– ТЫ РАД МЕНЯ ВИДЕТЬ, ДА? – СПРОСИЛ ОН. – ДА, – ОТВЕТИЛ ЛОРД ФАУНТЛЕРОЙ, – ОЧЕНЬ

Цедрик никогда не слыхал об этом. Ему ничего не говорили. Он знал, что его папа был англичанином, потому что об этом ему рассказывала мама; но капитан Эрроль умер, когда Цедди был ещё маленьким мальчиком, и он помнил только, что папа был высок ростом, с синими глазами, длинными усами, что ему, Цедди, так нравилось кататься по комнатам, сидя на его плече. После папиной смерти Цедрик понял, что лучше не говорить о нём с матерью. Когда он лежал больной, мальчика отослали из дома; когда же Цедди вернули, всё уже было кончено, и его мать, которая тоже была опасно больна, только что поднялась с постели и перешла в кресло подле окна. Она очень похудела и побледнела, все ямочки исчезли с её хорошенького лица, глаза сделались большими и печальными, и она надела чёрное платье.

– Дорогая, – сказал Цедди (папа всегда так называл её, и мальчик перенял это от него). – Дорогая, папе лучше?

Почувствовав, что её руки задрожали, он повернул свою курчавую головку и посмотрел ей в лицо. На нём было странное выражение, и Цедрик понял, что сейчас заплачет.

– Дорогая, он поправился?

И вдруг его маленькое любящее сердечко подсказало, что лучше всего обнять её шею обеими руками, много-много раз поцеловать и прижаться нежной щекой к её щеке; так он и сделал; она же прильнула лицом к его плечу, горько заплакала и так сжала его, будто не хотела или не могла отпустить от себя.

– Да, ему хорошо, – сквозь слёзы сказала она, – совсем-совсем хорошо, но… но… теперь мы остались вдвоём. У нас больше никого-никого нет.

В эту минуту Цедрик, хотя и был очень маленьким, понял, что его большой, красивый, молодой папа уже никогда не вернётся, что он умер; при нём часто говорили о других «он умер», но Цедди плохо понимал, что это значит. Однако, видя, что мама всегда плачет, когда говорят об отце, он втайне решил пореже упоминать о нём; понял Цедди также, что лучше не позволять ей сидеть одной, молча, и смотреть на огонь камина или в окно.

У них с мамой было мало знакомых. Можно сказать, что они жили одинокой жизнью, хотя Цедрик не сознавал этого, пока не вырос и не услыхал, почему у них не бывало гостей. Став старше, Цедди узнал, что, когда его папа женился на маме, она была сирота, очень хороша собой и жила компаньонкой у богатой старой леди, которая неласково и недобро обращалась с ней. И вот как-то раз капитан Цедрик Эрроль, гостивший у богатой старухи, увидел, что компаньонка вся в слезах побежала по лестнице; она была так мила и казалась такой печальной, что капитан не мог её позабыть. После случилось много странных вещей: они полюбили друг друга и обвенчались, их женитьба многим не понравилась. Больше всех рассердился отец капитана, старик, живший в Англии, богатый и знатный человек с дурным характером; он не любил Америку и американцев. Кроме капитана Цедрика у него были ещё два сына; по закону старший из этих сыновей должен был после смерти отца получить графский титул и великолепное богатое имение; если бы умер первый сын, наследником сделался бы второй, поэтому, хотя капитан Цедрик принадлежал к очень важной и знатной семье, он не ждал, что будет богатым.

У младшего сына было то, чего не хватало его старшим братьям: красивое лицо, стройная, тонкая, грациозная фигура, весёлая улыбка и нежный, приветливый голос; он был храбр, щедр и великодушен, обладал самым добрым сердцем в мире и, казалось, мог заставить каждого полюбить себя. Его старшие братья мало походили на него: ни один из них не был красив, добр и умён. Когда они учились в Итонской школе, товарищи не особенно любили их; в колледже они плохо занимались, тратили без толку время и деньги и почти ни с кем не подружились. Старшие сыновья постоянно раздражали старого графа, и он считал, что они недостойны его.

Наследник не делал ему чести, и по всему казалось, что он с годами станет себялюбивым, расточительным, ничтожным человеком без твёрдости и других благородных качеств. Граф сожалел, что только третий сын, который должен был получить маленькое состояние, отличался всеми достоинствами: привлекательностью, красотой и силой. По временам он почти ненавидел красивого молодого человека за то, что природа дала ему те свойства, которые так шли бы к важному титулу и великолепным имениям; между тем в глубине своего старого упрямого сердца он невольно горячо любил младшего сына. Раз в припадке вспыльчивости он приказал тому уехать в путешествие по Америке, воображая, что ему будет легче, если Цедрик Эрроль на время исчезнет и, таким образом, не будет приводить его в отчаяние, так сильно отличаясь от братьев, которые тогда доставляли отцу множество неприятностей.

Месяцев через шесть граф соскучился и пожелал снова увидеть капитана Цедрика; он написал ему, приказывая немедленно вернуться в Англию, но через несколько дней получил письмо, в котором сын сообщал о своей любви к хорошенькой американке и о желании жениться на ней. Граф пришёл в бешенство. Он вообще отличался дурным характером, но ещё никогда в жизни не сердился так, как в ту минуту. Лакей, бывший в комнате, думал, что у его сиятельства от гнева сделается апоплексический удар. С час граф бесновался, как тигр, потом сел к столу и написал сыну, что запрещает ему когда бы то ни было возвращаться в старый дом или писать отцу и братьям, что с этого дня Цедрик может жить как ему вздумается и умереть где угодно, что он навсегда отрезан от семьи и не должен ждать помощи от отца.

С глубокой печалью капитан прочёл ответ графа; он любил Англию, красивый дом, в котором родился, любил даже своего сурового отца с дурным характером и всегда сочувствовал ему в его огорчениях, но знал, что в будущем ему нечего надеяться на доброту старика. Капитан Цедрик не сразу придумал, что делать. Его не приучали к труду, и он не привык работать, но отличался твёрдостью и решительностью. Поэтому Цедрик Эрроль тотчас же подал в отставку из английской армии, нашёл себе в Нью-Йорке место и женился. Для него началась совсем новая жизнь; он был молод, счастлив и надеялся, что, работая, добьётся многого. На тихой улице у него был маленький дом, в котором родился его мальчик; всё шло хорошо, он не терял бодрости и никогда не жалел, что женился на хорошенькой компаньонке богатой дамы; она была так прелестна и так любила его! Она действительно была добра и хороша собой, а сынок походил и на мать, и на отца. Хотя он родился в очень простом и бедном домике, на свете никогда не жил более счастливый ребёнок. Во-первых, он был здоров, а потому никогда никому не причинял беспокойства; во-вторых, его ласковый кроткий характер и милые манеры доставляли наслаждение всем; в-третьих, он был до того красив, что казался картинкой. Цедди начал жизнь не безволосым ребёнком, как другие; напротив, его головку покрывали мягкие тонкие золотистые волосы, концы которых завивались; когда ему минуло шесть месяцев, они висели свободными кольцами. На его милом маленьком личике светились большие карие глаза с длинными ресницами; у него были твёрдые крепкие ножки и такая сильная спинка, что в девять месяцев он быстро научился ходить; кроме того, Цедди отличался такими хорошими манерами для крошечного ребёнка, что знакомство с ним всем доставляло наслаждение. Казалось, он сам чувствовал, что все – его друзья. Когда кто-нибудь на улице заговаривал с ним, видя его в ручной колясочке, он смотрел на незнакомца милым, серьёзным взглядом, а потом улыбался прелестной, дружелюбной улыбкой; в окрестностях глухой улицы, на которой жил Цедрик, все знали его и с удовольствием шутили с ним; его полюбил даже бакалейщик на углу, считавшийся самым угрюмым существом на свете. И с каждым месяцем Цедди делался всё красивее и занимательнее.

Когда Цедди подрос, няня стала водить его на прогулку, а он всегда вёз за собой маленький игрушечный экипаж. В своей короткой пикейной курточке и в большой белой сдвинутой на затылок шляпе, из-под которой выбивались золотистые курчавые волосы, он казался так красив и силён, что все обращали на него внимание; дома няня рассказывала маме о дамах, которые останавливали экипажи, чтобы посмотреть на него, поговорить с ним, и приходили в восторг от того, как по-детски весело и беспечно отвечает он им, точно старым знакомым. Особенно милым казалось, что он охотно и смело заводил дружбу с людьми. Я думаю, это было следствием доверчивости Цедди и доброты его сердечка, которое всех любило и желало, чтобы всякий чувствовал себя хорошо и ловко. Доброта также заставляла его быстро понимать чувства окружающих. Может быть, эта способность развилась в Цедди потому, что он жил с отцом и матерью, которые были любящими, внимательными, нежными, хорошо воспитанными. Дома он никогда не слышал недоброго или невежливого слова; его любили, ласкали и обращались с ним нежно, а потому его детская душа была полна доброты. Он постоянно слышал, как отец называл маму милыми, ласковыми именами, и сам, говоря с нею, тоже употреблял их; он постоянно видел, что его отец заботился о ней, берёг её, и тоже выучился заботливо относиться к ней.

Поэтому, когда Цедди узнал, что его отец никогда больше не вернётся, и увидел, как печалится мать, в добром маленьком сердце мало-помалу появилась решимость утешить и успокоить её. Он был ещё ребёнком, но эта мысль шевелилась в его мозгу всегда, когда он взбирался к ней на колени, целовал её, прижимал свою курчавую головку к её шее, когда приносил ей свои игрушки, показывал книжки с картинками или спокойно ложился подле неё на диван. Маленький Цедди не знал, что можно утешать людей иначе, но делал всё, что умел, и был для неё большей поддержкой, чем мог вообразить.

– О Мэри, – раз при нём сказала миссис Эрроль своей старой служанке, – я уверена, он старается по-своему утешить меня; я знаю, что старается. Иногда он смотрит на меня таким любящим, задумчивым взглядом! Мне кажется, ему грустно за меня, а потом он подходит ко мне, ласкает меня или приносит мне что-нибудь. Он так походит на маленького взрослого человечка, что, право, мне кажется, он всё понимает.

Когда Цедди стал старше, у него появилось множество странных, забавных привычек, которые занимали и смешили взрослых. И он сделался для матери настоящим товарищем. Теперь ей почти не нужно было другого общества. Они вместе гуляли, разговаривали, играли. Цедди узнал буквы, когда ещё был совсем маленьким, и любил по вечерам, лёжа на ковре перед камином, вслух читать иногда детские рассказы, иногда большие книги для взрослых, а иногда даже газеты; в это время Мэри из кухни слышала, как миссис Эрроль с наслаждением смеётся в ответ на его забавные замечания.

– И действительно, – говорила Мэри бакалейщику, – всякий невольно улыбнётся, глядя на него и слыша, как он рассуждает, ну точно взрослый. Он пришёл ко мне на кухню в тот вечер, когда выбрали нового президента, и стал перед огнём – хорошенький, как картинка, – засунул руки в карманчики и, состроив самое серьёзное личико, говорит: «Мэри, меня очень интересует, кого выберут. Я республиканец, и Дорогая республиканка. А вы, – говорит, – республиканка, Мэри?» – «Вот жалко, – говорю, – я ведь демократка». Он посмотрел на меня таким взглядом, который идёт прямо в сердце: «Мэри, – говорит, – отечество погибнет!» И с тех пор каждый день он приходил ко мне и старался переменить мою политику.

Мэри его очень любила и очень гордилась им. Она жила в доме с рождения Цедди, а со дня смерти капитана сделалась кухаркой миссис Эрроль, её горничной и няней Цедрика, словом, всем-всем. Она гордилась грациозной, сильной фигуркой мальчика, его милыми манерами, больше же всего гордилась его блестящими курчавыми волосами, которые вились надо лбом и падали очаровательными, прелестными локонами на плечи. Она соглашалась работать с самого раннего утра до ночи, помогая миссис Эрроль шить для него маленькие костюмы и держать их в порядке.

– Он – настоящий лорд, – говаривала она. – Второго такого красавца-мальчика, право, даже на Пятой аллее не встретишь. И все – мужчины, женщины, дети – смотрят на него, когда он разгуливает в своей чёрной бархатной курточке, переделанной из старого платья миссис, а его курчавые волосы блестят и развеваются. Право, он похож на маленького лорда.

Цедрик не знал, что он походит на молодого лорда; он даже не знал, что такое лорд. Самым его большим другом был содержатель бакалейной лавки на углу, угрюмый бакалейщик, который с ним никогда не был сердитым или суровым. Его фамилия была Гоббс, и Цедрик восхищался им и глубоко уважал его. Он считал Гоббса очень богатым и важным человеком. Ведь у него было столько разных разностей в лавке – чернослив и винные ягоды, апельсины и бисквиты, а кроме того – лошадь и фургон. Цедрик также любил молочника, булочника и продавщицу яблок, но больше всех он любил мистера Гоббса и был с ним до того близок, что каждый день заходил к нему и нередко долго-долго сидел, рассуждая о различных делах и происшествиях. Просто удивительно, сколько тем находили они! Вот, например, праздник Четвёртого июля! Когда они начинали толковать о Четвёртом июля, то, право, казалось, этому и конца не будет. Мистер Гоббс был очень дурного мнения о британцах, он подал мальчику всю историю революции и удивительные патриотические рассказы, в которых ясно рисовались низость врагов и мужество революционных героев; он даже великодушно прочитал ему часть Декларации независимости. Цедрик разволновался; его глаза блистали, щёки горели, а кудри смешались и сбились в золотистую копну. Он еле дождался обеда, так ему хотелось рассказать обо всём маме. Может быть, именно благодаря мистеру Гоббсу Цедди заинтересовался политикой. Гоббс очень любил читать газеты, и Цедрик знал почти всё, что происходило в Вашингтоне; бакалейщик также объяснял ему, в каком случае президент исполнил свою обязанность, в каком – нет. И когда настали выборы, он нашёл, что всё чудно и хорошо; вероятно, без мистера Гоббса и Цедрика страна погибла бы. Отправляясь смотреть на факельную процессию, мистер Гоббс взял его с собой, и многие из участников шествия впоследствии вспоминали толстого человека, стоявшего подле фонарного столба и державшего на плече маленького красивого мальчика, который изо всех сил кричал и махал шляпой.[1]

Довольно скоро после этих выборов, в то время, когда Цедрику шёл восьмой год, случилась очень странная вещь, совершенно изменившая всю его жизнь. Удивительно: в тот самый день, когда это произошло, Цедди разговаривал с мистером Гоббсом об Англии и королеве. Мистер Гоббс очень сурово осуждал английскую аристократию и в особенности негодовал на графов и маркизов. Стояло жаркое утро; поиграв в солдат со своими друзьями, Цедрик пошёл отдыхать в лавку. Там он увидел, что Гоббс сердито рассматривает лист «Иллюстрированных лондонских новостей» с картинкой, изображавшей придворную церемонию.

– Ага, – сказал он, – вот что у них делается теперь; но всё это когда-нибудь переменится, и те, кого они попирали ногами, поднимутся! Да, бедняки сбросят всех этих графов, маркизов и остальных. Наступит это время, им следует ждать его.

Цедрик по обыкновению взобрался на высокий стул, сдвинул шляпу на затылок и засунул руки в карманчики, стараясь выразить этим уважение к Гоббсу.

– А вы знали много маркизов или графов, мистер Гоббс? – спросил Цедрик.

– Нет, – с негодованием ответил Гоббс. – Не думаю. Я не хотел бы, чтобы мне попался один из них здесь. Вот и всё! Я не желал бы, чтобы один из этих жадных тиранов уселся на мои бисквитные бочонки!

Он остался так доволен сказанной фразой, что огляделся и вытер платком лоб.

– Может быть, они не были бы графами, если бы могли поступить иначе, – сказал Цедрик, чувствуя невольное сострадание к этим несчастным.

– Пустяки, – ответил Гоббс. – Они гордятся этим. Это у них врождённое. Да все они – дрянь.

В разгар их разговора пришла Мэри. Цедрик подумал, что она хочет купить сахару, но ошибся. Мэри была бледна, и на её лице виднелись следы волнения.

– Иди домой, милый, – сказала она. – Миссис тебя ждёт.

Цедрик соскользнул со стула.

– Она хочет пойти куда-нибудь со мной, Мэри? – спросил он. – До свидания, мистер Гоббс. Я скоро опять зайду к вам.

Он с удивлением увидел, что Мэри смотрит на него молча и покачивает головой.

– Что с тобой, Мэри? Тебе жарко?

– Нет, – ответила она. – Но происходят странные вещи.

– Не разболелась ли у Дорогой голова от солнца? – с тревогой спросил Цедрик.

Но и этого не было. Когда мальчик подошёл к своему крыльцу, он увидел перед ним экипаж. В гостиной кто-то разговаривал с мамой. Мэри отвела его наверх, одела его в лучший летний костюм из фланели кремового цвета с красным кушаком на талии и причесала его курчавые локоны.

– Лорды? – услышал он её бормотание. – Знать? Дворянство? Ох, беда! Лорды! Вот несчастье-то.

Это было удивительно, но Цедрик думал, что мама объяснит ему всё, и не мешал Мэри стонать сколько ей угодно, не задавая вопросов. Когда его переодели, он сбежал с лестницы и вошёл в гостиную. В кресле сидел худой старый господин с резкими чертами лица. Подле него стояла бледная Дорогая, и Цедрик заметил в её глазах слёзы.

– О Цедди! – вскрикнула она, подбежала, обняла его и поцеловала со взволнованным, испуганным лицом. – О Цедди, дорогой.

Высокий старик поднялся с кресла и пристально взглянул на мальчика. Костлявой рукой он потёр свой острый подбородок.

У него было очень довольное лицо.

– Итак, – медленно произнёс он, – это маленький лорд Фаунтлерой!

Для Цедрика началась такая странная, такая удивительная жизнь, что он не знал, действительно ли это всё происходит. Мама ему рассказала очень необыкновенную историю. Ему пришлось два или три раза прослушать её, чтобы понять, в чём дело. И он не мог себе представить, что подумает обо всём мистер Гоббс. История началась с графов; дедушка, которого Цедрик никогда не видел, был графом; если бы его старший дядя не убился, упав с лошади, он тоже был бы со временем графом; после его смерти второй дядя Цедрика был бы графом, если бы не умер в Риме от лихорадки; потом его собственный папа сделался бы графом, если бы он остался жив; но так как все они умерли и остался только Цедрик, оказывалось, что он, Цедрик, должен сделаться графом после смерти дедушки; теперь же он стал лордом Фаунтлероем.

Услышав это в первый раз, он побледнел:

– О Дорогая, мне не хочется быть графом. Никто из моих товарищей не граф. Как сделать, чтобы этого не было?

Но, по-видимому, ничего нельзя было сделать. Вечером, сидя у открытого окна и глядя на глухую улицу, Цедрик и его мать долго разговаривали. Мальчик сидел в своей любимой позе, обхватив одно колено, и его маленькое изумлённое личико раскраснелось от усиленных дум. Дедушка прислал за ним, прося его приехать в Англию, и, по мнению мамы, ему следовало ехать.

– Видишь ли, – сказала она, печально глядя в окно, – я знаю, что твой папа захотел бы этого, Цедди, а потому ты должен ехать. Он очень любил свою родину, и есть многое, чего маленький мальчик не может вполне понять. Если бы я не отослала тебя, я была бы очень себялюбивой мамочкой. Когда ты вырастешь, ты сам увидишь – почему.

Цедди печально покачал головой:

– Мне очень жаль расстаться с мистером Гоббсом. Я думаю, ему будет недоставать меня, а мне – его. И мне жаль оставить их всех.

Когда мистер Гавишем – постоянный адвокат графа Доринкоурта, присланный дедом за лордом Фаунтлероем, – пришёл на следующий день, Цедрик услышал ещё много неожиданного и не стал веселее, узнав, что он со временем сделается очень богатым, что у него будут замки в различных местах, большие парки, глубокие рудники, крупные имения и фермы. Его беспокоила мысль о его друге, мистере Гоббсе, и вскоре после завтрака он побежал к нему в магазин в очень тревожном состоянии духа.

Бакалейщик сидел и читал утреннюю газету. Цедрик подошёл к нему с важным видом. Он чувствовал, что мистер Гоббс будет поражён, услышав обо всём случившемся, и по дороге к лавке долго думал, как бы лучше сообщить ему неожиданную новость.

– Ага! – сказал мистер Гоббс. – Здравствуйте!

– Здравствуйте, – ответил Цедрик.

Он не забрался по обыкновению на высокий стул, а уселся на ящик с бисквитами, обхватил руками колено и несколько мгновений не двигался, не говорил и сидел так тихо, что мистер Гоббс наконец вопросительно взглянул на него поверх газеты.

– Эй-эй, – произнёс бакалейщик.

Цедрик собрался с духом:

– Мистер Гоббс, помните ли вы, о чём мы говорили с вами третьего дня утром?

– Да, – ответил Гоббс, – об Англии.

– Верно, – продолжил Цедрик. – Но перед тем, как Мэри пришла за мной? Помните?

Мистер Гоббс потёр затылок.

– Мы говорили о королеве Виктории и аристократах.

– Да, да, – нерешительно произнёс Цедрик. – И о… о… графах, помните?

– Помню-помню, – заметил Гоббс. – Мы немножечко затронули их, да-да.

Цедрик вспыхнул до корней волос. Никогда в жизни он ещё не был так смущён. Он боялся, что и мистеру Гоббсу тоже будет не по себе.

– Вы сказали, – продолжил Цедди, – что не позволите им сидеть на ваших бисквитных бочонках?

– Да, сказал, – твёрдо ответил Гоббс. – И я говорил то, что думаю. Пусть они попробуют – тогда и увидим.

– Мистер Гоббс, – сказал Цедрик, – в эту минуту на ящике сидит граф.

Гоббс так и подскочил.

– Что такое? – закричал он.

– Да, – с подобающей скромностью сказал Цедрик, – я граф или сделаюсь графом. Я не хочу обманывать вас.

Мистер Гоббс казался взволнованным. Он порывисто поднялся с места и подошёл посмотреть на термометр.

– Кровь бросилась вам в голову, – сказал он, возвращаясь и глядя на своего юного друга. – Знойный день! Как вы себя чувствуете? У вас болит что-нибудь? Когда это началось с вами?

Он положил свою большую руку на волосы мальчика. Положение сделалось ещё затруднительнее.

– Благодарю вас, – сказал Цедди. – Мне совсем хорошо. С моей головой ничего не случилось. К сожалению, я должен сказать вам, мистер Гоббс, что всё это правда. Вот зачем пришла за мной Мэри и увела меня домой. Мистер Гавишем рассказывал обо всём этом моей маме; мистер Гавишем – адвокат.

Гоббс упал на стул и стал усиленно вытирать лоб платком.

– У одного из нас солнечный удар, – с волнением заметил он.

– Нет, – ответил Цедрик, – мы оба здоровы. Нам нужно как-нибудь примириться с этим, мистер Гоббс. Мистер Гавишем нарочно приехал из Англии, чтобы рассказать нам всё. Его прислал сюда дедушка.

Гоббс дико смотрел на невинное серьёзное личико.

– Кто ваш дедушка? – спросил он.

Цедрик положил руку в карман и вынул кусочек бумажки, на которой было что-то написано его круглым неправильным почерком.

– Мне трудно было запомнить всё сразу, а потому я записал, – проговорил мальчик и медленно прочитал вслух: – Джон-Артюр-Молине-Эрроль, граф Доринкоурт. Вот его имя, и он живёт в замке… то есть, кажется, в двух или трёх замках. Мой папа был его младшим сыном, и, если бы папа не умер, я не был бы ни лордом, ни графом. Папа тоже не был бы графом, если бы его старшие братья не умерли. Но они все умерли, и не осталось никого, кроме меня… Ни одного мальчика. Поэтому я должен быть графом, и дедушка прислал за мной. Он хочет, чтобы я поехал в Англию.

Гоббсу делалось всё жарче и жарче. Он вытирал лоб и лысину и с трудом переводил дыхание. Бакалейщик начал понимать, что случилось что-то необыкновенное, однако он смотрел на Цедрика, который спокойно сидел на бисквитном ящике с встревоженным выражением своих детских глаз, и не замечал в нём никакой перемены; он видел, что это всё тот же милый мальчик, как и прежде, – красивый, бодрый, славный маленький человечек в чёрном костюме и красном галстучке. Все эти известия о знатности туманили ему голову. Он ещё больше смущался, потому что Цедрик говорил так просто, очевидно совсем не понимая поразительности случившегося.

– Как?.. Как ваше имя, сказали вы? – спросил Гоббс.

– Цедрик Эрроль, лорд Фаунтлерой, – ответил Цедрик. – Так назвал меня мистер Гавишем. Когда я вошёл в комнату, он сказал: «А вот и маленький лорд Фаунтлерой!»

– Ну, – заявил Гоббс, – заставьте меня плясать!

Когда он бывал очень изумлён или взволнован, у него всегда срывалось это странное восклицание. В такое изумительное мгновение он не мог произнести ничего другого.

Цедрик решил, что это вполне подходящее к случаю восклицание. Он так любил и уважал мистера Гоббса, что всегда восхищался всеми его замечаниями и одобрял их. Он мало бывал в обществе и не понимал, что мистер Гоббс иногда нарушал правила приличий. Конечно, Цедди видел, что Гоббс не походит на его маму, но ведь его мама была дама, а, по мнению мальчика, дамы всегда отличались от джентльменов.

Он печально посмотрел на Гоббса:

– Англия очень далеко? Правда?

– За Атлантическим океаном, – ответил Гоббс.

– Это самое худшее, – сказал Цедрик. – Может быть, я долго не увижусь с вами… Мне неприятно думать об этом, мистер Гоббс.

– Самым лучшим друзьям приходится расставаться, – заметил бакалейщик.

– Мы много лет были дружны, мистер Гоббс, правда? – спросил Цедди.

– С самого вашего рождения, – ответил Гоббс. – Вас в первый раз вынесли на эту улицу, когда вам было шесть недель.

– Ах, – со вздохом заметил Цедрик, – в то время я не думал, что когда-нибудь сделаюсь графом.

– А как вам кажется, – спросил Гоббс, – нельзя как-нибудь избавиться от этого?

– Боюсь, что нет, – ответил Цедрик. – По словам Дорогой, папе было бы приятно, чтобы я поехал в Англию и стал лордом. Но вот что я могу сделать: если уж мне придётся быть графом, я постараюсь быть графом хорошим. Я не буду тираном. И если опять начнётся война с Америкой, я постараюсь остановить её.

Он долго и очень серьёзно разговаривал с мистером Гоббсом. Когда прошло первое потрясение, Гоббс стал спокойнее, чем можно было ожидать; он решил примириться с новым положением вещей и во время разговора с Цедди задал ему множество вопросов. Однако Цедрик мог ответить на немногие из них, а потому бакалейщик постарался сам разрешить их.

Начав говорить о графах, маркизах и господских имениях, он многое объяснил мальчику так, что это, вероятно, очень удивило бы мистера Гавишема.

Но и без того многое удивляло Гавишема. Он прожил всю жизнь в Англии и совершенно не привык к американцам и их обычаям. По обязанности он около сорока лет бывал в семье графа Доринкоурта, хорошо знал всё касавшееся его больших имений, богатства и знатности, и теперь его занимал маленький мальчик, который в будущем должен был сделаться владельцем громадных поместий. Адвокат знал, как печалили графа его старшие сыновья, как жестоко сердился он на капитана Цедрика за его женитьбу на американке, знал он также, до чего старик ненавидел кроткую молодую вдову, как злобно и жестоко он говорил о ней. Упрямый старик настойчиво уверял, что она расчётливая особа, которая заставила его сына жениться на ней, так как капитан – член знатной семьи. Старый адвокат сам верил, что это правда. Он в жизни видел много себялюбивых, корыстных людей и был дурного мнения об американцах. Когда его отвезли на жалкую улицу и экипаж остановился перед маленьким убогим домиком, Гавишем смутился. Ему было странно, что будущий владелец замков Доринкоурт, Виндгем, Корлворт и других великолепных поместий родился и воспитывался в невзрачном домишке, а на углу улицы, где он жил, стояли зеленная и бакалейная лавки. Он старался представить себе мальчика, которого встретит. Ему хотелось даже отказаться от встречи с ним. Он гордился благородным родом, дела которого вёл так долго, и ему было неприятно иметь дело с женщиной, не уважающей родину своего покойного мужа и благородство своего имени. Сам Гавишем очень уважал это древнее славное имя, хотя был только хладнокровным, ловким старым адвокатом.

Когда Мэри ввела Гавишема в маленькую гостиную, он окинул её подозрительным взглядом. В ней стояла самая простая мебель, но комната имела уютный вид; не было дешёвых безвкусных безделушек и плохих картин; всё было просто, красиво, и старик заметил множество мелочей, сделанных ловкой женской рукой.

«Пока совсем недурно, – мысленно сказал он, – но, может быть, всё это вкус капитана?»

Однако, когда вошла миссис Эрроль, он подумал, что, возможно, гостиную убрала молоденькая вдова капитана. Если бы Гавишем не был сдержанным, суровым стариком, вероятно, он пришёл бы в смятение, увидев её. В простом чёрном платье, плотно облегавшем её тонкую фигуру, она больше походила на молодую девушку, чем на мать семилетнего мальчика. У неё было красивое лицо и большие тёмные печальные глаза – такими со дня смерти её мужа Цедрик привык видеть их. Выражение печали на её лице пропадало только тогда, когда он играл с ней, повторял ей фразы взрослых людей или употреблял в разговоре длинные слова, выхваченные им из газет или из разговоров с мистером Гоббсом. Цедди любил длинные слова и всегда радовался, когда миссис Эрроль смеялась, хотя, по его мнению, это совсем не было смешно. Он-то говорил вполне серьёзно.

Старый опытный адвокат отлично умел разгадывать характеры людей и, едва увидев миссис Эрроль, тотчас же понял, что старый граф ошибался, считая её неблагодарной, корыстолюбивой женщиной. Гавишем не был женат и даже никогда никого не любил сильно. Но он угадывал, что эта прелестная молодая женщина с нежным голосом и печальными глазами вышла замуж за капитана Эрроля только потому, что любила его всем сердцем, и никогда не думала о том, как может быть выгодно для неё его близкое родство с богачом графом. Он понял, что ему будет легко разговаривать с ней, и начал думать, что маленький лорд Фаунтлерой не сделается таким наказанием для графа, как это предполагалось. «Капитан был очень красив, молодая мать тоже хороша собой, и, может быть, – говорил себе адвокат, – мальчик окажется довольно мил».

Когда Гавишем объяснил миссис Эрроль, зачем он приехал, она страшно побледнела.

– О, – сказала молодая женщина, – неужели его возьмут от меня? Мы так любим друг друга. Он – всё моё счастье; у меня только он, и я старалась быть для него хорошей матерью. – Тут её нежный молодой голос задрожал и слёзы покатились из глаз. – Вы не знаете, что он для меня значит, – прибавила она.

Адвокат откашлялся.

– Я должен сказать, – начал он, – что граф Доринкоурт не… не очень дружески расположен к вам. Он стар, и предубеждения его сильны. Он никогда не любил Америку и американцев и очень сердился на сына за его брак с вами. Мне очень грустно говорить вам неприятные вещи, но он твёрдо решил не видаться с вами. Он желает, чтобы лорд Фаунтлерой воспитывался под его наблюдением и жил у него. Граф любит замок Доринкоурт и большую часть времени проводит в нём. Он страдает подагрой, и Лондон ему не нравится. Поэтому, вероятно, лорду Фаунтлерою придётся жить в Доринкоурте. Граф предлагает вам поселиться в усадьбе Коурт-Лодж; она стоит в хорошем месте, невдалеке от замка. Он также предлагает вам приличный годовой доход. Лорду Фаунтлерою будет позволено навещать вас; вы же не должны бывать в замке и входить в ворота парка. Как видите, в сущности, вы не расстанетесь с вашим сыном, и – уверяю вас, сударыня, – все эти условия не так жестоки, как… как могли бы быть. Я уверен, вы сами поймёте, какую пользу принесут лорду Фаунтлерою жизнь в замке и утончённое воспитание.

Адвокат немножко боялся, что миссис Эрроль заплачет или устроит сцену, как поступили бы многие женщины. Ему всегда бывало неловко, когда он видел слёзы.

Но миссис Эрроль не заплакала. Она только подошла к окну и несколько минут стояла, не глядя на него; старик понял, что она старалась овладеть собой.

– Капитан Эрроль очень любил Доринкоурт, – сказала она наконец. – Он любил Англию, всё английское и всегда тосковал по родине. Он гордился своим домом и своим именем. Он захотел бы – я знаю это, – чтобы его сын увидел старинную усадьбу и получил воспитание, нужное для его будущего положения.

После этого миссис Эрроль подошла к столу и остановилась, кротко глядя на Гавишема.

– Вот чего хотел бы мой муж, – сказала она, – и так будет лучше для моего маленького мальчика. Я знаю, я уверена, что граф не захочет заставить его разлюбить меня; я знаю также, что, если бы он даже постарался сделать это, мой маленький Цедди, который так походит на отца, не испортится. У него горячая, верная душа и искреннее сердце. Даже в разлуке со мной он любил бы меня, а раз мы будем видаться, я не должна очень страдать.

«Она мало думает о себе, – подумал адвокат. – Она ничего не просит для себя».

– Сударыня, – громко сказал он, – я уважаю ваши заботы о сыне; он поблагодарит вас, когда вырастет. Уверяю вас, о лорде Фаунтлерое и его счастье будут заботиться. Граф Доринкоурт постарается предоставить ему все удобства.

– Я надеюсь, – сказала нежная мать срывающимся голосом, – что дедушка полюбит Цедди. У мальчика очень любящая натура, и его всегда любили.

Мистер Гавишем опять откашлялся. Он с трудом мог представить себе, чтобы капризный, себялюбивый, больной подагрой граф полюбил кого-нибудь. Однако адвокат понимал, что старому лорду будет выгодно по-доброму обращаться с ребёнком, которому предстояло сделаться его наследником. Знал он также, что, если Цедди сделает честь своему имени, дедушка станет гордиться им.

– Я уверен, что лорду Фаунтлерою будет хорошо, – заметил он. – Именно для его же счастья граф пожелал, чтобы вы жили поближе к нему и часто виделись.

Он не хотел повторять точных слов графа; это были и невежливые, и недружелюбные слова. Мистер Гавишем предпочёл передать предложение своего знатного доверителя более мягко и вежливо.

Он был снова поражён, когда миссис Эрроль попросила Мэри отыскать Цедрика и привести домой и Мэри сказала, где мальчик.

– Конечно, я сейчас же приведу его, – проговорила служанка. – Ведь он у мистера Гоббса. Сидит себе на высоком стуле подле конторки и разговаривает с ним о политике или играет посреди лавки бруском мыла, свечой либо картофелем, как славный, благоразумный мальчик.

– Мистер Гоббс знает его с рождения, – сказала миссис Эрроль. – Он очень добр к Цедди, и они очень дружны.

Гавишем вспомнил, что проездом он видел лавку, полную бочек с картофелем и яблоками, и в его уме снова зашевелились сомнения. В Англии сыновья воспитанных людей не дружат с бакалейщиками. Всё это казалось ему очень странным. Было бы ужасным, если бы у мальчика оказались дурные манеры и влечение к обществу грубых людей. Старый граф горько страдал от унижения, слыша, что его старшие сыновья любили людей недостойных. «Неужели, – подумал адвокат, – этот мальчик унаследовал наклонности дядей, а не хорошие качества своего отца?»

Разговаривая с миссис Эрроль, он до прихода Цедди тревожно думал об этом. Когда дверь отворилась, адвокат не сразу решился взглянуть на мальчика. Люди, знавшие мистера Гавишема, может быть, очень удивились бы, узнав, какие странные мысли шевельнулись в нём, когда он взглянул наконец на Цедрика, стремительно бросившегося к матери. Старик сильно взволновался; он сразу понял, что в комнату вошёл один из самых прелестных мальчиков, которых он когда-либо видел. Цедрик со своей сильной, лёгкой, грациозной фигурой и смелым, мужественным личиком был необыкновенно хорош; он высоко поднимал головку и держался прямо, смело. И он поразительно походил на отца; у него были отцовские золотистые волосы и тёмные глаза матери, только в них не светилось ни печали, ни робости. Это были невинно бесстрашные глаза; он смотрел, точно ещё никогда в жизни ничего не боялся и ни в чём не сомневался.

«С виду очень воспитанный ребёнок, – подумал Гавишем, – и замечательно красив». Но вслух старик сказал просто:

– Так вот маленький лорд Фаунтлерой.

И чем больше смотрел адвокат на маленького лорда, тем больше изумлялся. Он мало знал детей, хотя в Англии видел множество красивых розовощёких девочек и мальчиков, за которыми строго смотрели их воспитатели и гувернантки; некоторые были застенчивы, некоторые немножко шаловливы, но никто из них никогда не занимал церемонного, необщительного, старого, неприветливого адвоката. Может быть, участие к семье графа заставило Гавишема приглядеться к Цедди ближе, чем к остальным детям. Как бы то ни было, он следил за ним изо всех сил.

Цедрик не знал, что за ним наблюдают, и вёл себя как всегда. Он по своему обыкновению дружески пожал руку мистеру Гавишему и на его вопросы отвечал охотно и без колебаний, совершенно так же, как разговаривая с мистером Гоббсом. Он не был ни застенчив, ни дерзок. Беседуя с миссис Эрроль, Гавишем заметил, что мальчик прислушивается к их словам, как взрослый.

– Мне кажется, это очень благоразумный маленький человечек, – сказал Гавишем.

