Камера была безупречной.

Две двери, обе железные, отшлифованные и смазанные свежим маслом, широкое окно с решеткой, позволяющее видеть спокойный дневной свет и даже вдыхать осенний воздух; стены из побеленного кирпича, запах свежей извести; удобные лежаки на пристроенных к стенам каменных скамьях; в углу блестящая медная "ночная ваза", в другом столик с парой глиняных стаканов, кувшин с холодной водой, тарелка сухофруктов и очищенных орехов, тарелка поменьше с тремя сортами твердого сыра.

Лучшее из мест, в которых меня когда-либо запирали.

Я попрощался с Орбеком... когда, четыре месяца назад? Кажется так. Поздней весной, когда он собрался назад в Терновое Ущелье, решив вместе со мной одну проблему на границе Кориша. Орбек сел на поезд до Анханы, на Полустанке: едет домой навестить старых друзей в Лабиринте, сказал он.

Обрести подобие семьи.

Сейчас листья стали золотыми и алыми, мы оба оказались на Бранном Поле, и Орбек каким-то образом устроил здесь столько неприятностей, что одно упоминание его имени подарило мне тихий полдень в каталажке.

Я не тратил энергию на беспокойство, а силы на ходьбу из угла в угол. Они отпустят меня - или нет.

Через некоторое время я поел.

Солнце полностью осветило одну стену тюрьмы. Кирпичи приятно нагрелись. Я растянулся на уютной лежанке, заложив пальцы за голову, и позволил глазам сомкнуться от боли. И на время стал двадцатипятилетним, молодым, глупым и порочным, корчащим из себя Красавчика Жеста [2] c Черными Ножами в вертикальном городе...

Пускай вы слышали иное, я не глуп. Успел догадаться, что меня так гложет: тот двадцатипятилетний малец. Не люблю его вспоминать. Не люблю делить с ним жизнь. Не люблю напоминаний, что не слишком изменился с тех пор.

Особенно неприятно вспоминать, что я все же изменился, и сильно.

Потому что, знаете, эти черные кошмары с кровью и ужасом...

Они не кошмары. Не для меня. Когда лязг железа о железо прогнал кровь и вопли, затолкав ночь обратно мне в башку... мне было жаль просыпаться.

Это же тот праздник, что всегда со мной.

Я перекатился набок. Косой свет из решетчатого окошка навесил на плечи груз еще четверти века.

Дверь была распахнута. Вошедший первым стражник встал слева, второй справа, третий остался посредине: стиль профессионалов. У каждого был тот забавный дробовик, поперек живота, а с поясов свисали булавы. Палец каждого бдительно торчал около крючка. У каждого лицо было обветрено, а глаза ленивые, будто у ящериц. Убийцы с опытом.

Кольчуги свисали до колен, на головах были напялены клепаные стальные шлемы - на полуденной жаре им, должно быть, казалось, что головы засунуты в печь. Средний встал у койки и позволил рабочему концу ружья опуститься. Ствол не был нацелен на меня. Не совсем. - Встать.

День из просто неуклюжего становился чертовски неуютным. - Я только проснулся.

Стражник сделал шаг назад и щелкнул затвором. Дуло сдвинулось, палец влез в кольцо спускового крючка; я же ощутил ледяной укол в промежности. Именно туда целилось дуло. - Встать, монашек.

- Или что? Отстрелишь мне орешки?

- Или вы оскорбите меня на службе. - Новый голос из дверного проема: сочный и дружеский, с джеледийским акцентом, обманчиво легким, как верхние ноты органа. - Фримен Шейд. Прошу, встаньте.

С неохотным вздохом я перебросил ноги через край койки. Слишком стар, чтобы меряться пиписьками. Впрочем, я не утерпел и смерил вооруженного стражника презрительным взором. - Парень любит, чтобы его переспрашивали. Осел.

Наверное, в воздухе Бодекена что-то намешано. Или еще что.

Через порог шагнул рыцарь чрезвычайно обыденной наружности, среднего роста - на ладонь ниже меня, вовсе не великана - и средних лет, редеющие волосы вокруг полного, дружелюбного лица. Солнечный знак Хрила на кирасе казался усохшим в сравнении с объемом груди, которую доспех смог вместить с большим трудом. Плащ, переброшенный через наплечники, был белым лишь до пояса, ниже его покрывала грязь. Как и наголенники, и сапоги-сабатоны. Большой шлем быстро оказался в руках одного из телохранителей. Тот побледнел, неуклюже стараясь удержать и шлем начальника, и ружье. Едва не выронил то и другое, чего рыцарь, кажется, не заметил.

Его глаза были теплыми, карими, в них искрилось некое таинственное веселье. Он повел пальцем и подождал, пока третий стражник не закроет дверь.

Камера сразу показалась меньше.

- Фримен Шейд, - начал он, - я Тиркилд, Рыцарь Аэдхарр. Мне довелось стать Попечителем Приречного прихода.

- Неужели? С вашей стороны было весьма великодушно явиться самолично и приветствовать меня в городе. Уверен, вы человек занятой.

- О, поистине. - Рыцарь хихикнул. Моргнул, будто удивился, видя, где стоит. - Я пришел именно что приветствовать вас.

- И при полном Хриловом параде.

- Ну, это лишь для пущего воздействия на достойных. - Он свел руки, отстегивая рукавицы от наручей. - Никто не ожидает прочитать ваше имя в списке достойных, фримен.

Рыцарь Аэдхарр передал рукавицы стражнику. Его руки были большими и широкими. А вот пальцы выглядели короткими, толстыми, словно шпильки для крепления тележных колес. И столь же мягкими.

Будет несладко.

- Так. - Я позволил коленям чуть опуститься, бицепсы и квадрицепсы бедер приняли чуть переместившийся центр тяжести. Качнулся на стопах. Пара вдохов по рецептам монашеской Дисциплины пробудила надпочечники. Все стало ярким и замедленным. - Вот откуда пошло выражение "голыми руками". Вот оно как.

- Разумеется. - Тиркилд развел длинные руки в доверительном жесте "что тут поделаешь". - Бронированный кулак способен убить, прежде чем откроется Истина, желанная Богу и Правоведу.

- Вы можете просто спросить...

- О, именно этого я и хочу. Пинхолл.

Я видел, что случится: Дисциплина Контроля достаточно усилила мои чувства. Ясно видел. Хотя это было не важно.

Просто оплеуха. Раскрытой ладонью. Широкая плоская длань, мерцающая жутким колдовским огнем, пришла от уровня бедра и коснулась угла челюсти, словно выстрел из того ружья. Я даже не успел моргнуть, прежде чем камера побелела и гром превратился в рев огромных кариллонов, которые зовут Возлюбленных Детей на день Успения в Белый Собор. Я сбил что-то твердое и ударился о что-то еще более твердое, и когда мир снова привычно и насущно потемнел, а гром колоколов превратился в далекие перезвоны, я стоял на четвереньках на каменном полу, взирая на размытую, двоящуюся пару пластинчатых стальных сабатонов в корке красноватой грязи и о Христос, как болела моя голова и я качнул ею, усилив боль, и сказал...

- Ух.

- Теперь мы понимаем друг друга?

Я не рискнул качать головой. Она могла оторваться.

- У вас дар выразительности.

- Вы не первый это замечаете, фримен. - Рыцарь вежливо шагнул назад. - Лучше бы вам подняться. Лучше быть на ногах и в порядочном удалении от ближайшей стены. Я хорошо контролирую Руку Хрила, но едва ли могу отменить побочные эффекты.

Я встал на колено и взглянул вверх, в круглые, добрые лица Рыцаря: во все три. Закрыл глаза, открыл, сощурился, и осталось всего два. - Я доживу до конца?

- Это мы увидим. Вставайте же.

Ноги мои не послушались. - Мне хорошо и так, спасибо. Как бы это остановить?

- Расскажите о том, что мне интересно.

- А если не смогу?

- Уверен в обратном.

- Тогда у нас проблема.

Доспех зашелестел, это Тиркилд пожал плечами. - У вас.

Я озирался в поисках того, на что можно опереться. Движение угрожало расколоть череп. - А если я брошу Вызов?

- Само собой разумеется. Что у вас, шестая степень? - Тиркилд снисходительно кудахтнул. - Бейте как пожелаете.

- О, конечно. Спасибо. - Опираясь обеими руками о больное колено, я задышал как меха, вдувая в голову ясность. - Это насчет Орбека?

- Неужели трудно догадаться? Орден Хрила и Гражданство Бранного Поля интересуются, как вы связаны с этим вашим огриллоном.

- Он не мой огриллон. - Прижатая к виску рука помогла загнать тихую грозу обратно в череп. - Он мой брат.

- Так вы сказали брату Кершоу. И Наш Владыка Отваги не услышал лжи. Но вы же монастырский. Эзотерик. Скорее всего профессиональный убийца.

- В отставке.

- В недавние времена вы были бы с ним смертельными врагами.

- Так и было. Но мы поднялись над этим.

- Как такое случилось - стало бы интереснейшей историей...

- Впрочем, слишком долгой. - Чертовски долгой. - Легче пережить, чем передать.

- ... которая меня вовсе не интересует. Мне важно, что вы расскажете о Лике Свободы.

- Будьте уверены, я сказал бы много интересного, не боли так голова. Что за хрень этот Лик Свободы?

Тиркилд ответил с искренним сожалением: - Это Пинхолл.

Я снова предвидел. И снова зазря. Он бил другой рукой. Что не легче.

Я лежал на спине, когда открылись глаза. В мускулы правой половины шеи вцепилась стая бешеных белок. Я не видел их. И не слышал и не чувствовал, слабо поводя рукой. Но эти мелкие твари были полны энтузиазма. Высокопроизводительного.

Бежевое пятно, вполне могущее быть лицом Тиркилда, висело где-то над головой.

- Боюсь, не миновать мне Малого Искупления за сии дела. - Его голос был размыт и широк, как океанский прибой. - Фримен Шейд, должен сказать вам, что по чистой случайности - печальной для вас - мой дражайший отец, Рыцарь куда более славный и благородный, нежели моя жалкая особа, был подло убит. Ассасином из Монастырей. Теперь вы понимаете лучше?

Камень становился плотью и обратно, мои руки и ноги спазматически дергались; я не мог даже пошевелиться. - Будь я... проклят...

- Да, знаю, это черный грех, обвинять человека за преступление его брата; но я понял, что не смогу противостоять радости. Хоть чуть-чуть. Отсюда и ожидание Малого Искупления, о котором я упоминал. В некоем грязном уголке души я нахожу надежду, что вы продолжите играть в увертки и бросать нечестивый вызов, дабы я мог применять Руку Хрила к вашей грешной голове, пока из глазниц ваших не выльются остатки гнусных монашеских мозгов!

Тело вспоминало и напоминало о себе. Я обратил это себе на пользу, обвившись вокруг медицинбола из колючей проволоки, что вырос под ребрами.

- Мне будет так жаль... жаль вашего папу и вашу грязную душу и так далее... - Струйка крови изо рта тянулась к камням пола. - Если вы не выбьете из меня все дерьмо вместе с...

- Встать можете?

- А нужно?

- Вам не понравится использование сапога.

- Я и от рук не фанатею. - Я выставил свою руку. - Ладно, погодите. Сдаюсь. Дайте пару секунд на передых, а?

Тиркилд развел руками, сочувственно улыбаясь.

Я нащупал одну из каменных скамеек у стены и вполз на нее. Камера кружилась, стены напирали, живот свело; я встал, проковылял мимо стражника к медной вазе в углу, чтобы решительно избавиться от сыра, орехов и сухофруктов, коими перекусил час или два назад.

Снова упав на колени, опершись на вазу, я выблевал кровью. - Имеет ли значение, если я расскажу правду?

- Каждое правдивое слово удаляет одно пятно с вашего смрадного сердца, - довольным тоном сообщил Тиркилд.

- Никогда не слышал о говенном Лике Свободы, пока вы не произнесли эти два слова.

- Давайте, фримен. Не испытывайте мое терпение.

Я собрался с силами и встал, шатаясь. - У тебя тоже есть чувство истины, сраная башка. Я вру?

Тиркилд вздохнул. - Фримен Шейд, вам ли убеждать меня, будто чувство истины Нашего Владыки Отваги нельзя обмануть темной магией эльфов?

Рвотный узел в брюхе завязался сильнее. - Эльфов?

- Теперь вы попытаетесь сказать, что эзотерик из Анханы случайно наносит визит Орбеку Черному Ножу из Анханы прямо сейчас?

- Анхана?.. Чтоб меня. - Я поднес руку к глазам. - Поиметь меня как юного козла. Лик Свободы. Проклятая Кайрендал.

- Ага, вот. Видите? Возможно, вы все же поделитесь истиной.

- Что ж, скромнице-истине, похоже, требовалось набраться храбрости, чтобы высунуть нос на божий свет.

Он побуждающе протянул ко мне дубовые руки. - Расскажите об этой Кайрендал.

- Вот дерьмо. Спросите о чем другом. Ненавижу эту чокнутую шлюху. - Я утер рот рукавом. - Так дело в том, что "нужно-освободить-бедных-угнетенных-в-дупу-трахнутых огриллонов"?

- Только поглядите. - Тиркилд просиял. - Давайте, выгоняйте скромницу-истину из ее норки... - Он многозначительно согнул руку. - Или желаете, чтобы я пригласил ее сам?

- Я просто догадываюсь... - Тяжело дыша, я гадал, не готов ли снова сблевать. Кажется, нет.

Проклятие.

Не будь я таким одурелым, догадался бы обгадить ублюдку весь доспех.

