прямо сейчас у нее просто нет выбора, ее найдут, в любом другом месте ее найдут, – но Агата выворачивается из ее объятий и говорит, не глядя ей в лицо:

– Зачем тебе помощь? Если ты сдашься – тебя отправят в Венисальт, вот и все.

– Нет, – печально говорит мама. – Только не меня. Они считают, что пока я жива – я опасна. Они не должны ничего знать.

Агата проглатывает огромный ком, застрявший в горле, и молчит, и тогда мама поспешно продолжает:

– И еще рюкзак, я попрошу тебя помочь мне пронести в Венисальт рюкзак. Это очень важно. Он будет выглядеть совсем как ваши рюкзаки, и тебя никто не остановит. Это единственный способ. Пожалуйста, Агата, пожалуйста, – вдруг говорит мама и заглядывает Агате в глаза так, что у Агаты секунду кружится голова: ей кажется, что мама вдруг стала маленькой девочкой, которая выпрашивает у нее, Агаты, денег на сладкий лед или на прыгучий мяч с чертиком Тинторинто внутри.

– Что в нем будет? – растерянно спрашивает Агата.

Мама медлит и вдруг становится прежней, взрослой мамой.

– Я не запрещаю тебе заглядывать внутрь, но очень просила бы этого не делать, – говорит она.

Агата кивает и молчит. Мама осторожно поднимает голову Агаты за подбородок и с тревогой вглядывается в ее глаза.

– Мама, – спрашивает Агата шепотом, потому что язык вдруг снова плохо ее слушается, – мама, я теперь тоже дезертир?

Агата силится что-нибудь сказать, не может – язык словно прилип к нёбу, из горла вырывается только тихий писк, Агате очень больно, а патрульный перехватывает ее за шею и тащит за собой, приговаривая:

– К дружку сбежала? Или наворовала лекарств у раненых и хочешь продать их «весельчакам»? Или еще что похуже? Вот сейчас сведу тебя в штаб, и там мы разберемся. Знаю я вас, монастырских, – на вид святоши, а на самом деле вы все разбойники, дезертиров укрываете, лечите ундийскую мразь. Пошли-пошли, нечего визжать, сейчас разбе…

Внезапно кто-то виснет на свободной руке патрульного, и Агата слышит такой знакомый, такой родной голос, что у нее сжимается сердце.

– Спасибо, дядечка патрульный, спасибо, спасибо вам огромное! – взахлеб говорит этот голос. – Я уж думала – не найду ее! Меня Старший брат Йонатан послал, говорит: «Мелисса, опять наша дурочка немая убежала, иди ищи ее!» – а куда я пойду ее искать? Вы только посмотрите, в какую я глушь забралась, три часа шла, вечно ее в эту сторону тянет – а спать кто будет? А работать в мастерской кто завтра будет? Опять Мелисса. И чего на меня эту дурочку повесили? Хоть раз в неделю, а то и два, я должна за ней по ночам бегать, а брат Йонатан говорит: «У тебя от этого душа согреется», – а моя душа от беготни в этой шубе чертовой вспотела вся! Уж такое спасибо вам, дядечка патрульный, – заливается соловьем Мелисса и медленно тянет Агату за руку к себе, в сторону, но патрульный все еще растерянно держит Агату за шею, не выпускает, – такое вам спасибо, еще и четырех утра нет, спать я не спала из-за этой дуры, но если быстро побегу – хоть позавтракать успею, а может, мне и в мастерской выходной дадут, не могу же я по две ночи в неделю не спать, кто же это может? – продолжает Мелисса визгливо и все тянет, тянет, тянет Агату на себя, и рука у Агаты на шее слабеет, а потом и вовсе разжимается, и Мелисса тараторит: – Давай-давай, дуреха, переставляй ноги, понимаешь ты меня? Быстро-быстро-быстро, – и в следующую секунду Агата уже мчится следом за Мелиссой по пустому проспекту, рюкзак больно колотит ее по спине, и лишь когда они сворачивают в Круглый переулок, который Агата хорошо знает, потому что здесь живет семья с двумя больными девочками – им приходится ездить в специальных креслах с колесами, и ее Агатина Четверка приносит им маленькие желтые таблетки от боли, – Агата с Мелиссой наконец останавливаются и в полном изнеможении садятся прямо на снег.

От холода и бега в груди у Агаты болит так, словно она сейчас сгорит изнутри заживо, но постепенно боль ослабевает, и Агата поднимает голову, чтобы сказать Мелиссе… господи, да она даже не представляет себе, что сказать Мелиссе, но Мелиссы и след простыл, остались только следы на снегу, и от этого Агате в десять раз больнее, чем от бега и холода. Агата встает и, покачиваясь от усталости, шаг за шагом, след в след идет домой, в монастырь.