– В некоторых отношениях – да, – ответила она. – Он всегда охотно учился и много жил со взрослыми. У него смешная привычка употреблять длинные слова и выражения, которые он вычитал из книг или узнал от других, но он очень любит и детские игры. Мне кажется, Цедди довольно благоразумен, но иногда бывает настоящим маленьким шалуном.

Когда мистер Гавишем увидел Цедрика во второй раз, он понял, что миссис Эрроль сказала правду. Его карета огибала угол дома, и в эту минуту он заметил мальчиков, по-видимому очень оживлённых. Двое собирались бежать наперегонки, и одним из них был его милость, маленький лорд. Он кричал не меньше самого шумного из своих товарищей. Цедрик стоял рядышком с другим мальчиком, выставив вперёд ногу.

– Раз – приготовься! – кричал третий. – Два – смирно! Три – бежать!

Невольно заинтересованный, Гавишем высунулся из окна кареты. Он никогда не видывал ничего подобного: после сигнала ножки маленького лорда в красных чулочках быстро-быстро полетели, мелькая под короткими панталончиками. Он сжал руки в кулачки и наклонил лицо, его светлые волосы разлетались по ветру.

– Урра, Цед Эрроль, – закричали мальчики, прыгая от волнения. – Урра, Билли Вильямс! Урра, Цедди! Ура, Билли! Урра-ра-ра!

«Я полагаю, он выиграет», – подумал Гавишем. Мелькание красных ножек, крики мальчиков, усилия Билли Вильямса, к тёмно-коричневым ногам которого нельзя было относиться без снисхождения, так как он немного отстал от Цедди, – всё это вместе взволновало его. «Право, я надеюсь, что он выиграет», – пробормотал старик и, как бы в извинение себе, кашлянул.

В это мгновение толпа прыгавших, скакавших и шумевших мальчиков дико закричала. После заключительного отчаянного прыжка будущий граф Доринкоурт очутился подле фонарного столба и дотронулся до него ровно за две секунды до того, как подбежал задыхающийся Билли Вильямс.

– Ура в честь Цедди Эрроля, – закричали маленькие мальчики. – Ура, Цедди Эрроль!

Гавишем отодвинулся от окна, улыбнулся сухой улыбкой, откинулся на спинку сиденья и сказал:

– Браво, лорд Фаунтлерой.

Вскоре его карета остановилась подле дверей дома миссис Эрроль, в это время победитель и побеждённый направлялись туда же в сопровождении шумной толпы. Цедрик шёл рядом с Билли Вильямсом и что-то говорил ему. Его разгорячённое личико было очень красным, кудри прилипли к горячему влажному лбу, руки прятались в карманах.

– Видишь ли, – говорил он, очевидно, желая утешить Билли, – думаю, я выиграл потому, что мои ноги немножко длиннее твоих. Думаю, это так. Я на три дня старше тебя, и это даёт мне преимущество. Я на целых три дня старше тебя.

Его слова, по-видимому, ободрили Билли Вильямса; он снова стал улыбаться всему миру и начал немножко покачиваться, точно он победил на состязании, а не проиграл. Цедди всегда умел так поступать, что людям становилось ловко и хорошо. Даже в первый разгар торжества он помнил, что побеждённому может быть совсем не так весело, как ему, что, вероятно, Билли хотелось бы думать, что при других условиях победил бы он, а не Эрроль.

Немного позже Гавишем долго разговаривал с победителем, и этот разговор заставил его несколько раз улыбнуться и потереть костлявой рукой подбородок.

Миссис Эрроль позвали из гостиной, и адвокат остался вдвоём с Цедриком. Сначала Гавишем не знал, о чём говорить с таким маленьким собеседником. Ему пришло в голову, что, может статься, было бы лучше несколько подготовить Цедрика к встрече с дедушкой и к перемене жизни. Он понимал, что маленький лорд даже не представляет себе, какая новая жизнь ждёт его в Англии и в каком доме он поселится. Он даже не знал ещё, что его мать не будет жить вместе с ним. Было решено дать ему прежде оправиться от первой неожиданности, а потом сказать остальное.

Гавишем сел по одну сторону открытого окна; с другой его стороны стояло большое кресло, и Цедрик уселся в него, глядя на адвоката. Его курчавая головка лежала на мягкой спинке кресла, ноги были скрещены, руки засунуты глубоко в карманы, совсем как у мистера Гоббса. Пока миссис Эрроль была в комнате, он спокойно наблюдал за Гавишемом и после того, как она ушла, продолжал внимательно и задумчиво смотреть на него. Оставшись вдвоём, они помолчали немного; в это время Цедрик, казалось, изучал адвоката, а Гавишем, наверно, изучал Цедрика. Он не знал, что взрослый человек должен сказать мальчику, который выигрывает, бегая наперегонки, носит короткие панталончики и красные чулочки на ножках, недостаточно длинных, чтобы перевешиваться с сиденья глубокого кресла.

Но Цедрик избавил его от раздумий, сам начав разговор.

– Знаете, – сказал он, – я не понимаю, что такое граф.

– Нет? – спросил Гавишем.

– Нет, – подтвердил Цедди. – А между тем мне кажется, что, когда мальчик должен сделаться графом, ему следует знать это. Как по-вашему?

– Да, – ответил мистер Гавишем.

– Вам не будет трудно, – вежливо заметил Цедди, – вам не будет трудно дать мне оснение? (Иногда, употребляя слова, услышанные от взрослых, он не вполне правильно произносил их.) Как люди делаются графами?

– Граф получает титул от короля и королевы, – сказал Гавишем. – Обыкновенно человека делают графом за то, что он оказал какую-нибудь услугу своему государю или совершил подвиг.

– О, – сказал Цедрик, – значит, его выбирают, как президента!

– Да? – спросил Гавишем. – Ваших президентов выбирают за это?

– Да, – весело ответил Цедди. – В президенты выбирают очень хорошего и очень известного человека. Потом устраивают факельную процессию, собирают оркестры и говорят речи. Я думал, что, может быть, со временем сделаюсь президентом, но никогда не думал, что буду графом. Я ничего не знаю о графах, – поспешно прибавил он, боясь обидеть Гавишема тем, что не желал сделаться графом. – Если бы я знал что-нибудь о них, может быть, мне захотелось бы этого.

– Граф совсем не то, что президент, – заметил Гавишем.

– Да? – спросил Цедрик. – А почему? Может быть, не устраивают процессий с факелами?

Гавишем положил ногу на ногу и осторожно прижал кончики пальцев одной руки к концам пальцев другой. Ему пришло в голову, что пора яснее объяснить мальчику положение вещей.

– Граф очень… очень важное лицо, – начал он.

– Президент тоже! – вставил Цедди. – Факельная процессия тянется пять миль, пускают ракеты, оркестр играет. Мистер Гоббс водил меня смотреть процессию.

– Графы, – не вполне уверенно продолжил Гавишем, – часто бывают очень древнего происхождения.

– Что это такое? – спросил Цедди.

– Очень древнего рода, – повторил адвокат.

– Понимаю, – сказал Цедди, глубже засовывая руки в карманы. – Мне кажется, торговка яблоками подле парка очень древнего рода. Она так стара, что вы удивились бы, как она ещё стоит на ногах. Я думаю, ей лет сто, а между тем она сидит у лотка даже в дождь. Мне так жаль её, и товарищам тоже жалко. Раз у Билли Вильямса был чуть ли не целый доллар, и я попросил его каждый день покупать у неё яблок на пять центов. Денег хватило бы на двадцать дней, но через неделю ему надоели яблоки. Тогда – такое счастье! – один господин дал мне пятьдесят центов, и я стал покупать яблоки. Так жаль всякого бедного человека старинного рода! Она говорит, что у неё ревматизм в костях и в дождь ей делается хуже.

Глядя на невинное, серьёзное личико своего собеседника, Гавишем не знал, что и сказать.

– Боюсь, что вы не вполне поняли меня, – заметил он. – Говоря о старых родах, я не думал о старом возрасте. Я хотел сказать, что если имя древней семьи было известно очень давно – её называют древним родом; иногда целые сотни лет люди, носившие то или другое имя, были известны и о них говорилось в истории их страны.

– Вот таков и Джордж Вашингтон, – сказал Цедди. – Я слышал о нём с самого рождения, и он был известен ещё раньше этого. Мистер Гоббс говорит, что его никогда не забудут. Вы знаете, его не забудут из-за объявления независимости и праздника Четвёртого июля; кроме того, он был очень-очень смелый человек.

– Первый граф Доринкоурт, – торжественно произнёс мистер Гавишем, – принял графский титул четыреста лет тому назад.

– Ого, – сказал Цедди, – давно! Вы говорили об этом Дорогой? Ей будет очень интересно. Мы скажем ей, когда она придёт. Она так любит слушать всё занимательное. Ну а что ещё делает граф кроме того, что он принимает графский титул?

– Очень многие графы помогали править Англией. Некоторые были храбры и в древние времена бились в сражениях.

– Этого я сам хотел бы, – сказал Цедрик. – Мой папа был военным и очень храбрым человеком, таким же храбрым, как Джордж Вашингтон. Может быть, именно за это его и сделали бы графом, если бы он не умер? Я очень рад, что графы храбры. Смелость – преимущество! Прежде я многого боялся… Знаете, – в темноте, но когда я подумал о солдатах революции и о Джордже Вашингтоне, я исправился.

– У графов есть и другие преимущества, – медленно сказал Гавишем и со странным выражением устремил свои проницательные глаза на мальчика. – У некоторых графов много денег.

Ему было любопытно услышать, знает ли его молодой друг силу денег.

– Деньги иметь приятно, – наивно сказал Цедрик. – Мне хотелось бы, чтобы у меня было много-много денег.

– Да? – спросил Гавишем. – А зачем?

– Видите ли, – объяснил Цедрик, – человек с деньгами может сделать очень многое. Вот, например, старая лоточница… Если бы я был очень богат, я купил бы ей маленькую палатку, под которую она могла бы поставить лоток, потом небольшую печку, а каждое дождливое утро давал бы ей доллар, чтобы она оставалась дома. Потом… О, я купил бы ей шаль. Понимаете, тогда её кости болели бы меньше. У неё не такие кости, как у нас; ей больно, когда она двигается. А это, должно быть, ужасно, когда кости болят! Если бы я был достаточно богат, чтобы сделать для неё всё это, я думаю, её кости поправились бы.

– Ага, – сказал Гавишем, – а что ещё сделали бы вы?

– О, многое, очень многое. Конечно, я накупил бы для Дорогой всяких хороших вещей – игольники в виде книжек, веер, золотой напёрсток и много колец, энциклопедию и коляску, чтобы ей не приходилось ждать омнибусов. Может быть, если бы она любила розовые шёлковые платья, я купил бы ей их; только она больше любит чёрные. Я отвёл бы её в большие магазины и сказал бы, чтобы она смотрела и выбирала сама. Потом для Дика…[2]

– Кто такой Дик? – спросил мистер Гавишем.

– Мальчик – чистильщик сапог, – сказал маленький лорд, увлечённый чудными мечтами, – такой славный чистильщик, какого не скоро встретишь. Премилый! Он стоит на углу одной из улиц в центре города. Я давным-давно знаю его. Как-то раз, когда я был ещё очень мал, Дорогая купила мне чудный мячик и я нёс его. Вдруг он выскочил у меня из рук и откатился на середину улицы, а там были лошади и экипажи. Я так огорчился, что заплакал. Понимаете, я был ещё очень маленький! Дик чистил сапоги одного господина. Он крикнул мне: «Эге», – пробежал между лошадей, поймал мячик, вытер его своей курткой, подал маме и сказал: «Теперь всё в порядке, малыш». Дорогая полюбила его, я тоже, и, когда мы бываем в той части города, мы всегда разговариваем с ним. Он кричит «эге!», а я отвечаю «эгe!». Потом мы начинаем болтать, и он рассказывает, как идут дела. В последний раз было плохо.

– А что хотели бы вы сделать для него? – спросил адвокат, потирая подбородок и улыбаясь странной улыбкой.

– Вот! – сказал лорд Фаунтлерой, с деловым видом усаживаясь удобнее в кресле. – Я откупил бы его от Джека.

– А кто такой Джек? – спросил Гавишем.

– Он компаньон Дика, и худшего компаньона нельзя найти. Так говорит Дик. Джек медленно работает и нечестен. Он обманывает, а это с ума сводит Дика. Не правда ли, можно с ума сойти, когда хорошо чистишь сапоги, чернишь их ваксой изо всех сил, всё время поступаешь порядочно и узнаёшь, что твой товарищ совсем не честен? Все любят Дика, но не любят Джека, и многие не возвращаются к ним во второй раз. Поэтому, если бы я был богат, я выплатил бы Джеку его часть и заказал бы для Дика большую вывеску. Он говорит, что хорошая вывеска – дело важное. Я купил бы ему новые суконки и новые щётки и пустил бы его в ход. Он говорит, что ему нужно только пойти в ход.

Маленький лорд говорил доверчиво, повторяя выражения Дика. По-видимому, он нисколько не сомневался, что его старого собеседника всё это занимает так же сильно, как и его самого. И действительно, адвокат слушал с любопытством, но, может быть, его меньше интересовали Дик и лоточница, чем маленький добрый лорд, курчавая головка которого так усиленно работала под золотистыми волосами. Он строил столько планов для своих друзей, как-то совсем забыв о себе!

– А есть ли что-нибудь, – начал Гавишем, – чего вы хотели бы для себя?

– Множество вещей, – ответил лорд Фаунтлерой. – Но прежде я дал бы Мэри денег для её сестры Бриджет, у которой двенадцать детей и муж без работы. Она приходит сюда, плачет, и Дорогая кладёт для неё в корзинку разные вещи; тогда она опять плачет и говорит: «Благослови вас Бог, добрая красавица». Потом, я думаю, что Гоббсу было бы приятно получить от меня на память золотые часы с цепочкой и трубку из морской пенки. И я хотел бы иметь отряд![3]

– Отряд? – вскрикнул Гавишем.

– Да, вроде республиканского войска, – объяснил Цедрик в сильном волнении. – Я хотел бы иметь факелы и мундиры для всех наших мальчиков и для себя тоже. Тогда мы маршировали бы и устраивали бы учения. Вот что я хотел бы для себя, если бы был богат.

Дверь отворилась, и вошла миссис Эрроль.

– Жалею, что мне пришлось так надолго оставить вас, – обратилась она к Гавишему. – Но ко мне пришла бедная женщина, у которой много неприятностей.

– Этот молодой человек, – сказал Гавишем, – рассказывал мне о своих друзьях и о том, что он сделал бы для них, если бы был богат.

– Бриджет – тоже его друг. Я разговаривала на кухне с ней. Она очень опечалена, так как у её мужа сделалась ревматическая лихорадка.

Цедрик соскользнул с большого кресла.

– Я пойду поговорить с ней, – сказал он, – и спрошу, как его здоровье. Когда Микэль здоров, он такой славный. Я очень обязан ему: как-то раз он сделал для меня деревянный меч. Это очень талантливый человек.

Цедди убежал из комнаты. Мистер Гавишем поднялся со стула, помолчал немножко, потом произнёс, глядя на миссис Эрроль:

– Перед отъездом из Доринкоурта я виделся с графом, и он дал мне некоторые поручения.

Ему хочется, чтобы внук радовался предстоящей жизни в Англии и знакомству с ним. Он поручил мне объяснить лорду Фаунтлерою, что перемена жизни даст ему деньги и всевозможные детские удовольствия; мне велено исполнять все его прихоти и говорить при этом, что дедушка доставил ему то, чего он желал. Граф не ожидал, что мальчик выкажет именно такие наклонности, но раз лорду Фаунтлерою хочется помочь этой бедной женщине, я знаю, граф Доринкоурт останется недоволен, если я не исполню его желания.

Во второй раз он не повторил точных слов графа. В действительности старый лорд сказал:

– Объясните мальчишке, что я могу дать ему всё, что он пожелает. Пусть он поймёт, что значит быть внуком графа Доринкоурта. Покупайте вещи, которые ему понравятся, давайте ему деньги и говорите, что всё это он получает от дедушки.

Граф поступал так совсем не из добрых чувств, и, если бы ему пришлось иметь дело с мальчиком менее любящим, менее добрым, чем лорд Фаунтлерой, он принёс бы ему большой вред. Между тем мать Цедрика была так добра и кротка, что и не подозревала о дурных побуждениях графа. Она говорила себе, что, может быть, одинокий, несчастный старик, потерявший всех сыновей, хочет быть добрым к её маленькому сыну, и чувствовала к нему невольное расположение. Кроме того, ей было приятно думать, что Цедди поможет Бриджет. Она стала счастливее при мысли, что богатство, выпавшее на долю её маленького мальчика, с самого начала даст ему возможность быть добрым к тем, кто нуждался в его доброте. Яркий румянец загорелся на её молодом лице.

– О, – сказала она, – это так великодушно со стороны графа. Как обрадуется Цедди! Он очень любит Бриджет и Микэля. И они стоят этого. Я всегда сожалела, что не могу больше помогать им. Когда Микэль здоров, он трудится изо всех сил, но он долго пролежал больной, и теперь ему нужны дорогие лекарства, тёплое платье и питательная пища. Он и Бриджет попусту не истратят подаренных им денег.

Гавишем запустил свою худую руку в жилетный карман и вынул большую записную книжку. На его умном лице было странное выражение; он спрашивал себя: что скажет граф Доринкоурт, узнав, какое первое желание высказал его внук? Гавишем не знал, что подумает обо всём этом суровый, желчный, себялюбивый старый граф.

– Я не знаю, поняли ли вы, – заметил Гавишем, – что граф Доринкоурт необыкновенно богатый человек. Он может исполнять все капризы. Я думаю, ему будет приятно, если он узнает, что прихоти лорда Фаунтлероя были исполнены. Если вы позовёте вашего сына, я с вашего разрешения передам ему пять фунтов для этих людей.

– Двадцать пять долларов! – воскликнула миссис Эрроль. – Для них такие деньги почти богатство! Я еле верю, что всё это правда!

– Это совершенная правда, – сказал Гавишем, улыбаясь сухой улыбкой. – В жизни вашего сына произошла большая перемена, теперь в его руках будет большая сила.

– О, – вскрикнула миссис Эрроль, – а между тем он ещё такой маленький мальчик, совсем-совсем маленький. Сумею ли я научить его никогда не злоупотреблять властью? Мне страшно. Мой хорошенький, маленький Цедди!

Адвокат откашлялся. В его расчётливое, жёсткое старое сердце закралось нежное чувство при виде робкого выражения её тёмных глаз.

– Судя по моему разговору с лордом Фаунтлероем, – сказал он, – мне кажется, будущий граф Доринкоурт будет думать о других столько же, сколько и о себе. Конечно, он ещё ребёнок, но я думаю, что на него можно положиться.

Миссис Эрроль пошла за Цедриком и привела его в гостиную. Раньше чем он вошёл в комнату, Гавишем услышал его голос:

– У него ревматическое воспаление, а это ужасная вещь. И он всё думает о том, что за квартиру не заплачено, а Бриджет говорит, что от этого воспаление делается только хуже. Подумай только: Пат мог бы поступить на место в лавку, если бы у него было платье!

Цедди вошёл в гостиную со встревоженным личиком. Он очень жалел Бриджет.

– Дорогая сказала, что вы хотите меня видеть, – обратился он к Гавишему. – Я разговаривал с Бриджет.

Адвокат посмотрел на него. Несколько мгновений он стоял в нерешительности и чувствовал себя неловко. Миссис Эрроль сказала правду: это был ещё совсем маленький мальчик.

– Граф Доринкоурт… – начал старик и невольно взглянул на миссис Эрроль.

Мать маленького лорда стала на колени подле Цедди и нежно обняла его обеими руками.

– Цедди, – сказала она, – граф – твой дедушка, отец твоего папы. Он очень добрый, очень любит тебя и хочет, чтобы ты любил его, потому что сыновья, которые были его маленькими голубчиками, умерли. Он хочет также, чтобы ты был счастлив и делал счастливыми других. Твой дедушка богат. И ему хотелось бы, чтобы у тебя было всё, чего ты желаешь. Он сказал это мистеру Гавишему и дал ему для тебя очень много денег. Теперь ты можешь помочь Бриджет. Ты можешь подарить ей деньги, чтобы она заплатила за квартиру и купила всё нужное для Микэля. Разве это не хорошо, Цедди? Правда, какой он добрый?

Она обняла и поцеловала круглую щёчку ребёнка, на которой внезапно загорелся румянец волнения.

Цедди переводил глаза с матери на Гавишема.

– Могу я сейчас получить деньги? – вскрикнул он. – Могу я сию минуту отдать их Бриджет? Она уходит.

Гавишем передал ему деньги. Это были новые чистые бумажки с зелёной обратной стороной; они лежали свёрнутые в аккуратную пачку.

Цедди пулей вылетел из комнаты.

– Бриджет! – донеслось из кухни. – Бриджет, подожди одну минуту! Вот деньги. О, это для тебя, и теперь ты можешь заплатить за квартиру! Мой дедушка подарил их мне. Возьми для себя и Микэля.

– О, мистер Цедди, – в каком-то ужасе закричала Бриджет. – Тут целых двадцать пять долларов! А где же миссис?

– МОГУ Я СЕЙЧАС ПОЛУЧИТЬ ДЕНЬГИ? – ВСКРИКНУЛ ОН. – МОГУ Я СИЮ МИНУТУ ОТДАТЬ ИХ БРИДЖЕТ? ОНА УХОДИТ

– Кажется, мне самой придётся пойти на кухню и объяснить всё Бриджет, – сказала миссис Эрроль.

Гавишем на несколько минут остался один. Он подошёл к окошку и стал задумчиво смотреть на улицу. Адвокат представил себе графа Доринкоурта в его большой нарядной мрачной библиотеке, мысленно увидел этого одинокого старика, страдающего, окружённого великолепием и роскошью, но не любимого никем, потому что всю свою долгую жизнь он никогда истинно не любил никого, кроме себя.

Он был себялюбив, снисходителен к себе, резок и вспыльчив с другими. Он так много думал о собственных удовольствиях, что у него не хватало времени подумать о ком-нибудь ещё. Всю жизнь ему казалось, что богатство, власть, выгоды, которые давало ему знатное имя и высокое положение, должны служить лишь для его развлечений и забавы.

Теперь же, когда он сделался стариком, после всех этих наслаждений и удовольствий у него остались только болезнь, раздражительность и нелюбовь к людям, которые, конечно, тоже не любили его. Несмотря на великолепие, окружавшее лорда, на свете никогда не было более одинокого человека, так мало пользовавшегося всеобщим расположением окружающих.

Если бы он захотел, то переполнил бы свой замок гостями. Он мог задавать громадные обеды и устраивать великолепные охоты. Но он знал, что люди, которые явились бы по его приглашению, втайне боятся его угрюмого лица и насмешливых, колких речей. У него был злой язык и дурной характер. Он часто заставлял своих собеседников чувствовать себя неловко. Ему нравилось издеваться над людьми чувствительными, обидчивыми, гордыми или застенчивыми.

Гавишем отлично знал его недобрые привычки и теперь, глядя из окна на спокойную узкую улицу, мысленно рисовал себе другую картину: маленький красивый мальчик, сидя в большом кресле, рассказывал старому графу о своих друзьях, Дике и лоточнице, и говорил так наивно, откровенно и правдиво. Подумал Гавишем также о громадных доходах, о красивых величественных имениях, о богатстве и власти, которые со временем должны были перейти в крохотные пухлые ручки маленького лорда Фаунтлероя, которые он привык глубоко засовывать в карманы!

«Будет большая разница, – сказал он себе мысленно, – будет большая разница».

Вскоре миссис Эрроль и Цедрик вернулись в гостиную. Цедрик был весел и очень взволнован. Он сел на стул между адвокатом и матерью и принял свою обыкновенную позу, то есть положил руки на колени. Он весь сиял от радости, вспоминая о восторге Бриджет.

– Она заплакала, – сказал он, – она говорила, что плачет от радости. Прежде я никогда не видел, чтобы люди плакали от удовольствия. Должно быть, мой дедушка очень добрый. А я и не знал, что он такой добрый. Право, гораздо приятнее быть графом, чем я думал. Я доволен, я почти совсем доволен, что сделаюсь графом.

В течение следующей недели Цедрику больше прежнего понравилось быть лордом. Ему трудно было свыкнуться с мыслью, что теперь он может исполнять почти все свои желания; кажется, сначала он совсем этого не сознавал, но наконец после нескольких разговоров с мистером Гавишемом Цедди понял, что он в состоянии исполнить все свои самые смелые желания, и принялся за это дело так просто и с таким наслаждением, что сильно позабавил адвоката. В течение недели, остававшейся до отъезда, Цедрик сделал множество самых необыкновенных вещей.

Адвокат долго помнил то утро, в которое они вместе пошли в центр города навестить Дика, а потом донельзя изумили лоточницу «древнего рода», явившись перед её лотком, сказав, что у неё будут палатка и печка, и дав ей деньги, которые показались ей необыкновенно большими.

– Мне придётся уехать в Англию и быть лордом, – мягко объяснил Цедрик. – И мне было бы неприятно вспоминать о ваших костях всякий раз, когда пойдёт дождик. У меня кости никогда не болят, поэтому, мне кажется, я не совсем понимаю, как больно это может быть; но я очень сочувствую вам и надеюсь, что вам сделается лучше.

– Это очень хорошая лоточница, – сказал он адвокату, когда они отошли от владелицы лотка, которая почти задыхалась от неожиданности и не могла поверить в своё великое счастье. – Раз, когда я упал и рассёк себе колено, она мне подарила яблоко. Я всегда это помнил. Вы знаете, ведь нельзя не помнить людей, которые оказали вам добро.

В его честный, простой ум никогда не приходила мысль, что на свете бывают люди, забывающие сделанное им добро.

Свидание с Диком было прямо восхитительным. У чистильщика сапог только что вышли большие неприятности с Джеком, и, когда Цедди и адвокат подошли к нему, он казался унылым. Цедрик спокойно объявил, что они помогут ему избавиться от Джека. Дик почти онемел от удивления. Надо сказать, что лорд Фаунтлерой говорил с ним обо всём совершенно просто. Стоя и слушая мальчика, Гавишем изумлялся, как прямо и без обиняков объяснялся он. От известия, что его старый друг сделался лордом и находится в опасности стать графом, Дик широко открыл глаза и рот и при этом так вздрогнул, что фуражка свалилась с его головы. Он поднял её с очень странным восклицанием. То есть оно показалось странным только мистеру Гавишему, потому что Цедрик уже раньше слышал его.

– Эка штука! – сказал он. – Вы морочите нас!

Очевидно, эти слова немного смутили лорда, но он не потерялся.

– Сначала все считают это неправдой, – сказал он. – Мистер Гоббс думал, что со мной сделался солнечный удар. Я сам не думал, что мне это понравится, но теперь я привык и доволен больше прежнего. Мой дедушка – граф, и он хочет, чтобы я делал всё, что мне нравится. Он очень добр, хотя и граф, и прислал мне много денег с мистером Гавишемом. Часть их я принёс тебе: откупись от Джека.

Дело кончилось тем, что Дик действительно откупился от Джека и у него очутились новые щётки, изумительная вывеска и все принадлежности ремесла. Он поверил своему счастью с таким же трудом, как и лоточница «старинного рода», ходил точно во сне, не отрывая глаз смотрел на своего юного благодетеля, и ему всё казалось, что он сию минуту проснётся. Дик почти ничего не понимал, пока наконец Цедрик не протянул ему руку, чтобы проститься.

– Ну, до свидания, – сказал маленький лорд, стараясь говорить спокойно; однако, несмотря на его усилия, голос слегка дрожал, и он часто моргал своими большими тёмными глазами. – Надеюсь, дело пойдёт хорошо. Мне жалко, что я уезжаю, но, может быть, я вернусь сюда, когда сделаюсь графом. Пиши мне, ведь мы всегда были друзьями. Вот тебе мой адрес. – Он подал чистильщику сапог кусочек бумаги. – Теперь меня зовут не Цедрик Эрроль, моё имя лорд Фаунтлерой, и… прощай, Дик!

Дик тоже замигал глазами с мокрыми ресницами. Он не был воспитанным чистильщиком сапог и с трудом мог бы выразить всё, что чувствовал, если бы даже постарался сделать это; может быть, именно поэтому он молчал и только мигал ресницами и что-то глотал.

– Лучше бы вы не уезжали, – сказал наконец Дик хриплым голосом и опять замигал. Потом он посмотрел на мистера Гавишема и дотронулся до фуражки. – Благодарю, сэр, за то, что вы привели его сюда, и за всё, что сделали. Он… он удивительный малый, – прибавил Дик. – Я всегда считал его молодцом. Он такой славный и… и такой необыкновенный.

Они пошли прочь; Дик смотрел на уходящих и видел их как в дымке; в его горле стоял какой-то комок, но он не переставая следил за прямой маленькой фигуркой, шагавшей подле своего высокого, вытянутого, негибкого спутника.

До дня отъезда его милость лорд проводил почти всё время в лавке мистера Гоббса.

Гоббс стал мрачным, он был подавлен. Когда его молодой друг с торжеством принёс ему прощальный подарок – золотые часы с цепочкой, – Гоббс не знал, что ему делать. Он положил коробочку на толстое колено и несколько раз громко высморкался.

– На них есть надпись, – сказал Цедрик, – там, внутри крышки. Я сам заказал, что нужно написать: «От старинного друга лорда Фаунтлероя мистеру Гоббсу. Посмотрите – вспомните». Я не хочу, чтобы вы меня забыли.

Гоббс опять очень громко высморкался.

– Я не забуду вас, – сказал он, как и Дик, немного хриплым голосом. – И вы тоже не забывайте меня, когда попадёте в британскую аристократию.

– Я не забуду вас, где бы ни жил, – ответил маленький лорд. – Я провёл с вами самые счастливые дни, по крайней мере, многие из моих счастливейших часов, и надеюсь, вы когда-нибудь приедете погостить ко мне. Я уверен, что дедушка будет очень доволен. Может быть, когда я расскажу о вас, он пригласит вас к себе. Ведь вам будет всё равно, что он граф? Правда? Я хочу сказать, что вы не откажетесь приехать по его приглашению только потому, что он граф?

– Я приеду, чтобы видеть вас, – милостиво ответил мистер Гоббс.

Итак, по-видимому, было решено, что, если бакалейщик получит настойчивое приглашение от графа погостить в замке Доринкоурт, он отложит в сторону свои республиканские предрассудки и запакует вещи в чемодан.

Наконец все приготовления были окончены; наступил день, в который сундуки отнесли на пароход; экипаж остановился подле дверей домика миссис Эрроль. В эту минуту маленького мальчика охватило странное тоскливое чувство. Его мама некоторое время не выходила из своей комнаты, когда же она вошла в гостиную, ему показалось, что её глаза стали влажны, сделались очень велики, а нежный ротик дрожал. Цедрик подбежал к ней. Она наклонилась, он обнял её обеими руками, и они поцеловались. Он чувствовал, что им обоим почему-то грустно, хотя с трудом понимал, в чём дело. Однако его губы высказали одну трогательную мысль:

– Мы любили этот маленький домик, Дорогая. Правда? И мы всегда будем любить его. Да?

– Да, да, – ответила она тихим, мягким голосом. – Да, дорогой.

Они сели в экипаж. Цедрик прижался к матери и, когда она выглянула из окна, посмотрел на неё и нежно пожал ей руку.

Потом – казалось, это случилось тотчас же – они очутились на пароходе посреди суеты и толкотни. Подъезжали экипажи, из них выходили пассажиры. Путешественники волновались из-за багажа, который ещё не прибыл и мог опоздать. Большие сундуки и ящики бросали вниз, таскали по палубе. Матросы развёртывали канаты и бегали взад и вперёд. Офицеры отдавали приказания. На палубу поднимались дамы, мужчины, дети и няни. Некоторые смеялись и казались весёлыми, другие печально молчали, третьи плакали, прижимая платки к глазам. Цедрик повсюду видел что-нибудь занимательное для себя. Он смотрел на груды верёвок, на собранные паруса, на высокие-высокие мачты, чуть не касавшиеся горячего синего неба, и уже начал составлять планы о том, как он заговорит с матросами и будет расспрашивать их о морских разбойниках.

Совсем в конце, когда Цедрик, облокотившись о борт, наблюдал за последними приготовлениями возбуждённо кричащих матросов, он заметил, как кто-то поспешно проталкивается через толпу людей. Это был мальчик, державший в руке что-то красное. Дик! Чистильщик сапог, задыхаясь, подошёл к Цедрику:

– Я всю дорогу бежал, хотел посмотреть, как вы отплывёте. Дело идёт отлично. Я купил для вас вот это на вчерашнюю выручку. Носите его, когда попадёте в знать. Бумагу я потерял, проталкиваясь через толпу там, внизу. Они не хотели пропускать меня. Я принёс вам платок.

Он выговорил всё это одним духом. Прозвучал колокол, и Дик отскочил в сторону раньше, чем Цедрик успел заговорить.

– Прощайте, – задыхаясь, крикнул чистильщик. – Берите его с собой в гости, когда попадёте в знать.

И мальчик бросился прочь.

Через несколько секунд Цедрик увидел, как Дик пробирался в толпе на нижней палубе. Он выскочил на берег в ту минуту, когда убирали трап. Дик ещё долго стоял на пристани и махал фуражкой.

Цедрик держал красный платок, украшенный лиловыми подковами и лошадиными головами.

Что-то зашумело, затрещало. Все пришли в смятение. Стоявшие на пристани кричали своим друзьям, отъезжающие отвечали им. Слышалось:

– Прощай, прощай, прощай, старина! Не забывайте нас!

– Пишите из Ливерпуля. Прощайте!

Маленький лорд наклонился через борт и замахал красным платком.

– Прощай, Дик, – во весь голос закричал он. – Благодарю тебя. Прощай, Дик!

Большой пароход двинулся. Люди снова закричали. Мать Цедрика опустила вуаль на глаза. Все волновались на берегу.

Дик видел только прелестное детское лицо, освещённые солнцем светлые волосы, которые поднимал ветер, слышал только сердечный голосок, кричавший: «Прощай, Дик!» Так маленький лорд Фаунтлерой медленно отплывал от места своего рождения, отправляясь в незнакомую страну предков.

Только во время путешествия мать Цедрика сказала ему, что он будет жить не в одном доме с ней. Мальчик, узнав об этом, так опечалился, что Гавишем понял, как умно поступил граф, приготовив для миссис Эрроль жильё невдалеке от замка, чтобы Фаунтлерой мог часто видеться с ней. Было вполне ясно, что Цедрик не вынес бы разлуки. Однако миссис Эрроль нежно, с любовью ласкала сына, уверяя, что будет жить совсем-совсем близко от него и нет причин бояться разлуки.

– Мой дом недалеко от замка, Цедди, – повторяла она каждый раз, когда об этом заходила речь. – Я поселюсь близко от тебя, ты же каждый день прибегай ко мне. Ведь у тебя найдётся столько рассказов. И мы будем так счастливы вместе. Это очень красивое место. Твой папа часто рассказывал мне о нём. Он очень любил старый дом, ты тоже его полюбишь.

– Я полюбил бы его ещё больше, если бы ты жила в нём, – отвечал маленький лорд с тяжёлым вздохом.

Он не мог не удивляться тому странному положению, которое заставляет его Дорогую жить в одном доме, а его в другом.

Дело в том, что миссис Эрроль решила не говорить Цедди, почему граф пожелал разлучить их.

– Лучше не говорить ему, – сказала она Гавишему. – Он не поймёт всего, только изумится, и ему будет больно и обидно. Кроме того, я уверена, что у него явятся более естественные и более нежные чувства к графу, если он не узнает, что его дедушка так жестоко не любит меня. Никогда в жизни ему не случалось видеть ненависти или жестокости, и для него было бы большим ударом узнать, что кто-нибудь может ненавидеть меня. Он сам такой любящий, и я так дорога ему! Лучше не говорить ему ничего, пока он не станет старше; лучше и для него, и для графа. Хотя Цедрик ещё совсем ребёнок, это положит преграду между ними.

Поэтому маленький лорд узнал только, что ему нельзя жить вместе с матерью по какой-то таинственной причине, которую он не может хорошенько понять, так как ещё слишком мал. Он изумился, однако не стал много раздумывать об этом. И вот после многих разговоров с матерью, во время которых она стремилась показать ему лишь блестящую сторону его будущей жизни, её тёмная сторона начала бледнеть. Но всё же Гавишем время от времени замечал, что мальчик сидит в странной позе взрослого и с очень серьёзным личиком пристально смотрит на море. Не раз также слышал он, что с губ Цедди срывается совсем не детский вздох.

– Мне грустно не жить с ней в одном доме, – сказал Фаунтлерой во время одной из бесед с адвокатом. – Вы не знаете, до чего это мне неприятно, но ведь в мире столько неприятностей, и их все приходится выносить! Так говорит Мэри, а иногда и мистер Гоббс. Дорогая хочет, чтобы я жил у дедушки, потому что, видите ли, все его дети умерли, а это очень-очень печально. Так жаль человека, у которого умерли все дети. И один из них убился неожиданно.

Люди, которые знакомились с маленьким лордом, всегда восхищались его рассудительной манерой во время разговоров. Это казалось тем милее, что нежные губки ребёнка произносили почти стариковские слова, а на невинном круглом детском личике лежал отпечаток доброты и наивности. Все улыбались, видя, как красивый, цветущий, курчавый мальчик сидит, поглаживая колено пухлыми ручками, и разговаривает, точно взрослый. Мало-помалу Гавишем начал находить необыкновенное удовольствие в его обществе.