- Да... понимаю. Три года назад Империя даровала Народу свободу. Может, и вы слышали. Теперь они полноценные граждане. С правами человека.

Тиркилд горестно покачал головой. - Анханцы.

- Не начинайте. Кайрендал... вот дерьмо, даже не знаю, как теперь ее звать. Назовем Герцогиней; имя не хуже другого. Она перворожденная - вы зовете таких эльфами - ведущая некие весьма успешные дела в столице. Почему успешные, спросите? Она держит также преступный синдикат, крупный... выросший из банды Лабиринта, из трущоб района, именуемого Лик. Так что они звались "ликами". Поняли? Если кто-то завел подпольное дерьмо "свободу гриллам", она к этому причастна. Вот серьезная проблема для вас. Она очень богата и могущественна, чертовски умна и совершенно безжалостна. Уж не говорю про связи. По всему по этому она так успешна.

- Друзья на самом верху, да?

- Привыкла давать самому Императору. Это считается?

Тиркилд кивал, принимая новости с печальной улыбкой гения. Стража даже не моргала.

- Ох, ради всего дурного. - Я потряс больной головой и выплюнул еще один мерзкий сгусток. - Когда я дойду до того, чего вы еще не знали, дайте знак, а? Помашите флагом, ладно?

- О, да, все верно. У нас есть способы узнавать истину, сами видите.

- Значит, снова начнете катать меня от стенки к стенке?

- Вполне возможно. Теперь, когда вы поняли, что можете быть честны со мной, когда сделали усилие... - его руки снова согнулись, - будьте достаточно откровенным.

- Дерьмо.

- Такое часто случается в подобные долгие полдни. Давайте перейдем к вашему, гм, брату... и его дружкам по Дымной Охоте.

- Дымной Охоте?

- О да, фримен. Вы же знали, что дело идет к ней?

Я глубоко вдохнул и со стоном выдохнул. Поднял голову. Она весила пару тонн. - Полагаю, истина в этом дерьмовом случае особенно пуглива.

Тиркилд ободряюще улыбнулся.

Я кивнул ему. - Похоже, она забилась в мою гнусную монастырскую жопу. Попробуйте, может, сумеете высосать ее наружу.

Губы Тиркилда шевельнулись, рождая мелодичное слово; в этот раз я не заметил мановения.

Рука вошла мне под грудину, шок прокатился по хребту и печени, и почкам, от макушки до подошв, и вокруг меня стал один воздух, я полетел и врезался в угол потолка и стены, затем по пути вниз шлепнулся на скамью; но удар о каменный край с высоты десять футов был едва заметен. Я свернулся вокруг сжавшихся кишок, кровь потекла из губ, пока я вспоминал, как нужно дышать.

- Фримен, фримен. - Тиркилд говорил с искренним сожалением. - Вы же знаете, как меня искушает память о невинно убиенном отце.

Диафрагма содрогнулась и воздух ворвался в легкие, я закашлялся и сплюнул кровавую жижу вверх, в сторону солнечного знака на груди Тиркилда.

Промахнувшись.

Так что мне остались лишь слова. Я выбирал их медленно. Произнес не спеша, ясно и спокойно. Не дав и знака, что обмочился. - Твой отец. Был низкородным. Скотом. Куском дерьма. Трусом. - Я чуть не подавился кровавой мокротой. - Как и ты.

Дыхание вдруг стало тверже. - Он умер на коленях.

Лицо Тиркилда оледенело. - Ты ничего не знаешь о моем...

- Знаю, он умер... - Медленно, ясно и спокойно. - ... с членом монаха во рту.

Тянулась тишина и тишина; лишь тяжелое дыхание, мое и его, задушенное и грубое, общее, связующее нас вместе. Наконец-то понимание потекло в обе стороны.

В тишине - хриплый шепот. - Поднимите его.

Ближайший стражник, покрасневший, блестевший потом от жары, нерешительно перехватил ружье. - Сэр Рыцарь...

Белые глаза Тиркилда обещали убийство, это ему не шло. - Поднять.

Стражник слизнул мутноватый пот с губы, повесил ружье на плечо, на сафари- перевязь. - Как прикажет Рыцарь.

С пола я показал ему зубы со вкусом крови. - Тронь меня - пожалеешь, что еще не убит...

Лицо стражника побелело, нога замерла на половине шага.

Я перевернулся, позволяя холодным камням выпить жар и дрожь из лица. - Ты и твой гребаный папаша... - Я плюнул на пол. - Давай, расскажу тебе об отце.

Я подтянул руки, ноги, встав на четвереньки. Голова свисала ниже плеч. Не было сил ее поднять. - Мой отец, - начал я, - каждый свой поганый день жил с железным сапогом на шее.

Вот она, сила, возвращалась, бежала по спине от поврежденных внутренностей. Я уже мог поднять голову. Встретить взор Тиркилда своим. Его был белым.

Мой - черным.

- Мой отец... не имел брони и гребаной дубины в руке... не имел бога, готового исцелять, не владел скоростью света и мощью грома и прочим вашим дерьмом. Просто человек. И всё. Этого достаточно. Мой отец умирал каждый треклятый день, чтобы...

Дыхание на миг прервалось.

- ... просто чтобы членососам вроде тебя было не очень комфортно править миром.

Тиркилд повторил: - Поднять.

Стражник присел, протянув левую руку, а правой неловко попытался перевесить дробовик назад. Да ради всего святого.

Я вытянул правую - схватить стражника за левый бицепс, с силой озлобленного бульдога; большой палец впился в нерв, что лежит рядом с лучевой артерией. Стражник задохнулся и непроизвольно дернулся, спасая руку от нежданной боли, что позволило мне оторваться от пола, освободив левую - и вонзить ему большой палец в правый глаз. Остальные пальцы надавили на слюнные гланды, нащупывая угол челюсти.

Куда голова, туда и тело. Так что, когда Тиркилд заорал: - Ташхонал! - и метнул себя ко мне, смазанным синеватым рывком, плечо вперед, он вместо моей грудной клетки, из которой бы вышиб душу вместе с дождем сломанных ребер, порванных легких и фонтаном крови из разбитого сердца, встретился с бронированной спиной подручного, коего я развернул между нами, смягчая столкновение.

У стражника не было шанса даже вскрикнуть.

Тиркилд ударил нас, словно пуля величиной с поезд, прижав обоих к стене И, хотя даже мне пришлось не сладко - в голове зазмеились фейерверки, в кишках что-то лопнуло - бедняга стражник превратился в сплошную отбивную, от почек до задницы.

Я не мог вдохнуть, не мог стоять и едва мог сфокусировать взгляд; но это не имело значения, ведь скользя вниз по стене, пришпиленный двойным весом Тиркилда и умирающего стражника, я свободно смог отвести руку от лица парня к ружью, так и висевшему у него на плече. Сунул руку прямо в петлю спускового крючка, потому что Тиркилд как раз подтащил стражника - и меня - повыше, прицеливаясь для смертельного удара, кулак курился волшебным пламенем, и мое дуло уперлось ему пониже кирасы. Раздался звук, что-то вроде "баннг".

Весь заряд крупной дроби прошел пластину, угодив в бедро, повыше колена.

Поток крови, мяса и костей выгрыз дыру размером с кулак в поножи Рыцаря, развернул его, прежде чем повалить наземь. Пока он отшатывался, я обвил рукой грудь умирающего стражника, чтобы упасть вместе, я сверху; подтянул ружье, передернул и выпалил во второго стражника, прыгавшего рядом в поисках возможности выстрелить, не задев своих.

Две дыры с палец шириной открылись по сторонам его таза, кровь хлынула струями, он развернулся и упал на стену, пуля рикошетом отразилась по камере. Проревело оружие третьего стражника, дробовый заряд поразил умирающего парня, мой щит, ожег мне бок, но у меня была проблема побольше, ибо снести большую часть ноги оказалось недостаточно, чтобы повергнуть наземь Тиркилда, Рыцаря Аэдхарра.

Ублюдок снова ухватился за моего стражника, и даже зажимая одной рукой бедренную артерию в месиве раны, готов был оттянуть его влево или вправо - все равно, доброй-ночи-я-мертвец, ведь убийственный огонь еще сиял на кулаке. Так что я решил наградить Тиркилда очередным выстрелом, прямо в лицо. Или попытался.

Не успел я нажать на крючок, неимоверной силы рука впилась в конец ствола, и Тиркилд получил пулю в колдовскую ладонь. Которая не взорвалась вихрем крови и костей. Выстрел лишь отвел руку назад. Гильза зазвенела о камни.

Содрогнувшись, словно грешник в аду, я передернул затвор и выстрелил снова.

Тиркилд закрылся невредимой рукой... но только колдовской огонь пропал. В ладони появилась дырка. Затем вторая в эполете, около шеи. И третья, ниже кирасы, в правом боку.

Последняя пуля снова отрикошетила и, казалось, летала довольно долго, пока с чмоканьем не застряла в чьем-то теле. Уста Тиркилда шевелились, но не издавали ни звука. Слышалось лишь бульканье крови. Он казался совершенно ошеломленным.

Я перезарядил и уставил дуло в левый глаз Тиркилда. - Бросьте оружие.

Затем повторил, громче, а потом понял, что никто ничего не слышит, разве только звон в ушах. - По моему счету, следующий патрон дробовый, так что бросьте оружие или понесете домой его мозги в ладонях.

Кажется, один из стражников - тот, что стоял с ружьем на плече и пепельным лицом, или тот, что сполз по стенке, прижав ружье к ребрам дрожащими руками - а может, оба они понимали по губам. Оружие легло на пол.

- Пните сюда. Ко мне. Быстро.

Они поглядели на Тиркилда, но голова его поникла, глаза были закачены. Переглянулись. И через секунду подчинились.

Осторожно я оттолкнул убитого стражника. Осторожно встал. Кажется, ноги работали. Горячий сироп стекал по шее: рана в области скальпа на затылке. Локоть я держал у горячего мокрого бока, кровь с которого уже подобралась к колену; невозможно было сказать, насколько это серьезно.

Прямо сейчас я не чувствовал боли.

- Степени боеспособности. Да уж. - Я подцепил пальцем плечо Тиркилда, заставив поднять лицо. Нацелил дуло в лоб. - Учись всю жизнь, особенно следующую. Сосун.

Однако вместо того, чтобы нажать на крючок, я застыл, склонив голову набок, и вслушивался в поющую тишину. Второй шелест. И еще.

- Ладно. - Я постарался вздохнуть глубоко. В боку заломило. - Можете входить.

Я кивнул стражнику, что остался цел. - Ты. Открой дверь.

Тот глядел как умалишенный. - Для кого?..

- Для тех, что подслушивают. - Клубок колючей проволоки в животе пускал отростки в ребра. - Тех, что не позволяют толпе солдат ворваться сюда и убить меня. Просто впусти, чтоб тебя. Понял? Если я откинусь, то на его сучий труп. Понял?

Свет заметался, лязг и звон заглушили шум из доков. Вторая дверь открылась.

- Фримен Шейд.

Голос был новый: гуще, ниже, контролируемый, смазанный и отполированный, как парадный доспех. - Я Маркхем, Благочес...

- Куль дерьма за вас не дам. Слышали?

- Слышал.

- Я объясняюсь понятно?

- Да.

- У вас есть треклятые Законы Сражения, Он ваш гребаный бог, и если я помню эти траханые законы, сам Его Сукина Самость Хрил только что объявил, что вы, сосуны, не имели права начинать эту свару...

- Фримен Шейд...

- И... и... - Камера потемнела, мой язык окостенел, но я сжал зубы и зарычал: - И ради всего дрянного, сделайте что-нибудь для несчастного парня...

- Сделаем.

- Чертовски правильно... сосуны... - сказал я, и ночь проникла в голову и поглотила меня целиком.

- Вот дерьмо, но я о том... у нас здесь жрецы липканского бога войны и, э, бога поединков... - Пот промочил прилипшие волосы Стелтона и стекает по углам рта, язык непроизвольно ловит капельки. - Разве не можем мы ожидать, гм... какого-то чуда? Я о том, что ваши боги не позволят своим парням умереть вот так, а?

Я смотрю назад на близящуюся бурю Черных Ножей. Если бы не кишечный спазм, раскрылся бы и передал партнерам блага монастырского образования: Завет Пиришанте и всякое метафизическое дерьмо школ аббатства насчет Воли как функции Тела... Только сил не хватает.

- Помощь Владыки Отваги уже здесь. - Марада пялится в пустоши, губы твердеют. - Я Его чудо.

Охранник закатывает глаза.

- Мне уже лучше.

Преторнио встревает, бормоча затверженное в семинарии: - Первое Искусство Дал'каннита позволит соединить людей, дабы сражались как одно; второе Искусство даст нам силы выдержать страшнейшую из битв: мужество встретить страдания и немигающим взором посмотреть в глаза смерти.

- Слышал, как они запели? - Мой смех подобен звону камешков в ржавой бочке. - Не лучше меня. Мы тут сами по себе.

- Но если послать гонца к хриллианскому посту около Северного Рендхинга... - начинает Марада, и я едва удерживаюсь, чтобы не дать ей пощечину.

- Не изображай тупую блондинку, ради всего дрянного.

- Кейн. - Голос суров. - Орден Хрила сражается с огриллонами сотни лет. Протоколы обмена пленными давно разработаны...

- В зад ваши протоколы. Ордену нечего предложить в обмен, и ты это знаешь.

- Кроме их жизней.

Я строю рожу. - Доброй удачи. Хмм?