Ей очень везет: сегодня на посту у монастырского черного хода, куда торговцы подвозят мешки с мукой, и живых кроликов для рагу, и огромные связки «лисьего зуба», из которого монахи давят специальными роликовыми прессами черный сок – от него кровь медленнее течет во время операций, – и пластинки из костей рыбы-болтуньи, об которые можно точить хирургические инструменты, и пахнущие лимонным кремом ядовитые листья джиранды, которые дают курить раненым, чтобы снять боль, и красители для волос, от которых пальцы торговцев навсегда становятся такими лиловыми, что почти черными, и много что еще, – так вот, сегодня на посту у черного хода стоят братья Петр и Павел по кличке «святые»: они никогда ни на кого не кричат и всегда всех жалеют, и пока монастырем командовала Старшая сестра Фелиция, их никогда не ставили в караул – их главная работа была расспрашивать детей из Агатиных Четверок, как все прошло, и никто ли их не обижал, и не попадалось ли им на пути чего подозрительного, – но теперь Зюсс занимается этим лично, и святые Петр с Павлом ходят в караул, как все. Агате даже не надо притворяться, будто с ней что-то не так: она еле стоит на ногах, а плечи так болят под тяжестью рюкзака, что Агата бредет, согнувшись в три погибели.

– Господи, ребенок, что случилось? – изумленно говорит Петр.

– Она, небось, отбилась от Четверки, – решает Павел. – Вон рюкзак полный. Ты отбилась от Четверки, да?

Такая прекрасная ложь никогда не пришла бы в голову самой Агате, она и думать забыла, что полный рюкзак придется как-то объяснять. Агата просто кивает, и Павел протягивает руку, чтобы помочь ей с рюкзаком, но Агата отшатывается, и Павел говорит:

– Ну все, все, не буду. Не переживай только: завтра все раздашь. Эх, ну и поросята твои друзья: как же они тебя бросили, а?

– Дети, – говорит Петр печально.

– Дети, – соглашается Павел и добавляет: – Иди спи, девочка. И не сердись на них сильно: они небось и сами еле на ногах стояли. Иди спи.

Через черный ход, через длинный прямой коридор Служебного луча Агата на цыпочках выходит в Агатину залу, осторожно пробегает по стеночке и сворачивает в свой луч, к своей дормитории, и быстро-быстро запихивает рюкзак под кровать, точно он – опасное животное, что норовит вырваться наружу и визгом разбудить всех вокруг.

Не раздеваясь, Агата забирается под одеяло. Она так измучена, что ей кажется, будто она заснет немедленно, в одну секунду, но вместо этого происходит непонятное: в ней словно поднимается зеленая ядовитая волна, и это волна боли и еще злости. Агате так жалко маму, так жалко, что у нее разрывается сердце и болит в груди от этой жалости. Вся команда Агаты сейчас против нее, вся, вся (Агата прямо видит, как оскаливаются белые-белые зубы Норманна, когда тот с улыбочкой произносит «габетисса»), – но Агата даже представить себе боится, что же чувствует команда мамы и каково маме с этим – маме, бросившей свою команду (и папу! – и при мысли о папе у Агаты из глаз текут злые слезы, такие большие, что глазам делается больно), маме, которая точно знает, что команда, наверное, ненавидит ее изо всех сил – ненавидит так, как можно ненавидеть только дезертира. Агата вдруг замечает, что лежит, закусив губу и раздув щеки, потому что у нее полный рот вопросов, ужасных вопросов, на которые ей нужны ответы, иначе сердце разорвется: например, ей нужно, нужно, нужно узнать, сказала ли мама папе, что она собирается сбежать, дезертировать, и не просто дезертировать, а стать Азуррой – Азуррой, королевой всех дезертиров? Агате нужно, ей страшно нужно знать, что с папой, не обижают ли его, не презирает ли команда и его тоже – теперь, когда его жена стала чудовищем? Вдруг Агате приходит в голову, что команда мамы и папы – Джонатан и низенькая, полная Люсия, Герард и Роман, Даниэла, и Мирра, и голосистая Мелисса, и все, все, кого Агата знала всю свою жизнь, наверное, и ее саму презирают как дочь дезертирши: что хорошего может быть в девочке, чья мама отказалась воевать за то, чтобы мир перевернулся? Какой ее могли воспитать? От тоски, боли и злости Агата вцепляется зубами в подушку, чтобы не застонать – не хватало еще разбудить кого-нибудь, – и вдруг понимает, что она злится, страшно злится не только на маму, но и на папу: почему, почему, почему он ее отпустил?! Да, папа не милитатто, но папа – гордость своей команды, папу всегда все слушали, и у них дома, когда родительская команда собиралась на чей-нибудь Святой день или просто на посиделки в выходные, все замолкали, если заговаривал папа. «Почему, почему, почему он не удержал маму, – думает Агата, – как он мог?» – и понимает, что именно так: он гордость своей команды, так-то. И гордости в папе хоть отбавляй. От злости Агата бьет подушку кулаком. Если бы Агата могла остаться маленькой, она бы осталась маленькой навсегда, да только вот в чем дело: она больше не маленькая, как ни крути. На секунду Агате становится невыносимо жаль себя – и так ужасно хочется вернуться на год, всего на год назад или даже меньше: вернуться в утро того блаженного дня, когда они стояли, обвязанные веревочкой, и ждали, когда их поведут смотреть казнь, и надо было ей, Агате, не выпутываться из веревочки никогда, и… И… И Агата плачет, плачет, кусая подушку и не давая ни единому звуку вырваться из горла. А потом, наплакавшись, Агата садится на кровати. «Ты взрослый человек, – говорит себе Агата. —

Ты взрослый человек, тебе двенадцать лет. Давай, вставай».