– Итак, вы постараетесь полюбить графа? – спросил он.

– Да, – ответил маленький лорд. – Он мой родственник, а ведь родственников надо любить. Кроме того, он был так добр ко мне! Когда кто-нибудь сделает для вас столько и пожелает, чтобы у вас было всё, чего вам хочется, вы его полюбите, даже если он неродной вам. Когда же всё это делает родственник, вы невольно привяжетесь к нему.

– Как вы думаете, – спросил Гавишем, – он полюбит вас?

– Думаю – да, – сказал Цедди. – Ведь я его родственник, маленький сынок его сына, и, видите ли, дедушка, вероятно, уже любит меня, иначе он не пожелал бы, чтобы у меня было всё, что мне нравится, и не послал бы вас за мной.

– Вы так полагаете? – спросил адвокат.

– Да, – заметил Цедди. – Разве вы сами не думаете так же? Конечно, человек не может не любить своего внука.

Едва люди, страдавшие морской болезнью, оправились и вышли на палубу, чтобы усесться на удобные стулья и насладиться воздухом, они тотчас же узнали необыкновенную историю маленького лорда и заинтересовались мальчиком, который то бегал по пароходу, то гулял с матерью или с высоким худым старым адвокатом, то болтал с матросами. Он всем нравился, у него повсюду появлялись друзья. Заводил дружбу он охотно. Когда взрослые пассажиры расхаживали по палубе и позволяли ему гулять с ними, он ступал лёгкой, твёрдой походкой, весело и охотно отвечая на все их шутки. Когда с ним разговаривали дамы, вокруг него всегда слышался смех. Когда он играл с детьми, в играх царили веселье и оживление. Между матросами у него были задушевные друзья. Он слушал их удивительные истории о морских разбойниках, кораблекрушениях и далёких пустынных островах; он учился свёртывать верёвки и оснащать игрушечные кораблики, приобрёл множество сведений относительно топселей, гротов и так далее. По временам в его разговорах проскальзывали морские термины, а однажды он вызвал целую бурю хохота в толпе дам и мужчин, которые, [4]завернувшись в шали и пальто, сидели на палубе, с самым милым выражением сказав:

– Пусть задрожат все реи, если сегодня не холодный день.

Цедди удивился, что они засмеялись, он слышал это морское выражение от одного старого моряка по имени Джери, который рассказывал ему разные истории. Судя по словам Джери, он совершил две или три тысячи плаваний и каждый раз неизменно терпел кораблекрушение близ острова, густонаселённого кровожадными людоедами. Эти дикари постоянно поджаривали то одну, то другую часть его тела и съедали её, а скальпировали его раз пятнадцать или двадцать.

– Поэтому-то он и лысый, – объяснил лорд Фаунтлерой матери. – На голове человека, с которого несколько раз снимали скальп, волосы никогда не вырастают. У Джери так и не выросли волосы после того, как король паромакевикинов срезал ему кожу на голове ножом, сделанным из черепа предводителя вопслемумкиев. Джери говорит, что это был один из самых ужасных случаев в его жизни. Когда король начал точить нож, волосы стали дыбом у Джери на голове, да так и не опустились, и король носит у пояса его скальп, который походит на головную щётку. Я никогда не слыхал ничего ужаснее прошествий Джери. Мне так хотелось бы рассказать обо всём этом мистеру Гоббсу.

В очень неприятную погоду пассажирам приходилось сидеть внизу, в гостиной, и тогда многие из взрослых друзей Цедди уговаривали его рассказать им о каких-нибудь «прошествиях», случившихся с Джери. Мальчик садился и с наслаждением горячо принимался повторять то, что он слышал от старого матроса. Конечно, ни на одном из пароходов, пересекавших Атлантический океан, нельзя было бы найти более любимого всеми пассажира, чем лорд Фаунтлерой. Он всегда бывал готов сделать всё, чтобы занять общество, и в самой его детской важности было очарование.

– Рассказы Джери очень интересуют всех, – заметил он матери. – Я же, извини, Дорогая, не поверил бы, что всё это правда, если бы такие прошествия не случились с самим Джери. Но они случились с ним! И всё же… Как бы это сказать? Может быть, он кое-что забыл и ошибается, думая, будто его так часто скальпировали! Знаешь, если с человека раза два снимали скальп, он должен сделаться забывчивым.

Через одиннадцать дней после того, как Цедрик простился со своим другом Диком, он очутился в Ливерпуле, а вечером двенадцатого дня экипаж, в котором он, его мать и мистер Гавишем отъехали от станции, остановился подле ворот усадьбы Коурт-Лодж. Самого дома нельзя было хорошенько рассмотреть в темноте. Цедрик заметил только, что шоссе шло под большими нависшими деревьями. После того как карета проехала по аллее, он увидел открытую дверь, через которую лился поток яркого света.

Мэри ещё раньше приехала из Америки, чтобы ухаживать за своей госпожой. Когда Цедрик выскочил из экипажа, он увидел слуг, стоявших посреди ярко освещённой большой передней, а на её пороге – Мэри.

Лорд Фаунтлерой кинулся к ней с весёлым восклицанием:

– Ты приехала сюда, Мэри! Вот Мэри, Дорогая. – И он поцеловал служанку в её загрубелую красную щёку.

– Я рада, что вы здесь, Мэри, – негромко сказала миссис Эрроль. – Мне так приятно видеть вас. Теперь я не чувствую себя здесь чужой.

И она протянула ей свою маленькую ручку. Мэри пожала её, стараясь ободрить свою госпожу. Она знала, что должна была пережить эта нежная мать, которая покинула свой дом и готовилась отдать своего ребёнка.

Английские слуги с любопытством смотрели на мальчика и его мать. Они слышали многое из того, что говорилось о ней и о нём, знали, как сердился старый граф, и понимали, почему миссис Эрроль должна жить в этой усадьбе, а её маленький мальчик – в замке. Знали они также, какое большое богатство предстояло ему наследовать, каким характером отличался старый граф, страдавший подагрой, и какие припадки бешенства бывали у него.

– Нелегко будет бедному мальчику, – говорили они между собой.

Однако им не было известно, что за маленький лорд приехал к ним, и они совсем не знали характера будущего владельца Доринкоурта.

Цедди снял своё пальто как человек, привыкший сам делать всё для себя, и стал осматриваться. Он оглядел большую переднюю, картины, набитые головы оленей и другие вещи, украшавшие её. Они показались ему старинными, потому что раньше он никогда не видал ничего подобного.

– Дорогая, – сказал мальчик, – это очень красивый дом, правда? Я рад, что ты будешь жить в нём! И какой он большой.

Этот действительно красивый, приветливый дом был велик сравнительно с домиком на глухой нью-йоркской улице. Мэри отвела миссис Эрроль и Цедрика на следующий этаж, в светлую спальню, в которой ярко топился камин. Большая белоснежная кошка лежала перед огнём на белой шкуре и сладко спала.

– Её прислала вам экономка из замка, – объяснила Мэри. – Она очень добрая дама и всё приготовляла для вас сама. Я видела её минутку. Она очень любила капитана и сказала мне, что, когда вы увидите белую кошку, которая спит перед камином, вам покажется, что вы уже давно знаете этот дом. Она знала капитана Эрроля с детства и говорит, что он был прелестным ребёнком, а потом сделался красивым молодым человеком, который умел каждому, большому и малому, сказать ласковое слово. А я сказала ей: «Он оставил сыночка, похожего на него, потому что нигде не найдёшь второго такого прелестного мальчика».

Когда Цедди и его мать были готовы, они сошли вниз, в другую большую светлую комнату с низким потолком. В ней стояли тяжёлая красивая резная мебель, стулья с глубокими сиденьями и толстыми высокими спинками, шкафчики с хорошенькими необыкновенными украшениями, висели странные полки. Перед камином лежала тигровая шкура, по обеим сторонам от неё стояло по креслу.

Толстая белая кошка, которую лорд Фаунтлерой приласкал, поднялась и пошла за ним. Когда же он кинулся на тигровую шкуру, она важно свернулась клубком подле него, желая подружиться с ним. Это так понравилось Цедрику, что он положил головку возле её головы и стал нежно поглаживать пушистую шкурку, не слушая, о чём говорили миссис Эрроль и Гавишем.

Они разговаривали очень тихо. Миссис Эрроль сильно побледнела и была взволнована.

– Ведь ему не нужно ехать сегодня вечером? – негромко спросила она. – Он останется со мной сегодня?

– Да, – ответил Гавишем. – Нет необходимости, чтобы он ехал сегодня вечером. Как только мы пообедаем, я тотчас же отправлюсь в замок и сообщу графу о вашем приезде.

Миссис Эрроль посмотрела на Цедрика. Он красиво лежал на жёлтой шкуре с чёрными полосами. Огонь освещал его прелестное раскрасневшееся личико и спутанные локоны, рассыпавшиеся по ковру. Большая кошка довольно мурлыкала. Ей было приятно, что маленькая рука нежно и ласково прикасается к ней.

Миссис Эрроль слабо улыбнулась.

– Граф не знает, что он берёт от меня, – печально сказала она и прибавила, взглянув на адвоката: – Пожалуйста, скажите ему, что я не хотела бы получать деньги!

– Не желаете денег? – вскрикнул Гавишем. – Неужели вы думаете отказаться от той суммы, которую он хотел ежемесячно выдавать вам?

– Да, – совершенно просто ответила миссис Эрроль, – мне не хочется брать этих денег. Мне приходится поселиться здесь, и я благодарю графа за то, что он мне предложил этот дом. Таким образом я могу быть близ моего сына. Но у меня есть собственные маленькие средства. Я скромно проживу на них, и мне не хочется брать денег от него, раз он так меня не любит. Право, мне казалось бы, что я продаю ему Цедрика. Я отдаю графу моего сыночка только потому, что горячо люблю мальчика, готова забыть о себе ради его блага, и так как я знаю, что отец Цедди пожелал бы этого.

Гавишем потёр подбородок.

– Это очень странно, – сказал он. – Граф рассердится. Он этого не поймёт.

– Я полагаю, если граф подумает, то поймёт, – сказала она. – Я не нуждаюсь по-настоящему, а зачем стану я принимать роскошь из рук человека, который так ненавидит меня, что отнимает от меня моего мальчика, ребёнка своего сына?

Гавишем подумал несколько минут.

– Я передам ваши слова, – сказал он наконец.

В это время подали обед. Все сели вместе за стол. Большая кошка примостилась на стуле подле Цедрика и всё время важно мурлыкала.

Когда позже вечером адвокат приехал в замок, его сразу повели к графу. Старик сидел возле камина в роскошном удобном кресле, ногу он протянул на стул. Граф пристально взглянул на Гавишема из-под нависших косматых бровей, и адвокат заметил, что, несмотря на всё желание казаться спокойным, старик был взволнован.

– Ну, – произнёс он, – вы вернулись, Гавишем? Что скажете нового?

– Лорд Фаунтлерой и его мать в маленькой усадьбе, – сказал Гавишем. – Они прекрасно перенесли путешествие и совершенно здоровы.

С губ графа сорвалось довольно нетерпеливое восклицание, и он беспокойно задвигал рукой.

– Очень рад, – резко заметил он. – До сих пор всё хорошо. Сядьте, пожалуйста, выпейте рюмку вина. Что ещё?

– Лорд сегодня проведёт ночь с матерью. Завтра я привезу его в замок.

Граф опирался локтем о кресло, он поднял руку и прикрыл ею глаза.

– Что дальше? – спросил он. – Вы помните, я сказал вам, чтобы вы не писали мне о нём, и я ничего не знаю. Что это за мальчик? До матери мне нет дела. Но скажите: какой он мальчик?

Гавишем отпил портвейна из рюмки и несколько мгновений сидел, не выпуская её из руки.

– Очень трудно судить о характере семилетнего ребёнка, – осторожно заметил он.

Граф быстро поднял голову и сказал резко:

– Он глуп? Неуклюж? В нём сказывается американская кровь?

– Мне кажется, американская кровь не повредила ему, – сухо и по обыкновению спокойно ответил адвокат. – Я имею слабое понятие о детях, но нахожу, что он красивый мальчик. – Гавишем всегда говорил спокойно, без эмоций. Но теперь он постарался придать своему голосу ещё большую бесстрастность, чем обыкновенно, решив, что лучше предоставить графу самому судить о Цедрике и совсем не подготовлять его к встрече с внуком.

– Он здоровый рослый мальчик? – спросил старый лорд.

– Да, кажется здоровым и очень большим, – ответил адвокат.

– У него прямые ноги и он не безобразен? – спросил граф.

На тонких губах Гавишема появилась еле заметная улыбка. Он мысленно увидел ту картину, которой любовался в Коурт-Лодже: красивый, грациозный ребёнок на тигровой шкуре, блестящие спутанные волосы, весёлое розовое личико.

– Мне кажется, он очень красивый мальчик, – повторил адвокат, – но я плохой судья. Только он мало походит на английских детей, мой лорд.

– Я так и знал, – насмешливо фыркнув, заметил граф и сморщился от приступа подагры. – Эти американские мальчишки беззастенчивые буяны, я уже слышал об этом.

– Ну, маленький лорд не совсем таков, – сказал Гавишем. – Мне трудно объяснить вам всё. Он больше общался со взрослыми, чем с детьми, и, мне кажется, отличается от английских детей, главное, тем, что в нём проглядывает смесь зрелого ума с ребячеством.

– Это американская беззастенчивость, – повторил граф. – Я и раньше часто слышал о ней. Американцы называют это ранним развитием, свободой. А в сущности, у американских ребят противные, беззастенчивые, дерзкие манеры, вот и всё.

Гавишем выпил ещё вина. Он редко спорил со старым лордом и никогда не противоречил ему, когда нога графа воспалялась от подагры. В такие дни лучше бывало не раздражать старика. Итак, наступило несколько минут молчания. Первым заговорил Гавишем.

– У меня есть к вам поручение от миссис Эрроль, – заметил он.

– Мне не нужно её поручений, – проворчал граф. – Чем меньше я услышу о ней, тем лучше.

– Это важное поручение, – объяснил адвокат. – Она не хочет брать денег, которые вы желали ежемесячно выдавать ей.

Граф заметно вздрогнул.

– Что такое? – вскрикнул он. – Что такое?

Мистер Гавишем повторил:

– Она говорит, что ей эти деньги не необходимы и что между вами и ею не существует дружеских отношений.

– Дружеских! – с бешенством крикнул граф. – Могу сказать, что они недружеские. Мне даже противно думать о ней. Корыстолюбивая американка с крикливым голосом. Я не желаю её видеть.

– Смею заметить, мой лорд, – сказал Гавишем, – что вряд ли её можно назвать корыстолюбивой. Она ничего не просит и не желает получать денег, которые вы предлагаете ей.

– Всё это для вида, – насмешливо заметил граф. – Она хочет заставить меня принять её. Она воображает, что восхитит меня своим умом. И мне всё это противно. Это американская дерзость! Я не желаю, чтобы она жила как нищая у ворот моего парка. Она – мать лорда, а потому должна жить прилично и будет жить так, как я захочу. Я ей дам денег, хочет она этого или нет.

– Она не станет тратить их, – сказал Гавишем.

– Мне всё равно, будет она их тратить или нет, – прокричал граф. – Я прикажу отсылать их ей. Пусть она не имеет права говорить, что ей приходится жить как нищей, потому что я ничего не сделал для неё. Она желает внушить мальчику дурное мнение обо мне. Она, конечно, уже насказала ему нехороших вещей о его дедушке!

– Нет, – возразил Гавишем. – У меня есть другое поручение от неё, которое докажет вам, что она не сделала ничего подобного.

– Я не хочу ничего слушать, – сказал граф, задыхаясь от злобы, волнения и подагры.

Но Гавишем всё-таки сказал:

– Она просит вас устроить так, чтобы лорду Фаунтлерою не говорили о вашем желании разъединить его с матерью из-за ненависти к ней. Мальчик очень привязан к миссис Эрроль, и она убеждена, что в этом случае между вами и внуком образуется преграда. По её словам, он не поймёт ваших побуждений, пожалуй, станет бояться вас или, по крайней мере, чувствовать к вам меньше любви. Она сказала маленькому лорду, что он не поймёт, почему им нельзя жить вместе, так как он ещё мал, но что он узнает обо всём, когда станет старше. Она не хочет, чтобы какая-нибудь тень омрачала его первое свидание с вами.

Граф тяжело опустился на спинку кресла, его впалые, суровые, старые глаза загорелись под нависшими бровями.

– Что это? – всё ещё задыхаясь, проговорил он. – Что это? Неужели вы хотите сказать, что она до сих пор ничего не говорила ему?

– Ни слова, мой лорд, – спокойно ответил адвокат. – В этом могу уверить вас. Мальчик готов считать вас самым любезным и любящим дедушкой на свете. Ему не сказали решительно ничего, что могло бы внушить ему малейшее сомнение в вашем совершенстве. И так как я во время моего пребывания в Нью-Йорке исполнял в точности все ваши приказания, он, конечно, считает вас образцом великодушия и щедрости.

– Считает, а? – спросил граф.

– Даю вам честное слово, – продолжал адвокат, – что впечатление, которое вы произведёте на лорда Фаунтлероя, зависит только от вас. И позвольте мне дать вам совет: будет лучше, если вы не скажете о его матери ничего дурного.

– Пф, пф! Мальчишке всего семь лет, – проговорил граф.

– Он прожил эти семь лет близ матери, – ответил Гавишем, – и горячо любит её.

Было уже не рано, когда карета, в которой сидели маленький лорд и мистер Гавишем, покатилась по длинной аллее, подходившей к замку.

Граф приказал привезти Цедрика к обеду и, по какой-то только ему известной причине, впустить мальчика без провожатых в комнату, в которой он хотел встретить его. Пока экипаж ехал по аллее, лорд Фаунтлерой сидел, удобно прислонившись к мягким подушкам, и с любопытством смотрел вперёд. Его интересовало всё, что он видел: экипаж, запряжённый красивыми большими лошадьми в блестящей сбруе, кучер и лакей в нарядных ливреях, а больше всего графские короны на дверцах кареты. Он завязал знакомство с лакеем, чтобы спросить, что они означают.

Когда экипаж въехал в большие ворота парка, он выглянул из окна, чтобы хорошенько рассмотреть каменных львов, украшавших этот въезд. Ворота открыла приветливая женщина с розовыми щеками, которая вышла из хорошенького домика, заплетённого плющом. Из дверей домика выбежали двое детей. Они остановились и, широко раскрыв глаза, стали смотреть на мальчика в карете, который тоже посмотрел на них. Привратница улыбнулась и поклонилась ему, по её знаку дети тоже отвесили поклоны.

– Разве она меня знает? – спросил маленький лорд. – Я думаю, ей кажется, что она меня знает.

Сняв свою чёрную бархатную шапочку, он поклонился привратнице и спросил:

– Как вы поживаете? Здравствуйте!

Ему показалось, что женщине это было приятно. Улыбка на её лице стала ещё шире, и синие глаза блеснули добротой.

– Благослови вас Бог, ваша милость, – сказала она. – Да благословит Бог ваше хорошенькое личико, желаю вам удачи и счастья. Добро пожаловать!

Когда карета проезжала мимо неё, маленький лорд опять помахал ей шапочкой и кивнул головой.

– Мне эта женщина нравится, – сказал он. – Мне кажется, она любит маленьких мальчиков. Хорошо было бы приходить сюда играть с её детьми. Только не знаю, достаточно ли у неё сыновей, чтобы составить отряд?

Мистер Гавишем не сказал Цедди, что вряд ли ему позволят играть с детьми привратницы. Адвокат решил, что мальчик ещё успеет узнать об этом.

Карета ехала всё дальше и дальше под большими прекрасными деревьями, которые протягивали над аллеей свои толстые колеблющиеся ветки, образуя как бы зелёный свод. Цедрик никогда не видывал таких деревьев: они были так величавы, так толсты, и ветви так низко начинались на их громадных стволах! Он ещё не знал, что Доринкоурт принадлежал к числу самых великолепных имений в Англии, что парк замка был просторнее и красивее большинства других, что почти нигде не встречалось таких деревьев и таких аллей. Он понимал только, что всё это очень красиво. Ему нравились развесистые буки, сквозь листву которых пробивались вечерние лучи, точно золотистые копья. Ему нравилась полная тишина, царившая повсюду. Он испытывал необыкновенное удовольствие при виде чудных картин, мелькавших между ветвями, и любовался лугами с рассеянными по ним деревьями, из которых некоторые стояли одиноко, а некоторые – группами. Время от времени карета проезжала мимо высоких скученных ёлок или мимо полян, сплошь усеянных голубоватыми колокольчиками, которые покачивались под лёгким ветерком. Несколько раз Цедди с наслаждением заливался смехом, заметив, как маленький кролик выскакивал из зелени и так быстро нёсся прочь, что мелькал только его белый хвостик. Когда же выводок куропаток, шумя крыльями, поднялся с земли, он громко вскрикнул и захлопал в ладоши.

– Что за чудное место, правда? – сказал он мистеру Гавишему. – Я никогда не видал такого сада. Он даже лучше Центрального парка.

Его удивило, как долго они едут.

– Далеко ли от ворот до входной двери замка? – спросил он наконец.

– Три-четыре мили, – ответил адвокат.

– Можно сказать, что граф живёт далеко от своей ограды, – заметил маленький лорд.

Он ежеминутно видел что-нибудь новое, и всё удивляло его. Вдруг Цедрик заметил оленей; одни лежали в траве, другие стояли, с испугом повернув свои рогатые головки к карете; он пришёл в восторг.

– Здесь был цирк? – вскрикнул мальчик. – Или они всегда живут тут? Чьи они?

– Они живут здесь, – сказал мистер Гавишем. – Они принадлежат графу, вашему дедушке.

Довольно скоро после этого показался замок. Важный, красивый серый дом поднимался посреди зелени. Его многочисленные окна горели в последних ослепительных лучах солнца; почти все стены здания были увиты плющом; широкое пространство перед домом изрезывали террасы с лужками и клумбами, полными разнообразных великолепных цветов.

– Я никогда не видал такого красивого места, – сказал Цедрик, и его круглое личико покраснело от удовольствия. – Оно напоминает мне королевский дворец, который был у меня на картинке в сказке.

Большая входная дверь отворилась, и Цедрик увидел множество слуг, стоявших в два ряда; все они смотрели на него. Он мысленно спросил себя, зачем они собрались, и ему очень понравились их ливреи. Цедди не знал, что слуги выстроились в честь мальчика, которому со временем должно было принадлежать всё: великолепный замок, похожий на сказочный королевский дворец, чудный парк, большие старые деревья, лужки с ёлками, колокольчики, в которых прятались зайцы и кролики, и поляны со стройными большеглазыми оленями, лежавшими в густой траве. Только две недели тому назад Цедди сидел с мистером Гоббсом посреди картофеля и персиков, свесив ножки с высокого стула, и теперь мальчику было трудно понять, что всё это великолепие имеет отношение к нему.

Впереди других служанок и слуг стояла старая женщина в роскошном гладком чёрном шёлковом платье и в белом чепце, который прикрывал её седые волосы. Когда маленький лорд вошёл в приёмную, он очутился ближе к ней, чем к другим, и по её взгляду понял, что она хочет заговорить с ним. Мистер Гавишем, державший его за руку, на мгновение остановился.

– Это лорд Фаунтлерой, миссис Меллон, – сказал он. – Лорд Фаунтлерой, это миссис Меллон, домоправительница.

Глаза Цедрика блеснули, он протянул ей руку.

– Это вы прислали кошку? – спросил он. – Я очень благодарен вам, сударыня.

На красивом старом лице миссис Меллон появилось такое же выражение удовольствия, какое Цедрик видел в глазах привратницы.

– Я повсюду узнала бы его милость лорда, – сказала она Гавишему. – У него лицо и манеры капитана. Сегодня великий день, сэр.

Цедрик не понял, почему этот день великий. Он с удивлением посмотрел на миссис Меллон, и ему показалось, что в её глазах стоят слёзы, а между тем было ясно, что она не чувствует себя несчастной. Она улыбнулась ему.

– У кошки остались здесь два прелестных котёнка. Их пришлют в детскую вашей милости.

Мистер Гавишем сказал ей шёпотом несколько слов.

– В библиотеке, сэр, – ответила миссис Меллон. – Его милость должен войти один.

Через несколько минут высокий ливрейный лакей, который довёл Цедрика до двери в библиотеку, доложил торжественным тоном:

– Лорд Фаунтлерой, мой лорд.

Он был только лакеем, но всё же чувствовал торжественность минуты: ведь наследник приехал в замок к старому графу, чтобы со временем получить его титул и занять его место.

Цедрик переступил порог. Он вошёл в очень большую и нарядную комнату с тяжёлой резной мебелью, с книжными шкафами и полками; всё убранство было так тёмно, на окнах висели такие тяжёлые драпировки, гранёные стекла сидели в таких глубоких нишах и от одного конца библиотеки до другого было так далеко, что при свете заходящего солнца она показалась ему суровой и мрачной. В первое мгновение Цедрик подумал, что он совсем один, но вскоре увидел подле большого топившегося камина кресло, а в нём – фигуру человека, который не сразу повернулся к нему.

Однако одно существо тотчас же заметило мальчика. Возле кресла на полу лежала огромная меделянская собака, почти такая же большая, как лев. Она медленно и величаво поднялась и подошла к маленькому Цедди.[5]

Человек, сидевший в кресле, сказал:

– Доугаль, назад!

Но в сердце маленького лорда Фаунтлероя было так же мало страха, как и злости; всю жизнь он был храбрым мальчиком. Самым естественным образом он положил руку на ошейник большой собаки, и они вместе пошли вперёд. Доугаль шёл и, фыркая, обнюхивал своего нового знакомого.

– ЭТО ЛОРД ФАУНТЛЕРОЙ, МИССИС МЕЛЛОН, – СКАЗАЛ ОН

Тогда граф поднял глаза. Цедрик увидел высокого старика с густыми белыми волосами и бровями; его нос, походивший на орлиный клюв, сидел между впалыми сердитыми глазами. Граф же увидел грациозную детскую фигурку в чёрном бархатном костюме с кружевным воротником, прелестные локоны, окружавшие смелое личико, и глаза, которые встретили его взгляд невинным приветливым взглядом. Если замок походил на дворец из волшебной сказки, то сам маленький лорд Фаунтлерой казался волшебным принцем, хотя он этого и не подозревал, и был образчиком довольно здорового, крепкого маленького волшебника. В гордом сердце старого графа внезапно шевельнулось чувство торжества и радости, когда он увидел, каким сильным и красивым мальчиком оказался его внук, как прямо и смело смотрел он, положив руку на шею большой собаки. Угрюмому старику понравилось, что в ребёнке не было ни проблеска застенчивости или страха, что он ничуть не испугался ни громадной собаки, ни его самого.

Цедрик смотрел на него совершенно так же, как на привратницу подле ворот замка или на экономку. Он близко подошёл к нему и спросил:

– Это вы – граф? Я ваш внук, знаете, тот самый, которого привёз мистер Гавишем. Я – лорд Фаунтлерой. – Он протянул ручку, думая, что этого требует вежливость, когда здороваешься даже с графами. – Я надеюсь, вы здоровы, – продолжал он самым дружелюбным тоном. – Я очень рад видеть вас.

Граф пожал маленькую руку, и его глаза странно заблестели; он с первой минуты так удивился, что безмолвно смотрел на живописную маленькую фигурку из-под своих косматых бровей, оглядывая её с головы до ног.

– Ты рад меня видеть, да? – спросил он.

– Да, – ответил лорд Фаунтлерой, – очень.

Подле кресла стоял стул, и Цедди уселся на него. Это был стул с большой спинкой и довольно высокий. Ножки ребёнка не доходили до пола, но, по-видимому, ему было вполне удобно и ловко, и он внимательно, но вместе с тем скромно посматривал на своего важного родственника.

– Я не знал, какой вы, – заметил он. – На пароходе, лёжа в койке, я всё раздумывал, походите ли вы на моего отца.

– Похожу? – спросил граф.

– Видите ли, – ответил Цедрик, – когда он умер, я был ещё очень мал и, вероятно, плохо помню его наружность, но, право, мне кажется, что вы не похожи на него.

– Тебе это неприятно? – подсказал дед.

– О нет, – вежливо ответил Цедрик. – Конечно, каждому хочется видеть человека, похожего на его отца, но ему понравится наружность деда, хотя бы он и не походил на его отца. Ведь вы сами знаете, как всегда восхищаешься родственниками.

Граф откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на мальчика. Нельзя сказать, чтобы старый лорд очень восхищался своими родными. Почти всё свободное время он употреблял на ссоры с ними, выгонял их из дома, придумывал для них самые обидные прозвища, и они всей душой ненавидели его.

– Всякий мальчик любит своего деда, – продолжал лорд Фаунтлерой, – особенно деда такого доброго, как вы.

В глазах старого графа опять блеснул странный луч.

– О, – сказал он, – разве я был добр к тебе?

– Да, – весело ответил маленький лорд. – Я вечно буду благодарен вам за Бриджет, лоточницу и Дика.

– Бриджет? – вскрикнул граф. – Дик? Лоточница?

– Вы дали для них деньги, – объяснил Цедрик, – деньги, которые попросили мистера Гавишема подарить мне, если мне понадобятся они.

– Ага, – произнёс старый лорд. – Понимаю, понимаю! Ты говоришь о деньгах, которые мог истратить как тебе угодно. Что же ты купил себе на них? Мне хотелось бы послушать об этом.

Он сдвинул косматые брови и пристально посмотрел на мальчика. Ему было очень любопытно узнать, какие удовольствия доставил себе его внук.

– О, – сказал лорд Фаунтлерой, – может быть, вы не знаете ничего о Дике, лоточнице и Бриджет? Ведь я забыл, что вы живёте так далеко от них. Они были моими близкими друзьями, и, видите ли, у Микэля сделалась лихорадка.

– Кто этот Микэль? – спросил граф.

– Микэль – муж Бриджет, и у них были большие неприятности. Вы знаете, как приходится плохо человеку, когда он болен, не может работать и ему нужно содержать двенадцать детей? Бриджет приходила к нам в дом и часто плакала. И вот в тот самый вечер, когда у нас был мистер Гавишем, она сидела на кухне и плакала, потому что им почти что нечего было есть и они не могли заплатить за квартиру. Я пошёл поговорить с ней. Тогда мистер Гавишем послал за мной и сказал, что вы ему дали денег для меня. А я опять побежал как можно скорее на кухню и отдал деньги Бриджет. И всё устроилось, и Бриджет едва могла поверить своим глазам. Вот почему я так благодарен вам.

– А! – сказал граф своим низким голосом. – Это одно из удовольствий, которые ты доставил себе? Да? Что ты сделал ещё?

Доугаль, который уже давно подошёл к Цедрику и сидел подле него, несколько раз поворачивался и смотрел на мальчика, точно интересуясь разговором. Доугаль был важный пёс; казалось, он считал себя таким большим, что на всё в жизни смотрел серьёзно. Старый граф, хорошо знавший собаку, внимательно присматривался к ней. Доугаль обыкновенно не скоро знакомился, и граф удивлялся тому, как спокойно сидел этот громадный пёс, чувствуя прикосновение детской руки. Как раз в эту минуту меделян ещё раз внимательно и важно осмотрел маленького лорда и положил свою громадную львиную голову на его обтянутое бархатом колено. Маленькая ручка продолжала поглаживать нового друга.

– Вот ещё Дик, – сказал Цедрик. – Дик понравился бы вам, он такой настоящий. – Мальчик употребил американское словечко, которого граф не знал.

– Что это значит? – спросил он.

Лорд Фаунтлерой задумался. Он не мог хорошенько объяснить, что это значит. Он употребил слово «настоящий» в смысле похвалы и ещё потому, что Дик любил так говорить.

– Мне кажется, это значит, что он никого не обманет, – ответил Цедрик наконец, – или не прибьёт мальчика меньше себя ростом, а также что он чистит сапоги и чернит их так, что они блестят, как стекло. Он чистильщик сапог.

– И он один из твоих знакомых? – спросил граф.

– Он мой старинный друг, – ответил мальчик. – Не такой старинный, как мистер Гоббс, но тоже очень старый. Он подарил мне одну вещь как раз перед отходом парохода.

Цедрик засунул руку в карман, вынул оттуда аккуратно сложенный красный лоскут и с нежной гордостью развернул его. Граф увидел шёлковый красный платок с большими лиловыми подковами и лошадиными головками.

– Вот что он мне подарил, – сказал маленький лорд. – Я храню платок; его можно носить на шее или просто так, в кармане. Он купил его на первые деньги, которые заработал после того, как я выкупил его от Джека и принёс ему новые щётки. Платок этот – подарок на память. На часах мистера Гоббса я сделал надпись: «Когда вы взглянете на них, то вспомните обо мне». Когда же я смотрю на платок, то всегда вспоминаю Дика.

Трудно описать чувства его сиятельства графа Доринкоурта. Старого лорда нелегко было изумить, так как он видел на свете многое. Но перед ним очутилось до того необыкновенное существо, что он чуть не задохнулся от неожиданности. Он никогда не любил детей. Его так занимали собственные удовольствия, что у него не хватало времени любить их.

Когда его сыновья были маленькими, он обращал на них мало внимания, хотя и считал отца Цедрика очень красивым и сильным мальчиком. Себялюбивый граф не умел наслаждаться отсутствием себялюбия в других. Он не знал, как может быть нежен, привязан и верен добрый маленький ребёнок, какие хорошие чувства бывают у него. Он всегда считал всякого не воспитанного в строгости мальчика неприятным, себялюбивым, жадным и шумным зверьком. Его собственные сыновья раздражали и сердили своих учителей и воспитателей. И ему казалось, что он не слышал жалоб на младшего только потому, что этого мальчика мало кто замечал.

Ему и в голову не приходило, что он может полюбить внука. Он послал за Цедриком только из гордости. Раз мальчику предстояло со временем занять его место, он не хотел, чтобы владельцем его имений и замков сделался смешной, невоспитанный человек. Он был убеждён, что Цедрик, живя в Америке, станет неотёсанным, смешным существом, похожим на обезьяну.

У него не было расположения к мальчику, он надеялся только, что его внук окажется не особенно некрасивым и не слишком глупым. Старшие сыновья доставили ему столько неприятностей. И он так сердился на капитана Эрроля за его брак с американкой, что не ждал и от внука ничего хорошего.

Когда лакей доложил о лорде Фаунтлерое, граф почти со страхом взглянул на него. Именно из-за этого чувства боязни он приказал прислать к нему мальчика одного. Из гордости он не хотел, чтобы другие видели его разочарование. Поэтому его упрямое старое сердце сильно забилось, когда Цедди подошёл к нему лёгкой походкой, бесстрашно положив руку на шею громадной собаки. Даже в лучшие минуты граф никогда не надеялся, что его внук окажется таким привлекательным. Он не предполагал, чтобы у американки, которую он ненавидел, мог быть красивый бесстрашный сынок.

Потом они начали разговаривать, и граф удивлялся всё больше и больше. Все боялись его, и он думал, что внук тоже почувствует себя с ним неловко, но Цедрик не боялся графа. Он не был неприятно развязен, а просто доверчиво и дружески разговаривал со стариком, вовсе не стесняясь его. Граф ясно видел, что маленький мальчик принимает его за друга, говорит с ним доверчиво и вполне откровенно.

Когда маленький гость уселся на высокий стул и заговорил так мило и просто, лорду стало ясно, что Цедди не сомневается в любви деда, что ему никогда и в голову не приходило опасаться неласкового обращения со стороны этого высокого старика с суровым лицом. Он по-своему, по-детски, хотел понравиться деду и занять его.

И старого, сурового, жестокого и корыстолюбивого человека тронула доверчивость ласкового ребёнка. Ему было приятно встретить хоть одно существо, которое не сторонилось его, не видело дурных, недобрых сторон его характера, смотрело на него ясным, наивным взглядом, хотя бы этим существом и оказался мальчик в чёрном бархатном костюме.

Итак, старик откинулся на спинку кресла и позволил своему маленькому гостю рассказывать о себе. Слушая, он смотрел на него, и его глаза светились. Лорд Фаунтлерой охотно отвечал на все вопросы деда и болтал спокойно. Он рассказал ему о Дике и Джеке, о лоточнице и мистере Гоббсе. Он описал республиканские митинги, их великолепие, знамёна, транспаранты, факелы и ракеты. В разговоре он коснулся праздника Четвёртого июля, революции и только начал говорить с большим увлечением, как вдруг о чём-то вспомнил – и внезапно остановился.

– В чём дело? – спросил дедушка. – Почему ты не продолжаешь?

Маленький лорд беспокойно задвигался на стуле. Граф ясно увидел, что мальчика смутила какая-то неожиданная мысль.

– Я подумал, может быть, вам неприятно всё, что я говорю? – ответил он. – Может быть, кто-нибудь из ваших участвовал в войне? Я забыл, что вы англичанин.

– Можешь продолжать, – сказал лорд. – Никто из моих близких не участвовал в войне. Но ведь ты тоже англичанин.

– О нет, – быстро возразил Цедрик, – я американец.

– Ты англичанин, – угрюмо повторил граф. – Твой отец был англичанином.

Его забавлял этот спор, но Цедрику было не до смеха. Он почувствовал, что вспыхнул до корней волос.

– Я родился в Америке, – сказал он, – а если человек родился в Америке, он американец. Извините, – серьёзно и деликатно прибавил он. – Извините, что я противоречу вам, но мистер Гоббс говорит, что, если бы началась новая война, мне пришлось бы быть на стороне Америки.

Граф слегка засмеялся; это был угрюмый, короткий смех.

– И ты был бы на стороне Америки? Да? – спросил он.