Голос звенит. - Ни один Солдат Хрила не будет оставлен во вражьих руках. Никогда. Таков наш Закон.

- Ваш закон. О моя жопа!

- Кейн. - Суровость становится угрозой, рука, способная превращать кости в желе, хватает меня за плечо. - Закон свят. Не стану предупреждать второй раз.

Я стряхиваю ее захват. - Не люблю, когда меня так лапают.

Ее лоб темнеет, но я не даю рыцарю раскрыть рта. - Скажи им, Марада. Ты знаешь это дерьмо. Должна. Расскажи, что случается с пленниками Черных Ножей. Расскажи, скольким удалось бежать. Скольких выкупили. За все времена. Давай. Скольких?

Ее лицо блекнет. Она молчит. Вполне честный ответ.

Я оборачиваюсь к остальным. - Сучки Бодекена говорят щенкам, когда те шалят, что их заберут Черные Ножи. Понимаете? Черные Ножи - те гриллы, которых остальные гриллы видят в страшных снах.

Хотел бы я рассказать им о Мике Баранде. О пиратской копии его последнего Приключения, кубик с которым я достал в двенадцать лет. Хотел бы рассказать, что с ним сделали Черные Ножи.

И о том, как он это перенес.

Один из крутейших ублюдков в истории Студии. Как они его сломали. Как заставили рыдать, скулить и умолять. Как, в самом конце, он мог лишь содрогаться. Как смерть шла к нему целую неделю.

Как он был мертв два дня, мертв изнутри, когда они наконец убили его.

- Говорят, бывает участь страшнее смерти. Но никто не слышал об участи худшей, чем попасть в лапы Черных Ножей. Потому что, адово пекло, такой не бывает.

Дошло ли до них? Поняли ли они?

Марада наконец ставит свой внутренний стержень и собирается с силами. - Есть истина в его словах, - признает она. - Черных Ножей боятся все роды Бодекена. Боятся и ненавидят. Они бросили даже жалких богов, которым поклоняются Пустоши. Насколько мы смогли понять, опираясь на показания пленных Ножей и на... на останки тех, кто стал их пленниками - общество Черных Ножей базируется на колдовстве... примитивного и... мерзко-дикарского сорта. Цель войн для них - поимка пленников. Пленников, которых... ритуально пытают, чтобы их мучения привлекли демонов; их боль - их жизни - меняют на некие темные силы. Пытки Черных Ножей славятся своей... изобретательностью.

Да, это отличное подведение итогов, клинический анализ, но такое сушеное говно никого не поразит. - Слышали ее? - спрашиваю я всех и каждого. - Позвольте перевести. Мы могли бы изнасиловать их жен, убить бабушек, съесть детишек, вставить палки их треклятым собакам - к нам не отнесутся хуже, чем сейчас, когда мы невинны. Поняли? Дерьмо уже выше губ, а прилив не наступил.

Они переглядываются, смотрят на меня, и после одной долгой секунды, потраченной на мысль "о боже, какие цветастые фразы этот выдает" снова начинают болтать, словно я и не открывал рта, словно я никого не способен впечатлить.

Я гляжу на грубо высеченный гранитный парапет и жалею, что не могу с воем и рычанием выгрызть из него кусок. Я уже не боюсь. Уже не тоскую. Я писаю кипятком.

Дело не в смерти. Не в пытках. Дело в том, что этим членолизам плевать на мои слова.

Нет.

Нет ни малейшей причины, чтобы ко мне прислушались. Я ведь ничего особенного не сделал. Во мне нет ничего особенного. Всю дорогу я был жалким исполнителем эпизодов, "надерите-мне-зад-до-крови".

Я заслуживаю большего. Я заслужил большее.

Я должен быть звездой.

>>ускоренная перемотка>>

Глаза Рабебела двигаются, губы шевелятся. - Но... если нескольким удастся бежать, они смогут вызвать помощь - даже полное спасение: Северный Рендхинг не так далеко. Кажется, в этом главная надежда...

- Что? Они работают на нас за гроши, но даже не заслужили предупреждения? - Я склоняюсь к нему так близко, что мог бы укусить за щеку. Шепчу: - Хочешь бежать? Лучше беги сейчас, или я сам тебя прикончу.

Спорить готов, на вкус он вроде свинины.

Стелтон разделяет нас плечом. - Слишком близко, Кейн. Отойди. Сейчас же.

Я смотрю в эти глаза цвета поноса. - А если не захочу?

Латная рукавица Марады падает мне на плечо, будто стальной кирпич. - Кейн, сейчас не время...

- Самое время. Единственно нужное время. - Я стряхиваю ее руку и скалюсь, видя, как в глазах загорается пламя. - Вы, трахнутые идиоты с булавочными головками на плечах, вы слышали, что я сказал? Они не животные. Вам не обмануть их живой приманкой. Когда они налетят на лагерь, не будет бессмысленной бешеной возни. Первым делом они будут мучить их, вызнавая, куда делись вы. Как долго будут молчать носильщики? Дерьмо, зачем им молчать?! После того, как вы отдали их на пытки?

- Так что ты предлагаешь? Это единственный шанс для нас! - Ядовитый взор Рабебела наводил бы куда больший ужас, если бы не тряслась челюсть. - Или есть идея получше?

И...

Сукин сын.

Это начинается глубоко, ниже груди, ниже желудка, где-то в промежности. Кто-то поджаривает мне яйца, палит кишки.

- Ага, будет весело. - Пламя ползет севернее, поджигая улыбку. - Есть идея получше.

Я оглядываю их одного за другим: Рабебел бледен и потеет, Марада восхитительно хмура, Стелтон прищурился, Тизарра дрожащей рукой сметает волосы со лба, Преторнио перебирает молитвенные четки, а я гадаю: могут ли они видеть?

Видеть огонь в моей голове?

Потому что вся серая скользкая дрянь насчет гибели до начала реальной карьеры, падение в ужас и черное отчаяние, скулеж "боже-мой-за-что-меня" - всё плавится, шипит и с гребаным дымом пропадает вдали. И к чертям эти сортирные ошметки. Никогда не думал, что проживу хотя бы так долго.

Однако чертовски уверен, что устрою последнее представление наивысшего качества.

- Просто... - говорю я медленно, осторожно, чтобы понял даже Преторнио. - Просто: мы их не обгоним. Мы от них не спрячемся. Мы их не подкупим. Есть лишь один путь, чтобы пережить всё это.

Пустые глаза смотрят на меня, ожидают, что их наполнят надеждой. Неудачники.

В жопу надежду.

- Один путь: нужно убедить их, что охота за нами - плохая идея.

Глаза Марады загораются первыми: - Ты о том...

- Я о том. - Позволяю пламени зажечь мой голос. - Я о том, что мы должны нанести им большой вред.

И это работает. Вижу, как их согрели слова, воображение - пока без деталей, просто вкус и концепция - вижу, как жар проникает в них, плавя ледяное онемение страха. Отворачиваюсь и опираюсь на парапет, желая, чтобы они тоже посмотрели на пустоши. На пыль и Черных Ножей. Желая, чтобы они подумали вслед за мной: "Почему нет? Надерем им задницы!"

- Думаешь... - Тизарра запинается, голос дрожит. Начинает снова: - Думаешь, мы сумеем?

Хорошая ложь побивает дурную правду. - Знаю, что сумеем!

- И это... - Платиновый диск Рабебела все быстрее мелькает в пальцах. - Это наш лучший шанс?

- Это единственный шанс. Нужно выступить первыми и устроить жестокую бойню. И начать нужно немедля.

- Как это немедля?

Я-то имею в виду "нагнуть их и оттрахать жестко, пока кровь из глаз не польется", но скажи я так - Марада отшлепает меня ремнем, а Преторнио, скорее всего, хлопнется в обморок. - Мой путь. Никаких споров. Никаких совещаний. И к чертям дебаты.

- Как это твой путь? Орден Марады сражается с огриллонами сотни лет. Преторнио - опытный командир пехоты...

- Эй, Марада - твой народ сообщил тебе, что Черные Ножи делают с тавматургами?

Она чуть отворачивается, искоса глядя на Тизарру. Потом смотрит на свои рукавицы. Мышцы вздуваются на нижней челюсти, рот закрыт.

Ну, я не буду таким стеснительным. Засовываю большие пальцы под ремень, локтями лениво упираюсь в парапет. - Они называют это Поцелуем Черных Ножей: присасываются губами к вашим глазницам и вытягивают глазное яблоко. Одно, потом второе. Откусывают глазной нерв. Сообразили, что если вы не видите их, не сможете и заколдовать.

Губы Рабебела шевелятся, словно он хочет что-то сказать, но позабыл слова.

- Остаются руки. - Я гляжу на его руки: диск прячется в ладони столь проворно, будто я застал его за дрочкой. - Стягивают запястья проволокой, чтобы исключить циркуляцию крови. Очень скоро ваши руки чернеют. И отмирают. Иногда они позволяют хошоям отгрызть их, или привязывают вас с широко расставленными руками, привлекая ворон. А иногда оставляют так. Мертвыми. Гниющими на предплечьях.

- Кейн... - Голос предает его. Рабебел нервно сглатывает. - Я так и...

- А если вам все же удается начать заклинание, они вбивают в череп длинные иглы. Большие стальные спицы, длиной с предплечье, толщиной вроде гвоздя для подков. Они не убивают вас. Вам даже не больно по-настоящему. Но затем они берут факелы и держат у шляпок. Сначала одну. Спицы отлично проводят тепло. По-прежнему не больно: мозговое вещество не имеет внутри нервов. Но вы попадается в жаркий ад, представьте. Хуже лихорадки не придумать. Иллюзии. Галлюцинации. Кошмар, от которого не очнуться. Вы идете в ад, хотя еще живы. И даже в лихорадке вы ощутите, как умираете. По частям. Медленно. Мозг варится. Кусок за куском.

Лицо Рабебела стало серым. Похоже, наделен живым воображением.

Достаточно живым, чтобы не спрашивать, откуда я это знаю; что хорошо, ведь подходящего ответа у меня нет.

- Ну, не всегда бывает так плохо. - Я посылаю ему ободряющую улыбку. - Иногда они слишком активны с факелами и ваш мозг варится сразу. - Пожимаю плечами. - Это хотя бы быстро.

Я отталкиваюсь от стенки и делаю шаг, оказываясь среди них. Все непроизвольно отшатываются, расходятся, давая мне место. А это хороший признак. Стоят и ждут, что я скажу дальше. Тоже хорошо. - Знаете, как огриллоны желают друг дружке удачи? Они говорят "умри в бою". Усекли? Для нас это удача. Единственная, что нам осталась.

Я обвожу всех долгим взором, выставляя в улыбке как можно больше зубов, поднимаю кулаки. - Умри в бою.

У Марады у первой светлеет в глазах, холодная элегантная решимость весьма ей к лицу. Она сжимает рукавицу в стальной пластинчатый шар и вытягивает руку, прикасаясь к моему кулаку.

- Да, - говорит она. - Да. Умри в бою.

Так и знал, что на нее можно рассчитывать: хриллианцы с молоком матери всасывают все это говно насчет героических последних схваток. Сейчас она так красива, что мне лучше придержать язык.

Стелтон смотрит с прищуром. - Кажется, тебе это по нраву.

- Самое веселое, что можно устроить, не раздеваясь.

Неужели я так сказал? Реально? Лучше и не смотреть на нее.

Телохранитель качает головой. - Да ты совсем чокнутый.

- Для тебя это проблема?

- Дерьмо! Нет, я восхищен. - Внезапно он, ухмыльнувшись, соединяет кулак с нашими. - Умри в бою.

Потом кулак добавляет Тизарра, и Преторнио; наконец, даже Рабебел сводит воедино корявые пальцы и кивает.

Да-какого-хрена тебе нужно? Забудь Мараду. Так еще лучше.

Я ощущаю...это. Чую. Могу покатать на языке и трахните меня в левое ухо, если вкус плох. Партнеры стоят вокруг. Смотрят. Ждут. Смотрят на меня. Ждут, когда я скажу, что надо делать. Кто знал, что будет так легко?..

Не нужно говорить такое громко. Лучше звучит в уме, чем если сказать вслух. Больше нет посредственного актера на эпизодических ролях. Ну, вы, богатые засранцы, слабые задом выродки из верхних каст, да развести вас на бобах и ...

Теперь вы - игроки эпизодов. Сегодня я покажу вам Представление Кейна.

>>ускоренная перемотка>>

Черные Ножи вырисовываются среди мерцающего жара и пыли. Взбираются на гребень в паре сотнях ярдов и стоят. Потому что могут видеть меня.

Не знаю, кого Черные Ножи ожидали увидеть в воротах вертикального города, но гарантирую, только не одинокого костлявого хуманса в черной коже. Стоящего на холмике в ожидании.

С их позиции внешняя стена города обрамляет меня тускло-алым светом заходящего солнца, кожа одежды сверкает на фоне белесоватых руин, обрушенных ворот в тридцати ярдах за моей спиной. Моя stance contraposto. Поза дерзкая и беззаботная. Руки мои разведены. Спокойны. Пусты. Здесь ярко, как во сне.

Да, в моем сне.

Все, что они знают о людях: что их можно гнать, мучить и есть. Теперь они, должно быть, думают: что это за тощий сукин сын здесь стоит?

Мое лицо скрыто тенью? Надеюсь, нет. Надеюсь, они видят мою улыбку.