Шубка Агаты висит в дальнем углу гардеробной комнаты, и, чтобы не терять времени, она берет шубку Риты и сразу тонет в ней – Рита выше Агаты на две головы, но сейчас это неважно. В карманах Агата находит варежки, а вот шапку монахини учат их засовывать в рукав, но Рита постоянно ругается с монахинями из-за шапки, потому что под шапкой растрепываются Ритины идеальные темно-рыжие косы, и поэтому шапка ее постоянно «теряется»; вот и сейчас шапки нет, но Агате наплевать, Агата готова мерзнуть, сейчас ей не до этого. Вдруг ее осеняет: как же хорошо, что у Риты в рукаве нет шапки! На цыпочках Агата крадется по Служебному лучу к черному ходу; светает, вот-вот проснутся повара, и, что еще хуже, медсестры начнут готовиться к утреннему обходу, раскладывать на тележках лекарства, и если кто застукает Агату в шубе посреди луча, по которому ей вообще не положено ходить, придется давать объяснения, а это совершенно не входит в ее планы, у нее есть дело, срочное, важное дело – и очень мало времени. Пару раз Агате приходится шмыгать в незапертые двери подсобных помещений, когда в дальнем конце коридора появляется один из братьев с метлой или шваброй, и однажды Агата видит целую огромную комнату, заставленную стеллажами с маленькими, размером в ладонь, мраморными статуями святых – тут и святопризванная дюкка Ласка, и святой Норманн, и целая армия двухголовых святопризванных Йорганов, которых ни с кем не перепутаешь; Агата раньше никогда не видела таких маленьких статуй и понятия не имеет, зачем они нужны монахам, да еще в таком количестве, но сейчас ей не до этого: как только у борщики, шаркая метлами по полу, проходят мимо, Агата в несколько беззвучных прыжков добирается до черного хода и выскакивает за дверь. Петр и Павел все еще тут. Сбивчиво и взволнованно Агата объясняет про шапку – вот, шапки нет, она потеряла шапку, надо бежать, искать шапку, она знает где, совсем недалеко, она останавливалась поправить сползший носок в глубине валенка, шапка упала, было жарко, она не подняла шапку, забыла, надо бегом, пока не пошли на работу люди, надо сейчас. Внезапно Агата понимает, что говорит с людьми в монастыре впервые с тех пор, как началась война, и язык деревенеет. Но скрещенные алебарды расходятся в стороны, ее пропускают.

Ближайший мостик рядом, совсем рядом; он над лавкой слепого Лорио, той самой лавкой, при воспоминании о которой у Агаты сердце сжимается в маленький комочек, – ни разу она не позволяла себе заглянуть в эту расщелину, нечего, нечего, это слишком больно. С каждым шагом идти Агате тяжелее; она даже останавливается несколько раз и говорит себе, что во всем виновата Ритина шуба – большая Ритина шуба, тяжелая, тяжелее, чем у Агаты, – но это неправда: Агата знает, что задумала, и ей страшно, и что за это будет – Агата тоже знает. «Это еще не конец, – говорит себе Агата, – это еще не конец». Не обязательно быть сердцем своей команды – нет, совсем не обязательно. «В команде никто не бывает никем», – им говорят так с самого детства, с тех пор как они едва начинают понимать, что такое команда, разве нет? Можно быть руками своей команды – шесть-семь человек обязательно станут руками своей команды, будут чинить, и мастерить, и строить. Еще можно быть памятью своей команды – два-три человека всегда ведут журнал команды, все записывают, расспрашивают других, важных, членов команды, как их дела, стараются, чтобы все были в курсе, что в команде происходит. Еще… Агата замечает, что у нее по щекам катятся слезы. «Ты взрослый человек, – говорит себе Агата, – тебе двенадцать лет. Сначала левая нога, потом правая. Иди, иди, иди». Уши у Агаты мерзнут ужасно. Она идет к расщелине, к мостику. Она знает, что надо делать. Сначала левая нога, потом правая. Агата ступает на правый рукав мостика сначала левой ногой, а потом правой. Левая, правая. Левая, правая.