Он ненавидел Америку и американцев, но ему было смешно видеть, как серьёзно и с каким увлечением говорит этот маленький патриот. В то же время он думал, что такой хороший американец мог со временем сделаться отличным англичанином.

Они не успели хорошенько поговорить о революции; к тому же маленький лорд чувствовал, что неловко возвращаться снова к этой теме. Подали обед.

Цедрик соскочил со стула и подошёл к своему важному деду. Он посмотрел на его распухшую от подагры ногу.

– Хотите, я помогу вам? – вежливо предложил он. – Вы знаете, вы могли бы опереться на меня. Как-то раз мистер Гоббс ушиб ногу. Картофельный бочонок свалился на неё, и тогда он опирался на мою руку.

Высокий лакей чуть было не улыбнулся, подвергнув себя опасности лишиться расположения графа и места. Это был аристократический слуга, который всегда жил в знатных домах и никогда не улыбался; он чувствовал, что унизил бы себя, что сделался бы самым обыкновенным лакеем, если бы позволил себе улыбнуться. Но тут это чуть было не случилось; однако он спасся от опасности, уставив глаза на очень безобразную картину, которая висела над самой головой графа.

Граф с головы до ног оглядел своего маленького смелого родственника.

– А ты думаешь, что ты мог бы поддержать меня? – спросил он.

– Думаю, что мог бы, – ответил Цедрик. – Я силён, и потом, мне уже семь лет. Вы могли бы одной рукой опираться на палку, а другой – на меня. Дик говорит, что для семилетнего мальчика у меня достаточно хорошие мускулы.

Он сжал кулак и, согнув руку в локте, придвинул его к плечу, чтобы граф увидел мышцы, которые так расхваливал Дик. В эту минуту лицо Цедди было таким серьёзным и важным, что слуге пришлось опять уставиться на картину.

– Хорошо, – сказал граф, – попробуй.

Цедрик подал ему палку и стал помогать подняться с места. Обыкновенно эту обязанность исполнял слуга, и старик жестоко бранил его, чувствуя сильную боль. Вообще граф не был вежливым человеком, и очень часто лакеи, подходя к нему, дрожали от страха всем телом под своими блестящими ливреями.

Но в этот вечер он не бранился, хотя его нога жестоко болела. Граф решился воспользоваться услугами внука. Он медленно поднялся и положил руку на маленькое плечико, мужественно подставленное ему. Маленький лорд осторожно шагнул вперёд, глядя вниз на больную ногу деда.

– Ничего, опирайтесь на меня, – сказал он ободряющим тоном. – Я пойду очень медленно.

Граф решился на опыт. Если бы его поддерживал слуга, он меньше опирался бы на палку, чем на его руку. Между тем опыт должен был состоять в том, чтобы мальчик почувствовал тяжесть его тела. Маленькому лорду было действительно тяжело, и через несколько шагов его личико страшно раскраснелось, а сердце забилось очень быстро, но он напряг все силы, помня о своих мышцах и о похвалах Дика.

– Не бойтесь, опирайтесь на меня, – задыхаясь, прошептал он. – Я доведу вас, если… если… это не очень далеко.

До столовой было недалеко, но Цедрику показалось, что они идут бесконечно долго. Рука на его плече делалась всё тяжелее с каждым шагом. Личико мальчика краснело всё сильнее, дыхание становилось короче, но он и не подумал отказаться вести старика. Цедди напрягал свои детские мышцы, высоко держал голову и старался ободрить сильно хромавшего графа.

– Вам очень больно становиться на эту ногу? – спросил он. – Вы не пробовали класть её в горячую воду с горчицей? Мистер Гоббс ставил ногу в такую ванну. Вот, говорят, арника также очень помогает.

За стариком и мальчиком медленно шагала большая собака, за ней шёл высокий лакей. Несколько раз он с очень странным выражением смотрел на маленькую фигурку мальчика, который собирал все свои силы и так охотно и кротко выносил тяжесть руки графа. На лице старого лорда тоже появилось непривычное выражение, когда он взглянул на раскрасневшиеся щёчки Цедрика.

Наконец они вошли в столовую, и Цедрик увидел, что она очень велика и нарядна. Слуга, стоявший за креслом во главе стола, во все глаза смотрел на них.

Они подошли к стулу. Рука отпустила плечо Цедди, и граф уселся.

Цедрик вынул платок Дика и вытер лоб.

– Какой жаркий вечер, правда? – заметил он. – Может быть, вам приятно, чтобы топился камин, так как… так как у вас болит нога, но мне немножко жарко.

Он так боялся обидеть своего старого деда, ему так не хотелось дать ему понять, что поддерживать огонь в камине летом вряд ли нужно.

– Я думаю, ты устал, – сказал граф.

– О нет, – ответил маленький лорд. – Мне не было трудно, мне просто стало немножко жарко. Ведь летом всем бывает жарко.

И он очень сильно потёр ярким платком свои влажные кудри. Его стул стоял в другом конце стола, как раз напротив места деда. Это было кресло с гербом, сделанное для взрослого человека, и всё, что до сих пор видел Цедди, – большие комнаты с высокими потолками, массивная мебель, рослый слуга, большая собака, сам граф, – всё-всё было так велико, что мальчик почувствовал себя совсем крошечным. Но это его не смущало. Он и прежде никогда не считал себя ни большим, ни важным и охотно мирился с тем, что подавляло его.

Может быть, ещё никогда он не казался таким маленьким, как сидя на высоком кресле в конце стола. Несмотря на своё одиночество, граф жил пышно. Он любил обеденный ритуал и всегда обедал очень церемонно. Цедрик смотрел на него через стол, заставленный блестящим великолепным хрусталём и фарфором; то и другое ослепляло его, не привычного к роскоши. Посторонний человек, заглянув в столовую, улыбнулся бы при виде странной картины: в роскошной комнате прислуживали молчаливые ливрейные лакеи; канделябры горели ярко; серебро и фарфор блестели; на одном конце стола сидел суровый граф, а семилетний мальчик помещался против него.

Обед был всегда очень важным делом для графа и не менее серьёзным делом для повара, в особенности если его сиятельство оставался недоволен или не чувствовал аппетита. Но в этот вечер аппетит графа, казалось, стал лучше обыкновенного, может быть потому, что ему было о чём подумать кроме вкуса кушаний и соусов. Внук заставлял его задумываться. Дед всё время смотрел на мальчика через стол, сам говорил мало, но расспрашивал его.

Граф никогда не думал, чтобы рассказы ребёнка могли занять его. Между тем лорд Фаунтлерой изумлял и вместе с тем забавлял его. Кроме того, он помнил, как сильно опиралась его тяжёлая рука на детское плечо, испытывая мужество и терпение ребёнка. Старику было приятно, что внук не стал жаловаться и, по-видимому, ни на минуту не пожелал отказаться от предложенной им деду услуги.

– Скажите, вы не всегда носите вашу графскую корону? – почтительно спросил маленький лорд.

– Нет, – с суровой усмешкой ответил граф, – она мне не идёт.

– А вот мистер Гоббс уверял, что вы всегда бываете в ней, – заметил Цедди. – Впрочем, подумав, он сказал, что вы, вероятно, её снимаете, когда хотите надеть шляпу.

– Да, – ответил граф, – время от времени я её снимаю.

В это время один из лакеев отвернулся и кашлянул в руку.

Цедрик первым окончил обедать. Откинувшись на спинку кресла, он осмотрел столовую и сказал:

– Вы должны гордиться вашим домом. Он так хорош и красив. Я никогда не видывал ничего лучше. Впрочем, конечно, мне только семь лет, и я видел немногое.

– И ты думаешь, я должен гордиться им? – спросил граф.

– Я думаю, каждый гордился бы им, – ответил маленький лорд. – Если бы это был мой дом, я бы им гордился. И здесь всё так красиво. Парк, деревья! Они так хороши, и их листья так шелестят!

Тут он замолчал на мгновение и пристально посмотрел через стол.

– Это очень большой дом для двух людей, правда? – сказал он.

– Он достаточно велик для двоих, – ответил граф. – Ты находишь, что он слишком велик?

Маленький лорд не сразу ответил.

– Я только подумал, – сказал он наконец, – что, если в нём поселятся двое людей, не дружных между собой, им будет скучно.

– А как ты думаешь, я буду хорошим товарищем? – спросил граф.

– Да, – ответил Цедрик, – думаю, да. Мы с мистером Гоббсом были очень дружны. После Дорогой он был моим лучшим другом.

Косматые нависшие брови графа быстро сдвинулись.

– Кто это – Дорогая?

– Моя мама, – сказал маленький лорд негромким спокойным голосом.

Может быть, он немножко устал, так как приближалось время, в которое он ложился спать. После волнений последних дней Цедди не мог не устать, а чувство усталости навеяло на него сознание одиночества. Вдобавок он вспомнил, что в этот вечер не заснёт дома и что на него не взглянут любящие глаза его лучшего друга.

Действительно, мальчик и его мать всегда были друзьями. Он невольно думал о ней, и чем больше думал, тем меньше хотелось ему разговаривать. К концу обеда граф заметил на его лице лёгкую тень грусти. Но Цедрик мужественно сдерживался. Когда они пошли обратно в библиотеку, высокий лакей шёл по одну сторону своего господина, но рука графа опять опиралась на плечо внука, хотя теперь уже не так сильно.

Слуга ушёл. Они остались одни. Цедрик сел на ковёр перед камином подле Доугаля. Несколько минут он молча поглаживал уши собаки и смотрел на огонь.

Граф наблюдал за ним. Задумчивые глаза мальчика пристально глядели в камин, и он раза два слегка вздохнул. Граф всё время молчал.

– Фаунтлерой, – сказал он наконец, – о чём ты думаешь?

Маленький лорд поднял глаза и мужественно постарался улыбнуться.

– Я думал о Дорогой, – сказал он. – И… и, кажется, мне лучше встать и походить взад и вперёд по комнате.

Он действительно поднялся, засунул руки в карманчики и стал прогуливаться из угла в угол. Его глаза ярко блестели, он сильно сжимал губы, но не опускал головы и ходил твёрдым шагом. Доугаль лениво задвигался, посмотрел на него, потом встал и подошёл к ребёнку. Фаунтлерой вынул одну руку из кармана и положил её на голову собаки.

– Доугаль – славная собака, – сказал он. – Он мой друг. Он знает, что я чувствую.

– А что ты чувствуешь? – спросил граф.

Ему было не по себе при виде того, как маленький человек боролся с нахлынувшей на него тоской, но графу нравилось, что он старался твёрдо выносить печаль.

– Поди сюда, – сказал старик.

Фаунтлерой подошёл к деду.

– Я никогда ещё не уезжал из дома, – сказал мальчик. – Странно чувствуешь себя, когда приходится всю ночь провести в чужом замке вместо собственного дома. Но Дорогая не очень далеко от меня. Она сказала, чтобы я помнил это, и… и ведь мне уже семь лет… и я могу смотреть на её карточку.

Он опустил руку в карман и вынул маленький, обтянутый лиловым бархатом футляр.

– Вот футляр, – сказал мальчик. – Видите, нужно нажать пружину, тогда он открывается; карточка внутри.

Он совсем близко подошёл к большому креслу и прислонился к его ручке, а также к руке старика так доверчиво, точно дети всегда опирались на неё.

– Вот она, – сказал он, когда футляр открылся. Он с улыбкой поднял глаза.

Граф сдвинул брови; ему не хотелось видеть портрета, но он невольно посмотрел на него. Из футляра глянуло красивое, молодое лицо, похожее на лицо мальчика, который стоял подле его кресла.

– Тебе кажется, что ты очень её любишь? – спросил он.

– Да, – ответил маленький лорд кротко и вместе с тем твёрдо. – Да, я люблю её. Видите ли, мистер Гоббс был моим другом. Дик, Бриджет, Мэри и Микэль тоже мои друзья, но Дорогая самый мой близкий друг, и мы всегда всё говорим друг другу. Мой отец оставил её мне, чтобы я заботился о ней. Когда я вырасту, я буду работать и зарабатывать для неё деньги.

– А что ты думаешь делать? – спросил дед.

Маленький лорд соскользнул вниз на ковёр и уселся на нём, по-прежнему держа в руке открытый футляр. Несколько минут он, казалось, усиленно размышлял.

– Я думаю, что мог бы торговать вместе с мистером Гоббсом, – сказал он, – но мне хотелось бы стать президентом.

– Вместо этого мы пошлём тебя в палату лордов, – заметил дед.

– Хорошо, – ответил маленький лорд. – Если уж мне не удастся быть президентом и если это хорошее дело, мне всё равно. Торговать в бакалейной лавке иногда скучно.

Он долго сидел молча, пристально глядя в огонь, может быть, думая о том, кем он станет, когда вырастет.

Граф молчал. Он откинулся на спинку кресла и смотрел на мальчика. Множество странных, совершенно новых мыслей приходило в голову старого лорда. Доугаль растянулся и заснул, положив голову на громадные лапы.

Приблизительно через полчаса в библиотеку ввели Гавишема. Когда он вошёл, в большой комнате было тихо. Граф всё ещё сидел, прислонившись к спинке кресла. Завидев адвоката, он шевельнулся и осторожно поднял руку, точно останавливая его; по-видимому, он против воли сделал это движение. Расположившись на ковре подле большой собаки, лорд Фаунтлерой безмятежно спал, положив свою курчавую голову на руку.

На следующее утро маленький лорд (он не проснулся, когда его накануне отнесли в детскую) прежде всего услышал потрескивание дров в камине и шёпот двух голосов.

– Смотрите, Доусон, ничего не говорите ему, – сказал кто-то. – Он не знает, почему она не будет жить с ним в одном доме, и от него хотят скрыть это.

– Уж если его сиятельство приказал, – ответил другой голос, – придётся молчать. Но, простите меня, сударыня, я скажу по совести (а по совести может говорить всякий – и служанки, и не служанки), что жестоко было разлучить бедную прелестную женщину с её ребёнком. Какой он хорошенький, настоящий маленький лорд! Вчера вечером Джемс и Томас оба сказали, что они никогда не видывали мальчика с такими вежливыми манерами, такого участливого. По их словам, он, сидя за столом, разговаривал с графом, точно это был его лучший друг с ангельским характером, а не его сиятельство лорд, от криков которого подчас кровь стынет в жилах. И какой хорошенький! Вчера вечером меня и Джемса позвали в библиотеку и приказали отнести его в детскую. Право, я никогда не видывала ничего лучше этого мальчика с его невинным румяным личиком. Головкой он опирался на плечо Джемса, и его вьющиеся блестящие волосики так и рассыпались. Право, более милой, привлекательной картины вы никогда бы не увидели. И мне кажется, его сиятельство лорд заметил это, он посмотрел на мальчика и сказал Джемсу: «Смотрите не разбудите его».

Цедрик задвигался на подушке, повернулся и открыл глаза.

В детской, обтянутой светлым цветастым ситцем, всё выглядело весело и светло. В камине горел огонь. Сквозь увитое плющом окно в комнату вливался свет. К Цедди подошли миссис Меллон, домоправительница, и женщина средних лет с добрым спокойным лицом.

– Здравствуйте, мой лорд, – сказала миссис Меллон. – Хорошо ли вы спали?

Маленький лорд потёр глаза и улыбнулся:

– Здравствуйте! А я не знал, что лежу тут.

– Когда вы заснули, вас отнесли наверх, – продолжала домоправительница. – Это ваша спальня. А вот это Доусон, она будет ухаживать за вами.

Фаунтлерой сел в кроватке и протянул руку Доусон, как накануне графу.

– Как вы поживаете, милостивая государыня? – сказал он. – Я очень благодарен, что вы пришли позаботиться обо мне.

– Вы можете называть её просто Доусон, мой лорд, – с улыбкой сказала миссис Меллон. – Она привыкла к этому.

– Мисс Доусон или миссис Доусон? – спросил Цедрик.

– Просто Доусон, мой лорд, – сказала сиявшая Доусон. – Боже, благослови ваше доброе маленькое сердечко. Не называйте меня ни мисс, ни миссис. Не угодно ли вам теперь встать и позволить Доусон одеть вас, а потом принести вам ваш завтрак?

– Благодарю вас. Я много лет тому назад выучился одеваться сам, – ответил Фаунтлерой. – Меня выучила Дорогая. Дорогая – это моя мама. У нас была только Мэри, и она делала всё-всё: шила, стирала, словом, всё; поэтому, конечно, не следовало ещё больше беспокоить её. Я могу тоже сам принять ванну, если вы будете так добры и дадите мне простыню.

Доусон и домоправительница переглянулись.

– Она сделает всё, что вы пожелаете, – сказала миссис Меллон.

– Уж конечно, – поддакнула своим добродушным голосом Доусон. – Если лорду угодно, пусть себе одевается сам. А я буду стоять подле него на всякий случай.

– Благодарю вас, – ответил Цедрик. – Знаете, иногда бывает так трудно сладить с пуговицами, и тогда приходится просить кого-нибудь помочь мне.

Цедди решил, что Доусон очень добра. И раньше, чем окончилось купание и одевание, они сделались задушевными друзьями. От няни Цедрик узнал многое. Например, что муж Доусон был солдатом и погиб во время битвы, что её сын, матрос, много лет странствовал и теперь опять отправился в далёкое плавание, что он видел пиратов, людоедов, китайцев и турок, что он привозил домой странные раковины и куски кораллов, которые Доусон предложила Цедди показать, так как многие из её сокровищ хранились у неё в сундуке. Всё это было очень интересно. Узнал он также, что Доусон всю жизнь смотрела за маленькими детьми, что теперь она приехала из большого имения в другой части Англии, где ей приходилось смотреть за хорошенькой маленькой девочкой, которую звали леди Гвайнет Воунг.

– Она немножко родственница вашей милости, – заметила Доусон, – и, может быть, вы её увидите.

– Вы думаете, увижу? – спросил Фаунтлерой. – Мне это было бы приятно. Я никогда не играл с девочками, но люблю смотреть, как они играют.

Он прошёл в соседнюю комнату и удивился, увидев, как она велика, и узнав, что дальше есть ещё комната, которая, по словам Доусон, тоже принадлежала ему. В эту минуту он снова почувствовал себя очень-очень маленьким. Это было до того странное чувство, что, садясь за стол завтракать, Цедди сказал о нём Доусон.

– Как странно, что такой маленький мальчик, как я, – тревожно заметил он, – будет жить в таком большом дворце и что у него много больших комнат. Вы не находите, что это странно?

– О нет, – сказала Доусон. – Вы просто ещё не привыкли, вот и всё; но это скоро пройдёт, и вам здесь понравится. Знаете, это прекрасный замок.

– Да, он очень хорош, – со вздохом сказал Фаунтлерой. – Только мне всё это нравилось бы гораздо больше, если бы я не так тосковал по Дорогой. Я всегда завтракал с нею по утрам, клал сахар в её чашку, наливал сливки в её чай и подавал ей поджаренный хлеб. Это было так приятно и весело.

– Ну, – успокоительно сказала Доусон, – вы будете видаться с ней каждый день; и подумайте, как много нужно будет вам сказать ей. Погодите немножко; походите, посмотрите на всё, что тут есть: на собак, на конюшню и на лошадей, которые стоят в ней. Я знаю, одна из них вам наверно понравится.

– Да! – вскрикнул Фаунтлерой. – Я очень люблю лошадей. Мне нравился Джим. Так звали лошадь, которая возила фургон мистера Гоббса. Джим – красивая лошадь, когда он не грязный.

– Посмотрите, – сказала Доусон, – здешнюю конюшню. Ах, боже мой, вы даже не заглянули в соседнюю комнату!

– А что там такое? – спросил Цедрик.

– Прежде окончите завтрак, потом увидите, – заметила Доусон.

Понятно, в Цедрике заговорило любопытство, и он стал усердно завтракать. Ему казалось, что в соседней комнате окажется что-нибудь интересное: Доусон говорила с таким многозначительным, таинственным видом!

– Теперь, – сказал он через несколько минут, соскальзывая со стула, – с меня довольно. Могу я пойти и посмотреть?

Доусон кивнула головой и посторонилась, её лицо стало ещё таинственнее и многозначительнее.

Когда она открыла дверь, Цедди остановился на пороге и с удивлением огляделся кругом. Он ничего не сказал, только засунул руки в карманчики и покраснел до корней волос.

Он вспыхнул от волнения и удивления. Действительно, соседняя комната могла поразить всякого ребёнка.

Она была велика и показалась Цедрику ещё лучше остальных, только в другом роде. В ней стояла не такая старинная и тяжёлая мебель, как в библиотеке и залах внизу. Драпировка, ковры и стены были светлее. Цедди увидел шкафы с книжками и столы с различными игрушками и играми. Те и другие были так же хороши, как те чудные вещи, которыми он, бывало, любовался сквозь окна магазинов в Нью-Йорке.

– Можно сказать, что это комната какого-то счастливца-мальчика, – немного задыхаясь, заметил он. – Чьи это вещи?

– Пойдите и осмотрите их, – сказала Доусон. – Всё это ваше.

– Моё! – закричал он. – Моё! Почему моё? Кто подарил мне всё это? – Он бросился вперёд с весёлым криком. Право, всё это было так хорошо, что Цедди с трудом верил своим глазам. – Это дедушка, – сказал он, и его глаза загорелись, как звёзды. – Уж я знаю, что это дедушка.

– Да, игры, игрушки и книги подарил вам его сиятельство, – сказала Доусон. – И если вы не станете скучать, а будете наслаждаться и веселиться целый день, он даст вам всё, чего вы пожелаете.

Прошло необыкновенно интересное утро. Цедди нужно было посмотреть столько разных вещей, сделать столько открытий. Каждая новинка так поглощала его, что он едва мог оторваться от неё и перейти к другой. И ему казалось странным, что всё это приготовили только для него, что ещё раньше, когда он только готовился в Америке к отплытию, из Лондона приехали люди, принялись подготавливать его комнаты и привезли для него книги и игрушки, которые должны были заинтересовать его.

– Ну знаете ли вы другого мальчика, – спросил он Доусон, – у которого был бы такой добрый дедушка?

На мгновение на лице Доусон появилась неуверенность. Она была не особенно высокого мнения о его сиятельстве старом графе. В доме графа няня провела немного дней, но уже слышала от других слуг о капризах старика.

– Право, из всех злых, резких, капризных стариков, у которых мне приходилось служить, он самый злой, самый нестерпимый, – сказал ей высокий лакей.

Тот же самый лакей (его звали Томас) повторил в людской разговор графа и мистера Гавишема перед отплытием адвоката в Америку.

– Пусть он делает всё, что хочет. Поставьте в его комнату множество игрушек, – сказал старый граф. – Дайте ему всё, что может его занять и позабавить. Тогда, поверьте мне, он очень скоро позабудет о матери. Занимайте его, наполняйте его ум новыми мыслями, и нам не придётся беспокоиться. Все маленькие мальчики на один лад.

Графу очень хотелось, чтобы Цедди забыл миссис Эрроль, а потому ему не могло понравиться, что у мальчика сказывался настойчивый характер. Граф плохо спал ночь и всё утро просидел один у себя в комнате, но в двенадцать часов, после второго завтрака, послал за внуком.

Цедрик сейчас же пошёл на зов. Весело подпрыгивая, побежал он вниз с широкой лестницы, и граф вскоре услышал его быстрые шаги в приёмной. Наконец дверь распахнулась, и в комнату вошёл Цедди с красными щеками и сияющими глазами.

– Я всё ждал, что вы пришлёте за мной, – сказал он. – Я уже давным-давно готов. Я так благодарен вам за прелестные вещи! Так благодарен вам! Я всё утро играл с игрушками.

– А! – произнёс граф. – Они нравятся тебе?

– Очень, очень, очень! Не могу сказать, до чего нравятся, – проговорил Фаунтлерой с личиком, сиявшим от восторга. – Одна игра – точно американский мяч, только надо играть на доске с чёрными и белыми деревянными гвоздями. Я старался выучить Доусон, но сперва она не вполне понимала; видите ли, она дама, а потому никогда не играла в американский мяч, и потом, может быть, я не совсем хорошо объясняю. Но вы знаете, как играют в эту игру? Да?

– Нет, – ответил граф. – Это что-то вроде крикета?

– Я никогда не видел, как играют в крикет, – сказал Фаунтлерой. – Зато мистер Гоббс много раз водил меня смотреть на игру в американский мяч. Это чудно хорошо. Так волнуешься! Хотите, я принесу мою игру и покажу её вам? Может быть, это вас займёт и заставит забыть боль в ноге? У вас очень болит она сегодня?

– Порядочно, – был ответ.

– Тогда вы, может быть, не забудете о боли? – тревожно спросил мальчик. – Может быть, вас побеспокоит игра? Как вы думаете, это займёт вас или вам будет неприятно?

– Пойди и принеси игру, – сказал граф.

Конечно, для графа было в новинку разговаривать с мальчиком и учиться играть с ним в игры, и это занимало его. Когда Цедрик вернулся с ящиком, на губах графа мелькнула улыбка, и его лицо оживилось.

– Можно пододвинуть этот стол к вашему креслу? – спросил маленький лорд.

– Позвони, чтобы пришёл Томас, – сказал граф. – Он перенесёт его.

– О, я могу это сделать сам, – предложил Фаунтлерой. – Он не очень тяжёлый.

– Отлично, – согласился дед, с улыбкой глядя на эти приготовления.

Мальчик был поглощён своим занятием. Он поднёс маленький столик к креслу деда, вынул игру из ящика и положил её на стол.

– Когда начинаешь играть, делается очень интересно, – сказал Цедрик. – Видите, та сторона, где чёрные гвозди, – ваша; та, где белые, – моя. Вот это первая луза, а это вторая, это третья, а вот эта луза – дом.

Он оживлённо объяснял подробности игры, показал, как следует бросать шар, и рассказал, как однажды при нём схватили мяч на лету. Было приятно видеть его грациозную фигуру, быстрые ловкие движения.

Когда наконец объяснения закончились и игра началась, граф невольно увлёкся. Его маленький партнёр вкладывал в игру весь пыл своего детского сердца. Весёлый смех Цедди при всяком хорошем ударе, его беспристрастное наслаждение своей удачей или удачей противника – всё это сделало бы весёлой и привлекательной любую игру.

Если бы за неделю перед этим кто-нибудь сказал графу Доринкоурту, что в это утро он забудет о своей подагре и смирит дурной характер ради детской игры с маленьким курчавым партнёром, он, конечно, рассердился бы. Между тем граф совершенно забылся. Но тут дверь отворилась, и Томас доложил о нежданном посетителе.

Гость, старый господин в чёрном сюртуке, был приходским священником. Его так поразило происходившее в библиотеке, что он слегка отшатнулся назад, подвергаясь опасности столкнуться с Томасом.

Надо сказать, что ни одна из обязанностей не казалась этому священнику, которого звали мистер Мордаунт, такой неприятной, как необходимость бывать в замке старого графа. Действительно, благородный лорд обыкновенно неприветливо встречал его. Он не любил заниматься благотворительностью и приходил прямо-таки в ярость, когда кто-нибудь из его фермеров оказывался в беде, заболевал и нуждался в помощи. Когда у него особенно сильно разыгрывалась подагра, он без всяких стеснений просил Мордаунта не надоедать ему и говорил, что его раздражают рассказы о бедняках и их несчастиях. Когда нога меньше беспокоила его, он бывал добрее и иногда давал священнику денег, но всегда смеялся над ним и страшно бранил всех жителей прихода, называя их лентяями и глупцами.

Вообще, в каком бы настроении ни был граф, его насмешливые слова заставляли Мордаунта чувствовать себя неловко и жалеть, что христианское смирение мешает ему ответить на резкость резкостью. В течение тех лет, которые мистер Мордаунт провёл в Доринкоуртском приходе, ему ни разу не случалось видеть, чтобы его сиятельство лорд по своей доброй воле сделал кому-нибудь добро или подумал о ком-нибудь, кроме себя.

На этот раз священник должен был поговорить с графом об очень важном деле и, подходя по аллее к дому, боялся своего посещения по двум причинам. Прежде всего, он знал, что граф уже много дней страдал от подагры и был в очень дурном настроении. Слухи об этом дошли до деревни. Их принесла туда одна из молодых служанок, навестившая свою сестру, которая торговала в лавочке вязальными спицами, бумажными нитками, мятными лепёшками и в придачу сообщала покупателям разные новости и сплетни. То, чего миссис Дибл не знала о замке и его обитателях, о фермах и их владельцах, о деревнях и их населении, право, не стоило и знать. О замке она могла рассказать многое, потому что её сестра, Джейн Шортс, занимала там место одной из главных горничных и была очень дружна с лакеем Томасом.

– И какие манеры у графа, – говорила миссис Дибл через прилавок, – и какие слова он употребляет! Мистер Томас сказал Джейн, что слуги еле выносят это. Ведь всего два дня тому назад он бросил в самого мистера Томаса блюдо с поджаренными гренками. И если бы жизнь в замке в других отношениях не была приятной и если бы остальные слуги не были милы, мистер Томас, конечно, сейчас же отказался бы от места.

И священник слышал всё это, потому что в деревенских коттеджах и в фермерских домах любили говорить о старом лорде. Сидя за чайным столом, фермерши охотно болтали со своими приятельницами о дурном обращении графа с прислугой.

Вторая причина казалась хуже. Это было нечто новое.

Кто не знал, как бесновался старый граф, когда его красивый сын Цедрик Эрроль женился в Америке на американке? Кто не знал, до чего жестоко обошёлся он с капитаном? Кому не было известно, что высокий весёлый молодой человек с доброй улыбкой (единственный из всей семьи графа, которого все любили) умер в бедности в чужой стране, не получив прощения от отца? Кто не знал, как ожесточённо ненавидел его сиятельство молодую жену капитана, как ему была противна мысль о её ребёнке, которого он не хотел видеть до тех пор, пока нe умерли его старшие сыновья? А потом всем было известно, что он без удовольствия, без малейшего чувства любви ожидал приезда внука, думая, что Цедди окажется неотёсанным, неловким, дерзким американским мальчишкой, который, вероятно, скорее опозорит своё имя, чем сделает ему честь.

Гордый, раздражительный старик воображал, что его мысли – тайна от всех. Он не предполагал, чтобы кто-нибудь смел угадывать их, а тем более говорить о том, что он чувствует и чего он боится. Но слуги наблюдали за ним, понимали выражение его лица, угадывали причины его дурного настроения и припадков мрачности и постоянно толковали об этом в людских комнатах. В то время как граф думал, что он недоступен для их понимания, Томас говорил Джейн, повару, буфетчику, горничным и другим лакеям, что, по его мнению, старик ещё больше обыкновенного злится, думая о сыне капитана.

– И поделом ему, – прибавлял Томас, – всё это его собственная вина. Чего он может ждать от ребёнка, воспитанного в бедности в этой Америке?

И вот, проходя под большими деревьями, мистер Мордаунт мысленно говорил себе, что накануне неизвестный мальчик приехал в замок и что, вероятно, самые худшие опасения графа оправдались. «Если же маленький американец привёл деда в отчаяние, – думал священник, – старик теперь в необыкновенной ярости и готов излить свою досаду и злобу на первого посетителя». А этим первым посетителем, по всей вероятности, будет сам Мордаунт!

Посудите же, как он удивился, услыхав через отворённую Томасом дверь прелестный звук детского смеха.

– Два! – крикнул возбуждённый ясный голосок. – Вышли – два!

Мордаунт оглядел кресло графа, табурет, больную ногу, маленький столик. Совсем близко к графу, прижимаясь к его плечу и здоровому колену, стоял маленький мальчик с раскрасневшимся лицом, глаза его сверкали от удовольствия.

– Два, – повторил мальчик. – На этот раз вам не посчастливилось, правда?

В эту минуту оба партнёра заметили, что кто-то вошёл в комнату.

Граф нахмурил косматые брови и огляделся. К своему ещё большему удивлению, мистер Мордаунт увидел, что, узнав его, граф не поморщился. Напротив, казалось, будто бы в эту минуту старик забыл о том, каким неприятным собеседником бывал иногда для него священник.

– А, – сказал лорд сухим тоном, однако довольно любезно подавая священнику руку. – Здравствуйте, Мордаунт. Вы видите, я нашёл себе новое занятие.

Он положил другую руку на плечо Цедрика. Может быть, в глубине его сердца шевелилась удовлетворённая гордость при мысли, что он может представить священнику такого наследника. Когда он слегка толкнул мальчика вперёд, в его глазах блеснула искра удовольствия.

– Это новый лорд Фаунтлерой, – сказал граф. – Фаунтлерой, это мистер Мордаунт.

Фаунтлерой посмотрел на господина в одежде священника и протянул ему руку.

– Я очень рад познакомиться с вами, сэр, – сказал он, припомнив, что мистер Гоббс всегда говорил эту фразу новым покупателям. Цедрик был уверен, что со священниками следует обращаться особенно любезно и вежливо.

Мистер Мордаунт на мгновение задержал в своей руке маленькую ручку и, улыбаясь, посмотрел в лицо ребёнка. С этого мгновения он полюбил его, впрочем, это чувство испытывали все, кто знакомился с ним. Не красота составляла главное очарование Цедди, в нём особенно привлекала доброта, благодаря которой все его слова, хотя бы самые странные и неожиданные, звучали мило и искренно. Глядя на Цедрика, мистер Мордаунт совсем позабыл о графе. На свете нет ничего сильнее доброго сердца, и это маленькое детское сердечко, казалось, разгоняло в комнате мрак и темноту, делая её светлой и весёлой.

– Я в восторге, что мог познакомиться с вами, лорд Фаунтлерой, – сказал священник. – Вы издалека приехали к нам. Очень многие будут довольны, когда узнают, что ваше путешествие обошлось счастливо.

– Да, это было долгое путешествие, – ответил Фаунтлерой, – но со мной была Дорогая – моя мама, и мне не было скучно. Человек никогда не чувствует себя одиноким, когда с ним его мать. И мы были на замечательно красивом пароходе.

– Садитесь, Мордаунт, – сказал граф.

Мордаунт сел. Он перевёл глаза с Фаунтлероя на графа.

– Можно от души поздравить ваше сиятельство, – сказал священник.

Но граф, очевидно, не хотел показывать своих чувств.

– Он очень похож на своего отца, – довольно сурово заметил лорд. – Надеюсь, он будет поступать лучше. – Помолчав, старик прибавил: – Ну, в чём дело сегодня, Мордаунт? Кто там в нужде?

Встреча с графом прошла лучше, чем ожидал Мордаунт, но он не сразу заговорил.

– Хигинс, – наконец ответил он. – Хигинс с дальней фермы. У него много горя. Прошлой осенью он сильно заболел и у его детей была скарлатина. Ему очень не посчастливилось. Он задолжал и не знает, чем заплатить за аренду. Управляющий Ньюк объявил, что, если он не внесёт денег за ферму, он должен убираться вон… Его жена больна, и вчера он пришёл ко мне с просьбой поговорить с вами о нём, упросить вас подождать. Он думает, что, получив отсрочку, он опять оправится.

– Все они думают так, – мрачно сказал граф.

Фаунтлерой шагнул вперёд. Он стоял между дедом и гостем и слушал внимательно. Хигинс заинтересовал его. Он раздумывал, много ли у него детей и сильно ли они страдали от скарлатины. Его широко открытые глаза пристально смотрели на мистера Мордаунта.

– Хигинс хороший человек, – сказал священник.

– Он дурной фермер, – ответил граф, – и, по словам Ньюка, всегда запаздывает с платой.

– Теперь он в горе, – попытался умилостивить графа священник. – Он очень любит жену и детей, а если их выгонят с фермы, они умрут с голода. Он не может дать им той пищи, в которой они нуждаются. После скарлатины двое его детей очень ослабели, и доктор прописал им вино и разные другие средства, которые Хигинс не в состоянии купить.

Фаунтлерой подошёл ближе.

– Так было с Микэлем, – заметил он.

Граф слегка вздрогнул.

– Я и забыл о тебе, – сказал он. – Я и забыл, что здесь в комнате – филантроп. Кто этот Микэль?[6]

И в старых впалых глазах снова промелькнул свет странного удовольствия.

– Микэль – муж Бриджет, у него была лихорадка, – ответил маленький лорд. – Он не мог заплатить за дом и купить себе вина и разных других вещей. А вы дали мне денег, чтобы я помог ему.

Граф сдвинул брови; странное лицо сделалось у него, но, право, совсем не суровое. Он посмотрел на мистера Мордаунта.

– Уж не знаю, каким хозяином имения будет он, – заметил граф. – Я сказал Гавишему, чтобы он дал мальчику всё, чего тот пожелает, а ему, по-видимому, захотелось иметь деньги, чтобы раздавать их нищим.

– О, они не нищие, – с жаром возразил Фаунтлерой. – Микэль – превосходный каменщик. Они все работали.

– Да, – сказал граф, – они не нищие. Это превосходные каменщики, чистильщики сапог и продавщицы яблок!

Несколько мгновений он молча смотрел на мальчика. Дело в том, что ему в голову пришла новая мысль, и хотя, может быть, её вызвало не особенно благородное желание, мысль эта была недурная.

– Подойди сюда, – позвал он Цедрика.

Фаунтлерой подошёл к нему как можно ближе, стараясь не задеть за больную ногу.

– Что сделал бы ты в этом случае? – спросил его старый граф.

Надо сознаться, что мистер Мордаунт испытывал странное ощущение. Он провёл много лет в Доринкоурте, отлично знал богатых и бедных фермеров и крестьян деревни, честных и трудолюбивых – и нечестных и ленивых, а потому хорошо понимал, какую громадную силу делать добро или зло со временем получит маленький мальчик, который стоял перед ним, широко открыв большие тёмные глаза и засунув ручки в карманы. Может быть, уже скоро большая доля власти перейдёт к нему благодаря капризу гордого, себялюбивого человека. И если бы его юная душа была не проста и не великодушна, это было бы плохо не только для других, но и для него самого.