Они смотрят на меня с осторожностью хищников. Почти нюхом чую, что они хотят сделать: окружить, хорошенько принюхаться, оглядеться и ринуться толпой гиен-убийц. Но, как я и говорил партнерам: они, конечно, хищники, но не животные - слишком умны, прокляните меня боги, чтобы подойти на выстрел из лука. Нет, сначала им нужно понять, что происходит.

Что хорошо. Каждая секунда колебания - еще одна секунда выгоды для Преторнио, налагающего на носильщиков джу-джу своего Бога Войны. Важный элемент нашей шарады. Что ж...

Это я сказал остальным.

Так ли глупо - жаждать одной душераздирающей сцены в стиле "убейся-лбом-об-стену", прежде чем умереть?

Только это мне и нужно. Одна славная, мать вашу, сцена.

Пусть будет так. Не думаю, что дотяну до второй.

Холод. Жар. Онемение. Зуд. Сердце бьется неровно. Правое колено дергается, будто в ногу заползла крыса. В ушах ревет, но беззвучно: слышу свое дыхание, резкое и сиплое, слышу призрачный шепот иссушающего кости ветра, слышу, как какие-то пустынные цыплята скребутся в кустах в двадцати ярдах отсюда. В нос словно забился песок, но я все же чую запах пропеченного солнцем песка и собственного пота. Страх ли это? Не знаю. Можно ли испугаться так сильно, что это делает тебя счастливым?

И не только счастливым: я кажусь себе столь твердым, что смог бы ломать доски членом.

Вот один Черный Нож выходит из авангарда. Чуть подпрыгивает, расслабленно и преувеличенно-дерзко. Выражает превосходство. Почти чую запах тестостерона. В животе становится чуть спокойнее. Ублюдок переигрывает.

Эдакий выскочка. Юный щенок, спешащий выпендриться перед большими псами. Я видел и получше. Черт, я сам сделал бы получше.

Знаете, после обучения и косметической хирургии этот щенок сошел бы за своего в моем районе. Вот почему я чувствую себя комфортно: пустоши Бодекена не особо отличаются от улиц, на которых я рос. Я провел большую часть жизни, выживая в стычках со стаями похуже этой.

Гляжу, как он скачет ко мне, и понимаю здешние правила.

Он останавливается на полпути, щурится, дергает плечами, поворачивается спиной. Дерзость огриллонов, часть демонстрации превосходства: он как бы не видит во мне угрозы.

Я держу улыбку. Щеки болят.

Все четыре.

Все еще спиной ко мне, он зловеще надевает тетиву на кривой составной лук. С театральной щедростью долго достает стрелу; держа лук высоко над головой, накладывает ее и тянет тетиву, уверенный, что я всё это вижу. Затем одним слитным движением оборачивается, стреляет; я продолжаю стоять с улыбкой, застывшей на зубах.

Наконечник стрелы высекает искру из камня в ярде от моего левого башмака.

Я же говорю: правила понятны.

Его взгляд становится оценивающим, дважды расщепленная верхняя губа ползет, обнажая клыки. Хмыканье, похожее на одобрение, доносится от группы Черных Ножей в середине стаи. Он шагает в мою сторону, достает вторую стрелу. С семидесяти ярдов пускает ее. Стрела свистит рядом с правым ухом.

Мерзавец хорошо стреляет.

Бурчание Черных Ножей становится громче. В нем, кажется, звучит насмешка. Рожа лучника темнеет, он кричит мне: - Пагнаккид разлимнезз, пагтаккунни.

Знаете, мне не приходило в голову, что это сосуны могут не знать вестерлинга.

Он проходит еще десять ярдов, и в движениях уже нет ничего театрального. Вынимает стрелу и пускает без прицеливания, я хрипло вздыхаю, ноги подкашиваются, руки расходятся в стороны, я смотрю ему в глаза, что прямо за свистящей стрелой, правая рука мелькает, от бедра к лицу, и смыкается на обжигающем кожу ладони древке. Стальное острие нацелено мне прямо в глаз, но замирает в дюйме от него.

Не говорить по-наша? Без проблем. Вот то, что называют невербальными коммуникациями.

Я кручу стрелу в пальцах, будто палочку. Это помогает скрыть тремор от избытка адреналина. В Гартан-Холде учебные стрелы делались с мешочками песка вместо наконечников.

Ху.

Настоящие стрелы... это совершенно иной мир.

Ху.

Ну ладно.

Сейчас. Побольше невербальности -

Я балансирую стрелу острием вниз, на кончике пальца (мучительно и живо представляя, насколько глупо буду выглядеть, если не получится), чуть заметно дергаю плечами, думая "и хрен с ним", и отпускаю ее: позволяю стреле зависнуть в полете вниз, в стиле мультяшного Койота резко откидываюсь назад, посылая ногу горизонтальной аркой рубить древко. Оно трещит, ломаясь о голень.

Половинки вертятся и падают, звеня о камни. Пустынные цыплята, или как их там, взлетают с негодующим писком.

Глаза огриллонов следят за верчением обломков, а когда возвращаются ко мне, я широко развожу пустые руки...

И отвешиваю глубокий сценический поклон.

Жар, ноги заплетаются. Черт, как это выглядело?

Сейчас моя улыбка не фальшива. Я ощутил вкус. Запах заполз в нос, голова пылает. Вот как оно бывает. Здесь и сейчас.

Вот что значит быть Звездой.

Бывает ли что лучше?

Ха.

Если только...

Где же заслуженные аплодисменты?

Возможно, вот они: огриллон с расчетливой осторожностью - почти с откровенной неохотой - опускает лук и снимает колчан. То, как он хватает копье, прежде чем пойти на меня - словно хочет ощутить надежное, более увесистое древко, чтобы не упустить дятла смелости. То, как толстый сухой язык цвета сливы ходит по клыкам, как он не глядит мне в глаза...

Вполне сойдет за аплодисменты, смею думать.

Черные Ножи позади него начинают приближаться, сходя с гребня. Распределяются широкой аркой пехотной атаки, фланги выгибаются в сторону города.

Если Парень-с-Копьем не начнет драку прямо сейчас, они окружат холмик, на котором я стою. Это будет худо, звезда я или еще нет. Может, нужно было поручить эту часть Мараде.

Последняя схватка на холме в окружении огриллонов - возможно, ее идеал секса.

Когда Парень-с-Копьем поднимается на холмик, идея "лучше бы позвать Мараду" звучит все привлекательнее.

Он огромен.

Симуляции даже отдаленно не приготовили меня к размерам этого наглого урода. Вблизи, во плоти... это как завернуть за угол и врезаться в чудище, что по всей науке давно должно было вымереть.

Семь футов высоты. Четыре фута ширины. Морщинистая серо-зеленая шкура на бицепсах величиной с мою голову. Пожелтевшие на солнце клыки-бивни. Треклятые ногти...

Боевые когти длиной с меч. Остро заточенные.

Намазанные черным.

Это его копье, а скорее - как бы назвать? - пика, алебарда, восемь-девять футов в длину, наконечник шириной с мою ладонь, по сторонам крюки, чтобы стаскивать всадников. Или держать врага, не давая пользоваться боевыми когтями.

Не нужно было отдавать меч Стелтону. И нужно было надеть трахнутый доспех.

А особенно помнить, что я игрался с кубиком Приключения, принимая воспоминания Хаммета и Баранда, но сам никогда не дрался с огриллоном. Лучше бы подумать, как это пережить, я же воображал, каким крутым покажусь, стоя здесь с одним хреновым ножом в рукаве...

И... самое главное...

Мне точно, точно нужно было отлить, прежде чем взбираться сюда.

Мокрые штаны испортят все представление "Стань Звездой". Как я полагаю.

Когда Парень-с-Копьем оказывается в десятке футов, его грудь вздувается, шея набухает и он издает зверский рев, от которого каждый волосок моего тела встает дыбом. Встряхивает копьем, целя мне в живот, начинает дергать бедрами и тихо рычать, и я его понимаю.

Он обещает вспороть мне брюхо и трахнуть в рану.

Хмм. Как вам такое? Мне сразу становится легче.

Ведь если бы он реально считал, что сможет, уже орошал бы мне кишки, вместо того чтобы прыгать с копьем, словно слабоумный мим.

Я чувствую себя не просто "легче". Чувствую себя невероятно. Все проблемы жизни просто... испарились. Карьера. Пытки. Смерть. Отец. Всё это.

Все и каждая. Единственная моя проблема - как прожить еще двадцать секунд. А это не проблема. Это пустяки.

Ни один огриллон еще не бился со мной.

Я дергаюсь вперед, он отшатывается, и я громко смеюсь.

- Начнем, Фидо. [3] - Я маню его пустыми руками. - Пусть заиграет гребаный оркестр.

Он делает пробный выпад. Я отступаю. Он целит в голову, я пригибаюсь. Его глаза круглые как тарелки и желтые как моча, и готов поставить в заклад левый орешек, что не наблюдай за нами весь его поганый род, он уже сбежал бы, брызгая коричневым на каждом шагу.

Грудь гориллы вздымается, словно он не может вдохнуть...

А потом он встряхивает бивнями, голова ровнее садится на плечи. Мышцы вздуваются на костяном выступе, венчающем голову. Он рычит нечто совсем не похожее на слова.

Вернул присутствие духа.

Огриллон начинает кружить: три с лишним сотни фунтов разумного хищника, выследившего добычу. Наконечник неспешно чертит ленивые петли, целясь в бесконечность.

Идиоты, претендующие на знание боевых искусств, иногда несут чушь типа "при прочих равных, преимущество в более длинном клинке" или "при прочих равных, побеждает ударивший первым". Лично я предпочитаю такое: "при прочих равных большой человек побьет маленького".

Знаете, что делает их идиотами? Погодите. Сейчас покажу.

Он наконец решился: кряхтит как носорог и делает полный выпад, целя копьищем мне в пах, в крестец. Я отбиваю древко в сторону, раздается лязг, а его глаза расширяются, видя выскочивший из рукава клинок.

Прежде чем он получает малейший шанс додуматься, что произошло, я прокручиваюсь к нему вдоль древка, левая рука хватается за нижний бивень, тогда как правая перехватывает нож, и когда он инстинктивно дергается, освобождая бивень, это самое движение открывает передо мной загривок. Вот куда я вонзаю нож.

В клинке лишь семь дюймов. Острие даже не показывается из пасти.

Поняли?

"Прочих равных" не бывает.

Его тело содрогается: единый великаний спазм, вырывающий нож из моей руки и заставляющий его самого пасть, будто поражен молнией. Голова трескается затылком о почву. Челюсти раззявлены, являя добавочный язык, окровавленную сталь.

Желтые глаза вцепляются в мои со скорбным собачьим недоумением, словно мы заключили сделку, словно мы начали общий бизнес с условием, что я помру, а он будет жить, и теперь он не может понять, как я его обдурил. Щенячье удивление плещется в глазницах, пока поднятая дергающимися ногами пыль не покрывает их, удаляя иллюзию жизни.

Вау.

Точно: вау!

Раздери меня, если мне реально не нужно отлить.

Я озираюсь. Черные Ножи повсюду. Стоят. Пялятся. Безмолвные, словно деревья.

Это так же здорово, как трахаться голым у всех на виду. Как убивать.

Ага.

Точно: ага!

А теперь выход на бис.

- Видите меня, сосунки? - Десять лет ки-йя дали мне голос, способный проминать стальные доспехи. - Кто-то не ВИДЕЛ, что здесь произошло? Кому-то нужно ОБЪЯСНЯТЬ?

Они стоят. Смотрят. Шепотки становятся бурчанием, а бурчание тихим громом.

- Это... - Я провожу рукой, чуть обернувшись назад, к вертикальному городу, - МОЕ. Проваливайте к любым чертям, но не ходите СЮДА.

Некая перемена веса, общее шевеление, будто в лесу пред бурей. Не могу сказать, что дела здесь закончены.

- Для вас здесь будет АД! ВЫ СЛЫШИТЕ? ПОНИМАЕТЕ? Здесь вас ждет БОЛЬ. Ждет СМЕРТЬ!

Я указываю на труп Парня-с-Копьем. - Он умер ЛЕГКО. Вы будете умирать ТЯЖЕЛО. Будете умирать ВОПЯ. Ваши сучки ЗАВОЮТ. Ваши щенки будут ГОЛОДАТЬ.

- Я заставлю вас СОЖРАТЬ СОБСТВЕННОЕ БУДУЩЕЕ!

Однако они лишь заколебались. Громоподобное бурчание обретает ритм: растет и опадает, и снова растет, словно прибой перед тайфуном в разгар прилива.

А поняли они хоть одно слово из всего сказанного?

Я смотрю в мертвые глаза в пыли у ног, думаю о хищных охотниках, сбивающихся в стаи...

И начинаю хихикать. Я вроде бы пометил территорию. Верно?

И тогда, прежде чем повернуться спиной к массе воинов рода Черных Ножей, прежде чем пройти бесконечные тридцать ярдов до засады в развалинах ворот, даже прежде чем задуматься: сколько ударов этого говенного тайфуна выдержу я и все мы... я развязываю веревочку, приспускаю штаны и вытягиваю член.

Мочусь на труп Парня-с-Копьем.

Ааах, дерьмо. Сукин сын.

Сначала надо было подобрать нож.

От Шпиля по мне мурашки поползли.

Он напомнил Монумент в Вашингтоне. Как-то я позировал около монумента, для рекламных фоток, и это было незабываемое ощущение: откровенный физический вес монструозного псевдо-египетского новодела, нависшего у вас за спиной. Гигантский белый член, трахающий небеса.

Вот только Шпиль был больше. Куда больше.

Я не поднимал головы. "Никогда ничего не делал наполовину, да?"