– Пусть ее не убьют, – шепчет Агата. – Пусть ее не убьют, пусть ее не убьют. Пожалуйста, пусть все получится. Я знаю, что делать, я все сделаю, и тогда Ульрик точно станет сердцем нашей команды, а я… А я… Неважно, кем стану я, только пусть все получится, пусть ее не убьют, пусть ее не поймают,

пусть она попадет в Венисальт невредимой, раз уж ей так надо. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Левая нога, потом правая. Агата возвращается и сходит с мостика. Она больше не чувствует холода – она больше вообще ничего не чувствует, кроме страшного желания заснуть. Уже совсем светло, и когда Агата добирается до монастыря, есть риск, что в дормитории мальчиков кто-то успел проснуться. Но Агате везет – ей удается очень тихо, очень осторожно разбудить Ульрика. Ей не приходится много объяснять, а он почти ничего не спрашивает – он смотрит в пол и думает. Тихо, на цыпочках Агата пробирается в свою дормиторию, и там ее кошачий слух улавливает едва различимый скрип за окном. Агата прижимается раскаленным лбом к ледяному стеклу и видит, как Ульрик в предрассветной мгле перебегает монастырский двор. «Куда он может идти? – вяло думает Агата и так же вяло отвечает себе: – Это не мое дело, не мое дело. Я – не сердце моей команды, я не отвечаю за всех. Я никто. Я могу спать».

Когда ночная мара садится Агате на грудь, чтобы спасти ее от страшного сна, в котором Агата видит море слез, накрывающее папу с головой, Агата делает так, чтобы мара не дала ей проснуться: представляет себе, что у нее из груди торчит нож, и мара рассыпается в прах, но Агата все равно не успевает доплыть до папы и вытащить его на берег.

Возникает пауза, но трое или четверо солдат словно бы нехотя отвечают:

– Милостью ее.

«То-то же», – думает Агата. Ее святая – это вам не покровитель плотников святой Джаред и не святая Диана, которая помогает возницам преодолевать препятствия на дороге; заболеть может всякий, и в Агатин день огромная статуя ее святой здесь, на втором этаже, у расщелины над ма'Бурано, завалена хлебными фигурками и яблоками с примотанными к ним записками-просьбами об исцелении, и потом эти записки монахам надо хоронить в промерзшей земле на Красненьком кладбище так же серьезно, как если бы записки были людьми. Агата этого, правда, еще не видела, но война точно продлится до Агатина дня, в этом Агата, к сожалению, не сомневается. Однако прямо сейчас Агате дела нет ни до своей святой, ни до записок, кровь стучит у нее в висках, и, не справившись с собой, она озирается, – мамы нет, мамы нигде нет, а ведь ей, Агате, вот-вот придется играть свою роль, Ульрик каждому из них объяснил их роли (и Рита, услышав, что предстоит делать Агате, хмыкнула с таким презрением, что Агата готова была наброситься на нее с кулаками), – но если мама опоздает, то все это будет впустую. Никто из Агатиной команды не решился спросить Ульрика, зачем все это надо; он просто сказал: «Пожалуйста, не спрашивайте», – и они не спрашивали, и у Агаты сжалось сердце от ревности и еще от чего-то, она и сама не смогла бы объяснить, от чего еще. Но если мама опоздает…

– Кто тут капо Роберто? – спокойно и устало спрашивает Ульрик у стоящего впереди пожилого командира с холодным и умным лицом, которое сразу не нравится Агате: ей немедленно становится ясно, что этого человека просто так не проведешь, а кроме того, что-то ее в этом человеке настораживает. «Если бы ко мне подошли две Агатиных Четверки на самом рассвете, а я со своим отрядом охраняла Худые ворота, я бы как минимум попыталась хорошенько рассмотреть этих ребятишек, – думает Агата совершенно неожиданно для себя. – Его солдаты так и уставились на нас, а он смотрит поверх наших голов». Но думать об этой странной детали у нее нет времени – по-прежнему не глядя ни на кого из них, командир цедит сквозь зубы:

– Здесь нет никакого капо Роберто. Капо этого отряда – я.

– А как вас зовут? – растерянно спрашивает Ульрик.

– Это не твоего ума дело, мальчик, – отвечает командир, и Агата вдруг понимает, что он не просто так смотрит поверх их голов – он незаметно вглядывается в пустой утренний проспект, сощурив красивые, холодные, прозрачные глаза, и это очень не нравится Агате.

– Простите, капо, – говорит Ульрик очень вежливо и даже заискивающе, – но только мне правда есть до этого дело: нас отправили сюда с лекарствами и Славной Кашей, нам сказали доставить все это караулу, именно караулу Худых ворот, монахи велели нам не возвращаться, пока мы не передадим все, что у нас в рюкзаках, капо Роберто и его солдатам, потому что в Охранном бараке эпидемия чесотки, нам велено близко не подходить, а только передать-то все надо, иначе монахи заставят нас светлить волосы две недели подряд, а от этого на руках волдыри с горошину, так что лучше чесоткой заболеть, и если бы только вы сказали, где нам искать капо Роберто…