– Ну, что сделал бы ты в этом случае? – повторил граф.

Фаунтлерой доверчиво положил ручку на колено деда, как будто старик был самым его близким товарищем.

– Если бы я был очень богат, – сказал он, – и не такой маленький, я оставил бы его на ферме и дал бы ему всё, что нужно для детей. Но ведь я только маленький мальчик. – Потом через секунду его личико стало весёлым. – Вот вы можете сделать это всё. Правда? – прибавил он.

– Гм, – хмыкнул лорд, глядя на внука. – Вот что ты думаешь! – И, по-видимому, он не рассердился.

– Я хочу сказать, что вы всем можете помочь, – заметил Фаунтлерой. – Кто этот Ньюк?

– Мой управляющий, – ответил граф. – И некоторые из моих фермеров не слишком любят его.

– Вы напишете ему письмо? – спросил Фаунтлерой. – Принести вам перо и чернила? Я могу убрать игру со стола.

Очевидно, ему и в голову не пришло, что Ньюку позволят поступить недобро.

Граф некоторое время, ничего не говоря, смотрел на него.

– Ты умеешь писать? – спросил он наконец.

– Да, – ответил Цедрик, – но не очень хорошо.

– Убери всё это, – приказал лорд. – Принеси с моего письменного стола перо, чернила и лист бумаги.

Мордаунту стало ещё любопытнее. Ловко и проворно Цедрик исполнил приказание деда, и через несколько мгновений лист бумаги, большая чернильница и перо были на месте.

– Вот, – весело сказал Цедрик. – Теперь вы можете писать.

– Напишешь ты, – возразил граф.

– Я? – вскрикнул Фаунтлерой и вспыхнул. – А это будет годиться? Когда у меня нет словаря и никто не говорит мне, как пишется то или иное слово, я иногда делаю ошибки.

– Будет годиться, – ответил граф. – Хигинс не станет жаловаться на правописание. Я не филантроп, филантроп ты. Обмакни перо в чернила.

Фаунтлерой взял перо, обмакнул его в чернильницу, опёрся на стол и приготовился писать.

– Скажите, – спросил он, – что я должен написать?

– Можно так: «Не беспокойте Хигинса в настоящее время». И подпишись: «Фаунтлерой», – заметил граф.

Цедрик обмакнул перо в чернила и, положив руку как следует, начал писать. Дело шло медленно, мальчик вкладывал в него всю душу. Однако через некоторое время письмо было закончено, и он передал его деду, улыбаясь несколько тревожно.

– Как вы думаете, так хорошо? – спросил он.

Граф посмотрел на письмо, и уголки его рта слегка дрогнули.

– Да, – ответил он. – Хигинс останется вполне доволен. – И граф передал лист бумаги Мордаунту.

Вот что прочёл священник:

«Дорогой мистер Ньюк, пажалста не надо тыперь бизпокоить мистера Хигинса; вы обяжете этим

Уважащего вас Фаунтлероя».

– Мистер Гоббс всегда подписывался так, – сказал мальчик. – И я нахожу, что лучше прибавить «пажалста». Скажите, я правильно написал «бизпокоить»?

– В словаре это слово пишется немножко иначе, – ответил граф.

– Вот этого-то я и боялся, – заметил Цедрик. – Мне следовало спросить. Всегда так выходит со словами, в которых больше одного слога. Лучше смотреть в словаре. Это всегда вернее. Я перепишу письмо.

И он написал письмо начисто, из предосторожности спрашивая графа, как пишется то или другое слово.

– Удивительная вещь правописание, – сказал Цедрик. – Так часто слово пишется совсем иначе, чем ожидаешь. Я всегда думал, что «пожалуйста» пишется «пажалста», а вышло иначе! Или думаешь, что «милый» пишется «милай», а оказывается иначе! Право, иногда можно прийти в отчаяние.

Уходя, мистер Мордаунт унёс с собой письмо и кое-что ещё, а именно чувство надежды, которого прежде никогда не бывало после посещения замка Доринкоурт.

Он ушёл. Фаунтлерой проводил его до дверей, потом вернулся к деду.

– Могу я теперь пойти к Дорогой? – спросил мальчик. – Я думаю, она ждёт меня.

Граф немного помолчал.

– Прежде тебе нужно посмотреть на то, что приготовлено для тебя в конюшне, – сказал он. – Позвони.

– Я очень-очень благодарю вас. – При этих словах Фаунтлерой слегка вспыхнул. – Но я думаю, лучше конюшни посмотреть завтра. Я уверен, что она всё время ждёт меня.

– Отлично, – ответил граф. – Мы прикажем подать экипаж. – И он прибавил сухо: – Там для тебя стоит пони.

Фаунтлерой воскликнул:

– Пони! Чей же это пони?

– Твой, – ответил граф.

– Мой? – обрадовался мальчик. – Мой, как и те вещи наверху?

– Да, – сказал его дед. – Не хочешь ли посмотреть на него? Приказать привести сюда лошадку?

Щёки Цедрика всё краснели и краснели.

– Я никогда не думал, что у меня будет пони, никогда не думал. Как обрадуется Дорогая! Это вы дарите мне всё?

– Хочешь видеть лошадку? – повторил граф.

Маленький лорд глубоко вздохнул:

– Я хочу видеть её, но боюсь, что теперь у меня слишком мало времени.

– Ты думаешь, что тебе пора ехать к матери? Да? – спросил граф. – Ты думаешь, что этого нельзя отложить?

– Нет, – сказал Фаунтлерой, – она всё утро думала обо мне, а я – о ней.

– О, – воскликнул граф, – ты думал? Думал? Позвони!

В то время пока экипаж ехал по аллее под склонившимися ветвями, дед Цедди молчал. Но Фаунтлерой оживлённо говорил. Он пытался расспросить о пони. Какой он масти? Какого роста? Как его зовут? Что он больше всего любит есть? Сколько ему лет? Когда можно встать завтра, чтобы посмотреть его?

– Дорогая так обрадуется, – повторял он. – Она будет так благодарна вам за вашу доброту ко мне. Она знает, что я всегда любил лошадей. Но мы не думали, что у меня будет пони. У одного мальчика на Пятой аллее был пони, и он катался на нём верхом каждое утро, а мы, бывало, ходили гулять к его дому и смотрели на него.

Он откинулся на подушку и некоторое время с восхищением глядел на графа, не произнося ни слова.

– Я думаю, вы самый добрый человек на свете, – наконец с восторгом сказал он. – Вы постоянно делаете добро людям. Правда? И всегда думаете о других. Дорогая говорит, что самая лучшая доброта – это, не думая о себе, заботиться о других. И вы именно не думаете о себе…

Его сиятельство был поражён таким мнением о нём и не знал, что сказать; он чувствовал, что обо всём этом нужно подумать. Ему было так странно видеть, что простота ребёнка превращала все его недобрые, себялюбивые побуждения в великодушные и высокие чувства.

Между тем Фаунтлерой по-прежнему смотрел на него восхищёнными большими невинными глазами и продолжал говорить:

– Вы доставили счастье стольким людям. Подумайте: Микэль, Бриджет и их двенадцать детей, лавочница, Дик, мистер Гоббс, мистер Хигинс, миссис Хигинс и их дети, мистер Мордаунт (ведь он был очень доволен), Дорогая и я из-за пони и всего остального! Знаете, я считал на пальцах и в уме, выходит нас всех двадцать семь человек! Ведь это много – двадцать семь!

– И это я был добр к вам? – спросил граф.

– Ну конечно, вы сами это знаете, – ответил маленький лорд. – Вы всех нас сделали счастливыми. Знаете, – прибавил он с вежливым колебанием, – люди иногда ошибаются во мнении о графах. Вот ошибался и мистер Гоббс. Я напишу ему и скажу всё.

– А что думал мистер Гоббс о графах? – заинтересовался старый лорд.

– Всё дело в том, – ответил его спутник, – что он не знал ни одного графа, а читал о них в книгах. Он думал (только вы не сердитесь), что они кровожадные тираны, и говорил, что не хотел бы видеть их подле своего магазина. Но если бы он познакомился с вами, я уверен, он переменил бы мнение. Я расскажу ему о вас.

– Что ты ему скажешь?

– Я скажу, – ответил сиявший от восторга Цедрик, – что вы самый добрый человек в мире, что вы всегда думаете о других, делаете их счастливыми и что я надеюсь, когда я вырасту, сделаться таким, как вы.

– Таким, как я? – спросил старик, глядя на сияющее личико. Тёмный румянец пополз по его поблёкшей коже, и он внезапно перестал смотреть на маленького лорда, а выглянул из окна кареты и уставился на большие буковые деревья с красно-коричневыми листьями, блестевшими от солнца.

– Таким, как вы, – повторил Цедди и скромно прибавил: – Если сумею. Может быть, я недостаточно добрый, но я всё-таки постараюсь.

Карета катилась по широкой аллее под красивыми раскидистыми деревьями, мимо зелёных затенённых лужков и полян, залитых золотым солнечным светом. Цедрик видел красивые ели и колокольчики, качавшиеся на ветру. Стоявшие и лежавшие в густой траве олени смотрели своими большими испуганными глазами на проезжающий экипаж. Маленький лорд заметил в зелени коричневых кроликов. Он слышал хлопанье крыльев куропаток, пение птичек. И всё это казалось ему ещё красивее, чем накануне. Наслаждение окружающей красотой переполняло его сердечко.

– Я ДУМАЮ, ВЫ САМЫЙ ДОБРЫЙ ЧЕЛОВЕК НА СВЕТЕ, – НАКОНЕЦ С ВОСТОРГОМ СКАЗАЛ ОН

Но старый граф видел и слышал совсем другое, хотя, казалось, он смотрел на те же ели, буки, лужки и цветы. Перед ним проходили годы его долгой жизни, в которой не было ни великодушных поступков, ни добрых мыслей. Он видел, как человек молодой, сильный, богатый и могущественный тратил свою молодость, силу, богатство только на свои удовольствия, бесполезно проводя дни, месяцы и годы. Он видел, что в старости остался одиноким, без настоящих друзей, одиноким посреди роскоши и богатства.

Его окружали люди, равнодушные к нему, боявшиеся его, льстившие ему. Среди них он не находил ни одного, кто бескорыстно, ничего не теряя или не выигрывая от его смерти, интересовался бы тем, жив он или умер.

Он смотрел на земли, принадлежавшие ему, и думал о том, как велики они, какое богатство дают ему и сколько людей живёт на них. Но из всех этих людей, бедных или зажиточных, вряд ли нашёлся бы хоть один человек, который назвал бы его добрым, как этот простодушный маленький мальчик.

Это были неприятные мысли даже для себялюбивого человека, который прожил семьдесят лет, не желая знать мнение о себе других людей, раз они не мешали ему спокойно жить и развлекаться. И действительно, он до сих пор никогда не размышлял обо всём этом. В его голове зашевелились новые мысли только потому, что ребёнок вздумал считать его лучше, чем он был на самом деле, и высказал желание следовать его примеру. Слова мальчика заставили графа задать себе вопрос: стоило ли его считать образцом?

Фаунтлерою показалось, что у графа снова болит нога, а потому он и сдвинул брови, глядя на парк. Заботливый мальчик старался не беспокоить его и молча любовался полянами, буками, елями и оленями. Наконец карета выехала из ворот парка и, прокатившись через зелёный луг, остановилась. Они приехали к Коурт-Лоджу. Цедрик соскочил на землю, едва лакей успел открыть дверцы.

Граф вздрогнул и очнулся от своих мыслей.

– Как? – воскликнул он. – Мы уже приехали?

– Да, – сказал маленький лорд. – Я подам вам вашу палку. Выходя, обопритесь на меня.

– Я не выйду, – резко возразил граф.

– Не выйдете, чтобы повидаться с Дорогой? – с изумлением спросил мальчик.

– Дорогая извинит меня, – сухо сказал граф. – Пойди к ней и скажи, что даже новый пони не мог удержать тебя.

– Ей будет очень жаль, – произнёс Фаунтлерой. – Ей, наверно, хочется видеть вас.

– Боюсь, что нет, – был ответ. – За тобой приедет карета. Томас, скажите Джефрису, чтобы он повернул обратно.

Томас закрыл дверцу. Посмотрев на деда изумлённым взглядом, Фаунтлерой побежал к подъезду. Граф увидел (как и мистер Гавишем в Америке), до чего быстро замелькали красивые сильные ножки маленького лорда. Очевидно, их владелец не хотел терять времени.

Карета медленно поехала обратно, но старый граф не сразу откинулся на спинку. Он всё ещё смотрел из окна. Сквозь деревья он видел дверь дома, она была широко раскрыта. Маленькая фигурка пролетела по ступеням, другая фигура – тоже маленькая, тонкая и молодая – выбежала ей навстречу. Цедрик бросился в объятия матери и повис у неё на шее, покрывая её нежное лицо поцелуями.

В следующее воскресенье утром в церкви собралось много прихожан. Мистер Мордаунт не мог вспомнить ни одного воскресного дня, в который церковь была бы так переполнена. Появилось много таких людей, которые редко слушали его проповеди. Были тут даже жители Газельтона – соседнего прихода. Пришли или приехали добросердечные загорелые фермеры и их толстые спокойные жёны с лицами румяными, как яблоки, в лучших своих шляпах и в самых нарядных шалях. И каждая вела с полдюжины детей.

Явились жена доктора с четырьмя дочерьми, а также миссис Кимси и мистер Кимси из аптекарского магазина, в котором делались пилюли и порошки для всей округи на десять миль кругом. На своих местах уже сидели миссис Дибл, мисс Смис – деревенская портниха; её подруга мисс Перкинс, мельничиха, восседала рядом с нею. Были тут и помощник доктора, и ученик аптекаря. Словом, в церкви присутствовали члены каждого семейства.

В течение предыдущей недели о маленьком лорде много толковали, рассказывая необыкновенные истории. Миссис Дибл принимала множество покупательниц, которые приходили в её лавку, чтобы взять иголок на одно пенни или тесёмочек и при этом послушать её россказни. Маленький колокольчик чуть не дозвонился до смерти, оттого что дверь каждую секунду то открывалась, то закрывалась.

Миссис Дибл отлично знала, как были убраны комнаты маленького лорда, сколько дорогих игрушек купили для него, какой красивый гнедой пони ждал его под присмотром маленького грума, какой хорошенький маленький шарабан с серебряной сбруей был приготовлен в сарае. Она также толковала о том, что сказали слуги, увидев ребёнка в вечер его приезда, о том, что все служанки пожалели хорошенького милого мальчика, разлучённого с матерью, и прибавила, что у них замерло сердце, когда он один пошёл в библиотеку к дедушке, не зная, как старик встретит его. А ведь характер его сиятельства мог заставить задрожать их всех, хотя у них сидели уже взрослые головы на плечах. Что уж тут было говорить о ребёнке? [7][8]

– Но, верьте мне или не верьте, миссис Дженифер, – болтала Дибл, – этот мальчик не знает, что такое страх, – так говорит сам мистер Томас. Он улыбнулся и заговорил с его сиятельством, точно они были друзьями со дня его рождения. Граф так удивился, по словам мистера Томаса, что мог только слушать и смотреть на него из-под бровей. И мистер Томас говорил миссис Бетс, что хотя граф очень недобр, мрачен и суров, но в глубине души остался доволен внуком, так как нельзя себе представить мальчика с лучшими манерами, хотя немножко похожими на манеры взрослых. И как он красив!

Тут начался рассказ о Хигинсе. Почтенный мистер Мордаунт рассказал о фермере, сидя у себя дома за обедом, а слуга повторил всё это на кухне. Оттуда история распространилась по округе, как огонь в сухом лесу.

Когда в ярмарочный день в городе появился Хигинс, его со всех сторон засыпали вопросами. Ньюка тоже расспрашивали, и в ответ он двум или трём показал записку с подписью «Фаунтлерой».

Короче, жёнам фермеров было о чём поболтать во время чая или в лавках! И они действительно всю неделю не переставая болтали о маленьком лорде, а в воскресенье отправились в церковь пешком или в кабриолетах с мужьями. Фермерам хотелось увидеть нового маленького лорда, которому со временем предстояло сделаться владельцем имения Доринкоурт.[9]

Обыкновенно граф не бывал в церкви, но в это воскресенье ему вздумалось появиться вместе с Фаунтлероем на семейной скамье Доринкоуртов.

На кладбище собралось много праздношатающихся, на дороге тоже. Толпы людей стояли у церковной ограды и на паперти. Шли толки о том, действительно ли приедет старый лорд или нет. В разгар оживлённых споров и разговоров одна женщина вдруг вскрикнула:

– Это, вероятно, мать! Какая хорошенькая и молоденькая!

Слышавшие это повернулись, чтобы посмотреть на тонкую фигуру в чёрном платье. Молодая женщина шла по дорожке к церкви. Она откинула вуаль, и все могли видеть её красивое и кроткое лицо, светлые курчавые волосы, которые вились, как у ребёнка, выбиваясь из‐под маленькой вдовьей шляпы.

Она не думала об окружающих, она думала о Цедрике, о том, как он радовался, рассказывая ей о своей лошадке, на которой накануне приехал к ней, сидя в седле прямо и крепко, с гордым довольным личиком. Но наконец миссис Эрроль невольно заметила, что на неё смотрят, что её появление взволновало всех.

Какая-то старуха в красном плаще присела перед ней, потом другая сделала то же, сказав: «Благослови вас Бог, моя леди». Один фермер за другим стали снимать перед ней шляпы.

Сначала она не поняла, в чём дело, но потом сообразила, что ей кланялись, так как она мать маленького лорда. Миссис Эрроль застенчиво вспыхнула, улыбнулась и тоже поклонилась, громко сказав старухе, которая её благословила: «Благодарю вас». Для женщины, всегда жившей в суетливом, кипящем жизнью американском городе, такое простое обращение было новостью, и сначала новостью немножко стеснительной. Но всё же ей это понравилось. Её тронула та дружеская теплота, которая, казалось, выражалась в поклонах и приветствиях.

Едва она успела пройти в церковь, как случилось великое событие, которого все ждали: из-за угла выехала карета, запряжённая великолепными лошадьми, и покатилась по зелёной площадке.

– Вот они, – говорил один из зрителей другому.

Наконец карета подъехала. Томас в нарядной ливрее соскочил с козел, открыл дверцы, и из экипажа вышел маленький мальчик в чёрном бархатном костюме и с красивыми светлыми волосами.

Все мужчины, женщины и дети с любопытством уставились на него.

– Это капитан, – говорили те, кто помнил мистера Эрроля. – Он вылитый капитан.

Цедрик стоял, весь облитый солнечным светом, и смотрел на графа, которому Томас помогал выйти из экипажа; на его личике выражались внимание и любовь. Как только ему показалось, что нужна его помощь, он протянул руку и подставил старику плечо, точно был семи футов ростом. Всем стало вполне ясно, что, какие бы чувства ни вызывал в других граф Доринкоурт, маленький лорд нисколько не боялся его.[10]

– Только опирайтесь на меня, – услышали они. – Смотрите, как все довольны, что видят вас. И как они хорошо вас знают.

– Сними шляпу, Фаунтлерой. Они тебе кланяются.

– Мне? – вскрикнул Фаунтлерой, мгновенно стаскивая с себя шапочку и показывая свою хорошенькую головку. Он стал рассматривать толпу своими блестящими изумлёнными глазами, стараясь поклониться каждому в отдельности.

– Боже благослови вас, мой лорд, – сказала старуха, которая раньше разговаривала с его матерью. – Желаю вам долгой жизни.

– Благодарю вас, сударыня, – ответил Фаунтлерой.

Они вошли в церковь, прихожане смотрели на них. Когда Фаунтлерой наконец удобно уселся на красную подушку, он тотчас же сделал два открытия; оба понравились ему. Прежде всего, в другой стороне церкви, так, что он мог видеть её, сидела его мать, которая ему улыбнулась. Затем в конце графской скамейки, подле стены Цедди заметил две странные, вырезанные на каменной плите фигуры, стоящие на коленях одна против другой. Между ними возвышался невысокий каменный столб, служащий подставкой для двух молитвенников. Поднятые руки были сложены, по-видимому для молитвы; на фигурах красовались старинные странные платья. На каменной гладкой плите было написано что-то, чего он не понял:

«Здесь лежит тело Грегори Артюра, первого графа Доринкоурта, а также тело Ализон Гильдегарды, его жены».

– Могу я шепнуть вам несколько слов? – Маленького лорда пожирало любопытство.

– В чём дело? – спросил дед.

– Кто они?

– Твои предки, которые жили несколько сотен лет тому назад, – ответил граф.

Маленький лорд с уважением ещё раз оглядел старинную плиту. После этого он постарался найти нужное место в своей книге псалмов. Когда началась музыка, Цедрик поднялся со скамейки и с улыбкой посмотрел на мать. Он очень любил пение и часто пел с Дорогой, поэтому и теперь присоединился к хору прихожан, и его чистый, нежный, высокий голосок раздался в церкви, точно пение птички. Ему было так приятно петь, что он забыл всё остальное.

Граф тоже немного забылся, сидя в своём затенённом занавеской уголке скамьи с высокой спинкой и глядя на мальчика. Цедрик стоял перед открытой толстой книгой псалмов и пел изо всех своих детских сил, радостно подняв личико. В это время луч солнца упал на него через золотистое стекло окна и ещё больше усилил блеск его светлых волос.

Глядя на Цедди, миссис Эрроль почувствовала, что её сердце замерло; молитва поднялась к её губам. Она молилась о том, чтобы чистое, простое счастье его детской души не нарушалось, чтобы большое состояние, выпавшее на долю Цедди, не принесло ему вреда или зла. В её нежном сердце в эти дни было много тревожных мыслей!

– О Цедди, – сказала она накануне вечером, прощаясь с ним перед его возвращением в замок. – О Цедди, дорогой, я хотела бы ради тебя быть очень умной и сказать тебе много полезных вещей! Теперь же посоветую только одно: будь добрым, дорогой, храбрым, хорошим и справедливым всегда, и тогда ты никому не сделаешь зла, поможешь многим, и, может быть, мир сделается лучше, оттого что на свете жил мой маленький мальчик. А это важнее всего, Цедди. Хорошо, когда людям делается немножко лучше из-за того, что жил тот или другой человек.

Вернувшись в замок, маленький лорд повторил её слова дедушке.

– И когда я услышал это, я подумал о вас, – в заключение прибавил он, – и сказал ей, что людям стало лучше, потому что вы живёте. И я постараюсь, очень постараюсь, если можно, сделаться таким же, как вы.

– А что ответила она? – немного тревожно спросил старый граф.

– Она сказала, что это правильно, что мы всегда должны искать в людях хорошее и стараться подражать тому, что в них хорошо.

Может быть, именно об этом думал старик, глядя сквозь раздвинутые занавески через головы молящихся туда, где сидела миссис Эрроль. Он видел лицо существа, которое так любил его сын, умерший без отцовского прощения, и глаза, так походившие на глазки маленького лорда. Но никто не мог бы сказать, о чём думал граф и были ли его мысли жёстки и злобны или они стали немного мягче.

Граф и Фаунтлерой выходили из церкви; многие из прихожан столпились на паперти, чтобы посмотреть на них. Когда они уже подошли к воротцам, человек, стоявший со шляпой в руке, сделал по направлению к ним шаг и остановился. Это был пожилой фермер с измученным заботами лицом.

– А, Хигинс! – сказал граф.

Фаунтлерой быстро повернулся и взглянул на фермера.

– О! – заметил он. – Это и есть Хигинс?

– Да, – сухо ответил граф. – Я думаю, он пришёл, чтобы посмотреть на своего нового помещика.

– Да, мой лорд, – сказал фермер, и его загорелое лицо покраснело. – Мистер Ньюк сообщил мне, что его милость молодой лорд по своей доброте просил за меня, и мне хотелось сказать ему словечко благодарности.

Может быть, фермер немножко удивился, увидев, какой маленький мальчик сделал так много для него. Теперь Цедрик стоял, глядя на Хигинса совершенно так же просто, как его собственные менее богатые и счастливые дети, очевидно, не понимая своей важности и своего значения.

– Я должен поблагодарить вашу милость, – начал Хигинс.

– О, – ответил Фаунтлерой, – ведь я только написал письмо! Всё сделал дедушка. Ведь вы знаете, какой он добрый ко всем. Теперь миссис Хигинс здорова?

На лице фермера появилось удивлённое выражение. Очевидно, его поразило, что мальчик считал графа добрым и благодетельным человеком необыкновенно хороших качеств.

– Я… н… да, ваша милость, – пролепетал он. – Моей миссис лучше с тех пор, как она перестала беспокоиться. Она не могла выносить так много забот.

– Я очень рад, очень рад, – сказал маленький лорд. – Мы с дедушкой так жалели, что у ваших детей скарлатина. Ведь у него у самого были дети. Я сынок его сына, вы знаете это?

Хигинс пришёл в ужас. Он понимал, что благоразумнее совсем не смотреть на старика, так как всем было хорошо известно, какие отеческие чувства питал граф к своим сыновьям. Он видел их всего раза по два в год, а когда они заболели, быстро уехал в Лондон, чтобы не возиться с докторами и сиделками.

Его милости графу было довольно тяжело слышать, что его якобы интересовала скарлатина маленьких Хигинсов, и, когда он поднял глаза, они ярко блеснули из‐под нависших бровей.

– Видите, Хигинс, – заметил граф, и на его губах появилась лёгкая невесёлая усмешка. – Все вы очень ошибались во мне. Вот лорд Фаунтлерой меня понимает. Когда вам понадобятся верные сведения о моём характере, обратитесь к нему. Садись в карету, Фаунтлерой.

Маленький лорд вскочил в экипаж, и карета покатилась по зелёной площадке. Даже когда она завернула за ограду и выехала на большую дорогу, граф всё ещё продолжал улыбаться той же невесёлой улыбкой.

– О, – ОТВЕТИЛ ФАУНТЛЕРОЙ, – ВЕДЬ Я ТОЛЬКО НАПИСАЛ ПИСЬМО! ВСЁ СДЕЛАЛ ДЕДУШКА

В течение следующих дней графу Доринкоурту приходилось не раз улыбаться. Говоря правду, по мере того как он всё больше сближался с внуком, улыбка так часто играла на его губах, что в некоторые минуты она переставала быть невесёлой. Надо сказать, что до приезда в замок маленького лорда Фаунтлероя старику сильно надоели его одиночество, подагра и старость. После долгой жизни, полной развлечений, неприятно сидеть одиноко, протянув ногу на больничный табурет, хотя бы даже в очень роскошной комнате.

Граф часто испытывал раздражение и бешенство. Он нередко делал резкие выговоры лакею. Старый граф был слишком умён, чтобы не видеть, что слуги его ненавидят. Даже гости навещали его не из любви к нему, хотя некоторые из них до известной степени занимали его. Он беззастенчиво высказывал резкие, насмешливые суждения, не щадившие никого.

Пока граф был здоров и силён, он переезжал из одного места в другое, хотя, в сущности, не наслаждался путешествиями. Когда же его здоровье начало расстраиваться, ему всё надоело; он заперся в Доринкоурте со своей подагрой, со своими газетами и книгами. Но всё время читать он не мог, и ему делалось всё скучнее и скучнее. Графу были противны длинные ночи, длинные дни, и он становился всё более и более нелюдимым и раздражительным.

Потом приехал Фаунтлерой. Граф, увидев его, к счастью для мальчика, испытал тайную гордость. Если бы Цедрик не был так красив, старик, может быть, невзлюбил бы его, не захотел бы видеть подле себя внука и, значит, не мог бы заметить его достоинств. Но он решил, что Цедрик красив и смел оттого, что в нём течёт кровь Доринкоуртов, и что эти его качества могут сделать честь старинному роду.

Потом, когда маленький мальчик заговорил, когда старик увидел, как он хорошо воспитан, несмотря на всё детское незнание и непонимание своего нового положения, старому графу ещё больше понравился внук. Цедди стал положительно занимать его. Ему было забавно отдать в эти детские ручки возможность облагодетельствовать Хигинса. Старый лорд ничуть не заботился о фермере, но с удовольствием думал, что о Цедди станут говорить и что фермеры полюбят его.

Потом ему было приятно приехать в церковь с Цедриком и увидеть, какое волнение и сочувствие вызвал он во всех. Он знал, что соседи станут толковать о красоте мальчика, о его тонкой, сильной, прямой фигурке, о том, как он хорошо держится, какое у него красивое лицо, какие блестящие волосы, и будут повторять, что этот мальчик «лорд до кончиков ногтей» (граф слышал, как одна женщина крикнула это другой). Доринкоурт был вспыльчивым, гордым стариком, гордившимся своим именем и положением, а потому он охотно показывал людям, что наконец в доме Доринкоуртов появился наследник, достойный того положения, которое ему со временем предстояло занять.

В то утро, когда Цедрик пробовал нового пони, граф испытал такое удовольствие, что почти забыл о подагре. Грум привёл хорошенькую лошадку, которая красиво сгибала блестящую гнедую шею и потряхивала тонкой головой. Граф сел к открытому окну библиотеки, чтобы посмотреть, как маленький лорд будет брать первый урок верховой езды. Он раздумывал, испугается ли маленький мальчик или нет. Это был довольно крупный пони, и Доринкоурт часто видел, что дети теряли всякую смелость, в первый раз усаживаясь в седло.

Фаунтлерой с восторгом вскочил на пони. Он ещё никогда не сидел на лошади, но ему было весело. Грум Вилькинс водил лошадку в поводу взад и вперёд перед окном библиотеки.

– Он очень смелый мальчик, – позже говорил Вилькинс в конюшне, широко улыбаясь. – Я без труда подсадил его. А когда он уселся в седло, даже взрослый не мог бы держаться прямее. И он говорит мне: «Вилькинс, я сижу прямо? В цирке сидят всегда очень прямо». – «Прямо, как стрела, ваша милость», – говорю я. И он был так доволен, так доволен, что засмеялся и говорит: «Это хорошо. Только если я не буду сидеть прямо, вы мне скажите, Вилькинс».

Но сидеть в седле прямо и ездить на лошадке, которую водили шагом, было недостаточно для маленького лорда. Через некоторое время Фаунтлерой крикнул деду, смотревшему на него из окна:

– А я не могу покататься сам? И немножко поскорее? Тот мальчик ездил и рысью, и галопом.

– А ты думаешь, ты мог бы проехаться рысью и галопом? – спросил граф.

– Мне хотелось бы попробовать, – ответил Фаунтлерой.

Старый граф махнул рукой Вилькинсу, и тот тотчас же привёл свою собственную лошадь, вскочил на неё и взял пони Фаунтлероя на поводок.

– Теперь, – сказал граф, – поезжайте рысью.

В течение нескольких минут маленький всадник сильно волновался. Он нашёл, что ехать рысью совсем не так легко и удобно, как шагом, и чем скорее бежал пони, тем беспокойнее было это.

– По-о-о-рядочно т-т-ря-сёт. П-правда? – сказал он Вилькинсу. – А в-вас т-рясёт?

– Нет, мой лорд, – ответил Вилькинс. – Вы со временем привыкнете к этому. Станьте на стремена и приподнимитесь.

– Я всё-ё в-ре-емя по-однима-юсь.

Фаунтлерой то поднимался, то падал, и его сильно толкало и качало. Он задыхался, его личико раскраснелось, но он старался усидеть и держаться как можно прямее. Глядя из окна, граф видел это. Когда всадники появились из-за деревьев, которые их скрыли на несколько минут, оказалось, что с Фаунтлероя свалилась шляпа. Его щёки разгорелись, как мак. Он сильно сжимал губы, но мужественно продолжал ехать рысью.

– Остановись на минуту, – сказал ему дедушка. – Где твоя шляпа?

Вилькинс снял фуражку.

– Она свалилась, ваше сиятельство, – улыбаясь, весело пояснил он. – И его милость лорд не позволил мне остановиться, чтобы поднять её.

– Он не очень боится? – сухо спросил граф.

– Боится, ваше сиятельство? – вскрикнул Вилькинс. – Да мне кажется, его милость не знает даже, что значит бояться. Я и раньше учил верховой езде молодых джентльменов, но никогда не видел, чтобы с первого раза кто-нибудь решался ездить так смело.

– Ты устал? – спросил граф маленького лорда. – Хочешь слезть?

– Трясёт больше, чем предполагаешь, – откровенно сознался маленький лорд. – Ну и устаёшь тоже немного. Но я не хочу сойти. Я хочу поучиться. Как только я немного отдышусь, поеду за шляпой.

Если бы самый ловкий человек вздумал учить Фаунтлероя, что делать, чтобы понравиться деду, он не мог бы подсказать ему ничего лучшего. Когда пони побежал по аллее, на суровом, недобром старом лице проступил слабый румянец, и в глазах, смотревших из-под нависших косматых бровей, загорелся свет удовольствия, такого удовольствия, какого старый граф давно не испытывал. Он смотрел на аллею, слушая стук лошадиных копыт. Когда наездники возвращались, они ехали гораздо скорее. Фаунтлерой всё ещё был без шляпы (Вилькинс вёз её в руках), щёки мальчика раскраснелись пуще прежнего, его золотистые волосы развевались вокруг головы, но он ехал спокойным, быстрым галопом.

– Вот, – задыхаясь, сказал он, когда они подъехали. – Я прокатился галопом. Конечно, я с-сид-дел не так хорошо, как мальчик с Пятой аллеи, но всё-таки ехал галопом и отлично вынес это.

После этого он, Вилькинс и пони стали друзьями. Редкий день крестьяне не видели их на большой дороге или среди зелёных лугов. Дети выбегали из коттеджей и останавливались у порога, чтобы полюбоваться хорошеньким горделивым пони и маленьким всадником, прямо державшимся в седле. Маленький лорд стаскивал шапочку, махал им рукой и кричал «Эй, здравствуйте!», совсем не как важный лорд, зато весело и сердечно. Иногда он останавливался и разговаривал с детьми, а один раз Вилькинс вернулся в замок с рассказом о том, как Фаунтлерой непременно захотел сойти с лошади невдалеке от деревенской школы и усадить на неё хромого и усталого мальчика-бедняка.

– И, ей-богу, – сказал Вилькинс, повторяя рассказ в конюшне, – он положительно и слушать ничего не захотел. Не согласился он также, чтобы с седла сошёл я, потому что, по его словам, маленькому мальчику было бы неудобно на большой лошади. «Вилькинс, – говорит он мне, – этот мальчик хромой, а я нет. И потом, мне хочется поговорить с ним». И мальчику пришлось усесться на пони, а мой лорд зашагал рядом с ним, засунув руки в карманчики. Шляпа съехала ему на затылок, и он шёл, посвистывая и болтая, и был так доволен, что просто прелесть. А когда мы пришли к коттеджу и мать мальчика вышла, чтобы посмотреть, что случилось, он снял шляпу да и говорит: «Я привёз вашего сына, сударыня, потому что у него болит нога. И я не думаю, чтобы ему было очень удобно опираться на палку. Это слишком маленькая поддержка. Я попрошу дедушку заказать для него костыли». Право, провались я, если эта женщина не была совсем поражена. Да и сам я долго не мог прийти в себя.

Услышав этот рассказ, старый граф не рассердился, хотя Вилькинс боялся этого. Напротив, он рассмеялся, призвал к себе Цедрика и заставил его повторить всю историю с самого начала до конца, а потом опять рассмеялся.

И вот через несколько дней коляска из замка Доринкоурт остановилась против коттеджа, в котором жил хромой мальчик. Из неё выскочил маленький лорд, пошёл к входной двери с парой крепких, лёгких, новых костылей, отполированных, как ружьё, и передал их миссис Гартль (фамилия хромого мальчика была Гартль), сказав:

– Мой дедушка кланяется вам. А вот это для вашего мальчика. Мы оба надеемся, что ему скоро станет лучше.

– Я поклонился им от вас, – объяснил он графу, когда экипаж вернулся в замок. – Вы не велели мне этого, но я подумал, что вы, может быть, забыли. Я хорошо сделал, да?

Граф опять засмеялся и не побранил его. Старик и мальчик дружили с каждым днём всё больше и больше, с каждым днём также вера Цедрика в доброту и совершенство деда увеличивалась. Он нисколько не сомневался, что старый граф самый любезный, добрый и великодушный старик на свете. Все желания мальчика исполнялись тотчас же, едва он успевал выговорить их. Его осыпали такими подарками и доставляли ему такие удовольствия, что иногда он сам терял голову. Очевидно, Цедди мог иметь всё, чего желал, и делать всё, что приходило ему в голову. И хотя всё это, конечно, было бы не особенно благоразумным воспитанием для других маленьких мальчиков, Цедди не делался хуже.

Может быть, несмотря на его нежный и кроткий характер, он испортился бы, если бы ежедневно не проводил несколько часов в усадьбе Коурт-Лодж со своей матерью. Этот его лучший друг внимательно наблюдал за ним. Они часто и много разговаривали между собой, и мальчик никогда не возвращался в замок, не унося на своих щеках горячих поцелуев матери, а в своём маленьком сердечке простых, чистых слов, которые следовало помнить.

Только одно очень удивляло и смущало маленького лорда, и он думал о непонятной ему стороне своей жизни гораздо чаще, чем кто-нибудь это предполагал. Сама миссис Эрроль не знала, до чего часто Цедрик размышляет об этом, а граф некоторое время даже не подозревал о том, какие вопросы приходят его внуку на ум. Как бы то ни было, наблюдательный мальчик невольно удивлялся, почему его мать и дедушка никогда не встречаются. Он давно заметил это.