Бог, как и всегда, не ответил.

То была не иллюзия нависшей угрозы - то, как он будто клонился ко мне сокрушительным Божьим Стояком. Шпиль в некотором роде и был стояком самого Бога.

Гребаный Ма'элКот.

Сталагмит из облицованного белым камнем гранита вырос в нижнем ярусе вертикального города; усеянная амбразурами и машикулями бесцветная масса властвовала над всем Пуртиновым Бродом, как и над ликом Ада. Шесть мостов без перил, на арках, соединяли его с уступами города, формируя разорванную спираль. Верхушка на добрых тридцать метров превосходила верхний бастион города; пять металлических шипов ловили солнечный свет. В Ясные дни этот бриллиантовый блеск было видно даже с Римеджийских гор.

И это было еще не всё. Невероятно громадное и неприступно прочное не могло выразить всю меру беспредельного гения творца-подлеца; треклятое имя, им для себя выбранное, на языке пакили означает "Я Бесконечен" - и, догадываюсь, в те дни он ощущал нужду каждым деянием подтверждать его.

Шпиль был также акведуком и контрольным центром самой оригинальной гидротехнической системы Дома.

Я делал расчеты в порядке монастырской Оценки Угроз, лет пятнадцать назад. Река - выход резервуара, называемого Божьим Кулаком, высоко на плато. Кулак - обширный кратер, то ли от удара метеорита, то ли от древнего вулканического извержения, проникшего так глубоко, что была пробита скальная основа реки. Моей реки. Сейчас там образовалось большое озеро, потому что Ма'элКот заткнул пробкой целую чертову реку, как раз здесь, под клятой богами крепостью.

Эти осадные мосты - легкие, изящные на вид отсюда - и были огромными акведуками высокого давления. Верхний выходил на бастион, с которого река рушилась водопадом. Пять нижних отводили часть воды назад в Ад, создавая пять речек, из которых гриллы могли пить, а также и купаться в них; а большая часть воды текла в колоннах середины Шпиля, гидравликой осуществляя работу внутренних механизмов - от автоматических ворот и ставень до водяных пушек на мостах, до лифтов столь мощных, что могли поднимать роту латной кавалерии.

Затем реке милостиво дозволялось бурлить под устоями крепости, виться по системе городских каналов к загородным имениям.

Сказать честно, этот размах вызывал у меня тошноту.

Потому что именно туда мы и направлялись. Я знал это с первого шага из комендатуры. - Прямо в Шпиль, э?

- Наша цель - Вечная Хвала Ордена Хрила, - натянуто ответил Маркхем. - Лишь грубияны зовут ее Шпилем.

- Эти грубияны иногда еще и какают.

Похоже, селективная глухота никогда не подводила Маркхема. - Вам, как анханцу, следовало бы проявить почтение; хотя вы можете не знать, но Вечная Хвала создана для нас вашим же богом-покровителем Ма'элКотом после Славной Победы при Серено...

- Еще до того, как он стал богом. Да, знаю. - И как бы я мог не знать: вся история до сих пор бурлила в уме, словно пузыри в ванне, когда пернешь. - Тоа-Фелатон велел ему построить Шпиль, чтобы Орден не вмешивался в Равнинную войну. Величайшая взятка в истории Дома.

Ближняя ко мне бровь Маркхема поднялась на миллиметр. - Принц-регент подарил Ордену Вечную Хвалу из благодарности за роль Ордена в сокрушении Хуланской Орды...

- Ага. Точно. Тоа-Фелатон берет Джелед-Каарн, Харракху и Железный Замок, Орден же получает самые впечатляющие крепости Дома. Самое умное из всего, что сделал старый ублюдок. Похоже, этим он выиграл войну.

- Если так, - косо глянул на меня Маркхем, - весьма жаль, что он не успел насладиться плодами.

- Ага. Жаль.

- Ходят упорные слухи, - сказал он доверительно, - что смерть Принца-регента не пришла от рук агентов дворянской клики, желавшей взять под контроль инфанту Тел-Тамаранту. Говорят, на самом деле его убил некий монах-эзотерик.

Мой голос был столь же пуст, как глаза Маркхема. - Этого мне знать не дано.

- Слухи твердят, что первая война за Анханское наследство была устроена Советом Братьев ради насущной необходимости усадить Воплощенного Ма'элКота на Дубовый Трон.

Храня на лице туповатую непонимающую улыбку, я завел неслышный монолог для аудитории из одного слушателя. "Иногда все решается один на один, не так ли?"

Тень неуверенности сметает покровы иронии. Я не часто позволяю себе думать о фрактальной паутине судеб, соединивших мою жизнь с жизнью Ма'элКота. Слишком близкое рассмотрение рождает тошноту. И ссать хочется. Я задолжал ему, и сильно.

В один из тех дней...

- Лично я нахожу россказни сомнительными, - заявил Маркхем. - Монастыри едва ли были заинтересованы увеличивать силы бога.

- В то время он не был богом в точном смысле. - Именно это и рождает тошноту. До сих пор. Он построил гребаный Шпиль, будучи человеком. Более-менее.

- Бог есть бог, всегда и целиком, воплощенный или нет. Для богов время - сон.

- Потрясающая теория.

Маркхем ощетинился. - Не стану дискутировать о теологии с анханцем.

- Тоже хорошо. В этих темах я любому надираю задницу.

Заходящее солнце бросало кровавые тени на полупустые улицы. Люди расступались перед нами, склоняя головы, дергая себя за вихры. [4] Гриллы падали в торопливом смирении и стояли на коленях, пока взор лорда не минует их.

Белокаменные подходы к главным воротам Шпиля были оборонительным лабиринтом из берм - груд мешков с песком по грудь высотой; каждый поворот открыт выстрелам установленных на козлы ружей - серебристые дула усеивали края первой линии укреплений, а над второй зияли жерла пушек. Конные стражи гоняли фыркающих лошадей вдоль песчано-мешочных стенок, уперев приклады длинноствольных ружей в набедренные пластины. Фургоны и телеги с огриллонами в хомутах тянулись к "бутылочному горлу" единственного пункта досмотра, где хозяйничали двое рыцарей и команда инспекторов в очках с большими линзами, упрощенной версии приборов с таможни. Проезжавшие мимо них фургоны выстраивались на большой площади. Группы огриллонов разгружали их, ящик за ящиком, бочка за бочкой, мешок за мешком, на руках относя каждый груз в Шпиль.

Я всё понял, когда увидел, наконец, главные ворота. То, что от них осталось.

Рваная дыра в лике Шпиля. Почерневшая, пустая.

По сторонам стояли ряды отесанных каменных блоков. Некоторые уже вставили в стены, чтобы восстановить пропавший портал. Границы между старой и новой кладкой были заметны, несмотря на неделю или две шлифовки: старые камни еще несли буроватые следы пожара.

Похоже, бомба была одна, но солидная.

Я приблизился к Маркхему и кивнул в сторону ворот: - Фургон, не так ли? Может, карета. Без возчика. Одни лошади. Кто-то упустил их, и коняги несутся сюда из города...

- Фримен Шейд...

- Вот почему телеги тянут огриллоны. - Я был восхищен эффективностью: и заложники, и тягловый скот. Туда и сюда.

- Фримен, Поборник ждет.

Я еще смотрел на руины ворот. - Что будете делать, когда они решат, что гибель своих стоит уничтожения своры ваших?

Благочестивый лорд покосился, словно нечто неожиданное внезапно мелькнуло в поле зрения. И промолчал.

Вполне понятный ответ.

Бермы и бункеры. Посты и стрелки наготове.

Более чем достаточно.

Отзвук эха в голове... геройская смерть. За честь рода.

- Ладно, ладно. Дерьмо, вот я болван. - Рука обвела все их отчаянные сооружения, системы антитеррора. - И Орбек как-то во всем замешан? Не правда ли?

Маркхем не потрудился ответить.

Во рту стало сухо, кулак в кишках превращался в целый кирпич. - Маркхем?

Маркхем молча шагал.

- Эй, прокляните меня боги. Я с вами говорю...

- А я не отвечаю, фримен Шейд. Мне поручено позаботиться о ваших ранах и проводить к Поборнику. И довольно! - Неучтивое восклицание заставило его ускорить шаг.

- Да ладно. Дайте намек, эй.

Маркхем остановился. Маслянисто-стальной взор заблестел над длинным липканским носом. - Зачем бы?

- Может... чтобы не быть ослиной задницей хоть раз в жизни?

- Фримен, вы грубый, непочтительный и вульгарный человек. Не говорю уж о вашем грязном рте. Какие ваши манеры заставили бы меня оказать вам милость?

- Дерьмо. Если бы я сказал вам что-то в таком духе, мы уже дрались бы...

- Если бы вы сказали такое обо мне, - ответил Благочестивый Лорд тоном, способным заморозить пиво, - стали бы лжецом.

- Ох, вот славно. - Я закатил глаза. - Потому что я не слишком ретиво лизал задницу? Дерьмо, почему сразу не намекнули? Эх, какие славные латы, Маркхем. Вы сами их сделали? А еще мне очень нравятся ваши завшивленные...

Я говорил с удаляющейся спиной.

- Знаете, - бормотал я, волоча дребезжавший дорожный сундук, - наверное, есть тут что-то в клятом воздухе.

Если что-то и было, оно успело пробраться мне в голову: боль словно била тараном. Горячее раздувшееся гадкое месиво собралось за глазами, стуча в такт сердца. Я поморщился от этого пульса; благочестивый лорд обернулся на пути через лабиринт берм пред ликом Ада. - Что же, мы тут и застрянем?

- Поборник ожидает вас в Пурификапексе, на вершине Вечной Хвалы. Вам понадобится транспорт.

Горячий комок в голове не позволил бы спорить. Я лишь поднял глаза к белоснежной тысячефутовой вершине. Велел себе заткнуть пасть и побрел за лордом по добела отмытой мостовой к местному таксопарку.

С сумерками на город опустилась мелкая нужная морось. Сторожевые огни в низких треножниках шипели и плевались. Фонари на дюжине навесов разливали свет и тени. У первого уступа стояли неуклюжие грузовые телеги, огриллоны несли к ним ящики и фляги, ставили внутрь. Тяжелые цепи служили телегам тягой; в каждую впрягались восемь огриллонов, так и сидевших под ярмами, спокойно, головы опущены, выдохи клубятся на вечернем холодке.

Обе дороги, широкими зигзагами взбиравшиеся по сторонам уступа, были расширены и починены с последнего моего посещения: четыре огриллоновых воза могли ехать бок о бок, не цепляясь колесами. Длинные десятиградусные пандусы оканчивались широкими площадками, на которых толпились огриллоны с разными грузами на плечах, вернувшиеся из города, с работы или с рынка. Они ожидали телег, молчаливые и тихие под дождем.

Конные стражники следили, чтобы такими они и оставались.

Нас заметил один из водоносов. Грилл брякнул флягой о мостовую и пал на колени. - Рыцарь!

Затем еще, и еще. Возчики водяных телег спрыгивали с сидений и свистели кнутами над головами грузчиков. Свертки и мешки летели на мокрые камни. Фляги катились, когда водоносы бросались ниц.

По какой-то причине мне вспомнилась Марада, нарезающая осколки из сломанной лодыжки.

Я мысленно видел, как она делает это, словно сейчас: расслаивает кость тонким ножом, делая что-то вроде плоских зубочисток в два пальца шириной, потом чистит ими соединения сабатонов, избавляясь от черной жижи вроде картофельного пюре. Липкой черной картофельной слизи с запашком мяса...

Каменная пыль и песок и свернувшаяся кровь.

Я остановился и потряс головой, озираясь в сыром сумраке: что за хрень заставила меня вспомнить это сейчас, и форма Ада наверху, углы освещенного лампами утеса воспламенили память...

Я перестал дышать. Мог лишь моргать.

Здесь. Именно здесь. Хриллианцы построили здесь стоянку для повозок. Ворота.

Засада.

Пламя и копья и стрелы и крики и звяканье коротких мечей, лижущих края сомкнутых щитов, моргенштерн Марады крушит рваную плоть...

Если земля и помнила о сгустках крови и песка, она была сокрыта под камнями мостовой. Прямо здесь. Прямо сейчас. Тут, где сотни огриллонов выражали покорность единственному хриллианскому лорду.

Последний вздох вырвался из груди с судорожным "Святая срань!", а новый вдох принес новую головную боль.

- Фримен Шейд? Вам нехорошо? - Маркхем говорил с некоей надеждой в голосе.

- Я, ух... Нет. Просто... Я кое-что забыл.

- Дело срочное?

- Что?

- Вы вспомнили - это требует внимания?

- Ах...

Я поглядел вниз. Башмаки блестели от дождя, белокаменные плиты под ними посерели. В неплотном стыке суетились муравьи: скромная горка подземных жителей.

- Ага, ага. Наверное. - Я превратил муравейник в грязное пятно.- Но чертовски поздно что-то делать, - признал я и пошел дальше.

Голова заболела еще сильнее, когда мы встали в конец очереди. Насколько я понимал, мы были именно там, где Преторнио похоронил носильщиков. Двоих, что погибли, захлопывая мою ловушку для Черных Ножей. Интересно, кто-нибудь обнаружил их могилы?

Вряд ли. Мне почему-то так не казалось. Я как-то ощутил их: кучки проеденных червями костей на расстоянии руки от подошв. Перри? Пайво? Как-то так. Один звался именем на букву П. В этом я был уверен.

Вполне.

Второй?