В ту же секунду Мелисса изо всех сил бьет Агату в бок. Они договаривались об этом, это знак, Агата знает, что так надо, но удар приходится прямо по ребрам, и ей так больно, а самое обидное – она чувствует, она почти уверена, что Мелисса ждала возможности ударить ее побольнее. У Агаты щиплет в носу, в горле ком, и Агата с изумлением понимает, что припрятанные в обеих варежках половинки луковиц, кажется, не понадобятся ей сейчас: она смотрит на Мелиссу, а Мелисса смотрит на нее, и глаза у Мелиссы холодные, как у капо охранного отряда, и горячие слезы бегут у Агаты по лицу. Стыд поднимается у Агаты в груди, заливает краской щеки, но сейчас Агате не до стыда, и она плачет громче, еще громче, подвывает, размазывая слезы по щекам, и тогда Мелисса, как и было задумано, обнимает ее двумя руками, прижимает к себе и громко и фальшиво утешает, повторяя:

– Ну не плачь, дурочка, не плачь, что ты воешь? Не стыдно тебе перед майстерами солдатами? – и добавляет, обращаясь к охране: – Она у нас, бедняжка, дурочка немая, страсть как боится монахов, а ведь нас накажут, ей-богу, накажут, может, даже плетками побьют, у них плетки из волос, от которых прямо кожа лопается…

– Аааааа! – заливается воем Агата, уткнувшись Мелиссе в плечо, и тут Рита грубо отталкивает их обеих и, изящно покачиваясь, мелкими шажками подходит к стоящему на правом фланге совсем молодому солдату, и кладет ладонь ему на грудь, и Агата, чуть повернув голову, одним глазом видит, как этот темноволосый и белокожий солдатик заливается краской.

– Это правда, что чесотка такая ужасная? – спрашивает Рита, гладя солдатика по плечу. – Говорят, что шрамы от нее никогда не проходят…

Рита переходит к капо, который все еще вглядывается в глубь проспекта, и кончиками пальцев дотрагивается до его щеки.

– У вас такая нежная кожа, майстер капо, – говорит она своим низким голосом, – мне страшно представить себе, что ее обезобразят шрамы. Может, вы все-таки скажете нам, где искать капо Роберто? Мы бы просто отдали лекарства и ушли, вот честное слово…

– Да отстаньте вы от нас! – не выдерживая, вскрикивает юный солдатик, с которым только что говорила Рита. – Не знаем мы никакого капо Роберто, уходите отсюда немедленно!

Остальные солдаты переглядываются и переминаются с ноги на ногу, Агата старательно воет все громче и громче, Мелисса утешает ее изо всех сил, Рита игриво пытается забрать у капо его арбалет и просит, чтобы капо научил ее стрелять – «А то вдруг габо и правда сговорились с ундами победить нас и поделить мир пополам – вот вернутся и выклюют нам глаза, кто же меня защитит?» – а тут еще и Нолан, который мечтает стать щитом своей команды, начинает скандалить и требовать, чтобы его немедленно проводили к капо альто, он лично разберется, кто это смеет лишать солдат лекарств, – может, этот человек работает на ундов? Может, он хочет, чтобы наши солдаты умирали от чесотки и не могли приблизить нашу победу?..

Вокруг собирается толпа, кто-то смеется, кто-то кричит, что упрямых негодников надо выпихнуть в Худые ворота – разболтались совсем, управы на них нет, – кто-то злобно отвечает, что дети святое дело делают, походил бы ты, дурак, по морозу с утра до вечера, да еще и рюкзак с лекарствами на себе бы потаскал, это тебя надо в ворота выпихнуть, сердца у тебя нет. Начинается потасовка, из толпы кричат, что солдаты только детей мучают, пусть дадут им, что дети просят, сколько можно уже!

– Капо, что нам делать? – растерянно спрашивает один солдат.

– Стоять смирно, не отвлекаться на глупости! —

рявкает капо, и вдруг Агата чувствует, что в воздухе, в самом воздухе вокруг что-то переменилось. Все дело в запахе: откуда-то плывет запах, знакомый Агате запах, сладкий и горький одновременно, Агата тянет носом – и чувствует, что в этом запахе есть что-то еще, что-то мясное и странное. От изумления она на секунду перестает изображать плач и озирается, но видит только стоящие неподалеку красивые саночки, те самые саночки с пышноволосой женщиной и ее пьяным спутником. Женщина и ее спутник страшно ссорятся, их голосов не слышно, но мужчина явно кричит на женщину, а женщина на мужчину, потом мужчина замахивается кулаком, а женщина изо всех сил отталкивает его от себя, и он чуть не выпадает из саней. Она бросает котенка ему на колени, выпрыгивает на снег и, поддерживая свою роскошную, длинную, белоснежную шубу, по которой рассыпаны светлые вьющиеся волосы, задыхаясь, бежит вперед, не замечая, кажется, ни солдат, ни детей, ни Худых ворот. Она так красива, от нее веет такой силой, что и толпа, и солдаты невольно перед ней расступаются – и тут дама чуть не падает, потому что у нее на пути вырастает крошечная оборванная фигурка: это девочка-нищенка в грязной перьевой шубке – видно, бежала за санками дамы, а теперь обрадовалась возможности догнать красавицу здесь, у ворот. Глаза у девочки огромные, губы припухшие, на скулах играет румянец, она пошатывается («Наверное, от голода», – успевает подумать Агата) и протягивает даме пустую ладонь, и под задравшейся полой шубки Агата на секунду видит край зеленой плащаницы. «Не может быть! – потрясенно думает Агата. – Не может быть!» – но в следующую секунду маленькая нищенка медленно оседает на снег, и Агата действительно узнает это болезненно похорошевшее лицо: это Ульрика, это правда Ульрика – так вот куда ее брат тайком ходил на рассвете!