Когда карета Доринкоурта останавливалась подле дома миссис Эрроль, граф никогда не выходил из экипажа. А в тех редких случаях, когда старик ездил в церковь, он оставлял Цедрика на паперти, чтобы мальчик мог поговорить с матерью или уйти с нею в её дом. Между тем в Коурт-Лодж ежедневно посылали цветы и плоды из оранжерей замка.

Один поступок, благодаря которому дед в глазах Цедрика стал совершенством, старый лорд сделал вскоре после их первого посещения церкви. В тот день граф увидел, что миссис Эрроль совершенно одна пошла домой. Приблизительно через неделю, когда Цедрик отправился к матери, у дверей замка остановилась небольшая коляска, запряжённая красивой вороной лошадью.

«Я ПРИВЁЗ ВАШЕГО СЫНА, СУДАРЫНЯ, ПОТОМУ ЧТО У НЕГО БОЛИТ НОГА»

– Это твой подарок матери, – коротко сказал граф. – Она не может ходить пешком, ей нужен экипаж. Кучер, который правит, будет смотреть за лошадью. Это подарок от тебя.

Невозможно описать восторг Цедрика. Он с трудом сдерживался по дороге к Коурт-Лоджу. Когда колясочка подъехала к маленькой усадьбе, миссис Эрроль была в саду и собирала розы. Цедди выскочил из коляски и полетел к ней.

– Дорогая, – кричал он. – Дорогая, поверишь ли ты, – это твоё! Он говорит, что лошадь и коляска – подарок от меня. Это твой экипаж, и ты должна всегда ездить в нём.

Он был счастлив, а молодая женщина не знала, что ей делать. Она не хотела испортить удовольствия Цедрика отказом от подарка, хотя прислал его человек, который считал себя её врагом. Ей пришлось тотчас же сесть в экипаж с букетом роз и с ножницами в руках, без шляпы, и ехать кататься.

Фаунтлерой долго и много рассказывал ей о доброте и приветливости дедушки. Это были такие милые, невинные рассказы, что порой она не могла удержаться от смеха. Она прижимала к себе своего мальчика и целовала его, радуясь, что он видит столько хорошего в старике, у которого было так мало друзей.

На следующий день маленький лорд написал мистеру Гоббсу. Это было длинное письмо, и, приготовив черновик, мальчик принёс его на просмотр деду.

– Потому что, – сказал Цедди, – с правописанием так трудно. А если вы покажете мне ошибки, я снова перепишу его.

Вот что написал он:

«Милый мистер Гоббс! Я хочу рассказать вам о моём дедушке. Он самый лучший граф на свете, и это ошибка, что все графы тираны. Он не тиран совсем. Я хочу, чтобы вы познакомились с ним. Вы, конечно, подружились бы с ним очень. Я уверен, что подружились бы. У него падагра в наге, и он страдалец. Но он такой добрый, и я с каждым днём люблю его всё больше и больше. Всякий невольно полюбил бы такого графа, который добр ко всем на свете. Я хотел бы, чтобы вы могли поговорить с ним. Он знает всё, и у него можно спрашивать решительно обо всём. Только он никогда не играл в американский мяч. Он подарил мне пони и тележку, а мамочке прекрасную каляску. У меня три комнаты и различные игрушки, такие, что вы удивились бы.

Вам понравился бы замок и парк. Замок такой большой, что в нём можно заблудиться. Вилькинс – это мой грум – говорит, что под замком есть подземелье. Всё в парке чудо как красиво. Там такие большие деревья, олени, и кролики, и всякая дичь.

Мой дедушка очень богатый, но он совсем не гордый и не сердитый, как вы думали. Я люблю с ним говорить, и к нему все так вежливы и добры, что снимают шляпы, а женщины кланяются и иногда говорят: «Благослови вас Бог».

Я могу ездить верхом теперь, но сначала меня очень трясло на рыси. Мой дедушка позволил бедняку остаться на ферме, когда тот не мог запло´тить за дом. И миссис Меллон понесла вино и разные другие вещи его больным детям.

Я хотел бы повидать вас, и мне хотелось бы, чтобы Дорогая жила в замке. Но я очень счастлив, когда не слишком тоскую о ней. И я люблю моего дедушку каждый день всё больше. Напишите вашему старому другу Цедрику Эрролю.

В подземелье никто не сидит. У моего дедушки никогда никто там не томился.

Он такой добрый граф, что напоминает мне вас. Решительно все его любят».

– А ты часто тоскуешь о матери? – спросил граф, прочитав письмо.

– Да, – сказал Фаунтлерой. – Всё время.

Он подошёл к графу, остановился перед ним и положил ручку на его колено.

– А вы не скучаете о ней? – спросил он.

– Я её не знаю, – довольно сурово ответил граф.

– Я знаю это, – сказал Цедрик, – и это меня очень удивляет. Она запретила мне задавать вопросы, и я не буду расспрашивать вас. Но, знаете, ведь иногда невольно думаешь, и тогда начинаешь удивляться. Но я не буду расспрашивать вас ни о чём. Когда мне очень недостает её, я иду и смотрю из окна туда, где вижу свечку, которую она ставит каждый вечер. Пламя блестит сквозь ветви. Это очень далеко, но Дорогая ставит свечу на окно, как только стемнеет. И я вижу, как мерцает пламя, и понимаю, что оно мне говорит.

– А что оно говорит тебе? – спросил старый лорд.

– Оно говорит: «Спи хорошенько, храни тебя Господь всю ночь», именно то, что говорила она, когда мы жили вместе. Каждую ночь она говорила мне это, а каждое утро – «Благослови тебя Бог на весь день». Итак, вы видите, что я весь день в полной безопасности.

– Да, конечно, – сухо сказал лорд.

И он, сдвинув косматые брови, стал так долго и пристально смотреть на Цедди, что наконец маленький лорд мысленно спросил себя: «О чём он может думать?»

Его сиятельство граф Доринкоурт в эти дни думал о многом, что прежде никогда не приходило ему в голову. И все эти мысли так или иначе касались его внука. Главной чертой характера Доринкоурта была гордость, а мальчик во всех отношениях льстил ей. Благодаря гордости старик начал находить новую цель в жизни. Ему стало приятно показывать всюду своего наследника.

Все знали о том, какие неудачные были у него старшие сыновья. А потому теперь, показывая людям нового лорда Фаунтлероя, которым гордился бы всякий дед, граф торжествовал. Он хотел, чтобы ребёнок ценил свою власть и понимал все выгоды своего положения. Хотел граф также, чтобы и другие видели это. Он строил много планов относительно будущности Цедди.

Иногда, втайне, он невольно начинал жалеть, что его прошлая жизнь не была лучше, что в ней оказывалось слишком много таких событий, которые могли бы оттолкнуть от него чистое маленькое сердечко ребёнка. Было неприятно представить себе, какое выражение появилось бы на этом красивом невинном личике, если бы мальчик услышал, что его дедушку много лет звали «злой граф Доринкоурт». Такая мысль волновала и раздражала старика. Ему не хотелось, чтобы Цедди узнал это.

Иногда, занятый новыми мыслями, граф забывал о подагре, и замковый доктор с удивлением замечал, что здоровье его стало лучше. Может быть, графу стало лучше именно потому, что теперь время не проходило для него так медленно, как прежде, и он думал не только о своих страданиях и болезнях.

В одно ясное утро прохожие увидели, что маленький лорд Фаунтлерой катается верхом не с Вилькинсом, а с другим спутником. Этим новым спутником был граф, который ехал на высокой, сильной серой лошади.

Как-то раз, собираясь сесть на пони, маленький лорд печально сказал дедушке:

– Как мне хотелось бы, чтобы вы поехали со мной. Когда я уезжаю, мне делается грустно, так как я знаю, что вы остались один-одинёшенек в этом большом замке. Как бы мне хотелось, чтобы вы тоже могли ездить верхом.

И вот через несколько минут в конюшне началось сильнейшее волнение: последовало приказание оседлать для графа Селима. После этого Селима стали седлать почти каждый день, и соседи привыкли видеть большую серую лошадь, на ней высокого седого старика с красивым, суровым орлиным лицом, а рядом маленького лорда Фаунтлероя на гнедом пони.

Во время прогулок по зелёным дорожкам и красивым тропинкам всадники сошлись между собой ещё ближе, чем прежде. Мало-помалу старик услышал многое о Дорогой и её жизни. Обыкновенно Фаунтлерой ехал рядом с большой серой лошадью и весело болтал без конца. Нельзя было найти более весёлого маленького товарища. По большей части говорил один Цедди. Граф же молчал, глядя на его радостное, сияющее лицо. Иногда он приказывал своему маленькому спутнику пустить пони в галоп, и, когда мальчик уносился вперёд, сидя так прямо, так бесстрашно, дед с удовольствием и с гордостью следил за ним. Возвращаясь, мальчик весело помахивал шляпой. Фаунтлерой чувствовал, что он и дедушка – очень-очень большие друзья.

Во время одной из таких поездок граф узнал, что вдова его сына ведёт далеко не праздную жизнь. А вскоре после этого ему также стало ясно, что бедняки хорошо знают её. Когда в каком-нибудь доме случались болезнь, горе, маленькая колясочка миссис Эрроль останавливалась у его дверей.

– Знаете, – однажды сказал маленький лорд, – видя её, они говорят: «Боже благослови вас». И дети так радуются ей. Некоторые девочки приходят к ней в дом, и она учит их шить. Она говорит, что чувствует себя богатой и хочет помогать бедным.

Графу не было неприятно, что мать его внука хороша собой, что она настоящая леди. Не испытал он досаду и тогда, когда узнал, что бедные знают и любят её. А между тем он часто замечал, что его сердце ревниво сжимается, когда он думает о том, до чего она заполняет ум и душу своего сына, до чего Цедди любит её. Старик хотел бы сам стоять на первом месте и не иметь соперников.

В то же утро он направил свою лошадь на возвышенное место поляны, по которой они ехали, и указал хлыстом на широко расстилавшиеся вокруг красивые поля и луга.

– Знаешь ли ты, что вся эта земля моя? – спросил он маленького лорда.

– Да? – удивился мальчик. – Для одного человека это очень много. И как красиво!

– А ты знаешь, что всё это когда-нибудь будет принадлежать тебе? Всё это и ещё многое!

– Мне! – вскрикнул маленький лорд испуганным голосом. – Когда?

– Когда я умру, – ответил ему дед.

– Тогда мне ничего не нужно, – сказал Фаунтлерой. – Я хочу, чтобы вы жили всегда.

– Ты очень добр, – сухим тоном заметил граф. – Тем не менее когда-нибудь всё будет принадлежать тебе. Когда-нибудь ты станешь графом Доринкоуртом.

Маленький лорд некоторое время сидел молча. Он смотрел на широкие поляны, на фермы, на большие стога, на коттеджи, на хорошенькую деревню и серый высокий замок, башни которого виднелись вдали. Потом мальчик слегка вздохнул.

– О чём ты думаешь? – спросил его граф.

– Я думаю, – ответил Фаунтлерой, – какой я маленький мальчик, а ещё о том, что мне сказала Дорогая.

– Что сказала она?

– Она сказала, что быть богатым совсем не легко, что богач должен стараться постоянно думать о других. Имея много земли, много домов и денег, человек может забыть, что не все так счастливы и богаты, как он. Я рассказывал ей, как вы добры, и она сказала, что это очень-очень хорошо. По её словам, у графа много власти, и, если он думает только о своих удовольствиях и совсем не заботится о людях, которые живут на его земле, с ними случаются разные неприятности. Он мог бы помочь им, но, думая только о себе, ничего не делает для них. И это ужасно, потому что на его земле живёт столько людей. Я смотрел на эти дома и думал, как я узнаю обо всех, кто живёт в них, когда сделаюсь графом. Скажите, как вы узнали?

Всё знакомство старого графа с его фермерами ограничивалось тем, что он знал, кто из них аккуратно платит за аренду, кто ничего не платит. Плохие фермеры изгонялись. Вопрос внука был для него неприятен.

– Ньюк узнаёт о них за меня, – сказал он, подёргал свои большие седые усы и довольно беспокойно посмотрел на маленького спутника. – Поедем домой. Когда ты станешь графом, постарайся быть лучше меня.

На обратном пути Доринкоурт почти всё время молчал. Ему было странно, что он, всю жизнь никого не любивший по-настоящему, так сильно привязался к этому маленькому мальчику, а он действительно привязался к Цедрику. Сначала ему нравились только красота Цедди, его храбрость. Он гордился им, но теперь чувствовал что-то, что затмило гордость. Иногда граф улыбался мрачной, скупой улыбкой, смеясь над самим собой при мысли, до чего он любит бывать с мальчиком, как ему нравится его голос и как втайне он горячо желает, чтобы маленький лорд его любил и хорошо думал о нём.

«Я одинокий старик, и потому мне не о чем больше думать», – говорил он себе, а между тем знал, что это было не вполне так. Если бы он сказал себе правду, ему, может быть, пришлось бы сознаться, что его помимо воли привлекают к мальчику те качества, которых никогда не было у него самого: откровенный, искренний характер, нежность, правдивость, доброта, которая мешает ему в людях видеть зло.

Приблизительно через неделю после описанной прогулки Фаунтлерой, вернувшись от матери, вошёл в библиотеку с взволнованным, озабоченным личиком. Он уселся на тот самый стул с высокой спинкой, на котором сидел в вечер своего приезда, и некоторое время молча смотрел на угли в камине. Граф тоже молча наблюдал за ним, не зная, что будет дальше. Он ясно видел, что у Цедрика есть что-то на уме. Наконец мальчик поднял голову.

– А Ньюк всё знает о фермерах? – спросил он.

– Его дело – знать о них, – ответил старый граф. – Может быть, он не исполнил его, а?

Как бы ни казалось это странным, но графа забавляло и восхищало внимание маленького лорда к фермерам. Сам он никогда ими не интересовался, но ему нравилось, что, несмотря на все детские мысли, всевозможные детские удовольствия, эта курчавая головка работала так усиленно и серьёзно.

– Тут есть одно место, – сказал Фаунтлерой, глядя на деда широко открытыми, полными ужаса глазами. – Его видела Дорогая. Оно в конце деревни. Там дома стоят так близко один к другому, что в них дышать трудно… Они покривились и чуть не разваливаются. И в них живут совсем бедные люди. И всё там ужасно! Люди часто заболевают лихорадкой, их дети умирают или от тяжёлой жизни делаются злыми, дурными. Они так бедны и несчастны! Им хуже, чем Микэлю и Бриджет. Подумайте: дождь протекает сквозь их крыши. Дорогая ходила туда к одной бедной женщине и не подпускала меня к себе, пока не переменила платья. И когда она рассказывала мне это, слёзы так и катились у неё по лицу.

На его собственных глазах выступили слёзы, но он улыбался сквозь них.

– Я сказал ей, что вы этого не знаете и что я всё расскажу вам, – прибавил Цедрик.

Он соскочил со стула, подошёл к деду и облокотился на его кресло.

– Вы всё можете поправить, – продолжал он, – как поправили дела Хигинса. Ведь вы всегда всем делаете добро. Я уверил её, что вы это устроите и что Ньюк, вероятно, забыл вам сказать о бедняках.

Граф посмотрел на ручку, которая лежала на его колене. Управляющий ничего не забыл. Напротив, Ньюк постоянно твердил ему об ужасной жизни жителей в конце деревни, который назывался Графский Двор. Он знал о разваливающихся жалких домах, о засорённых канавах, сырых стенах, разбитых окнах, протекающих крышах, знал о бедности, лихорадке и прочих несчастиях жителей этой части деревни. Мистер Мордаунт тоже рисовал ему их жалкую жизнь в самых сильных выражениях, но граф всегда отвечал ему резкими, недобрыми словами. Когда подагра очень сильно мучила его, он говорил даже: «Чем скорее жители Графского Двора перемрут и будут похоронены, тем лучше, и нечего больше и рассуждать об этом». А между тем, глядя теперь на руку, которая лежала на его колене, видя перед собой честное, серьёзное личико с откровенными глазами, он почувствовал вдруг стыд и за Графский Двор, и за самого себя.

– Как, – сказал он, – ты хочешь из меня сделать строителя образцовых коттеджей?

И граф решительно погладил рукой маленькую детскую ручку.

– Старые домишки нужно снести, – с жаром произнёс мальчик. – Это говорит Дорогая. Пойдёмте, пойдёмте; пусть их завтра же разрушат. Все будут так довольны, когда увидят вас! Ведь они сразу поймут, что вы пришли помочь им.

И глаза Цедди засияли как звёзды.

Граф поднялся с кресла и положил руку на плечо ребёнка.

– Пойдём походим по террасе и обсудим это дело, – сказал он с отрывистым смехом.

И хотя старик насмешничал ещё два или три раза, пока они разгуливали по широкой каменной террасе, на которую выходили вместе почти каждый вечер в хорошую погоду, было ясно, что он думает о чём-то приятном для себя. И граф всё время не снимал руки с плеча своего маленького спутника.

В деревне Эрльборо, красивой и живописной издали, миссис Эрроль нашла много печального и тревожного. Вблизи не всё было так привлекательно, как казалось с далёких холмов. Там, где мать Цедди надеялась найти живущих в достатке трудолюбивых людей, она увидела невежественных бедняков, потерявших желание работать, и узнала, что Эрльборо считалась самой худшей из всех окрестных деревень.

Мистер Мордаунт рассказал ей о своих затруднениях и разочарованиях, многое также она открыла сама. Управляющие, которые заведовали имением Доринкоурт, старались только угождать графу, и их нисколько не тревожили ни нужда, ни порча нравов бедных арендаторов. Поэтому не было сделано многого, на что следовало бы обратить внимание, и дело шло всё хуже и хуже.

Что же касается той части деревни, которая называлась Графским Двором, то она составляла настоящий позор для графов Доринкоуртов. Полуразвалившиеся дома теснили один другой, и в них жили самые жалкие, больные, истощённые голодом и не желавшие трудиться люди. Когда миссис Эрроль в первый раз попала туда, она невольно содрогнулась. Нужда в деревне была ещё ужаснее, чем в городе. Казалось, несчастным и помочь нельзя.

Глядя на грязных, заброшенных детей, которые росли среди людей испорченных, относившихся к ним с грубым равнодушием, она подумала о своём сыночке, который проводил все дни в большом великолепном замке, подумала о том, что его заботливо охраняют, прислуживают ему, как молодому принцу, что все его желания исполняются, что он видит только роскошь, удобство и красоту. И вот в её мудром материнском сердечке зародилась смелая мысль. Она, как и другие, видела, что её сын понравился графу и что вряд ли дед откажется исполнить какое-нибудь его желание.

– Граф исполнит всё, что он попросит, – сказала она мистеру Мордаунту. – Почему бы нам не употребить эту снисходительность на пользу другим людям?

Миссис Эрроль знала, что она может доверять доброму детскому сердечку, и рассказала Цедди о Графском Дворе в уверенности, что он поговорит об этом с дедом, и в надежде, что из этого выйдет что-нибудь хорошее.

И как ни было это странно, – хорошее вышло. На графа больше всего действовали полное доверие к нему внука и понимание того, что Цедрик ждёт от него справедливости и великодушия. Старик никак не мог решиться показать маленькому лорду, что у него нет великодушных наклонностей, что он своеволен и не думает о справедливости. Для него было так ново видеть, что им восхищаются, считают его благодетелем, человеком с необыкновенно благородной душой, и ему совсем не хотелось, заглянув в любящие карие глаза, сказать:

– Я недобрый, себялюбивый старик. За всю свою жизнь я никогда не совершил ни одного великодушного поступка, и я совсем не забочусь о том конце деревни, в котором живут бедняки.

Он мало-помалу так привязался к маленькому мальчику с пушистой гривой золотистых прелестных кудрей, что теперь был готов время от времени делать добрые поступки. Итак, смеясь над собой, граф после короткого раздумья послал за Ньюком, долго разговаривал с ним о бедных домишках, и в конце концов было решено их разрушить, а на их месте выстроить новые коттеджи.

– На этом настаивает лорд Фаунтлерой, – сказал граф. – По его мнению, перестройка принесёт пользу имению. Вы можете сказать арендаторам, что это его желание.

И он посмотрел на маленького лорда, который лежал на ковре, играя с Доугалем. Большой пёс был постоянным товарищем мальчика, повсюду ходил за ним, важно выступал позади него, когда он шёл пешком, или бежал вприпрыжку, когда он катался верхом или в экипаже.

Жители деревни и горожане услышали о перестройках. Сначала многие не хотели верить этому. Когда же явился отряд рабочих и принялся разрушать закоптелые, грязные домишки, бедняки поняли, что маленький лорд Фаунтлерой опять-таки постарался помочь им и что благодаря его наивному вмешательству ужасная часть деревни будет перестроена.

Мальчик, наверно, очень удивился бы, если бы знал, что они говорили о нём, как восхваляли его, предсказывая ему блестящую будущность. Но он ничего не подозревал. Он жил простой, счастливой детской жизнью, бегал и играл в парке, загонял кроликов в норки, валялся под деревьями на траве или лежал на ковре в библиотеке, читал интересные книги и толковал о них с графом, а потом повторял те же истории своей Дорогой. Он также писал длинные письма Дику и мистеру Гоббсу (а те отвечали ему) и часто катался верхом рядом с дедушкой или Вилькинсом. Когда они проезжали через городской рынок, Цедди видел, что люди поворачивались и смотрели на него; замечал он также, что, приподнимая шляпы, они весело улыбались, но всегда думал, что они радуются, видя его дедушку.

– Они так любят вас, – сказал он однажды, со светлой улыбкой глядя на старого лорда. – Видите, как они довольны, когда встречают вас. Надеюсь, они когда-нибудь точно так же полюбят меня. Должно быть, приятно знать, что все-все тебя любят.

И он почувствовал гордость при мысли, что он внук человека, которым так восхищаются, которого так любят.

Когда начали постройку коттеджей, мальчик и старик стали часто ездить через Графский Двор, чтобы посмотреть на дома. Фаунтлерой очень интересовался работами. Он нередко соскакивал со своего пони, подходил к рабочим, знакомился с ними и задавал им вопросы о кладке кирпича и о прочих строительных премудростях. В то же время он рассказывал им об Америке. После двух-трёх таких разговоров он уже начал просвещать графа относительно работы каменщиков.

– Я люблю узнавать полезные вещи, – сказал он, – потому что ведь никогда не знаешь, что случится впереди.

Когда он уходил, рабочие говорили о нём, по-доброму смеясь, повторяли его странные, наивные замечания. Но они любили, когда он стоял среди них, засунув ручки в карманы, сдвинув шляпу на затылок, и серьёзно разговаривал с каждым.

– Это редкий мальчик! – восхищались они. – И такой славный говорунчик. В нём так мало дурной крови.

Дома они рассказывали жёнам о маленьком лорде, женщины тоже болтали о нём между собой, поэтому вскоре все познакомились с ним или, по крайней мере, услышали о нём. Мало-помалу в окрестностях узнали, что «недобрый граф» наконец встретил существо, которое он полюбил, которое затронуло и даже согрело его ожесточённое старое сердце.

Но никто не знал, до чего сильна его привязанность. Старик чувствовал, что с каждым днём всё больше и больше любит мальчика, первое существо в мире, доверившееся ему. Он нетерпеливо ждал, чтобы Цедрик вырос, стал красивым молодым человеком, добросердечным, умеющим повсюду находить себе друзей. Граф раздумывал о том, как Фаунтлерой будет жить, на что он употребит свои способности. А тем временем маленький мальчик лежал на ковре и перелистывал большую книгу, и свет от горящего камина играл на его светлых волосах. Очнувшись от раздумий, граф слегка вздрогнул, его старые глаза подобрели, а щёки вспыхнули.

«Мальчик может сделать всё, – мысленно говорил он, – решительно всё».

Никому он не показывал своих чувств к Цедрику, и если с ним заговаривали о маленьком лорде, только угрюмо усмехался. Но Фаунтлерой вскоре понял, что дедушка любит его и что ему нравится, когда он сидит близ его кресла в библиотеке или напротив него за столом в столовой, едет рядом с ним верхом на пони или шагает подле него по широкой террасе.

– Помните, – сказал как-то раз Цедрик, оторвавшись от книги, которую он читал на ковре, – помните, в первый вечер моего приезда я сказал вам, что мы будем хорошими товарищами? Я не думаю, чтобы люди могли быть лучшими друзьями, чем мы с вами.

– Да, мы хорошие товарищи, сознаюсь, – ответил старый граф. – Поди сюда.

Фаунтлерой завозился на ковре, поднялся и подошёл к нему.

– Есть у тебя что-нибудь, чего ты хочешь? – спросил старик. – Что-нибудь, чего у тебя нет?

Тёмные глаза ребёнка посмотрели в глаза дедушки пристальным, немного тревожным взглядом.

– У меня нет только одного, – ответил он.

– Чего же именно? – спросил граф.

Фаунтлерой помолчал с секунду. Недаром он так много думал об этом.

– Чего же именно? – повторил лорд.

Фаунтлерой наконец ответил:

– Дорогой.

Старый граф слегка вздрогнул.

– Но ведь ты её видишь почти каждый день, – заметил он. – Разве тебе этого недостаточно?

– Прежде я видел её всё время, – сказал Цедрик. – Она всегда целовала меня на ночь, когда я шёл спать. Утром она тоже была со мной, и мы могли, не дожидаясь встречи, как сейчас, говорить друг другу всё, что думаем.

Старые и молодые глаза молча смотрели одни в другие. Наконец граф сдвинул брови.

– Ты никогда не забываешь о матери? – спросил он.

– Нет, – ответил Фаунтлерой, – никогда, и она никогда не забывает обо мне. Знаете, я не забывал бы о вас, если бы мы жили не вместе. Тогда я ещё больше думал бы о вас, чем теперь.

– Да, – сказал граф, опять взглянув на него, – я думаю, это так.

Ревнивое сжатие сердца, которое всегда мучило графа, когда Цедди заговаривал о миссис Эрроль, в эту минуту стало сильнее обычного, потому что привязанность старика к мальчику возросла.

Но скоро его сердце начало замирать от других причин, таких ужасных, таких неожиданных, что он забыл о своей ненависти к жене младшего сына. И всё это случилось довольно странным образом.

Как раз перед окончанием постройки коттеджей в Доринкоурте был большой обед. Такое блестящее общество давно не собиралось в замке. За несколько дней до этого к графу приехали сэр Гарри Лорридель и леди Лорридель – сестра старого лорда. Это событие очень взволновало деревню, и колокольчик в лавке миссис Дибл опять принялся звонить как сумасшедший. Всем было известно, что леди Лорридель со времени своей свадьбы только раз приезжала в Доринкоурт, и то тридцать пять лет тому назад. Она была очень добрая, красивая старая женщина с седыми волосами, с румяными, как персик, щеками, на которых при улыбке появлялось множество ямочек. Ей не нравилась жизнь брата, и она нисколько не боялась говорить с ним об этом прямо и откровенно, а потому после нескольких резких споров и ссор с его сиятельством почти совсем перестала с ним видеться.

В течение всех этих лет она слышала о брате много дурного. Знала она, как мало внимания обращал он на свою бедную жену, знала о её смерти, о его равнодушии к детям, о том, какими слабыми, испорченными, безвольными выросли двое его старших сыновей, не приносивших чести ни ему, да и никому вообще.

Старших сыновей, Бевиса и Мориса, она никогда не видела. Но как-то раз в замок Лорридель приехал высокий, сильный, красивый молодой человек лет восемнадцати, сказавший, что он её племянник Цедрик Эрроль и что он навестил её, так как, проезжая мимо её усадьбы, пожелал познакомиться со своей тётей Констанцией, о которой ему часто рассказывала его мать. Доброе сердце леди Лорридель согрелось при виде молодого человека. Она оставила его у себя на неделю, много с ним говорила, и он очень понравился ей.

Цедрик Эрроль был такой весёлый, мягкий, добрый юноша, что, когда он уехал, леди Лорридель очень хотелось снова повидать его. Но этого не случилось, потому что старый граф рассердился на него за его визит к тётке и запретил ему ездить в Лорридель. Леди Лорридель постоянно с нежностью вспоминала о нём, и хотя, по слухам, он очень неблагоразумно женился в Америке, она рассердилась, узнав, что её брат отказался от него и что никто в мире не знал по-настоящему, где и как он жил. Наконец до неё дошли слухи о его смерти, потом Бевис убился, упав с лошади, а Морис умер в Риме от лихорадки. Вскоре она услышала о сыне Цедрика Эрроля, которого должны были привезти из Америки и воспитать в Англии, дав ему имя лорда Фаунтлероя.

– Вероятно, он погибнет, так же, как другие, – сказала она мужу. – Впрочем, если у него хорошая мать с твёрдой волей, она сама позаботится о нём.

Когда же леди Лорридель услышала, что мать Цедрика разлучили с ним, она пришла в негодование.

– Ведь это же позорно, Гарри, – сказала она мужу. – Ребёнка семи лет отняли от матери и поселили вдвоём с таким человеком, как мой брат! Ведь старый граф или будет донельзя груб с ним, или избалует его так, что мальчик превратится в настоящее маленькое чудовище! Если бы я думала, что письмо принесёт какую-нибудь пользу…

– Не принесёт никакой, Констанция, – сказал сэр Гарри.

– Я и сама понимаю, что не принесёт, – ответила она. – Я слишком хорошо знаю его сиятельство графа Доринкоурта. Но ведь это же ужасно!

Не только фермеры и бедняки знали о маленьком лорде. О нём так много говорили, рассказывали столько о его кротости и влиянии на графа, что слухи о мальчике дошли до помещиков в их богатых усадьбах и распространились по многим графствам Англии. О нём говорили за обедами. Дамы жалели его молодую мать и спрашивали: действительно ли он так хорош, как о нём говорят? А мужчины, знавшие графа, его нрав и привычки, от души хохотали, когда им рассказывали, до чего маленький лорд верил в доброту и любезность старика.

Сэр Томас Эш из Эшена был как-то раз в Эрльборо и встретил там графа с внуком, которые ехали верхом. Он остановился, пожал руку старику и поздравил его с тем, что он выздоровел от подагры и вообще, по-видимому, стал сильнее и здоровее.

– И, знаете ли, – рассказывал впоследствии Эш, – у старика был вид гордый, точно у индюка. И, даю вам слово, я не удивляюсь: я не видывал ребёнка красивее и милее, чем Фаунтлерой. Прямой как стрелка, и сидит на пони, точно маленький кавалерийский солдат!

Наконец и леди Лорридель услышала о маленьком лорде. Ей рассказали о Хигинсе, хромом мальчике, о новых коттеджах и ещё о многом. И ей захотелось увидеть Фаунтлероя. Как раз когда леди Лорридель раздумывала, как бы повидать его, она, к своему большому удивлению, получила письмо от брата, в котором граф приглашал в Доринкоурт её и сэра Гарри.

– Это просто невероятно! – воскликнула она. – Мне рассказывали, будто мальчик делает чудеса, и я начинаю верить этому. Говорят, мой брат его обожает и не может расстаться с ним ни на минуту. И он так гордится им! Теперь, мне кажется, он хочет показать его нам.

И она приняла приглашение.

Муж и жена Лорридель приехали в замок Доринкоурт к вечеру, и леди прямо прошла к себе в комнату, не заходя к брату. Одевшись к ужину, она спустилась в гостиную. Близ камина стоял граф, показавшийся ей особенно высоким и важным. Подле него был маленький мальчик с красивым, круглым, весёлым личиком, в чёрном бархатном костюме с большим воротником из дорогого кружева. Он поднял на неё такие прелестные, невинные карие глаза, что старая леди чуть не вскрикнула от удовольствия и удивления.

Пожимая руку графа, она назвала его именем, которое не употребляла со времени молодости.

– Скажи, Молино, – спросила она, – это и есть твой внук?

– Да, Констанция, – ответил граф, – это он. Фаунтлерой, это твоя внучатая тётушка, леди Констанция Лорридель.

– Как вы поживаете, тётя? – сказал Фаунтлерой.

Леди Лорридель положила руку на его плечо, посмотрела несколько секунд на его поднятое личико, а потом горячо его поцеловала.

– Я твоя тётя Констанция, – произнесла она. – И я любила твоего бедного папу. Ты очень похож на него.

– Я всегда радуюсь, когда мне говорят, что я на него похож, потому что, мне кажется, все любили его, как Дорогую… тётя Констанция. (Последние два слова он прибавил после маленькой паузы.)

Леди Лорридель была в восторге. Она наклонилась и опять поцеловала мальчика, и с этой минуты они стали задушевными друзьями.

– Ну, Молино, – позже сказала она графу, – право, он не мог быть лучше!

– Думаю, нет, – сухо подтвердил граф. – Он прелестный мальчик. Мы с ним большие друзья, и он считает меня самым добрым и кротким филантропом. Сознаюсь тебе, Констанция (ведь если я ничего не скажу, ты сама всё увидишь), что я в опасности совсем потерять от него голову.

– А что думает о тебе его мать? – спросила леди Лорридель со своей обыкновенной прямотой.

– Я её не спрашивал об этом, – насмешливо ответил граф.

– Буду откровенна с тобой, Молино, и скажу, что мне совсем не нравятся твои поступки и что я собираюсь в самом скором времени побывать у миссис Эрроль. Итак, если ты хочешь поссориться со мной из-за этого, лучше сразу скажи мне. Даже у нас в Лорриделе говорят, что твои бедные арендаторы обожают её.

– Они обожают его, – сказал граф, показывая головой в сторону Фаунтлероя. – Ты увидишь, что миссис Эрроль хорошенькая женщина. Я в долгу перед ней за то, что она передала часть своей красоты мальчику. И если тебе угодно, можешь отправиться к ней. Я прошу только, чтобы она оставалась в Коурт-Лодже и чтобы ты не просила меня ехать к ней.

И он снова насмешливо улыбнулся.

– Он не так ненавидит её, как прежде. Я это ясно вижу, – сказала леди Лорридель сэру Гарри. – И он сильно изменился. В нём появились человеческие свойства только благодаря его любви к этому наивному любящему маленькому мальчику. Ребёнок искренне любит его, прислоняется к его колену. Собственные дети моего брата ни за что не сделали бы этого, они охотнее уселись бы на тигра.

На следующий день она поехала к миссис Эрроль и, когда вернулась, сказала брату:

– Молино, я никогда не видела такой прелестной молоденькой женщины. Её голос звенит, как серебряный колокольчик. И ты можешь поблагодарить её за то, что она сделала мальчика таким, каким мы его видим. Не только свою красоту дала она ему. Ты делаешь большую ошибку, не приглашая её приехать в замок и позаботиться о тебе. Я позову её в Лорридель.

– Она не расстанется с мальчиком, – ответил граф.

– Значит, мне придётся взять и его, – со смехом заметила леди Лорридель.

Но она отлично понимала, что ей не отдадут Фаунтлероя. С каждым днём старая леди видела всё яснее и яснее, что внук и дед близко сошлись, что гордость, честолюбие, надежды и любовь угрюмого старика сосредоточились на мальчике и что горячая, наивная душа отвечает на привязанность деда доверием и любовью.

Знала она также, что граф устраивает обед больше всего из желания показать свету своего внука и наследника и дать всем возможность увидеть, что мальчик, о котором так много говорят, внешность которого так часто описывают, ещё лучше и милее, чем рассказывают.

– Он так страдал от унижения, глядя на Бевиса и Мориса, – сказала мужу леди Констанция. – Многие знали, какие они, и он положительно ненавидел их. А этот мальчик льстит его гордости.

Почти всем приглашённым в замок больше всего хотелось видеть там лорда Фаунтлероя, и они спрашивали себя: покажут ли им его?

В своё время его показали.

– У мальчика хорошие манеры, – сказал граф. – Он никому не помешает. Обыкновенно дети бывают или глупы, или надоедливы. Бевис и Морис были и неумны, и несносны. Он же может отвечать на вопросы, когда к нему обратятся, и молчать, когда с ним никто не говорит. Он никому не помешает.

Но Цедрику недолго дали молчать. Каждый что-нибудь сказал ему. Дело в том, что всем хотелось послушать, как он говорит. Дамы ласкали его, задавали ему вопросы. Мужчины тоже спрашивали о том, о другом и шутили, как раньше пассажиры на пароходе. Маленький лорд не вполне понимал, почему гости иногда так смеются, слыша его ответы. Но он привык видеть, что люди часто улыбаются, когда он говорит совершенно серьёзно, и не обижался. Весь вечер ему было необыкновенно весело.

Великолепные комнаты блистали от освещения. Повсюду стояли цветы. Гости казались весёлыми. Дамы приехали в красивых, необыкновенных платьях, на шее или на голове сверкали драгоценности.

В числе гостей была одна молодая девушка, как Цедди слышал, только что приехавшая из Лондона после окончания сезона. Она показалась Фаунтлерою до того прелестной, что он не мог оторвать от неё глаз. У этой стройной девушки с маленькой гордой головкой были мягкие тёмные волосы и большие глаза цвета лиловых фиалок, а щёки и губы яркие, как лепестки роз. На ней красовалось лёгкое белое платье, её шею украшала нитка жемчуга. Подле неё стояли молодые люди, которым, по-видимому, очень хотелось понравиться ей. И Цедрик решил, что она что-то вроде принцессы. Эта красавица так заинтересовала его, что он невольно подошёл к ней поближе. Наконец она повернулась и заговорила с ним.

– Подойдите, лорд Фаунтлерой, – сказала она с улыбкой, – и скажите, почему вы так смотрите на меня?

– Я думал о том, как вы красивы, – ответил маленький лорд.

Все окружавшие её засмеялись. Она тоже улыбнулась, и розовый румянец на её щеках ещё усилился.