Растущий ком в голове не давал надежды что-то вспомнить. Глаза сами собой закрылись, я опустил край ладони на висок, потирая тихими круговыми движениями. Это не убирало боль, но и не усиливало. Я продолжал. Нужно было хоть что-то делать.

- Фримен Шейд?

Иисус Христос, как болит голова. - Да?

- Прошу садиться, фримен. Вы задерживаете очередь.

Я открыл глаза. Пять гриллов, команда повозки, уже встали на колени в ярмах, натянув постромки, они дышали резко и тяжело, дрожащие руки повисли: здесь словно фашисты ублажали свой чопорный эрос, устроив сеанс садистского удушения. Кандалов на их не было: не заключенные, просто такая работа. Четверо стояли парами, пятая - самка - в отдельном ярме впереди. Возможно, вид ее зада помогал им бежать проворнее.

Передовая самка приложилась лбом к сабатону Маркхема.

Похоже, благочестивый лорд даже не заметил ее. - Фримен Шейд?

... предаюсь тебе...

Я смотрел, как дождевая капель ползет по ее серой лысой голове. Словно плевки.

...дери мою сучку...

Я потряс головой и отвернулся, не сразу найдя слова. - Знаете что? Я, лучше бы...

Однако огриллоны вставали на колени повсюду, по бокам и сзади и спереди меня, так что приходилось смотреть вверх... а там был третий уровень, по которому я когда-то шагал навстречу сдавленным хрипам и поросячьему хрюканью в черной кровавой ночи, и сейчас, отсюда, я видел угол той разрушенной комнаты, в которой обнаружил Черных Ножей, трахавших труп Стелтона в распоротое брюхо... он лежал в мешке собственных доспехов, кольчужный воротник закрыл лицо, словно юбка изнасилованной женщины...

- Провались оно всё. - Я повел рукой. - Надеюсь, мой сундук не переломит сучке хребет.

Я ехал. Маркхем шагал - ну, скорее трусил - рядом, положив руку на край повозки, словно сотрудник социальной полиции, отдела личной охраны. Тягловая команда двигалась по американским горкам подъема довольно быстро, и я чувствовал усталость, уже глядя на них. Мы поднимались, обгоняя прочие потрепанные повозки с мертвоглазыми гриллами, не говоря уже о пеших носильщиках; они разбегались при звуке сабатонов Маркхема, бросали тюки в дождевую жижу и падали на колени, опуская лбы.

Уровни Ада мелькали мимо проезда, каждый все более обшарпанный, многонаселенный, смердящий грилловым пометом, словно огриллоны инстинктивно поделили себя на касты. Внизу, на первом уровне, у них хотя бы была одежда и лампы, над старыми зданиями виднелись крыши. Выше широкие водостоки были забиты обгрызенными костями, гнилой зеленью и тошнотного вида ошметками, медленно плывущими в дождевой воде. Единственное усовершенствование хриллианцев, которое я заметил, заключалось в устройстве колодцев, в которые сбрасывали твердые отходы, дабы не загрязнять реку.

Столько лет прошло, а я помнил свое удивление: почему Первый Народ построил город без сточных ям.

Разумеется, сейчас я отлично понимал, почему.

Выйдя из повозки на пятом ярусе, я был измотан. Пуст изнутри. И причина едва ли была в избиении. Меня били и раньше. Нет, я был истинно побит. Побит возрастом и воспоминаниями.

Все выглядело иным. Однако... недостаточно иным.

Извивы подъема, как и раньше, уходили в тоннели с высокими сводами, а те выводили в огромный, почти готический зал в сердце скалы. Но сейчас, двадцать пять лет спустя, здесь не было теней, сухой плесени и песка; никаких лишайников и обглоданных птичьих костей. Слюдяной камень зала был безупречно отмыт, отполирован до зеркального блеска, отражая свет десятков ламп. Двойные филигранные створки железных ворот замыкали как вход снизу, так и тоннель-выход на поверхность. Здесь была атмосфера суетливой железнодорожной станции, полной охраны, клерков и грузчиков, вагонеток, тягловых команд.

Последний раз я видел в этой палате...

Нет, я не позволил себе думать о таком.

- Отсюда вы пойдете, - сказал Маркхем. - Можете оставить сундук где угодно, опасности нет. Я велю отослать его в отель.

- Дерьмо. Вы могли предложить это внизу, в комендатуре.

- Да, - ответил Маркхем. - Мог бы.

Тягловая самка заставила команду развернуть повозку назад, едва мои ноги коснулись пола. Внимательный слуга уже подскочил, помогая стащить сундук. Маркхем указал мне на новый, широкий как главные подъемы тоннель, что был пробит в скале на дюжину метров.

Он вывел на открытую погрузочную площадку. Широкий овальный уступ, тщательно вытесанный в скале, сумрачное небо и скрип плохо намасленных шестерней трех массивных кранов, перемещавших целые вагонетки и грузы за край уступа, над пропастью в половину километра. Слева от меня уступ сходил на нет, являя уровни Ада и едва заметную в полутьме карту Пуртинова Брода и индиговые изгибы реки на равнинах, а прямо...

Прямо впереди меня Шпиль вонзал еще сто тридцать футов раздутого белокаменного богочлена в темнеющее небо.

Справа мир затмевала громада опоры верхнего моста.

Из города, снизу, эти осадные мосты казались деликатнее радуг; отсюда арки и опоры выглядели утесами мокрого белого камня, слишком огромными для восприятия.

Да вся штука выглядела непотребно огромной.

Я постарался напомнить себе, что не особо учен. В материаловедении я понимал чуть больше чем ничего. Возможно, гранит и белый известняк действительно могут выдержать давление крепости пятнадцати сотен футов высотой. Возможно, выдержат и тяжесть мостов в пару сотен ярдов длиной. Не упоминая уже об адовом количестве миллионов тонн воды и сколько там в ней внутреннего давления. Может, Маэл'Кот всего лишь понимал в инженерии чуть больше прочих инженеров. Любого мира. И века.

А может, это была магия.

Может, магия, не склонная к истощению. Особенно сейчас, когда я был чертовски близко и высоко на чертовой штуке.

Маркхем провел меня вдоль стены утеса к комендатуре, встроенной в основание одной из опор. Как всякое официальное здание хриллианцев, она была безупречна: прямые белые линии и четкие белые углы, годные и для дворца, и для бункера. В первой комнате была организована линия столов, за которыми организованные писари организованно делали пометки о содержимом каждой вагонетки, что организованно перемещалась вверх или вниз. Далее виднелись входы в стандартные бюрократические конторы, персонал коих отличался лишь степенью короткости солдатских стрижек и размерами солнечных корон Хрила на мундирах.

- Я размещаюсь в этой конторе, - сказал Маркхем, и персонал исчез без звука, собрав бумаги и карандаши. На нас даже не поглядели. Ни на него, ни на меня. И меж собой не переглянулись.

- Они не спрашивают, почему? И кто я? Не спрашивают даже, скоро ли возвращаться?

- Знать - не их забота.

Дверь закрылась. Рыцарь подошел к задней стене, блестевшей тем же белым камнем сияющего Шпиля - возможно, это и была облицовка опоры. Провел ладонью на глади камня длинную изогнутую линию, с какой-то даже нежностью.

Сказал: - Фин-илл тин Пинеш, - и закатный свет вокруг руки приобрел синеватый оттенок, истекавший из вытянутых пальцев. Прямоугольная секция растаяла в темноте. Оттуда донесся подземный грохот, низкий, почти инфразвук: долгое нескончаемое землетрясение в абсолютном мраке. Это моя река неслась мимо нас.

О, ради всего дрянного. - Что это, шутка?

- Прошу за мной. - Маркхем шагнул и был проглочен ночью.

Я сощурился, глядя во мрак. - Кто я, треклятый нетопырь? Как насчет лампы?

- Путь прям и чист, нет опасности ни для головы, ни под ногами. - Голос Маркхема отразил все терпение камня вокруг нас. - Если желаете, я понесу вас.

В голове было так дурно, что я ощутил позыв согласиться с предложением ублюдка. Но лишь вздохнул. - Вам говорили, что вы классный парень?

- Нет.

- Не без причины, - сказал я и шагнул в окутанный ночью ход. Едва я оказался внутри, панель захлопнулась за спиной и стало темно как в гробу.

Меня снова унесло назад. Шагая вдоль гладкой каменной стены в полнейшей черноте, левая рука касалась ледяной мороси (и я надеялся, что это лишь роса на камне), я оказался на двадцать пять лет моложе, я шел из холодного спокойствия полночи в вопящую кровавую зарю...

Я словно чувствовал стальные пружины мышц Марады под бархатной кожей бедра. Снова ощущал свою кровь на ее руках, ее язык между своих губ...

Когда-то после еще одна панель открылась к свету ламп. Маркхем отступил в сторону, позволив мне пройти первым.

То была первая комната Пуртинова Брода, в которой не пахло мылом. И первое сооружение хриллианцев, в котором не было белого цвета. Как бы термы в римском стиле, облицованные бурой терракотой - длинный бассейн с закругленными краями спокойно лежал у прохода, далее была лестница с низкими ступенями. Ступени уводили вниз, становясь невидимыми в ржавой полутьме. Пахло здесь чем-то затхлым и старым - слишком старым для здания, выстроенного менее двадцати лет назад - густо воняло плесенью и гнилью, горелым маслом и отходами из лавки мясника.

Я спустился на три ступени, прошел по узкому краю вдоль бассейна. Свет в комнате создавали лампы на цепях, окон не было. В стену были вбиты крючки для одежды, первые три с полотенцами, остальные пустые. Виднелись рядом подставки для доспехов, пустые кроме одной, но на ней были не стальные пластины, а обычная одежда - туника, штаны, вроде бы из необработанного шелка.

Маркхем встал посреди прохода. - Это Лавидхерриксий. Отсюда, - сказал он, едва видимый в тусклом свете, - вы пойдете один.

Я пожал плечами и повернулся к следующей лестнице.

- Нет, - сказал сзади Маркхем. - Вы близитесь к Пурификапексу Владыки Отваги.

Я оглянулся через плечо. Благочестивый лорд указал на бассейн.

- Ох, да ладно.

- Можете раздеться здесь, повесить одежду. Новую найдете на той стороне.

- Что я должен, плавать? В этом?

- Верно.

- Вы чокнутые, как летучие мыши.

- Следы Трусости и Соглашательства следует смыть с вас прежде, чем вы сможете идти дальше. - Настоятельный тон был ясен. - Вы должны стать Чистым.

- Так легко стать чистым? За член меня тянете? Тут воняет, как... - Я пригляделся и заметил на противоположной вогнутой стене одежду, тоже не белую: одежда была терракотово-бурой. Как и плитки. Как и ржавая на вид вода бассейна.

Запах помоев из лавки мясника вдруг стал мне ясен.

- Ох, ради всего дрянного! - В голове загудело. Я потер глаза. - Припоминаю из аббатского обучения... проклятые хриллианцы освящены Кровью Героев... вот дерьмо, я считал это метафорой...

- Фримен, Поборник ждет.

Долгое мгновение я смотрел на воду. Вообразил, как погружаю туда один палец ноги. В животе забурлило.

Я повернулся к двери. - Передайте Поборнику, я признателен и весьма благодарен за Исцеление и тур по окрестностям, но это последняя траханная капля, и я сейчас вылечу отсюда как...

Я резко замолчал. Дверной проход был заполнен хриллианцем. Хриллианец сказал: - Нет.

- Маркхем, отойдите с дороги.

- Можете предпринять попытку отодвинуть меня.

- Я говорю, что не стану...

- А я говорю вам, Фримен Шейд, что станете.

Во взоре Благочестивого Лорда плескалась холодная возможность.

- Вы каждому предлагаете эту дерьмовую шуточку, "искупайся-ка-в-крови"? Или это нечто особенное для меня?

В глазах Маркхема мелькнуло что-то необычное, то, чего я прежде не видел. Холод и жар воедино. Что-то гневное, испуганное. Раненое.

Опасное.

- Драть меня. - Я вдруг стал дышать с трудом. - Сюда может прийти не "каждый"? Так? Этот подъем по Аду вместо лифта внутри Шпиля, тайный проход, без объяснений и так далее. Вот почему никто еще не забежал сюда с воплем: "не-хриллианец оскверняет Наш Священный Ловихериссысюда" или как там. Вы никогда не проделывали такого прежде...

- Мне поручено доставить вас к Поборнику. - Голос Маркхема стал столь же опасным, как взгляд.

- Вы сами не знаете, что происходит. - Я уставил палец в окаменелое лицо хриллианца. - Не имеете гребаного ключа.

Челюсти Маркхема двигались, будто он грыз камни. - Не моя забота - знать.

- И это убивает вас. Пожирает заживо.

Прогресс самоконтроля был заметен по тому, как румянец медленно стекал со щек на шею. Он завернулся в плащ надменного липканского презрения. - Не моя забота - знать.

Тогда я отвернулся и стащил тунику. Швырнул на пол под крючком, коротко и мрачно засмеявшись. - Будете здесь по моем возвращении?

- Возможно, - с осторожностью сказал сзади Маркхем. - А зачем?

- Может, я утолю вашу жажду, - ответил я, сбрасывая башмаки и расстегивая пояс, - или...

Я стащил штаны. - Или просто дам вам еще один шанс лобызнуть задницу.

Они ревут мне в спину, словно обезумевшее торнало.

В пекло позы, угрозы и вытанцовывание "поцелуйте-меня-в-зад". Последние десять метров я преодолеваю не хуже спринтера. Лязгающий дождь зазубренных стрел стучит по камням у ворот. Одна кусает меня в ягодицу, как раз когда я изгибаюсь и падаю на стену щитов, выставленных дюжиной носильщиков Преторнио. Парень, в которого я врезаюсь, даже не моргает. Все они не моргают.