– Прекрасная лихорадка! – кричит Ульрик. – Это прекрасная лихорадка, отойдите от нее, расходитесь скорее!

– Всем стоять! – ревет капо, но его никто не слушает: солдаты разбегаются, в толпе давка, передние ряды напирают на задние, слышны крики и ругань, и тут Агата чувствует, как кто-то резким рывком пытается содрать у нее со спины рюкзак. Агата вцепляется в лямки, крутится на месте, но чужие руки держат рюкзак мертвой хваткой, и тогда Агата закидывает руку за голову, вцепляется нападающему в волосы – и вдруг у нее в руках остается длинноволосый, завитой, пахнущий сладко, горько и странно женский парик. Изумленная Агата на миг забывает про рюкзак, тот соскальзывает у нее с плеч, что-то вываливается из рюкзака и бьет Агату по ноге – это две крошечных статуэтки, святой Лето и святопризванная дюкка Марианна, кажется, весь рюкзак зачем-то забит такими статуэтками. Агата оборачивается – и видит коротко остриженные волосы, темные глаза, любимое лицо, и мама шепчет:

– Я люблю тебя, моя девочка. Спасибо тебе. Спасибо, – и в следующую секунду происходит невозможное, совершенно невозможное: рюкзак ложится маме на плечи, в два длинных, стремительных шага мама оказывается возле отступившего к самым Худым воротам капо охранного отряда – и припадает к его губам долгим, бесконечно долгим поцелуем, и капо отвечает на этот поцелуй, и несколько секунд – пока народ кричит и теснится, пока Ульрик незаметно помогает встать на ноги совершенно здоровой сестре, быстро стирающей с лица румяна, пока солдаты пытаются, грозя арбалетами, навести в толпе хоть какой-то порядок – мама и капо держат друг друга в объятиях, стоят, прижавшись лбом ко лбу, а потом мама делает шаг – и Худые ворота, навсегда уводящие человека в Венисальт, захлопываются за нею, и тут Агата принимается рыдать всерьез, совершенно по-настоящему.

Они летят сверху вниз – оттуда, с верхних этажей, – их сотни, если не тысячи, и Рита визжит:

– Они убьют нас! Глаза нам выклюют!.. – но беззвучно возникший в дверях Ульрик резко говорит:

– Помолчи, Рита, – и становится у окна рядом с Агатой и Мелиссой.

– Что они делают? – спрашивает Мелисса в ужасе.

– Не понимаю, – говорит Ульрик, – я не понимаю, – и Агата не понимает тоже: она видит только, что габо садятся в палисадниках перед домами, что в каждом палисаднике перед домом словно бы намело огромные белоснежные сугробы, а вот что габо делают – не разобрать. – В коридор, – командует Ульрик, и они, забыв про запрет покидать дормиторию до подъема, бегут в коридор, к окнам, выходящим на палисадник, и видят, что за белыми крыльями и длинными шеями не видно ни маленьких статуй святых, ни цветных алтарей, ни голой промерзшей земли, на которой, конечно, не растут никакие нарциссы.

На секунду Агате приходит в голову дурацкая мысль, что габо проголодались на верхних этажах («Интересно, чем они там вообще питаются?» – не к месту думает она) и прилетели есть хлебные дары, лежащие на алтарях – но тогда бы они хватали дары и улетали; нет, габо явно заняты каким-то другим делом, а сверху спускаются все новые и новые огромные белые тени, и вдруг Ульрик кричит:

– Статуи! Они забирают статуи!..

Это так странно, что Агата не верит своим глазам: помогая друг другу, габо сильными лапами и твердыми, как железо, клювами, выламывают статуи святых из земли и помогают друг другу взгро моздить их себе на спины, прямо между крыльев, а потом снова тяжело поднимаются в воздух.

– Зачем они им? – тоненьким голоском растерянно спрашивает Сонни. – Разве они верят в святых?

– Они не летят обратно, – говорит Ульрик. – Они не летят вверх.

И правда, Агата видит, что габо тяжело кружатся в воздухе, – и тут раздается страшный грохот, от которого Рита взвизгивает так, что у Агаты звенит в ушах. Сначала Агата видит только облако пыли и много-много габо прямо над ним, словно сгустились огромные плоские облака, а затем Ульрик говорит:

– Мост.