– Ах, Фаунтлерой, – сказал один молодой человек, который смеялся громче других, – пользуйтесь удобным случаем. Когда вы станете старше, вы не посмеете говорить так.

– Да всякий невольно скажет это, – мягко заметил Фаунтлерой. – Вот и вы тоже. Разве вы не находите, что она хорошенькая?

– Нам не позволено говорить всё, что мы думаем, – ответил тот же молодой человек.

Все остальные опять засмеялись.

Но молодая красавица – её звали мисс Вивиан Герберт – протянула руку и привлекла Цедрика к себе. В эту минуту она показалась ему ещё красивее, чем прежде.

– Пусть лорд Фаунтлерой говорит всё, что думает, – сказала она. – Я очень ему благодарна. Я уверена, что он говорит искренно.

И она поцеловала его в щёку.

– Я думаю, что вы красивее всех, кого я видел, – сказал маленький лорд, глядя на неё наивным, восхищённым взглядом, – кроме Дорогой. Конечно, я не могу думать, что кто-нибудь может быть так красив, как Дорогая. Я нахожу её самой хорошенькой во всём мире.

– Я уверена, что это так и есть, – поддержала его мисс Вивиан Герберт. Она засмеялась и опять поцеловала его в щёку.

Бо´льшую часть вечера она не отпускала его от себя; все окружавшие их очень веселились. Цедрик не знал, как уж случилось, но вскоре он уже рассказывал им об Америке, о республиканских отрядах, о мистере Гоббсе и, наконец, гордо вытащил из своего кармана прощальный подарок Дика – шёлковый платок.

– Я положил его в карман, потому что сегодня гости, – сказал он. – Мне казалось, что Дику будет приятно, если я возьму его, когда в доме соберутся гости.

И несмотря на то что яркий, усеянный лиловыми пятнами платок был смешон, глаза Цедди смотрели на него таким серьёзным любящим взглядом, что слушатели не могли не расхохотаться.

– Видите ли, платок мне нравится, потому что Дик – мой друг, – объяснил он.

Однако, хотя Цедди говорил много, он, как и сказал граф, никому не мешал. Когда говорили другие, он сидел спокойно и слушал, а потому никто не находил его надоедливым. На многих лицах появлялась лёгкая усмешка, когда он подходил к креслу деда, останавливался подле него или садился на стул рядышком с ним и с самым очаровательным вниманием ловил каждое его слово. Однажды он стал так близко к ручке кресла, что его щека прижалась к плечу графа. Заметив всеобщую улыбку, старый лорд сам немного улыбнулся. Он подумал, о чём думали смотревшие на него, и ему стало втайне приятно, что все видят, как дружны они с этим маленьким мальчиком, который, по их мнению, должен был бы считать его недобрым.

Ждали, что мистер Гавишем приедет после полудня, но, странное дело, он опоздал. Этого не случалось за все годы его службы у графа Доринкоурта. Адвокат так опоздал, что приглашённые уже собирались идти к обеду, когда он приехал. Когда Гавишем подошёл к графу, старик с изумлением взглянул на него. Казалось, адвокат очень спешил и был взволнован. Его всегда бесстрастное, умное лицо страшно побледнело.

– Меня, – шёпотом сказал он графу, – задержал необыкновенный случай.

Было так же странно видеть аккуратного старого адвоката взволнованным, как и знать, что он опоздал. За обедом Гавишем почти ничего не ел и, когда к нему обращались с вопросами, вздрагивал, точно ему мешали думать о чём-то.

Когда в комнату вошёл маленький лорд, адвокат несколько раз пристально и тревожно посмотрел на него. Мальчик заметил этот взгляд и удивился. Адвокат был его другом, и они обыкновенно обменивались улыбками. В этот же вечер, казалось, он совсем разучился улыбаться.

Действительно, Гавишем всё забыл, кроме странной и тревожной новости, которую ему нужно было ещё до ночи передать графу. И он знал, что эта новость жестоко огорчит старика и изменит всю жизнь в замке. Глядя на великолепные комнаты и блестящее общество, которое граф созвал для того, чтобы все увидели светловолосого мальчика, глядя на гордого старика и улыбающегося маленького лорда, он положительно дрожал, хотя и был закалённым, привыкшим к печальным неожиданностям старым законоведом. Какой удар готовился он нанести им! Адвокат не помнил, как прошёл длинный великолепный обед. Он сидел всё время точно во сне и много раз замечал, что граф с удивлением посматривает на него.

Но наконец обед окончился, и мужчины перешли в гостиную. Там маленький лорд сидел на диване рядом с мисс Вивиан Герберт, которая в этом году блистала в Лондоне. Они рассматривали картинки. Когда дверь отворилась и вошли мужчины, Цедди поблагодарил свою собеседницу.

– Я так благодарен вам за вашу доброту ко мне, – сказал он. – Я раньше никогда не бывал в обществе и сегодня очень веселился.

Цедди действительно очень веселился. Но когда вокруг мисс Герберт опять собрались молодые люди и начали разговаривать с ней, а он стал прислушиваться к их шуткам, его глазки вздумали слипаться. Наконец веки два или три раза совсем закрыли их. Звук нежного, приятного смеха мисс Герберт пробудил его, и он секунды на две поднял ресницы. Он был вполне уверен, что не заснёт, но за ним лежала большая жёлтая атласная подушка, и его головка упала на неё, а веки опять закрылись. Они не открылись даже в ту минуту, когда кто-то слегка поцеловал его в щёку. Это мисс Вивиан Герберт, собираясь уехать домой, попрощалась с ним. Она тихо сказала ему:

– Прощайте, маленький лорд Фаунтлерой. Спите хорошенько.

Утром Цедди даже не вспомнил, что, стараясь проснуться, он пробормотал в полусне:

– Прощайте, я очень рад, что видел вас. Вы такая хорошенькая.

И точно издали он услышал, что многие опять засмеялись. Почему им стало весело, он не знал.

В гостиной не осталось ни одного гостя. Мистер Гавишем поднялся со стула подле камина, подошёл к дивану и остановился около него, глядя на маленького лорда. Мальчик лежал удобно и сладко спал. Одна его ножка перекидывалась через другую, одна рука была закинута за голову. Тёплый румянец здорового, счастливого детского сна играл на его личике. Его вьющиеся, светлые, блестящие волосы рассыпались по жёлтому атласу. На эту картину стоило посмотреть.

Глядя на спавшего ребёнка, мистер Гавишем потёр свой бритый подбородок как бы с досадой и волнением.

– Гавишем! – раздался резкий голос графа позади него. – Что с вами? Я вижу, что-то случилось. Позвольте спросить: в чём состоял необыкновенный случай, который задержал вас?

Мистер Гавишем отвернулся от дивана, всё ещё продолжая потирать подбородок.

– Я привёз дурные вести, – ответил он, – ужасные вести, мой лорд. Хуже ничего быть не может. Мне грустно, что я должен передать их вам.

Некоторое время в течение этого вечера граф уже чувствовал беспокойство, глядя на Гавишема, а когда граф беспокоился, он всегда бывал в очень дурном настроении.

– Почему вы так смотрите на мальчика? – раздражённо спросил он. – Вы весь вечер смотрели на него, точно… точно… Ну скажите: почему вы так смотрели на мальчика, Гавишем, и теперь кружите около него, как зловещая птица? Разве ваши новости могут касаться лорда Фаунтлероя?

– Мой лорд, – сказал мистер Гавишем, – я не буду тратить лишних слов. Мои вести касаются именно лорда Фаунтлероя. И если то, что мне сказали, – правда, перед вами лежит и спит не лорд Фаунтлерой, а только сын капитана Эрроля. Настоящий лорд Фаунтлерой – сын вашего сына Бевиса, и в данное время он находится в Лондоне.

Граф схватился за ручки кресла так крепко, что на его руках налились вены. На лбу тоже проступили вены, а старое напряжённое лицо посинело.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил он. – Вы с ума сошли! Кто придумал эту ложь?

– Если это ложь, – ответил мистер Гавишем, – она, к сожалению, очень походит на правду. Сегодня утром ко мне пришла женщина и сказала, что шесть лет тому назад ваш сын Бевис женился на ней в Лондоне. Она показала мне брачное свидетельство. Через год после свадьбы они поссорились, и лорд Бевис стал платить ей деньги с тем, чтобы она жила отдельно от него. У неё пятилетний сын. Она американка из низшего класса общества, женщина совершенно невежественная, и только недавно поняла, какие права имеет её сын. Она посоветовалась с адвокатом и узнала, что её мальчик – настоящий лорд Фаунтлерой и наследник графского титула Доринкоуртов. Понятно, она требует, чтобы её права признали.

– ПРОЩАЙТЕ, МАЛЕНЬКИЙ ЛОРД ФАУНТЛЕРОЙ. СПИТЕ ХОРОШЕНЬКО

Курчавая головка на жёлтой атласной подушке пошевелилась. Нежный, долгий сонный вздох вырвался из раздвинутых губ, мальчик повернулся, но совсем не беспокойно. Очевидно, его не потревожила весть, что он оказывался маленьким обманщиком, что был вовсе не лордом Фаунтлероем и никогда не мог стать графом. Он просто повернул своё розовое личико к разговаривающим, точно желая дать возможность старику, который так серьёзно смотрел на него, лучше рассмотреть себя.

Красивое, суровое старое лицо было мертвенно-бледным, на нём застыла горькая усмешка.

– Я не поверил бы ни единому слову, если бы такой поступок не был вполне вероятным для моего сына Бевиса. Всё это так похоже на него. Он всегда был нашим позором! Мой сын и наследник Бевис, лорд Фаунтлерой, был слабым, лживым, испорченным молодым человеком с низменными вкусами. Вы говорите, что эта женщина невежественная, грубая особа?

– Мне приходится сознаться, что она с трудом умеет подписывать своё имя, – ответил адвокат. – Она совершенно невоспитанна и нисколько не скрывает своего корыстолюбия. Ей нужны только деньги. Она очень красива, но эта красота груба и…

Старый адвокат замолчал и вздрогнул.

Вены на лбу графа налились ещё сильнее, теперь они походили на лиловые верёвки. Его лоб покрылся холодным потом. Он вынул платок и вытер лицо. Улыбка графа стала ещё более горькой.

– А я, – сказал он, – я не хотел принять той, другой женщины, матери этого ребёнка – он указал пальцем на спящего мальчика. – Я отказывался признать её! А между тем уж она-то может подписать своё имя. Мне кажется, это наказание, возмездие!

Он вскочил со стула и стал ходить взад и вперёд по комнате. С его губ срывались резкие, ужасные слова. Бешенство, ненависть и жестокое разочарование бушевали в нём. Было ужасно смотреть на его отчаяние. А между тем мистер Гавишем заметил, что даже в разгаре ожесточения он, по-видимому, ни разу не забыл о маленьком мальчике, который спал на жёлтой атласной подушке, и не возвысил голоса настолько, чтобы разбудить его.

– Я должен был ждать этого, – говорил он. – С самого первого часа их появления на свет они были моим несчастием! Я ненавидел их обоих, и они ненавидели меня. И Бевис был худшим из них двоих, а между тем я всё ещё не верю этому. Я буду бороться до конца. Но Бевис мог жениться на такой невежде, мог!

И он снова стал сердито расспрашивать об этой женщине, о её бумагах, расхаживал по комнате и то краснел, то лиловел от сдерживаемой ярости.

Когда наконец граф узнал всё, что можно было узнать, мистер Гавишем тревожно посмотрел на него. Он совсем изменился, казался сломленным, потерявшимся. Ему всегда было вредно сердиться, но на этот раз волнение особенно сильно повредило ему, потому что он не только сердился, но и испытывал ещё другие, более тяжёлые чувства.

Наконец он медленно подошёл к дивану и остановился подле него.

– Если бы кто-нибудь сказал мне, что я могу полюбить ребёнка (тут его резкий голос зазвучал нетвёрдо и тихо), я бы не поверил. Я всегда терпеть не мог детей, а моих собственных – в особенности. Этого же мальчика я люблю, и он любит меня. Немногие любят меня, а он любит, любит… Он никогда меня не боялся и всегда доверял мне. Он более достоин знатности и богатства, чем я сам. Я это знаю, он сделал бы честь нашему имени.

Граф наклонился и с минуту смотрел на счастливое спящее личико. Его косматые брови были сердито сдвинуты, а между тем он почему-то совсем не казался сердитым. Старик протянул руку, откинул золотистые волосы со лба мальчика, потом позвонил в колокольчик.

Когда вошёл высокий слуга, он сказал, указывая на диван:

– Возьмите (тут его голос слегка дрогнул) лорда Фаунтлероя и отнесите его в детскую.

Когда маленький Цедрик отправился в замок Доринкоурт и стал лордом Фаунтлероем, бакалейщик не скоро освоился с мыслью, что Атлантический океан отделяет его от милого собеседника, с которым он провёл столько приятных часов. Потом Гоббс почувствовал себя совсем-совсем одиноким.

Надо сказать, что мистер Гоббс никогда не был светским, утончённым человеком. Наоборот, он казался тяжеловатым, довольно неповоротливым и знакомился неохотно и с трудом. Он не умел забавлять себя и никогда не придумывал себе никаких развлечений, кроме чтения газет да проверки счетов. Надо сказать, что ему не всегда бывало легко проверять счета и порой приходилось тратить много времени на то, чтобы привести их в порядок. Раньше маленький лорд, отлично умевший делать сложение с помощью своих пальчиков, аспидной доски и грифеля, иногда помогал ему. А каким славным слушателем был он! И как занимали его газетные статьи. Бывало, он и мистер Гоббс вели такие длинные разговоры о революции и Англии, о выборах и Республиканской партии! Поэтому, понятно, его отъезд был большим горем для бакалейщика. Сначала мистеру Гоббсу казалось, будто Цедрик в действительности не очень далеко, что мальчик скоро вернётся, что в один прекрасный день, подняв глаза от газеты, он увидит на пороге Цедди в белой курточке, красных чулках и в шляпе, сдвинутой на затылок, и услышит его звонкий бодрый голосок: «Эй, мистер Гоббс, сегодня жарко, правда?»

Но дни проходили за днями, а Цедди не приходил, и мистеру Гоббсу было грустно, скучно. Он стал тревожиться. Даже газета теперь не доставляла ему такого удовольствия, как прежде. Он опускал её на колени и подолгу смотрел на стул с высокими ножками, на которых остались следы, вызывавшие в нём чувство уныния и печали. Это были следы от каблуков будущего графа Доринкоурта, которыми он иногда ударял о стул. По-видимому, даже юные графы задевают ногами за ножки стульев, благородная кровь не останавливает их от этого.

Посмотрев на истёртые ножки, мистер Гоббс обыкновенно вынимал золотые часы и читал надпись: «Мистеру Гоббсу от его старинного друга лорда Фаунтлероя. Посмотрите – вспомните». Потом он закрывал крышку, которая громко щёлкала, с тяжёлым вздохом поднимался, начинал расхаживать по комнате или останавливался на пороге между ящиком с картофелем и бочкой с яблоками и смотрел на улицу.

Вечером после закрытия лавки Гоббс, закурив трубку, шёл по тротуару до того самого дома, в котором прежде жил Цедрик. Теперь там красовалась надпись: «Отдаётся внаём». Бакалейщик останавливался, долго смотрел на неё, покачивал головой и сильно дымил трубкой. Через некоторое время он направлялся домой.

Так прошли две-три недели. Наконец ему на ум пришла одна мысль. У него был такой неповоротливый ум, что всякий новый план он обдумывал несколько недель. В общем, новых забот он не любил, предпочитая им старые.

Итак, недели через две-три, в течение которых дело не поправилось, а пошло ещё хуже, Гоббс составил новый план: он решил познакомиться с Диком. Гоббс выкурил много трубок, раньше чем пришёл к такому решению, но в конце концов остановился на нём. Он пойдёт к Дику, о котором много слышал от Цедрика. Ему казалось, что, может быть, Дик немножко поддержит и утешит его.

Итак, как-то раз, когда Дик изо всех сил натирал ваксой башмаки одного посетителя, перед ним остановился коротконогий толстый человек с полным лицом и лысым черепом и уставился на его вывеску, на которой красовалась надпись:

Толстяк так долго смотрел на вывеску, что Дик заинтересовался им. Наконец чистильщик в последний раз провёл щёткой по сапогам посетителя и спросил:

– Вы желаете их почистить, сэр, а?

Толстяк спокойно шагнул вперёд и поставил ногу на стойку.

– Да, – сказал он.

Дик принялся работать. Гоббс посмотрел на него, потом на вывеску и снова перевёл глаза на Дика.

– Кто дал вам всё это? – спросил он.

– Один мой друг, – ответил Дик. – Маленький мальчик. Он подарил мне всё необходимое. Лучшего мальчика в мире нельзя найти. Теперь он в Англии и вскоре станет графом. Он – лорд.

– Лорд, лорд? – спросил мистер Гоббс задумчиво и медленно. – Он – лорд Фаунтлерой и будет графом Доринкоуртом?

Дик чуть не выронил щётки из рук.

– Что такое? – вскрикнул он. – Разве вы его знаете?

– Я его знал, – ответил мистер Гоббс, прикладывая платок к влажному лбу, – знал со дня рождения.

Говоря, он сильно волновался, вынул из кармана великолепные золотые часы, открыл их и показал Дику.

– «Посмотрите – вспомните», – прочёл Гоббс. – Уезжая, он подарил их мне на память. «Я не хочу, чтобы вы меня забыли», – вот что он сказал. А я никогда не забуду о нём, – продолжал он, покачивая головой, – даже если бы он не подарил мне ничего и если бы я никогда больше не встретил его. Такого собеседника не мог бы забыть никто.

– Он был самый милый малыш на свете, – сказал Дик, – а уж умный-то какой! Я никогда не знал другого такого умного мальчика. Я очень ценил его, и мы тоже были друзьями. Мы с самого начала подружились. Я вытащил его мячик из-под колёс экипажа, и он не забывал об этом. Когда он приходил сюда со своей матерью или няней, он всегда кричал: «Эй, Дик!» – точно двухметровый великан, хотя тогда он был крошечным и одевался в маленькие платьица. Он был такой весёленький и забавный. А когда человеку приходится плохо, приятно разговаривать с весёлым ребёнком.

– Да, да, – сказал мистер Гоббс, – как жаль, что из него сделали графа. Он положительно блистал бы в бакалейной лавке. Право-право, блистал бы.

И он с ещё большим сожалением покачал головой.

У них нашлось столько разговоров, что за один день они не успели обо всём переговорить, а потому было решено, что в следующий вечер Дик придёт посидеть в лавку мистера Гоббса. Эта мысль очень понравилась Дику. Он всю жизнь прожил на улице, но не был бродягой и всегда желал вести добропорядочный образ жизни. С тех пор как он работал один, он получал столько денег, что мог спать не под открытым небом, а в доме, и уже начал надеяться, что со временем заживёт совсем хорошо. Поэтому, получив приглашение от важного, почтенного человека, имевшего бакалейную лавку и даже лошадь и фургон, мальчик пришёл в восторг.

– Знаете ли вы что-нибудь о графах или замках? – спросил Дика мистер Гоббс. – Мне хотелось бы узнать о них побольше подробностей.

– В «Маленькой газете» печатается рассказ о них, – сказал Дик. – Эта история называется «Преступление графа, или Месть графини Мей». Роскошная вещь. Некоторые из нас, мальчиков, покупают газетку.

– Принесите мне её, – сказал мистер Гоббс. – Я заплачу. Приносите все статьи, в которых будет говориться о графах. Если не найдётся графов, сойдут и маркизы или герцоги, хотя он никогда не упоминал ни о герцогах, ни о маркизах. Мы толковали с ним о знати, но я не видел ни одного важного англичанина. Я думаю, их здесь немного.

– Если они и живут где-нибудь здесь, то, конечно, в гостинице «Тиффани», – заметил Дик. – Только скажите: если я встречу графа, маркиза или герцога, узнаю я их или нет?

Мистер Гоббс не стал объяснять ему, что он сам по виду не узнает графа или герцога. Он только задумчиво покачал головой.

– Я думаю, у нас их не особенно много, – сказал бакалейщик, и разговор на том закончился.

Это первое свидание послужило началом настоящей дружбы. Когда Дик пришёл в магазин, мистер Гоббс очень добросердечно и гостеприимно встретил его. Он подал ему стул, стоявший близ двери невдалеке от бочки с яблоками, а усадив молодого посетителя, указал на плоды рукой, державшей трубку, и произнёс:

– Угощайтесь.

Потом он просмотрел принесённую газету, прочёл её и стал толковать об английской аристократии. Мистер Гоббс всё время усиленно курил и часто покачивал головой. Особенно сильно покачал он ею, указав на высокий стул с потёртыми ножками.

– Это следы его каблучков, – сказал он, – его собственных каблучков. Я часто часами смотрю на них. Вот здесь он, бывало, сидел, ел бисквиты из коробки, яблоки из бочки и бросал огрызки на улицу. А теперь он лорд, живёт в замке. Эти следы каблуков лорда когда-нибудь сделаются следами каблуков графа! Иногда я говорю сам себе: «Заставьте меня плясать».

Посещение Дика и разговор с ним утешили бакалейщика. Он угостил его ужином в маленькой комнате за лавкой. На столе стояли бисквиты, сыр, сардинки и копчёности со склада. Вдобавок мистер Гоббс торжественно раскупорил две бутылки имбирного пива и, налив два стакана, сказал:

– За его здоровье (он поднял стакан), и пусть он преподаст урок всем этим графам, маркизам и герцогам!

После этого вечера они стали часто видеться. Теперь мистер Гоббс чувствовал себя спокойнее и не таким одиноким.

Они вместе читали «Маленькую газету» и много других интересных вещей, черпая из них такие сведения о привычках английской знати, которые сильно удивили бы этот презираемый ими класс людей. Как-то раз мистер Гоббс совершил длинное путешествие в книжную лавку с целью пополнить свою библиотеку. Он подошёл к приказчику и перегнулся через прилавок, чтобы поговорить с ним.

– Мне нужна книга, – сказал он, – в которой говорилось бы о графах.

– Что такое? – вскрикнул приказчик.

– Книга, – повторил бакалейщик, – о графах.

– Боюсь, у нас нет того, чего вы желаете, – ответил приказчик.

– Нет? – с тревогой спросил мистер Гоббс. – Ну, о маркизах, что ли, или о герцогах?

– Такой книги я не знаю, – ответил приказчик.

Мистер Гоббс очень опечалился. Он посмотрел на пол, потом опять поднял голову.

– Ну а книга о графах-женщинах у вас есть?

– К сожалению, нет, – с улыбкой сказал приказчик.

– Ну, заставьте меня плясать! – заметил мистер Гоббс.

Бакалейщик уже выходил из лавки, когда приказчик позвал его и спросил, не пригодится ли ему роман, в котором все действующие лица принадлежат к знати. Мистер Гоббс сказал, что раз в магазине нет книги, написанной только о графах, он возьмёт эту историю. Приказчик продал ему книгу под названием «Лондонская башня», и Гоббс унёс её домой.

Вечером пришёл Дик, и они принялись за чтение. Это была удивительная, увлекательная книга. Действие происходило в царствование знаменитой английской королевы, которую некоторые называют Марией Кровавой. Когда мистер Гоббс услышал о её деяниях и привычке отрубать людям головы, подвергать их пыткам и жечь на кострах, он очень разволновался, вынул изо рта трубку, уставился на Дика и, наконец, вытер красным платком капли пота, выступившие у него на лбу. [11]

– Он не в безопасности, – сказал бакалейщик, – он не в безопасности. Раз женщины могут, сидя на троне, приказывать такие вещи, кто знает, что происходит с ним в данную минуту? Он совсем не в безопасности! Только представить себе, что такая женщина придёт в бешенство, – тогда всем будет плохо!

– Ну, – сказал Дик успокаивающим тоном, хотя он тоже казался встревоженным. – Видите ли, теперь совсем не то. Я знаю, теперешнюю королеву зовут Викторией, а в книге говорится про Марию.

– Да, да, – произнёс мистер Гоббс, всё ещё продолжая прижимать платок ко лбу. – Это правда, и в газетах ничего не пишут о дыбах или кострах, но всё же вряд ли он живёт спокойно среди этих странных людей. Знаете, ведь мне говорили, что они не празднуют Четвёртое июля!

Несколько дней он втайне очень беспокоился и перестал тревожиться, только получив первое письмо от Фаунтлероя. Он перечёл его несколько раз для себя и для Дика, который приблизительно в это же время тоже получил письмо.

Они оба наслаждались письмами Цедди, читали и перечитывали их, разговаривали о них, перебирали каждое слово Цедрика. Много дней провели они, составляя ответы, и читали их почти так же часто, как письма маленького лорда.

Дику было очень трудно написать письмо. Он учился грамоте в вечерней школе всего в течение нескольких месяцев, которые прожил со своим старшим братом. Но он был так сообразителен, что хорошо воспользовался учением, и позже постоянно читал по складам газеты, практиковался в письме. Он то и дело писал мелом буквы на мостовой, на стенах или на оградах.

Дик рассказал мистеру Гоббсу о себе, о старшем брате, который был очень добр к нему после смерти их матери. Она умерла очень давно, а их отец умер ещё раньше. Брата этого звали Бен, и он, как умел, заботился о Дике. Потом, когда мальчик настолько вырос, что мог стать разносчиком газет и бегать на посылках, он сам стал зарабатывать свой хлеб. Они жили вместе. Бен вырос, постарался отыскать себе место получше и наконец поступил на приличное жалованье в магазин.

– И тогда, – воскликнул с негодованием Дик, – он женился на одной дурной девушке, и всё пошло скверно! Он женился на ней и поселился в двух комнатах за лавкой. Какая Минна была злая, настоящая тигрица! Когда она сердилась, то рвала всё, что ей попадалось под руку, а сердилась она постоянно. У неё родился ребёнок, такой же, как она: он ревел день и ночь. Мне приходилось его качать, и, когда он кричал, она бросала в меня что попадётся. Как-то раз она швырнула тарелку, попала в ребёнка и разрезала ему подбородок. Доктор сказал, что у него навсегда останется шрам. Нечего сказать: славная маменька! Злюка. Это было недолго. Она злилась на Бена за то, что он недостаточно скоро наживал деньги, и наконец мой бедный брат отправился на Запад, чтобы поступить к скотоводу. Приблизительно через неделю после его отъезда вечером я возвратился домой после разноски газет и увидел, что наши комнаты заперты и что там никого нет. Хозяйка дома объяснила мне, что Минна улепетнула. Кто-то сказал, что она поехала через океан, так как поступила в кормилицы к даме, у которой тоже был малютка. Я никогда не слышал больше о ней! Ни я, ни Бен. Если бы я был на его месте, я нисколько не печалился бы. Думаю, что и он не огорчился. Но сначала он много думал о ней. Говорю вам, он очень её любил. Ну и надо сказать, что она была прелесть какая хорошенькая, когда принарядится и не злится. У неё были большие чёрные глаза, чудные чёрные волосы по колено. Она свёртывала их в жгут толщиной с вашу руку и два раза обвивала ими голову. А уж глаза, скажу вам… Многие говорили, что её мать или отец приехали из Италии. Оттого-то она и была такая странная!

Он часто рассказывал Гоббсу о ней и о Бене, который с тех пор, как отправился на Запад, написал Дику два раза. Бену не посчастливилось, и он переезжал с места на место. Наконец он поступил в Калифорнии к скотоводу и жил там в то время, когда Дик познакомился с мистером Гоббсом.

– Минна, – однажды сказал Дик, – взяла всё, что он имел. Я очень жалею его.

Они вместе сидели у порога, мистер Гоббс набивал трубку.

– Ему не надо было жениться, – серьёзно заметил он, вставая, чтобы достать спичку. – Мне самому никогда не хотелось обзаводиться хозяйкой.

Гоббс вынул спичку из коробочки и вдруг наклонился над прилавком.

– Как? Да тут, кажется, письмо! Раньше я его не заметил. Вероятно, почтальон положил его, когда я смотрел в другую сторону, или же газета соскользнула и прикрыла его.

Гоббс поднял конверт и внимательно осмотрел его.

– Это от Цедрика! – воскликнул бакалейщик. – Наверно от него.

Он совершенно забыл о трубке, в большом волнении подошёл к стулу и, вынув из кармана перочинный ножик, разрезал конверт.

– Что-то пишет он сегодня? – сказал Гоббс, открыл письмо и прочитал:

«Замок Доринкоурт

Мой дорогой мистер Гоббс!

Я пишу вам впопыхах, потому что мне надо рассказать вам странную вещь. И я знаю, что вы очень удивитесь, мой дорогой друх, когда я всё вам расскажу. Всё это ошипка. Я совсем не лорд и не буду графом.

Приехала дама. Она была женой моего дяди Бевиса, который умер. У неё есть маленький мальчик, и он – лорд Фаунтлерой, потому что в Англии старший сын графа бывает графом, если все умерли, то есть если умерли его отец и дедушка. Мой дедушка не умер, но умер мой дядя Бевис, а потому его сынок – лорд Фаунтлерой. А я не лорд, потому что мой папа был младшим сыном. Теперь моё имя опять Цедрик Эрроль, как в то время, когда я был в Нью-Йорке, и всё будет принадлежать другому мальчику.

Сначала я думал, что должен ему отдать моего пони и шарабан. Но дедушка говорит, что отдавать не надо. Дедушка очень опечалился, и, кажется, ему не нравится эта дама. Но, может быть, это только потому, что он думает, будто Дорогой и мне будет неприятно, что я не лорд? И правда, мне больше хотелось бы быть графом, чем прежде, потому что это красивый замок и я всех полюбил. Кроме того, когда человек богат, он может сделать многое. Теперь же я небогат. Я буду учиться работать, чтобы потом заботиться о Дорогой. Я спрашивал Вилькинса об уходе за лошадьми; может быть, я сделаюсь грумом или кучером.

Эта дама привезла в замок своего мальчика, и дедушка и мистер Гавишем разговаривали с ней. Кажется, она сердилась, потому что очень громко кричала, и дедушка тоже рассердился. А вот раньше я никогда не видел, чтобы он сердился. Мне жаль, что они все так волнуются. Я всё хотел рассказать вам и Дику, чтобы вы знали об этом.

Ваш старый друг

Цедрик Эрроль (не лорд Фаунтлерой)».

Мистер Гоббс так и упал на стул. Письмо соскользнуло на его колено, а перочинный ножик полетел на пол вместе с конвертом.

– Ну, – воскликнул он, – меня заставили плясать!

Он был так изумлён, что даже его всегдашнее восклицание немножко изменилось. Обыкновенно он говорил «заставьте меня плясать», а на этот раз сказал «меня заставили плясать».

– Но всё это к лучшему. Правда? – предположил Дик.

– К лучшему?! – возмутился мистер Гоббс. – Мне кажется, это шутки английских аристократов. Они хотят отнять у него всё, потому что он – американец. С самой революции они ненавидят нас. Поверьте, они отберут у него его богатство! Говорил я вам, что за него нельзя быть спокойным. Вот и случилось! Похоже на то, что их правительство хочет отнять у него его собственность.

Гоббс сильно разволновался. Сначала он не радовался, что жизнь его молодого друга изменилась, но позже примирился с этим, а со времени первого письма Цедрика стал даже немножко гордиться великолепием, посреди которого жил его приятель. Может быть, он был дурного мнения о графах, но отлично знал, что даже в Америке деньги – вещь приятная, и ему казалось, что, если богатство и величие пропадут вместе с титулом, это будет тяжело.

– Они стараются обокрасть его, – сказал он. – Вот что они делают. И люди с деньгами обязаны помочь ему.

До позднего часа он не отпустил от себя Дика и долго-долго толковал с ним. Когда же молодой чистильщик сапог пошёл домой, он довёл его до угла улицы, а по дороге обратно остановился против пустого дома, долго смотрел на надпись «отдаётся внаём» и с волнением пыхтел своей трубкой.

Очень скоро после памятного обеда в замке англичане, читающие газеты, узнали о странной истории, которая случилась в Доринкоурте. Когда её рассказывали со всеми мелкими подробностями, она выходила очень интересной. В Англию привезли маленького американца, и он стал лордом Фаунтлероем. По словам многих, он был так красив и мил, что заставил всех полюбить себя. Дедушка граф гордился своим наследником, но до сих пор не простил молодой хорошенькой матери, что она вышла замуж за капитана Цедрика Эрроля.

Дальше шли рассказы о женитьбе Бевиса, покойного лорда Фаунтлероя, и его странной жене, о существовании которой никто не подозревал, пока она не появилась вместе со своим сыном и не сказала, что он – настоящий лорд Фаунтлерой, который должен воспользоваться всеми своими правами. Об этом много говорили, писали, и странная история волновала слушателей и читателей. Потом пошли слухи, что граф Доринкоурт очень недоволен новым оборотом дела и собирается подать жалобу в суд и начать процесс.

В графстве, в котором находилась деревня Эрльборо, ещё никогда не бывало такого волнения. В ярмарочные дни люди собирались кучками и спрашивали друг друга, что будет дальше. Жёны фермеров приглашали к себе подруг на чай, желая поболтать с ними о том, что они слышали, что они думали и так далее. Рассказывали, как сердился граф, как он не хотел признать нового лорда Фаунтлероя, как он возненавидел жену своего сына Бевиса. Но, понятно, больше всех могла рассказать обо всём миссис Дибл. И к ней постоянно шли за справками.

– Всё это, конечно, ужасно, – говорила она. – Но, если вы спросите моё мнение, сударыня, я скажу, что он наказан справедливо. Зачем он так поступил с этой милой миссис Эрроль, разлучив её с сыночком? Ведь он полюбил его, привязался к нему, гордится им и теперь чуть с ума не сходит от того, что случилось. И, надо сказать, новая леди – совсем не леди. У неё дерзкое лицо, чёрные глаза, и мистер Томас говорит, что ни один джентльмен, носящий ливрею, не унизит себя до того, чтобы слушаться её приказаний; как только она войдёт в дом, он, по его словам, сейчас же уедет из замка. А мальчика даже и сравнить нельзя с первым. Один Господь знает, что выйдет из всего этого и чем всё это кончится! Когда Джейн принесла мне это известие, я была так поражена, так поражена, что совсем ослабела: пёрышко могло бы меня сломить!

В замке повсюду царило возбуждение: в библиотеке, в которой сидели и разговаривали граф и мистер Гавишем, в людской, где Томас, буфетчик и другие слуги и служанки сплетничали и кричали весь день, в конюшне, где Вилькинс исполнял своё обычное дело в самом подавленном состоянии духа и чистил гнедого пони ещё лучше, чем всегда, печально говоря кучеру, что никогда ни один молодой джентльмен не выучивался так скоро ездить верхом и не бывал смелее Цедрика.

Посреди этого волнения было только одно существо, совершенно спокойное и не смущённое, а именно маленький лорд, о котором говорили, что он совсем не лорд. Правда, когда ему в первый раз сказали о новом положении дел, он немного встревожился, но вовсе не из гордости или честолюбия.

Слушая графа, который рассказывал ему о том, что случилось, он сидел на стуле, по своему обыкновению держась за колено. Когда же дед замолчал, мальчик взглянул на него печально, но спокойно.

– У меня очень странное чувство, – сказал он, – очень странное.

Граф молча посмотрел на Цедди. В нём тоже шевелилось странное чувство, такое, какого он ещё не испытывал. Ему стало ещё тяжелее при виде невесёлого выражения на этом обыкновенно счастливом личике.

– Скажите: у Дорогой отнимут её дом и колясочку? – спросил Цедрик нетвёрдым голоском.

– Нет, – решительно сказал граф. – У неё ничего не могут отнять.

– Да? – Цедрик с видимым облегчением вздохнул.

Он поднял глаза на деда; в них снова появилось тревожное выражение, и они казались такими большими, а взгляд таким мягким.

– А этот… другой мальчик, – с дрожью сказал он, – теперь будет вашим любимчиком, вашим сыночком, как… как был я?

– Нет! – ответил граф. Он с таким ожесточением, так громко крикнул это слово, что Цедрик подскочил.

– Нет! – с изумлением вскрикнул он. – А я думал…

Он быстро поднялся со стула.

– Я буду вашим любимцем, даже если не сделаюсь графом? – спросил он. – Таким же, как прежде?

И его раскрасневшееся личико приняло выражение восторга.

С каким чувством граф смотрел на него! Как его брови наморщились и как странно засветились под ними глаза!

– Мой маленький, – сказал он, и, поверьте мне, его голос задрожал и как-то странно охрип, хотя он говорил ещё решительнее и повелительнее, чем прежде. – Да, ты будешь моим любимцем всю жизнь, и мне иногда кажется, что у меня никогда не было других детей.

Цедрик покраснел до корней волос от удовольствия. Он глубоко запустил руки в карманы и прямо взглянул в глаза старого графа.

– Да? – сказал он. – Ну, тогда мне всё равно, что я не буду графом. Буду или не буду, мне всё равно. Я думал, видите ли, что тот, кто сделается графом, будет и вашим любимцем, и, значит, вы уже перестанете любить меня. Вот почему у меня было такое странное чувство.

Граф положил руку на его плечо.

– У тебя ничего не отнимут из того, что я буду в состоянии удержать, – сказал он, с трудом переводя дух. – Я не верю, чтобы у тебя могли что-нибудь отнять. Ты создан, чтобы занять моё место, и, может быть, ты займёшь его. Но, что бы ни случилось, я тебе дам всё, что смогу.

Казалось, он говорил не с ребёнком, а с самим собой, такая решительность сказывалась в его лице и голосе.