Двенадцать одинаковых взглядов с расстояния тысячу ярдов: мне даже не заметили.

Полагаю, я все же купил Преторнио достаточно времени.

Три лица смотрят со стены. Чмари. Вот бы кинуть в них чем-нибудь. - Что стряслось с моим Плащом?

Тизарра озадаченно гримасничает, извиняясь; а я желаю кинуть ей в рожу камнем. Стелтон шипит: - Сюда, они-прям-за-тобой...

Я хватаюсь рукой за зад, ладонь становится алой. - Чертовски верно.

Столетия небрежения выщербили раствор между огромных камней ворот; я подпрыгиваю, хватаюсь и лезу наверх быстрее, чем большинство из вас может взбежать по лестнице.

Черные Ножи бурлящим кипятком текут в ворота. Вопят. Ревут. Рык, полный жажды крови и гнева, прямо под ногами. Кидаю быстрый взгляд и...

Огриллоны беснуются и рычат вокруг двух кратрийносильщиков. Они встали строем по сторонам арки ворот: сомкнулись, внутренние ряды подняли щиты, словно крышу из стальной черепицы, оставив лишь узкие щели, чтобы колоть копьями любого Черного Ножа, который сглупит и сунется слишком близко.

Пока я карабкаюсь через стену, Преторнио поднимает руки, словно благословляя. Кратрии приходят в движение.

Давя на щиты, носильщики пробивают дорогу в толпе Черных Ножей. Их связка идеальна. Щели открываются под верхним рядом щитов, выпуская толстые секущие копья, которые наши воины держат в правых руках. Где они бьют, Черные Ножи истекают кровью.

Не удивительно, что липканцы смогли поставить раком целый континент. Полчаса наедине с жрецом Дал'каннита, и двадцать пять грузных, нетренированных, ленивых мать-их-грузчиков вдруг стали треклятым римским легионом.

Они прогрызают путь навстречу друг другу, пронзая поток Черных Ножей. Вот вам наш анус - с бритвенно-острыми зубами! На стене Стелтон двигает широкий щит, которым закрывает Рабебела. Рядом лежит на камнях груда копий с похожими на мечи наконечниками. Он хватает меня за воротник. - Ах, дерьмо крысиное, каменный ты сукин сын.

Я посылаю ему ухмылку и двигаю дальше. Он показывает доспех. - Одевайся, сынок. Они уже лезут... - но я уже нырнул под щит и смотрю в лицо Рабебелу.

- Сейчас, чтоб вас! Давайте!

Рабебел тоже смотрит с тысячи ярдов: мыслезрение. Тянет руку, и местные каштаны с начинкой, разбросанные среди камней за стеной, взрываются. В воздухе свистит каменная шрапнель. Горящие, исходящие кровью Ножи сцепляются меж собой, распространяя запах горелого мяса.

Ха. Словно опаленная утка.

Лицо Рабебела остается отрешенным, он заводит тихое бормотание. Парочка Черных Ножей прыгает на стену неподалеку. Рабебел кидает в них дымящийся каштан, словно отмахивается от жука, каштан становится пламенем, огриллоны возвращаются наземь, ревут и горят.

Стелтон отпускает мой воротник и хватает рукой копье, весьма изящным показным движением; отрубает руку первому Ножу, что влез на стену. Огриллон ревет и падает на острые камни внизу. - Кейн, твой доспех...

- Оставь. Лучше дай такое копье.

- Стрелы...

- Ты видел их стрелы? - Может, я и не самый ученый членокрут в нашем городке, но историю Азенкура помню.

Вместо ответа он отдает мне копье и тянется за другим. Острая окровавленная сталь колет и режет руки и лица, убеждая Черных Ножей поискать удачи внизу.

Всяческого им, уродам, везения. Скоро поймут, как железо куется.

Носильщики перестраиваются в общее каре, затыкая ворота, два ряда лицом к кипящим снаружи огриллонам, остальные в арке. Это наковальня.

Черные Ножи пойманы внутри - двенадцать или пятнадцать. Они бегают, рычат и воют.

Из темной арки ворот, помахивая четырехкилограммовой булавой, словно палочкой тамбурмажора, вышагивает неудержимая женщина-танк, Марада.

Уже сообразили, кто тут молот? Ха?

Есть какое-то радостное равнодушие в ее манере обрабатывать массу впавших в панику, машущих лапами и вопящих Черных Ножей. Представьте себе.

Думаю, я влюбился.

>>ускоренная перемотка>>

Стоят небольшими кучками на пустоши, далеко за пределами выстрела. Наблюдают.

Внизу Марада бросает еще один труп Черного Ножа в растущую под воротами кучу.

Вот вам, уроды. Смотрите. Ни один огриллон не выйдет из ворот живым.

Смотрите, ублюдки. Затраханные сосуны. Смотрите.

И думайте.

Тизарра все бормочет о Плаще. - Не понимаю... никакого смысла...Чем больше сил я бросала, тем он был слабее...

- Да, да, понял. Может, заткнешься, а? - Она как-то жалко скулит, а я машу рукой, как бы прощая. - Слушай, забудем. Мне хуже не стало.

Если не говорить о трещине в заду, что ноет при каждом шаге, подлая тварь. Забудем, да. - Может, пойдешь помогать Мараде, ха?

- Помогать в чем?

- Мне плевать. Помогай. - Есть ли время исцелять ее расстроенные чувства?

Поворачиваюсь и снова прижимаю окуляр к глазу. Хотел бы знать об огриллонах достаточно, чтобы прочитать выражение лиц. Вот что меня грызет: ни у одного Черного Ножа нет груза. Только несколько водяных мехов. Нет и хошоев, и этих ослоподобных маленьких гриллов, что в Бодекене носят припасы и добычу. Не похоже, что это охотничья партия. С самого начала. Такое сосущее предчувствие, что это лишь разведка боем.

Или хуже: эдакий передовой ударный отряд...

Вот один из них опускается. Просто приседает где стоял, на карачки в стиле азиатского дехканина-посреди-поля, уютно устроивши руки на коленях. И другой. Еще...

Это заразно. Все они садятся, создавая зловеще - красивую рябь, словно толпа, падающая в кресла после долгих аплодисментов.

Садятся в ожидании.

Нет, не все. Трое торопливо убегают назад, в пустоши. По своим следам.

Время делать ноги.

В глазах болит. Пора отложить Цейса, пока глазное яблоко и вправду не высунулось, качаясь у лица. - Рабебел. Нужно собрать людей. Преторнио еще рыскает там?

- Я бы не называл это...

- Сколько нужно, чтобы похоронить два тела? - Ага, ага, уважайте мертвых. Точно. Петро и Лаггет были славными парнями, и нет большей любви, чем... и так далее. Они мертвы, мы нет, и хочется, чтобы так было и дальше. - Рабебел?

Ответа нет. Он пялится на массу Черных Ножей, клятая монета снова мелькает в пальцах. - Что они делают? Просто сидят. Сработало? Они теперь уберутся прочь?

- Если бы хотели уйти, уже ушли бы.

- Твой блестящий план, - бурчит он. - Чего они ждут?

Я пожимаю плечами: - Темноты.

Он щурит глаза.

- Огриллоны - как это называется? Знаете, сумеречные охотники.

- Крепускуляры.

- Ага. Так что они подождут до тьмы, ведь ночное зрение у них получше нашего. Не говоря уже о нюхе и слухе. И теперь они не ринутся скопом. Это будут отряды разведчиков. Мелкие, но много: огриллоны любят охотиться сворами по семь или десять голов. Пойдут тихо. Просочатся, это они умеют. Найдут, где мы и что у нас есть.

- И как ты надеешься им помешать?

- Не надеюсь. Собираюсь сбежать.

- Мы бежим?

- Если бы дело было лишь в погоне за двумя людьми, они уже смотались бы. Нет, они чего-то ждут.

- Кого-то еще?

Я пожимаю плечами и киваю в сторону груды мертвых Черных Ножей. - Кого-то, кто оправдает потерю здорового куска их коллективного хрена. Не думаю, что мы достойны.

- Молюсь, чтобы ты оказался прав.

- Именно.

Он кривится. - Что теперь?

Я кусаю губы, подавляя вздох; выходит лишь тихий свист меж сжатых зубов. - Передайте Стелтону, пусть Кесс и остальные седлают лошадей.

>>ускоренная перемотка>>

Ох.

Чудно.

Вот оно что.

Я отвожу Цейса от глаза и качаю на суровой, измазанной грязью и кровью ладони. Чертовски милая вещица. Идеально притертые овоиды из полированной стали. Кожа окуляра мягкая, словно с ребенка. Обработанные лазером поляризованные стекла. Небольшие налеты сухой крови марают мерцающую поверхность, и я машинально стираю их пальцем.

Дружище Цейс, я видел сквозь тебя много дерьма.

Кто-то с моей работы притащил его сюда. Должно быть, очень давно. Во фримоде. [5] Один из стариканов, возможно, один из тех, на чьих похождениях я вырос. Начальство в былые дни смотрело сквозь пальцы на контрабанду высоких технологий. Милая вещица мастерской работы, похоже, гуляла по здешнему миру дольше, чем я живу. Ее теряли, крали. Продавали. Несли в залог.

Снимали с трупа.

Помню, что вздрогнул, впервые увидев его. Хоппи Болтун вынул его из рюкзака, в полдень на Божьих Зубах. Я еще гадал, не был ли Хоппи таким, как я: актером-неудачником второго сорта, о котором никто не слышал. Считал, что мы работаем на одного дядю.

Помню, как обнаружил, что ошибался.

Там тоже были огриллоны.

Помню, я нашел его тело - те кости, что оставили хошои. Немногие кусочки плоти лежали рядом, мирно распадаясь.

Я отыскал монокуляр в луже хошоевой рвоты, между обгрызенным тазом и раздавленными ребрами. Хошои консервативны, словно волки: отрыгнув кусок несъедобного металла, этот остался перекусить чем-то более полезным. Оставив мне Цейса и лужицу свернувшейся желчи.

Клятая штучка - всё, что осталось на память о Хоппи. Интересно, где он ее достал?

Вопли горящих огриллонов отражаются эхом от камней. Восемь или девять - славный там вышел костерчик.

Созданный ими свет отражается от стальных зубов двух кратрий, сходящихся из переулков; отсюда, сверху, всё выглядит чисто, опрятно, даже элегантно: слаженные перестроения на плац-параде.

Знаете, этот Преторнио хоть и похож на мелкого хорька, но член имеет жесткий.

"Кейн".

Я смотрю наверх, машу непроницаемой ночной пелене, окутавшей парапет с Тизаррой и Рабебелом.

"Две своры сходятся к твоей позиции. Будь готов".

Ага: услышали крики. Прибежали поглазеть. И за это умрут.

Поворачиваюсь к едва различимым в тени статуям: Марада и Стелтон. - Идут сюда. Линяйте.

Я снова оглядываюсь, прыгаю через окно в осыпающейся стене, пригибаюсь и всаживаю порцию тепла в попку секущего жезла. Топот босых ног, лязганье когтей о камни заставляет яйца искать укрытия где-то в груди. Здоровенные тени потемнее возникают в тени передо мной и я высовываю жезл в окно, и пульс синей энергии лижет кончик, давая света столько, что я вижу: трое или четверо разрезаны надвое.

Они кряхтят и задыхаются, падая, а один издает вопль и я пригибаюсь, замираю у холодного камня, когда фляга с маслом, которого Коснулся Рабебел, взрывается над головами с металлическим чмоканьем.

Когда я снова гляжу в маленькое окошко, всё пылает.

В том числе пятнадцать Черных Ножей.

>>ускоренная перемотка>>

Застрял как в жопе - треклятый край утеса слишком выступает...

Хорошо, что бой окончен. Передряга вышла бы славная... и последняя.

Я наступаю ему на морду - сапог хлюпает по открытым глазам - и засовываю секущий жезл за пояс, чтобы пользоваться обеими руками.

Призрачно-голубые огоньки горящего масла вырастают из трещин в мостовой. Последние два Черных Ножа дергаются и хрипят у стенки, медленно опускаясь. Марада отрывает от шлема исковерканное забрало, раздается визг пытаемого металла - и страдальчески хромает по дымящимся ловчим сетям, отбивает молот, который один грилл поднял в неловкой попытке защититься, и вздымает моргенштерн.

- Оставь их, - кряхчу я. - Подышали пламенем... уже мертвецы.

Она поворачивает окрашенное кровью лицо: забрало было сильно вогнуто, нос наверняка сломан. - Нельзя оставлять их на муки...

Стелтон сползает по неровной стене, заботливо лелея то, что было запястьем. - Уверен, что можно. - Трогает носком сапога одну из сетей. - Это была прямо-таки хорошая речь, Кейн, - говорит он с дерганым, дребезжащим смешком. - Но насчет "не дайтесь-им-в-руки-живыми"... кажется, с этим будет проблема.

Зажав голову мертвого огриллона между сапогом и опаленными маслом камнями, я вырываю меч из черепа. Усилие разворачивает алый цветок под ребром, куда он достал меня молотом, и я вскрикиваю. Поднимаю клинок.

- Ох, ради всяческого дерьма. Поглядите.

Клинок не только покрылся месивом из мозгов и костных крошек, он изогнут градусов под тридцать, да еще и пошел винтом в стиле "вставь-мне-штопор-в-жопу". - Половину траханой жизни проводишь, учась протыкать всякому черепушку. Почему же никто не учит, как вытаскивать?