Через расщелину, расположенную точь-в-точь над игрушечным магазином мистресс Хенны и мистресс Юлии – магазином, где для взрослых была большая дверь, а для детей маленькая, – больше нет двойного моста – над ней больше нет вообще никакого моста.

– Они разбили клювами мост, – говорит Ульрик очень спокойно, и в ту же секунду сотни габо со статуями на спинах устремляются вниз, в расщелину – словно льется огромная струя густых сливок, только вот смотреть на это почему-то очень страшно.

Снова слышен грохот, и пыль поднимается над другой расщелиной, той самой расщелиной над лавкой старого Лорио; и над ней тоже закручивается водоворотом белая струя; грохочет еще и еще.

– Я не понимаю – скулит Шанна, – я не понимаю, – и тогда Ульрик очень спокойно говорит:

– Они летят под воду.

Агата чувствует, как ее щеки от ужаса медленно леденеют.

– Я не понимаю! – взвизгивает Шанна, и Ульрик поворачивается к ней и говорит таким голосом, как обычно говорит брат Йонатан, точно идет самый обыкновенный урок, и они не стоят босиком в коридоре в одних пижамах и халатах, и габо за окном не летят вниз, вниз, вниз, и не грохочут рушащиеся мосты:

– Если все габо одновременно уйдут под воду, да еще и со статуями на спине, уровень воды поднимется очень высоко. Совсем высоко. Понимаешь? Совсем высоко. Они договорились с ундами. Они летят под воду. Сейчас они затопят первый этаж и всех, кто на нем. Сейчас они затопят первый этаж. Понимаешь? Сейчас они затопят первый этаж. Вот сейчас они затопят первый этаж. Вот сейчас.

Норманн быстро дергает Ульрика за рукав пижамы, и Ульрик резко замолкает, но Агата давно не слушает и не слышит его. «…Однажды хитрый и нахальный лис Тимоно поспорил с другими зверями…» Папа, папа, папа, папа, папа, папа – гордость своей команды, папа, у которого разбито сердце, папа, у которого, может быть, осталось совсем мало сил. Унды убивают всех утопленников сразу, на месте. Папа, папа, папа, думает Агата и вдруг понимает, что Рита визжит и хватает ее за руки – но поздно: Агата уже сжимает в кулаках оба конца того самого дорогого и тонкого волосяного пояса с немеритовой вышивкой, которым был подвязан Ритин халат, надетый поверх пижамы. «Что я делаю?» – успевает изумленно спросить себя Агата – и прежняя, довоенная, сильная, бесстрашная Агата отвечает ей с усмешкой: «Сама знаешь», – и в следующую секунду Агата уже стоит на подоконнике перед распахнутым окном, и ледяной холод вместе с ветром от крыльев габо пробирают ее до самых косточек. Кто-то цапает ее за ногу, кто-то кричит, но Агата ничего не слышит. Ей невыносимо страшно – но еще страшнее ей при мысли, что вот сейчас она не сделает то, что должна. Огромный сильный габо со страшным, как строительный крюк, ярко-желтым клювом заходит на разворот прямо под их окнами. «Худшее, что случится, – говорит себе Агата, – я упаду и погибну. Но я должна это сделать, я должна, должна, должна». В следующую секунду Ритин пояс плотно охватывает шею габо. С воплем ужаса Агата прыгает вперед – и уже сидит на широкой спине птицы, прямо между мощными крыльями. Вжавшись в габо всем телом, уперевшись босыми пятками ему в бока, до боли в кулаках вцепившись в пояс, Агата, зажмурившись от страха, ждет, что вот-вот соскользнет с птичьей спины, – и тогда конец, конец. Габо мечется влево и вправо, то взмывает, то резко уходит вниз, и тогда Агата начинает повторять про себя: «…Однажды хитрый и нахальный лис Тимоно поспорил с другими зверями… Однажды хитрый и нахальный лис Тимоно поспорил с другими зверями… Однажды хитрый и нахальный лис Тимоно поспорил с другими зверями…» – и тут ее габо, сдавшись, устремляется к расщелине. Агату обдает идущим снизу жаром, тела других габо совсем близко, чьи-то крылья бьют ее по лицу, обломок железного прута, торчащего из опоры сломанного моста, раздирает ей плечо – и вот уже Агате в глаза бьет солнечный свет, и она почти ничего не видит. «Вот сейчас, – говорит себе Агата, – вот сейчас», – и вдруг решает, что ее сердце остановилось – такой ледяной кажется ей вода канала, куда погружается ее габо. «Только не отпускай, – говорит себе Агата, – только не отпускай: отпустишь – все пропало». Ей нельзя выныривать, ей надо вспомнить все, вспомнить, чему учил ее маленький габо по имени Гефест, вспомнить, как дышать водой, а если сейчас она отпустит своего габо – она, во-первых, задохнется от паники, а во-вторых, спускающиеся сверху габо просто сметут ее, не заметив, забьют когтями и крыльями. Огромная птица увлекает ее все глубже и глубже, боль в груди нарастает, Агата понимает, что вот-вот обернется утопленницей, и этот страх так силен, что она наконец отпускает Ритин пояс, и тот тут же исчезает среди лап, крыльев и клювов. Агата успевает нырнуть под огромный шевелящийся коралл прежде, чем водоворот птиц увлечет ее на самое дно, у нее звенит в ушах, и она чувствует, как медленно-медленно наползает последняя темнота. И тогда Агата заставляет себя сделать так, как ее учил Гефест, маленький Гефест, лучший габо в мире: она начинает дышать водой так, будто умеет дышать водой. Так же медленно, как пришла, темнота отступает от Агаты, боль в груди не уходит, но становится выносимой. Агата дышит, и открывает глаза,