До сих пор он ещё не знал, как глубоко привязался к этому мальчику, как сильно гордился им. Ещё никогда не видел он так ясно всех его хороших качеств, духовной красоты и силы, как в эту ужасную минуту. Отказаться от того, во что он вложил всё сердце, казалось ему невозможным, более чем невозможным. У него был упрямый характер, и он решил, что не уступит без борьбы.

Через несколько дней после свидания с мистером Гавишемом женщина, называвшая себя леди Фаунтлерой, вместе со своим сыном явилась в замок. Её не приняли. Граф не пожелал её видеть, как сказал ей слуга, прибавив, что её делом займётся адвокат. С ней разговаривал Томас, и позже в людской он описывал её слугам. По его словам, он уже давно служил в различных семьях и потому тотчас же мог отличить настоящую леди. А это была совсем невоспитанная, грубая женщина.

– Вот та, которая живёт в Коурт-Лодже, – прибавил Томас, – американка она или не американка, – настоящая воспитанная дама; каждый, у кого есть глаза, скажет это. Я сказал об этом Генри, когда мы в первый раз приехали к ней.

Гостья ушла, и её красивое лицо казалось при этом не то испуганным, не то злобным.

Во время своих разговоров с нею мистер Гавишем заметил, что, несмотря на всю свою вспыльчивость, грубость и дерзость, она была совсем не так ловка и смела, как ей бы хотелось. По временам новое положение смущало её. Было ясно, что она не ожидала встретить сопротивление.

– Она, – сказал адвокат, обращаясь к миссис Эрроль, – совсем невоспитанная, необразованная женщина и не привыкла встречаться с людьми нашего круга. Она не знает, что ей делать, и после своего визита в замок совсем струсила. Граф её не принял, но я посоветовал ему отправиться со мной в гостиницу, в которой она живёт. Завидев его в комнате, она побледнела как смерть, потом пришла в бешенство, стала угрожать ему и в то же время требовать признания своих прав.

Действительно, когда граф вошёл в её комнату и остановился, он казался каким-то древним великаном. Старик смотрел на неё из-под нависших бровей, не произнося ни слова. Он только обводил её взглядом с головы до ног, точно она была отталкивающей любопытной новинкой. Он дал ей выговориться, высказать все свои притязания, а когда истощился весь запас её слов и требований, заметил:

– Вы говорите, что вы жена моего старшего сына. Если это правда и если ваши бумаги правильны, закон на вашей стороне. В таком случае ваш сын – лорд Фаунтлерой. Будьте уверены, что всё дело разберут по ниточке. Если ваши требования справедливы, вы получите деньги. Однако я не желаю видеть ни вас, ни вашего сына. К несчастью, после моей смерти вы проживёте в замке достаточно времени. Конечно, вы совершенно такая особа, на которой мог жениться мой сын Бевис.

Затем он повернулся к ней спиной и вышел из комнаты.

Через несколько дней после этих событий миссис Эрроль сидела в своей маленькой комнатке и писала. Вдруг к ней вбежала неопытная молоденькая горничная с очень взволнованным лицом. Её глаза от удивления стали совсем круглыми, и она с сочувствием взглянула на свою госпожу.

– Приехал сам граф, – сказала она дрожащим голосом.

Войдя в гостиную, миссис Эрроль увидела, что на тигровой шкуре стоит величавый старик с красивым суровым лицом, орлиным носом и длинными седыми усами.

– Вероятно, миссис Эрроль? – спросил он.

– Да, я миссис Эрроль, – ответила она.

– А я граф Доринкоурт.

Несколько мгновений он смотрел в её глаза. Они так походили на большие, ласковые детские глазки, которые он привык видеть каждый день, что странное чувство шевельнулось в нём.

– Мальчик очень походит на вас, – отрывисто заметил он.

– Мне это говорили, мой лорд, – ответила она. – Но мне приятно думать, что он также походит на своего отца.

Леди Лорридель сказала правду: голос миссис Эрроль звучал очень нежно, и у неё были простые, спокойные манеры. Очевидно, неожиданное посещение графа совсем не смутило её.

– Да, – сказал старый лорд, – он также похож на моего сына. – Он поднял руку к своим густым белым усам и резко подёргал их. – Вам известно, – прибавил старик, – зачем я приехал сюда?

– Я видела мистера Гавишема, – начала миссис Эрроль, – и он рассказал мне о притязаниях этой дамы.

– Я приехал сказать вам, – перебил её граф, – что постараюсь провести расследование и опровергнуть её права. Я приехал, так как хочу объявить вам, что мальчика будут защищать изо всех сил. Закон…

Теперь нежный голос перебил его:

– Ему ничто не должно принадлежать не по праву, даже если закон окажется на его стороне.

– К несчастью, закон ничего не может дать ему не по праву, – сказал граф. – Иначе я добился бы этого. Эта дерзкая женщина и её сын…

– Может быть, она любит его так же, как я Цедрика, мой лорд, – сказала миссис Эрроль. – И если она была женой вашего старшего сына, её сын – лорд Фаунтлерой, а мой Цедди – нет.

Она боялась его не больше, чем Цедрик, и смотрела на него так, как смотрел бы Цедди. И граф, всю жизнь бывший тираном, в глубине души остался доволен. С ним так редко спорили, что он находил в её противоречии ему забавную новизну.

– Мне кажется, – несколько насмешливо сказал граф, – вы очень хотели бы, чтобы он совсем не был графом Доринкоуртом?

Её молодое лицо вспыхнуло.

– Быть графом Доринкоуртом – прекрасно, – сказала она. – Я это знаю, но мне больше хотелось бы, чтобы он сделался тем, кем всегда был его отец: храбрым, справедливым, искренним и верным человеком.

– И сделался полной противоположностью своему дедушке? Да? – насмешливо спросил старый граф.

– Я не имела удовольствия знать его дедушку, – ответила миссис Эрроль, – но знаю, что мой мальчик верит… – На мгновение она замолчала, спокойно глядя в его лицо, потом прибавила: – Я знаю, что Цедрик любит вас.

– А он любил бы меня, если бы вы ему сказали, почему я не принял вас в замке? – сухо спросил граф.

– Нет, – ответила миссис Эрроль, – я думаю, нет. Поэтому-то я и не хотела, чтобы он узнал правду.

– Ну, – заметил лорд, – мало найдётся женщин, которые не сказали бы ему всего.

Он принялся ходить взад и вперёд по комнате, подёргивая себя за усы.

– Да, он любит меня, – прервал граф собственные размышления, – и я привязался к нему. Не могу сказать, чтобы я раньше был к кому-нибудь привязан… Я люблю его. Он с самого начала понравился мне. Я стар, жизнь меня утомила. Увидев его, я почувствовал, что у меня есть кто-то, для кого стоит жить. Я горжусь им. Мне так было приятно думать, что он когда-нибудь займёт моё место и сделается главой рода.

Он остановился перед миссис Эрроль.

– Я так несчастен, так несчастен.

Это было по всему видно. Даже гордость не могла заставить его голос звучать твёрдо, а руки не дрожать. На мгновение в его суровых впалых глазах блеснули слёзы.

– Может быть, я приехал к вам именно потому, что я так несчастен, – сказал старик, глядя на неё горящим взглядом. – Я ненавидел вас. Я вам завидовал и ревновал к вам, но это ужасное дело изменило всё. После того как я увидел отвратительную женщину, которая называет себя вдовой моего сына Бевиса, я почувствовал, что мне будет приятно посмотреть на вас. Я был упрямым глупцом и дурно поступал с вами. Вы очень походите на него, а он – цель моей жизни. Я несчастен и приехал к вам просто потому, что вы похожи на него, потому, что он любит вас, а я люблю его. Пожалуйста, будьте со мной как можно добрее, ради… ради мальчика.

– Я ТАК НЕСЧАСТЕН, ТАК НЕСЧАСТЕН

Всё это он сказал своим резким, почти грубым тоном, но он казался сломленным, разбитым, и это тронуло миссис Эрроль до глубины сердца. Она встала и подвинула к нему кресло.

– Лучше сядьте, – сказала она нежным, мягким, сочувствующим тоном. – У вас было столько неприятностей, что вы, вероятно, устали, а вам нужна вся ваша жизненная сила.

Нежные слова, нежные простые заботы были для него такой же новостью, как и её небоязнь противоречить ему. Она опять напомнила графу Цедди, и он послушался её. Может быть, печаль и неудача послужили ему на пользу. Если бы он не почувствовал себя несчастным, он продолжал бы не любить её, но теперь видел в ней утешение. Решительно всё показалось бы милым в сравнении с новой леди Фаунтлерой, а у этой американочки было такое прелестное лицо, нежный голос, столько достоинства в разговоре и манерах! Очень скоро благодаря ей он стал менее мрачен и разговорился.

– Что бы ни случилось, – сказал граф, – мальчик будет обеспечен. О нём позаботятся и теперь, и в будущем.

Перед отъездом он оглядел комнату.

– Вам нравится дом? – спросил он.

– Очень, – ответила она.

– Это весёлая комната. Могу я опять приехать сюда поговорить с вами?

– Приезжайте, когда вам угодно и как хотите часто, мой лорд, – ответила она.

Он сел в карету и уехал. Томас и Генри чуть не онемели от изумления.

Как только английские газеты стали обсуждать историю маленького лорда Фаунтлероя и затруднения графа Доринкоурта, о том же заговорили и в Америке. Всё это было слишком интересно и вызвало множество толков. Рассказ передавался с совершенно различными подробностями, поэтому было забавным покупать все газеты и сравнивать их между собой.

Мистер Гоббс прочёл столько статеек, но они окончательно сбили его с толку. В одной говорилось, что его юный друг Цедрик – маленький грудной ребёнок, в другой – что он молодой человек, студент Оксфордского университета, побивающий всех в различных играх и пишущий замечательные поэмы. Одна газета рассказывала, что он помолвлен с молодой девушкой, замечательной красавицей, дочерью герцога, другая – что он только что женился. Но нигде не говорилось, что он – мальчик семи лет с красивыми ножками и курчавой головой. Одна газета уверяла, будто он совсем не родственник графа Доринкоурта, а просто маленький обманщик, продававший газеты на улицах Нью-Йорка, и что его мать заставила адвоката, приехавшего в Америку за наследником графа, принять его за маленького лорда. Дальше шло описание нового лорда Фаунтлероя и его матери. Иногда уверяли, что она – цыганка, иногда её называли актрисой, иногда – красавицей испанкой. Но все журналы и газеты считали графа Доринкоурта её смертельным врагом, который не хотел добровольно признать её сына своим наследником. Все ждали, что начнётся длинное следствие, а потом – необыкновенно интересный процесс.

Мистер Гоббс читал газеты так усердно, что в конце концов всё смешивалось в его голове. По вечерам они с Диком обсуждали прочитанное. Они узнали, каким важным лицом был граф Доринкоурт, как много денег получал он, каким громадным количеством имений владел, как величав и красив был его замок. И чем больше они читали, тем больше волновались.

– Нужно что-нибудь сделать, – говорил мистер Гоббс. – Жаль терять всё это!

Но они не могли сделать ничего полезного, только написали Цедрику письма, высказали в них свои любовь и сочувствие и передали написанное друг другу для прочтения.

Вот что мистер Гоббс прочитал в письме Дика:

Вот что Дик прочитал в письме мистера Гоббса:

– Ну, – сказал мистер Гоббс, – если он не будет графом, то всё же не пропадёт с нами.

– Да, – ответил Дик, – я позабочусь о нём. Уж можно сказать, что я по-настоящему люблю мальчишку.

На следующее утро Дик сильно удивил одного господина, который пришёл к нему почистить свои башмаки. Это был молодой адвокат, только что начавший собственное дело, бедный до крайности, но весёлый, энергичный, с большим умом и добрым характером. Недалеко от места, где работал Дик, стояла его маленькая, жалкая адвокатская контора, и каждый день молодой чистильщик сапог чернил и чистил его обувь. Надо сказать, что эти бедные башмаки часто бывали совсем промокшими, однако адвокат не унывал и всегда находил для Дика дружеское слово или шутку.

В то утро, когда адвокат подошёл к чистильщику сапог, он держал в руке иллюстрированную газету, в которой всегда помещались самые свежие и интригующие новости. К тому времени, когда и второй башмак был начищен, адвокат прочитал газету и передал её Дику.

– Возьмите, Дик, – сказал он, – просмотрите газетку, когда пойдёте к Дельмонико завтракать. Тут есть вид английского замка и портрет невестки одного графа. Красивая женщина. Хотя, по-видимому, она не высокого происхождения. Нужно же вам как-то познакомиться с жизнью знати, Дик. Ну вот и начните с его сиятельства графа Доринкоурта и с леди Фаунтлерой. Э! Да что с вами?

Те иллюстрации, о которых говорил адвокат, красовались на первой странице, и Дик смотрел на одну из них, выпучив глаза и открыв рот. Его лицо побледнело.

– Да что с вами, Дик? – спросил молодой человек. – Отчего вы онемели?

Действительно, у Дика был такой вид, точно с ним случилось что-то ужасное. Он ткнул пальцем в рисунок, под которым стояла надпись:

Это был портрет красивой молодой женщины с большими тёмными глазами. Длинные чёрные волосы обвивали её голову.

– Она! – воскликнул Дик. – Да я знаю её лучше, чем вас!

Молодой адвокат рассмеялся.

– А где вы её встречали, Дик? – спросил он. – В Ньюпорте? Или в Париже, может быть?[12]

Дик даже не улыбнулся. Он стал собирать свои щётки, суконки, точно не желая больше чистить обувь.

– Всё равно – я её знаю. И сегодня больше я не буду работать, – сказал он.

Не прошло и пяти минут, как Дик уже мчался по улицам в угловой магазин мистера Гоббса. Когда чистильщик сапог вбежал в бакалейную лавку с газетой в руке, мистер Гоббс, увидев, как тот бледен и взволнован, еле поверил своим глазам. Мальчик так задыхался, что, положив перед Гоббсом газету, едва смог заговорить.

– Эй, – вскрикнул мистер Гоббс, – что это вы достали?

– Посмотрите… – пролепетал Дик срывающимся голосом. – Посмотрите на портрет этой дамы. Вот на это посмотрите! Она не аристократка, – прибавил он с насмешкой. – Она не жена лорда. Убейте меня, если это не Минна. Минна! Я повсюду узнал бы её! Да и Бен также. Спросите его.

Мистер Гоббс словно подкошенный упал на стул.

– Я так и знал, что всё это подстроено! – воскликнул он. – Я так и знал! Они сделали это, потому что он американец.

– Сделали? – сердито крикнул Дик. – Она это сделала! Она вечно придумывала разные штуки. И я скажу вам то, что пришло мне в голову, как только я увидел её портрет. В одной из газет, которые мы читали, говорилось, что у её сына на подбородке рубец. Ну, теперь подумайте об этом портрете и о шраме! Поверьте, её сын не больше лорд, чем я. Это мальчишка Бена, в которого она попала, когда бросила в меня тарелку!

Профессор Дик Типтон всегда был смышлёным мальчиком, а жизнь на улице и необходимость работать сделали его ещё умнее. Он научился всё видеть и быстро соображать. Надо сознаться, что он бесконечно наслаждался борьбой с Минной и весь горел от нетерпения восстановить справедливость. Если бы маленький лорд Фаунтлерой мог в то утро заглянуть в бакалейную лавку, его, конечно, тоже позабавило бы происходившее в ней, даже если бы все эти планы и разговоры касались не его, а другого мальчика.

Мистер Гоббс был ошеломлён и чувствовал на себе огромную ответственность. Дик весь кипел от негодования. Он написал письмо Бену, вырезал рисунок и тоже положил его в конверт. Мистер Гоббс написал Цедрику и графу. Они оба с жаром занимались написанием писем, как вдруг в голове Дика родилась новая мысль.

– Вот что, – сказал он, – тот господин, который подарил мне газету, – адвокат. Спросим его, что лучше всего сделать. Адвокаты знают всё.

Это предложение и необыкновенная изобретательность Дика понравились мистеру Гоббсу.

– Отлично, – ответил он. – Нам нужен адвокат.

Он поручил приказчику присмотреть за лавкой, с трудом натянул на себя сюртук и вместе с Диком пошёл в нижнюю часть города. Вскоре, к великому изумлению адвоката, фамилия которого была Гаррисон, они явились в его контору с необыкновенным рассказом.

Может быть, если бы Гаррисон не был очень молодым и предприимчивым и не имел много свободного времени, он не так внимательно слушал бы их историю, потому что всё в ней казалось необыкновенным и странным. Но ему хотелось расширить свою клиентуру, а кроме того, он знал Дика, который вдобавок говорил таким убедительным тоном.

В заключение мистер Гоббс спросил:

– Скажите нам, сколько стоит час вашего времени, и хорошенько рассмотрите это дело. Заплачу вам я, Силас Гоббс, владелец бакалейной лавки на углу улицы Бленк.

– Ну, – сказал мистер Гаррисон, – если всё окажется так, как говорит Дик, выйдет серьёзное дело, почти такое же важное для меня, как и для лорда Фаунтлероя. Во всяком случае, справки никому не принесут никакого вреда. Очевидно, относительно ребёнка есть какие-то сомнения. Эта женщина сбивчиво говорила о его возрасте и вызвала подозрения. Прежде всего надо написать брату Дика и адвокату графа Доринкоурта.

Действительно, ещё не успело зайти солнце, как два письма полетели в разные стороны: одно через нью-йоркскую гавань попало на почтовый пароход, который направлялся в Европу, другое – на поезд, отвозящий письма и пассажиров в Калифорнию. На первом письме стоял адрес мистера Гавишема, на втором – Бенджамена Типтона.

Когда в этот вечер бакалейную лавку закрыли, мистер Гоббс и Дик ещё долго сидели в задних комнатах, разговаривая до полуночи.

Просто удивительно, какие необыкновенные события случаются в самое короткое время. По-видимому, в течение нескольких минут судьба маленького мальчика, который свешивал свои ножки в красных чулочках с высокого стула мистера Гоббса, изменилась, превратив его из бедного ребёнка в английского лорда, наследника графского титула и громадного богатства. И как это ни удивительно, в ещё более короткий промежуток времени к нему вернулось то, что он мог потерять.

Это заняло мало времени, потому что женщина, называвшая себя леди Фаунтлерой, была хоть дурной, но далеко не ловкой, и, когда мистер Гавишем засыпал её каверзными вопросами относительно её брака и сына, она сбилась и вызвала в нём сомнения. Потом она потерялась, рассердилась и в припадке гнева ещё больше выдала себя. Больше всего ошибок делала она, говоря о сыне. Никто не сомневался в том, что она была женой Бевиса, лорда Фаунтлероя, что она поссорилась с ним и получала от него плату за то, чтобы жить отдельно, но мистер Гавишем увидел, что она говорит неправду, рассказывая, будто её сын родился в Лондоне. Как раз в то время, когда все волновались из-за этих событий, Гавишем получил письма от молодого нью-йоркского адвоката и от мистера Гоббса.

Что было после прочтения этих писем! Прежде всего мистер Гавишем с графом прошли в библиотеку и стали строить различные планы!

– После третьего свидания с ней, – сказал мистер Гавишем, – я начал сильно подозревать её, так как увидел, что её сын старше, чем она уверяет. Потом, говоря о времени его рождения, она часто сбивалась, стараясь, чтобы я не заметил этого. Письма из Америки во многих отношениях подтверждают мои подозрения. Мне кажется, лучше всего тотчас же вызвать телеграммой братьев Типтон, не показывая ей нашего недоверия, и, когда они приедут, заставить её неожиданно встретиться с ними. Она очень неловкая заговорщица. Я думаю, она испугается, потеряется и выдаст себя.

Так и сделали. Ей ничего не сказали, и Гавишем продолжал навещать её, делая вид, что он наводит о ней справки. Она ободрилась, почувствовала уверенность и сделалась дерзкой.

Как-то утром, когда Минна сидела в своей гостиной в отеле, называвшемся «Доринкоуртский герб», и мечтала о будущем, ей доложили, что её желает видеть мистер Гавишем. Он вошёл в комнату, а за ним показались ещё трое: мальчик с умным лицом, рослый молодой человек и, наконец, сам граф Доринкоурт.

Она вскочила со стула и от ужаса закричала. Двоих из этих посетителей она никак не ждала увидеть, думая, что они за много тысяч миль от неё. Вернее, она очень редко вспоминала о них и надеялась, что никогда уже их не увидит. Надо сознаться, что Дик немножко усмехнулся.

– А, Минна! – сказал он.

Высокий молодой человек – это был Бен – стоял молча и только смотрел на неё.

– Вы её знаете? – спросил мистер Гавишем, переводя глаза с Дика на Бена и с Бена на Дика.

– Да, – сказал Бен, – я знаю её, а она знает меня.

Он повернулся к ней спиной и, подойдя к окну, стал смотреть в него, точно ему не хотелось видеть свою бывшую жену. Это действительно было так. Минна, видя, что все её планы разрушились, что её уличили в обмане, совершенно перестала сдерживаться и пришла в такую ярость, припадки которой Дик и Бен часто наблюдали прежде. Дик улыбнулся в ответ на её бранные слова и угрозы, которыми она их осыпала. Бен даже не повернулся к ней.

– Я могу под присягой показать, кто она, – сказал он мистеру Гавишему. – И приведу с дюжину свидетелей, которые её знают. Её отец – вполне почтенный человек, хотя и очень бедный. Её мать была не лучше её самой. Она умерла, но отец жив, и, думаю, ему будет стыдно за дочь. Он скажет вам, кто она и венчалась ли она со мной или нет.

Потом вдруг он внезапно, сжав руки, повернулся к ней и спросил:

– Где ребёнок? Он уедет со мной. Он не будет больше знать тебя, да и я тоже.

Как раз в ту минуту, когда Бен говорил это, дверь в спальню немножко приоткрылась, и мальчик, вероятно привлечённый громкими голосами, выглянул в щёлку. Его не особенно красивое личико было всё-таки привлекательным, и он очень походил на своего отца Бена. На его подбородке был виден большой шрам.

Бен подошёл к нему, дрожащей рукой взял его за ручку и сказал:

– Да, я могу под присягой сказать, кто он. Том, – прибавил Бен, обращаясь к мальчику, – я твой отец и беру тебя с собой. Где твоя шляпа?

Том показал на стул. По-видимому, ему было приятно, что его уведут. Он уже привык к самым странным приключениям, и его не удивило, что незнакомый человек сказал ему, будто он его отец. Ему не нравилась женщина, приехавшая за несколько месяцев перед тем в деревню, в которой он воспитывался все последние годы, и объявившая, что она его мать. Теперь он обрадовался новой перемене. Бен взял его шляпу и пошёл к двери.

– Если вам нужно будет повидать меня, – сказал он мистеру Гавишему, – вы знаете, где меня найти.

Он вышел из комнаты, держа ребёнка за руку и даже не взглянув на Минну. Она была вне себя от бешенства. Граф же спокойно смотрел на неё через очки, которые неторопливо надел на свой орлиный нос.

– Полно, полно, – сказал Минне мистер Гавишем. – Это совсем не годится. Если вы не желаете, чтобы вас заперли, успокойтесь!

Он говорил серьёзным, деловым, непререкаемым тоном, и она, вероятно, решила, что ей лучше исчезнуть. Посмотрев на всех свирепым взглядом, Минна бросилась в соседнюю комнату и с силой захлопнула за собой дверь.

– Больше она не будет беспокоить нас, – сказал мистер Гавишем.

И он был прав, потому что в тот же вечер Минна уехала из гостиницы, села в лондонский поезд и больше уже никогда не возвращалась.

Выйдя из комнаты, граф подошёл к своему экипажу.

– В Коурт-Лодж, – приказал он Томасу.

Томас повторил эти слова кучеру и, садясь рядом с ним на козлы, заметил:

– Поверьте мне, вышло что-то неожиданное.

Когда карета остановилась подле Коурт-Лоджа, Цедрик сидел в гостиной с матерью.

Граф вошёл без доклада. Казалось, он стал выше прежнего и помолодел на несколько лет. Его впалые глаза блестели.

– Где лорд Фаунтлерой? – спросил он.

Миссис Эрроль вспыхнула и пошла ему навстречу.

– Он – лорд Фаунтлерой? – обратилась она к графу. – Действительно?

Граф пожал её руку и ответил:

– Да, действительно.

И он положил другую руку на плечо Цедрика.

– Фаунтлерой, – сказал старик своим обыкновенным повелительным тоном, – спроси свою мать, когда она приедет к нам в замок.

Фаунтлерой обнял ручками шею миссис Эрроль.

– Чтобы жить с нами! – воскликнул он. – Всегда-всегда?

Граф смотрел на миссис Эрроль, а молодая женщина смотрела на графа. Старый лорд говорил вполне обдуманно. Он решил, не теряя времени, устроить всё это дело, так как начал думать, что хорошо было бы подружиться с матерью своего наследника.

– А вы действительно хотите, чтобы я переехала к вам? – спросила молодая женщина с мягкой улыбкой.

– Действительно, – отрывисто сказал граф. – Мы всегда этого хотели, но не вполне знали, что это нам нужно. Надеемся, вы приедете.

Бен и Том поехали в Калифорнию, но старший Типтон возвращался туда гораздо более богатым человеком, чем уехал. Перед его отъездом с ним виделся мистер Гавишем и сказал ему, что граф Доринкоурт пожелал сделать что-нибудь для мальчика, который некоторое время считался лордом Фаунтлероем. Граф решил завести собственное скотоводство в Калифорнии, поручить дело Бену и давать ему за это очень большое жалованье.

Итак, Бен вернулся в Калифорнию в качестве будущего управляющего фермой графа, которой он мог распоряжаться как хозяин. Со временем эта ферма действительно перешла в его руки, и его сын Том вырос на ней и сделался славным молодым человеком. Он преданно любил отца, и они прожили всю жизнь счастливо и в довольстве. Бен то и дело говорил, что Том отплатил ему добром за всё и загладил те неприятности, которые перенёс его отец.

Дик же и мистер Гоббс, который тоже приехал в Англию, желая посмотреть, как пойдут дела Цедди, ещё долго не возвращались. Граф решил позаботиться о Дике и дать ему хорошее воспитание, а мистер Гоббс сказал сам себе, что, раз он оставил хорошего приказчика в лавке, он может дождаться празднества в честь восьмого дня рождения маленького лорда. По случаю этого торжества в Доринкоурт пригласили всех фермеров с их жёнами и детьми. В парке предполагалось устроить пир, танцы, игры, а вечером зажечь костры и фейерверк.

– Точно Четвёртое июля, – сказал лорд Фаунтлерой. – Как жаль, что день моего рождения не четвёртого, потому что тогда можно было бы праздновать сразу то и другое.

Надо сознаться, что сначала граф и мистер Гоббс не слишком близко сошлись. Дело в том, что Доринкоурт знал немногих бакалейщиков, а мистер Гоббс никогда не видел раньше ни одного графа, потому во время их редких встреч разговор не клеился. Надо также сказать, что великолепие, окружавшее маленького лорда, ошеломляло бакалейщика.

Его поразили каменные львы, воротца, аллеи. Когда же он увидел замок, цветники, оранжереи, террасы, павлинов, подземелья, гербы, большую лестницу, конюшни, ливрейных слуг и прочие атрибуты роскоши, он совершенно потерялся. Но последний удар ему нанесла картинная галерея.

– Это что-то вроде музея? – спросил он маленького лорда, когда тот отвёл его в большую красивую комнату, увешанную портретами.

– Н… нет, – с некоторым сомнением ответил Фаунтлерой. – Мне кажется, это не музей. Дедушка говорит, что это мои прадеды.

– Все ваши дедушки? – вскрикнул мистер Гоббс. – Все? Верно, внучатые дяди? Ну и семейка была! Неужели отец воспитал их всех?

Он уселся на стул и с волнением стал рассматривать портреты. Наконец маленький лорд с трудом объяснил ему, что все те люди, портреты которых украшали стены, жили не в одно время и не были братьями и сёстрами.

Цедди даже пришлось призвать на помощь миссис Меллон, которая про каждый портрет могла рассказать что-нибудь и объяснить, кто написал его. Кроме того, она пространно рассказывала разные истории обо всех этих лордах и леди. Когда мистер Гоббс наконец понял всё и прослушал несколько рассказов, ему очень понравилась картинная галерея, пожалуй, даже больше всего остального. Позже он часто приходил из деревни, в которой жил в гостинице, и около получаса или больше проводил в портретной комнате, рассматривая различных леди и джентльменов, тоже смотревших на него, и почти всё время многозначительно покачивал головой.

– И все они были графы, – повторял Гоббс, – или почти графы! И он сделается таким же, и ему будет принадлежать всё.

В глубине души графы и их образ жизни были совсем не так противны ему, как следовало ожидать. Неизвестно, не изменились ли его американские взгляды от более близкого знакомства с замками и предками. Как бы то ни было, он однажды высказал замечательную и совсем неожиданную мысль:

– Право, если бы я сам был графом, это не рассердило бы меня.

День рождения маленького лорда прошёл отлично, и мальчик очень веселился.

Парк, заполненный толпой народа в праздничных платьях, флаги, которые развевались над палатками и над замком, – всё это казалось ему очень красивым. Никто из тех, кто мог приехать на праздник, не остался дома, потому что всем было приятно, что маленький лорд Фаунтлерой остался лордом и мог со временем сделаться хозяином Доринкоурта. Каждому хотелось посмотреть на него и на его хорошенькую мать, которую многие успели полюбить.

Из-за того что Цедрик любил графа и доверял ему, теперь положительно все относились лучше к старику. Кроме того, многим нравилось, что он подружился с матерью своего наследника и почтительно обходился с ней. В толпе говорили также, что, живя близ молодого лорда и миссис Эрроль, граф, наверное, со временем превратится в кроткого, добросердечного владельца замка.

Какие громадные толпы народа скучились под ветвями деревьев, в палатках и на лугах! Тут были фермеры и фермерши в новых костюмах, праздничных платьях, чепцах и шалях, девушки и молодые люди. Дети бегали и резвились, старушки в красных плащах болтали между собой.

В замке тоже собралось много гостей, чтобы посмотреть на народный праздник, поздравить графа и познакомиться с миссис Эрроль. Приехали леди Лорридель и сэр Гарри, сэр Томас Эш с дочерьми, конечно, мистер Гавишем и, наконец, красавица мисс Вивиан Герберт в прелестном белом платье и с кружевным зонтиком в руках, а также множество молодых людей, которые всячески старались угодить ей, хотя, по-видимому, Фаунтлерой нравился ей больше, чем все они, вместе взятые. Когда Цедрик увидел её, он подбежал к ней и обнял ручками её шею. Она тоже обняла его и поцеловала так горячо, точно он был её маленьким братишкой.

– Дорогой маленький лорд Фаунтлерой, милый! – сказала она. – Я так рада, так рада.

После этого она пошла с ним гулять и с удовольствием осматривала всё, что он показывал. Он вскоре отвёл её туда, где сидели мистер Гоббс и Дик, и представил ей их.

– Вот это мой старый-старый друг мистер Гоббс. Мисс Герберт, а это мой другой старинный приятель – Дик. Я уже рассказал им, какая вы хорошенькая, и обещал, что они вас увидят, если вы приедете сегодня.

Мисс Вивиан обоим пожала руки и ласково заговорила с ними об Америке, об их путешествии и жизни в Англии. Фаунтлерой стоял подле неё, и его щёки так и горели от восторга. Он был рад, что она, очевидно, понравилась и Дику, и мистеру Гоббсу.

– Ну, – позже сказал Дик, – она самая хорошенькая девушка, которую я когда-либо видел. Она – настоящий цветок.

Когда мисс Вивиан проходила, все оборачивались на неё, а также на маленького лорда. Солнце блистало, флаги развевались, почти все играли в разные игры, танцевали, и маленький лорд чувствовал себя безоблачно счастливым.

Весь мир казался ему прелестным.

В замке был ещё один бесконечно счастливый человек – богатый и знатный старик, который, несмотря на всё, что он имел, прежде не часто бывал по-настоящему счастлив. Может быть, именно потому, что граф стал лучше, чем был прежде, он также сделался и счастливее. Правда, граф не превратился в такого доброго и справедливого человека, каким считал его Фаунтлерой, но всё же, по крайней мере, он начал чувствовать любовь к близким и несколько раз испытал удовольствие, сделав добро по просьбе маленького доброго мальчика. И это было только начало.

С каждым днём миссис Эрроль всё больше и больше нравилась ему. Правду говорили: он уже начал любить её. Его восхищал её нежный голосок и её милое лицо. Сидя в своём кресле, он любил наблюдать за нею и слушать, как она разговаривает со своим сыном. До графа долетали ласковые, кроткие слова, слышать которые было для него новостью, и он начал понимать, почему мальчик, живший на глухой нью-йоркской улице, знавший бакалейщиков и друживший с чистильщиками сапог, был таким хорошо воспитанным, добрым маленьким существом, что никто не мог за него покраснеть, даже когда судьба превратила его в наследника английского графского титула и замка.

В сущности, всё было очень просто: он стал таким только потому, что жил близ доброго, кроткого сердца, научился добрым мыслям и понял, как необходимо заботиться о других. Может быть, это и немного, но, по сути, такое отношение к людям важнее всего на свете. Цедди прежде ничего не знал о графах и замках, никогда не видел ничего великолепного, но всегда внушал к себе любовь, потому что сам любил и был прост.

Когда старый граф Доринкоурт в этот день наблюдал, как его наследник, расхаживая по парку посреди толпы народа, разговаривает со знакомыми фермерами и крестьянами, как быстро отвечает на поклоны, как занимает своих друзей – Дика и мистера Гоббса, как мило, скромно стоит подле матери или мисс Герберт, прислушиваясь к их разговорам, старик чувствовал себя вполне довольным. Особенно же доволен был граф, когда они с Цедди подошли к большой палатке, в которой обедали самые крупные из доринкоуртских фермеров.

Фермеры выпили за здоровье многих и осушили стаканы в честь графа с бо´льшим рвением, чем когда бы то ни было раньше. Потом кто-то из них предложил выпить за здоровье маленького лорда Фаунтлероя. Право, если ещё можно было сомневаться в том, что фермеры любят мальчика, это сомнение сейчас же рассеялось бы: такой раздался громкий звон стаканов и шум аплодисментов. Простодушные крестьяне так искренне полюбили Цедди, что позабыли обычную сдержанность в присутствии дам и джентльменов из замка. Они громко кричали, а крестьянки нежно посматривали на маленького лорда, который стоял между матерью и старым графом, и со слезами на глазах говорили одна другой:

– Благослови Боже нашего голубчика.

Маленький лорд был в восторге. Он улыбался, раскланивался и краснел от удовольствия до самых корней своих светлых волос.

– Они кричат, потому что любят меня, Дорогая? Да? – спросил он. – Да, Дорогая? Я так рад.

Граф положил руку на плечо ребёнка и сказал:

– Фаунтлерой, поблагодари их за доброту.

Фаунтлерой поднял глаза сперва на дедушку, а потом на мать.

– Я должен поблагодарить их? – немножко застенчиво спросил он.

Миссис Эрроль улыбнулась ему в ответ, улыбнулась и мисс Герберт, и обе утвердительно кивнули. Тогда Цедди выступил вперёд. Все повернулись к нему. Какой хорошенький был он, какое доверие выражалось на его смелом личике! Он заговорил как можно громче, и его детский голосок зазвенел как колокольчик.

– Я так благодарен вам, – сказал маленький лорд, – и, надеюсь, вам будет весело сегодня, потому что я тоже веселюсь. Я очень рад, что сделаюсь графом. Сперва мне не хотелось этого, но теперь хочется. Я очень люблю замок, парк, деревню и всё-всё нахожу красивым. И… и… и… когда я сделаюсь графом, я постараюсь быть таким же добрым, как мой дедушка.

Раздались крики и рукоплескания. С лёгким вздохом облегчения маленький лорд вернулся обратно, взял дедушку за руку и с улыбкой прижался к нему.

Тут и следовало бы окончить мой рассказ, но мне нужно сказать ещё несколько слов о мистере Гоббсе. Жизнь знатных людей так понравилась бакалейщику и ему до того не захотелось расстаться со своим молодым другом, что он продал свою лавку в Нью-Йорке и завёл торговлю в английской деревне Эрльборо. Лавка эта находилась под покровительством замка, а потому торговля шла чудесно. Хотя Гоббс никогда не сошёлся близко с графом, он стал большим поклонником знати, каждый день читал светские новости и следил за всем, что делается в палате лордов. Когда лет через десять Дик, окончив образование, собрался поехать в Калифорнию к брату и спросил бакалейщика, не думает ли он тоже вернуться в Америку, Гоббс решительно покачал головой.

– Я не хочу жить там, – сказал он. – Я поеду в Америку, но ненадолго. Мне нужно быть невдалеке от него и смотреть за ним. В Америке хорошо молодым, но в ней есть много недостатков: ведь там во всей стране не найдёшь ни одного предка, ни одного графа!

4 июля 1776 года была подписана Декларация независимости США. – Примеч. ред.

Игольник – подушечка или коробочка для хранения швейных иголок.

Пенка – лёгкий огнестойкий пористый минерал, из которого изготовляют курительные трубки и некоторые другие изделия.

Топсель, грот – паруса.

Меделяны – порода крупных охотничьих собак, употреблявшихся для травли медведей.

Филантроп – человек, оказывающий помощь нуждающимся.

Грум – слуга, верхом сопровождающий всадника или экипаж.

Шарабан – двухколёсный экипаж.

Кабриолет – лёгкая двухколёсная повозка.

Фут – мера длины, равная 0,3 метра.

Речь идёт об английской королеве Марии I Тюдор (1516–1558), получившей прозвища Мария Католичка и Мария Кровавая за жестокое преследование сторонников Реформации.

Ньюпорт – курорт на южном побережье Великобритании.