и первое, что она видит, – перекошенное паникой лицо тонущего человека.

Они везде: куда ни повернись, кругом тонут, бьются, пускают изо рта пузыри мужчины и женщины, многие – в военной форме, в сапогах, с тяжелыми арбалетами, которые не дают им подняться на поверхность. Агата видит красивую, полную молодую женщину в пышном платье, обвившем ее ноги: глаза женщины распахнуты в ужасе, руки опущены, с губ слетают пузырьки, и Агата понимает, что эта женщина сдалась, сдалась совсем. Тогда, проклиная все на свете, Агата начинает толкать женщину вверх, вверх, вверх, и женщина, очнувшись, начинает грести руками, помогать Агате, и они, обнявшись, все плывут и плывут, а вода все не кончается и не кончается, и Агата не понимает, где же тротуар и кромка канала, но когда они наконец выныривают на воздух и женщина заходится кашлем, Агата видит перед собой не кромку тротуара, а чей-то балкон.

– Держитесь за решетку! – кричит Агата и снова ныряет, и быстро-быстро плывет вглубь и вперед – ей надо плыть дальше, дальше, к синему лесу Венисфайн, но ее хватает за руку человек в костюме, очки у него нелепо зацепились одной дужкой за жесткие кудрявые волосы и теперь качаются у него над головой, и изо рта у человека вылетает огромный пузырь; глаза его закатываются, и Агата, проклиная все на свете, хватает этого человека одной рукой под мышку, а другой гребет вверх, и они выплывают возле какого-то фонарного столба, и Агата несколько раз толкает этого человека в грудь, чтоб он начал дышать, и напяливает ему на нос его идиотские очки.

Они повсюду, они кричат, они уходят под воду, увлекаемые потоками габо, которым нет до них никакого дела, и Агата толкает их, и захватывает под мышки, и тащит наверх, и пижама ее уже давно разодрана лапами габо и торчащими тут и там осколками раковин, спину страшно ломит, руки болят, одна маленькая девочка, которую Агата тянет наверх чуть ли не за волосы, от страха кусает ее за плечо, и конца этому не видно, и каждого, кого Агата вытаскивает на балкон, или на крышу, или на карниз, она ругает про себя совершенно ужасными словами – просто так, потому что от этого становится легче. Наконец, дотащив до козырька булочной, из окон которой медленной чередой выплывают плюшки и размокшие буханки хлеба, седую женщину, которая, спасибо ей большое, не кусалась и не брыкалась, а помогала изо всех сил, Агата со стоном подтягивается и валится на тот же козырек. «Я сосчитаю до ста и поплыву к Венисфайну, – говорит она себе. – Только к Венисфайну, прямо к Венисфайну, плевать на всех, я поплыву к Венисфайну, вот только сосчитаю до ста», – но все не может и не может заставить себя начать считать. Двое совсем юных парней – наверняка закончили колледжию какой-то год или два назад, Агате они даже кажутся знакомыми, – уже сидят, мокрые и дрожащие, на краю козырька – все карнизы, балконы и крыши, на сколько хватает глаз, облеплены людьми, – и один парень говорит, заикаясь:

– П-п-п-п-передушить бы в-в-в-в-сех габо, да и всех ундов з-з-з-з-з-заодно.

– Это не их надо душить, – мрачно отвечает его товарищ, но сейчас у Агаты нет сил думать, что это значит. «Решимостью, – думает Агата. – Я буду решимостью своей команды. И все это не конец еще. Не конец».

Хотите знать, что было дальше?

Читайте об этом в следующей книге «Тайные ходы Венисаны»

ТРЕТЬЯ КНИГА ЦИКЛАТайные ходы Венисаны

Путешествие Агаты продолжается.

И хотя ей удается воссоединиться с семьей, родителей девочки как будто подменили. Чтобы вернуть утерянное счастье,

Агата снова отправляется в путь.

Она встречает похитителей детей, узнает секрет третьего этажа Венисаны и оказывается на балу среди страшных масок и их юных слуг. Если весь мир убеждает, что родители разлюбили тебя, стоит ли этому верить?

ЧЕТВЕРТАЯ КНИГА ЦИКЛАЧерный огонь Венисаны…