Они не слушают: Стелтон пытается одной рукой подтянуть ремни поцарапанного щита, а Марада смотрит на месиво, в которое молоты превратили ее правое бедро.

- Кусок дерьма. - Я бросаю меч. Погань все мечи.

С ножом так не вышло бы.

Беру молот, которым меня задели, взвешиваю, оценивая баланс, и цветок боли в ребрах пауком расползается по телу, неся онемение. Колени подгибаются.

О, проклятие.

Опираюсь о молот и щупаю живот сквозь холодную липкую кольчугу и ватник. Там не то чтобы болит; ощущение слишком широкое, какое-то океаническое. Кишки вздуло, давить на них - словно открывать черную дыру слабости. Хрен поймешь, насколько серьезно я ранен, однако ночь сгущается и становится жидкой, и внятно говорит "кончай". Да, плохо дело.

Впрочем, я обучен справляться с шоком. Дыши.

И.

Дыши.

И.

Дыши - и...

И несколько секунд сфокусированной концентрации на Дисциплине Контроля накачивает кровяное давление, усмиряя темноту.

Дыши.

И дыши.

Смена внимания по практикам Дисциплин стимулирует стресс-гормоны; боль притупляется, сила течет обратно в руки и ноги, в голове яснеет.

Забудь про любовь и деньги, бэби: мир раскручивают гормоны надпочечников.

Минуту спустя я могу встать и наконец осмотреть молот как следует. Рукоять длиннее моей руки, в железной головке кило три, однако обеими руками я вполне смогу им орудовать. Мои кишки и рука Стелтона готовы засвидетельствовать эффективность этого костолома; шип на задней стороне головки похож на боевой коготь и способен пронзить сталь - правый набедренник Марады напоминает поверхность луны, и по меньшей мере три кратера сочатся, пробитые насквозь.

Можно хорошенько поработать над черепами огриллонов.

Марада одурело трясет головой, орошая ноги струйками крови из носа. - Кейн. Мне потребуется помощь...

Промельк движения сзади нее, она замолкает и машет моргенштерном за спину, прерывая жалкий бросок умирающего Черного Ножа. Стена обрызгана мозгами.

Забойная девчонка.

Труп падает на другого Черного Ножа. Еще живой рычит, но он совсем обессилел - рык похож на стон; он сжимается под весом сородича, убийственно глядя на Мараду и пытаясь выкашлять масло из сгоревших легких.

Знаете, если нам с ней удастся найти путь сквозь это... ну, знаете, если я ей хоть немного нравлюсь...

Она ковыляет ко мне, хватаясь за край пробитого набедренника. - Поможешь снять, ладно?

Я опускаюсь на колено и роюсь позади стальной пластины в поисках ремешка, и мне хорошо как щенку-сосунку, и тепло плоти сквозь липкие брюки делает вдохи еще более короткими, чем сумел сделать молот.

- Я, ух... - Приходится откашливаться. - У нас мало бинтов... то есть только моя рубаха...

- Не нужно, - говорит она. - Ранения в мягкие ткани мне не страшны. Нужно лишь снять вот это. Покоробленные края режут мышцы - я не могу ходить и не могу Исцелить себя. Потом поглядим, что можно сделать с рукой Стелтона.

Мои кишки тоже требуют внимания, но...

То, как она говорит...

Я опускаю руки и смотрю вверх. -Забыла, что нужно быть похожим на Айвенго, да?

- Чего? - Она вздрагивает, глаза виновато вспыхивают. - Я, э...

"Кейн". Призрачный Шепот Тизарры доносится из-за левого плеча. Я поднимаю руку, давая знать, что услышал. "Еще две своры, за ними третья. На два полета стрелы к югу от вас. Приближаются".

Я киваю и вытаскиваю из сапога нож. Марада морщится, когда я начинаю резать ремешки.

- Кейн?

- Это Тизарра. У нас компания.

Она скалится и глядит через плечо. - Стелтон?

- Я могу идти, - говорит он тонким голосом. Без всякой уверенности. - Куда?

- К черту. - Последний ремешок поддается, пластина остается в моей руке. - Просто спрячься. Ударим по ним здесь.

>>ускоренная перемотка>>

Огриллон медлит долю секунды, я успеваю нацелить секущий жезл ему в глаз. Призываю поток внимания, чтобы срезать ему макушку, но все, что получаю - синеватый статический разряд; попка жезла так горяча, что обжигает ладонь и кто знает, долго ли проклятая штука будет перезаряжаться...

Он ухает, расплывается в злобной ухмылке и бросается, а я ныряю под черный замах боевого молота и затыкаю ухмылку концом жезла.

Дерево митондион твердо как сталь, пронзает кожу, рвет мышцы и крошит кость; скрежещет по челюстному суставу, рукоятка сразу намокает и выскальзывает из пальцев, когда он отшатывается, рыча от неожиданной боли. Руки упускают молот, и я перехватываю его под головкой. Резко поворачиваю и бью ему под дых, но грилл даже на шаг не отступает. Толкает меня назад. Я стою с молотом в руках, ублюдок разворачивается и бежит как испуганный кот.

С секущим жезлом, так и торчащим из поганой хари...

- Ах ты сосун! - Я прыгаю следом, но что-то рвется в животе. Огриллон в рывке может бежать под сорок км в час, я не догнал бы его на мотоцикле. - Любитель куннилинга, вернись и дерись!

Я бросаю молот, как могу сильно. Он летит вдоль по улице и бьет его в почку, грилл спотыкается, но не падает, бежит дальше, не оглянувшись.

Пропадает в горячей сухой темноте, и все, что мне осталось - кипятиться, рычать и искать, кого бы еще убить.

Находя лишь дымящиеся трупы и удаляющееся клик-клак когтей во мраке и Мараду в разбитом доспехе, она прыгает на спину здоровенному хрену, недостаточно умному или быстрому, чтобы слинять с остальными. Булаву она где-то потеряла, но это не важно; одна рука скользит, охватывает бычью шею, обнимая, вторая рука берется за гребень на черепе. С Силой Хрила ей не нужно долго душить его; кряхтенье, рывок, и голова почти отрывается.

Он мертв еще до того, как они валятся на камни.

Она лежит сверху, тяжко пыхтя. Когда я добираюсь до нее, Марада перекатывается на спину, слишком неглубоко вздыхая, и видно почему: нагрудник стал сплошной вмятиной. Наверное, так дышат внутри железной девы. Той, с шипами. - Эй, давай помогу...

- Нет... нет, я могу... - взвизгивает она, стягивая алые рукавицы. Кровь булькает на разбитых губах. - Где...?

Я качаю головой. -Засранцы сбежали. И я их не виню. И я... я...

- Да?

Я едва могу выговорить: - Потерял секущий жезл.

Она утомленно кивает. Глаза непроизвольно закрываются, на миг. - Ладно. Ладно. Мы сможем... еще сможем...

- Еще сможем что? Некрасиво умереть?

Она шарит под горлом в поисках застежек кирасы. - Хрил любит меня - если смогу дышать, смогу и молиться. Он Исцелит меня. Нас. Бойцов.

- Ага, сейчас. - Я протягиваю руку, отводя пропитанные кровью волосы с глаз. - Это был реально чудесный захват, Марада. Давно ли хриллианцы освоили такие приемчики?

Ее пальцы скользят по застежкам, на лице снова виноватое выражение. - Кейн, я... я не...

- Забудем. - Некоторые Черные Ножи еще дергаются. Один мучительно ползет в темноту. Пламя от масла стекает по крошащимся стенам, в канавки мостовой и гаснет; скоро мы перестанем видеть. Как ни хотелось бы полюбоваться Марадой без нагрудника, дела не ждут.

Ее последняя жертва выронила молот; я подбираю. - Если сама справишься с кирасой, пойду добивать раненых.

Она расстегивает пряжки и ослабляет кирасу, так что может сесть. Вдруг замирает. Голова склоняется к плечу.

- Что?

- Тизарра. - Она поднимает руку, давая знак "слышу" куда-то наверх, охваченному тьмой парапету. Лицо становится отрешенным, потом мрачным. - Преторнио в беде.

- Хуже, чем у нас?

Она тянет нагрудник. Раздается стон порванного металла. - Да. Носильщики сломались. Их взяли числом. Некоторых уже схватили.

- Схватили? Живыми?

Короткий кивок. - Мы должны... нужно найти их... - Она с трудом встает, пошатывается. Поддевка блестит темно-красным, пропитанная свернувшейся кровью. Делает неуверенный шаг, еще, и почти падает на стену. Скрючивается, оставляя багровые знаки.

- Ты не в форме, ни на что не способна. Даже стоять прямо не можешь.

- Должна, - говорит она. Тянет воротник, чтобы утереть рот и подбородок. - Мы задержимся на молитву, и когда спустимся вниз, к Преторнио, я уже смогу...

Замолкает и озирается, глуповато моргая. - Где Стелтон?

Я разеваю рот, наверняка выгляжу еще глупее. - Драть меня. Он был прямо здесь...

"Прямо здесь" только гаснущее пламя и Черные Ножи в разных стадиях разделки туш.

- Стелтон! Эй, Стелтон!

- Кейн..! - шипит она, делая знаки "тише".

Я не слушаюсь: любой, кто еще не потерял слух, уже понял, что мы здесь. - Стелтон! Давай, приятель, вставай! Мы уходим!

Стою на тихом ветру, слыша лишь шипение умирающего пламени.

Песок вон там взрыхлен, вроде бы следы.

- Оставайся и молись, - говорю я. - А я пойду искать.

Кровавые пятна и разворошенный песок ведут меня за пределы света пожара. Еще одно погружение в Дисциплину Контроля, и зрачки полностью расширяются, палочки сетчатой оболочки глаз наполняются родопсином. Не вполне Ночное Зрение, но я обучен видеть ясно, не глядя на вещи напрямую: в звездном свете границ расширенного медитацией периферического зрения достаточно, чтобы найти верный след. Там, между обрушившихся зданий, отпечатки сапог Стелтона пропадают под следами босых ног огриллонов.

Кольчуга вдруг начинает весить сотни две фунтов, мне реально, реально нужно присесть. Хотя лучше не надо. Не думаю, что потом встану.

Славная гибель... Раньше эта штука казалась мне чертовски привлекательной.

- Кейн? Где ты? - Ее голос уже окреп. - Что случилось с фонарем?

- Не знаю. Потерял.

- Стелтон?

- Тоже потерян.

Она бредет ко мне, блуждая в непроницаемой - для нее - темноте. - О чем ты? Он мертв?

- Не знаю. Его следы кончились здесь. Их ведут дальше. Тела нет.

- Откуда ты... - Она обрывает себя, ночь становится тихой. - Ты можешь видеть.

- Типа того. - К чему ложь? - Немного.

Слишком долго она остается молчаливой. Слышно лишь дыхание.

- Кто же ты? - Голос спокойный. Медленный. Роковой. - Монашек?

Вдалеке: угасающие человеческие вопли.

- Какая в этом разница, вот сейчас?

- Некий вид эзотерика. Должно быть. Почему никому не рассказал?

- У всех свои секреты, - напоминаю я.

- Профессиональный убийца, - бормочет она тусклым увядающим полушепотом, словно я разбил внутри нее нечто драгоценное. Необъяснимый намек на слезы. - Кто твоя цель? Не я ли?

Если учесть историю отношений Монастырей и Ордена Хрила, для паранойи есть основания. - Всё не так.

- Кто же? Мы все, скопом? Вот к чему ты нас толкал. Мы все умрем. Блестящая стратегия...

- Марада, заткнись. Соберись с духом. - Мне нужно то же самое. - С нами еще не покончено.

Ее силуэт молча кивает. Фырканье в темноте. - Да. Да. Преторнио, его люди. Стелтон. Мы им нужны.

- Верно. - Я расстегиваю пояс, позволяя упасть, стаскиваю кольчугу и стеганую поддевку через голову. Наконец-то. Только кожаная туника и штаны. Я снова могу двигаться. - Ты идешь за священником и носильщиками. Сделай что сможешь.

- А ты?

- Найду Стелтона. - В том или ином виде.

- Если он мертв...

- Тогда нет проблемы. Тизарра нас свяжет. - Я вдыхаю в ноги адреналиновую силу. Выходит кое-как: у Дисциплин есть пределы, и я к ним близок.

В лучшей форме уже не буду.

- Кейн... я, это же... - Линии ищущей руки. - Думаю, живыми мы не увидимся.

- Догадываюсь, что ты права.

Тень руки ловит меня в темноте. Я позволяю ей обнять меня с силой медведицы, без усилий поднять над землей окованными сталью руками, способными сломать спину; но сквозь поддевку ее груди мягки и округлы, и вместо смертельного захвата я получаю касание губ, медно-соленый поцелуй.

Не успеваю я подумать "какого хрена?", как она ставит меня на ноги.

- Умри в бою, Кейн. - Она, спотыкаясь, бредет к оставленным позади языкам огня.

Я смотрю вслед секунду, и две, и три, и четыре, и такой я бесполезный мешок трусливого дерьма, что не нахожу ни одного слова. Даже сейчас ни одного слова.

А она уходит.

Дерьмо.

Мои прощания достаются ночи и мертвякам.

Гаснет последнее пламя. Мне остается лишь вернуть ночное зрение, найти боевой молот и брести по следам Черных Ножей.

>>ускоренная перемотка>>

Значит, двое решили перекусить. Лучше, чем волочь тело по всему пути на стоянку. Стоит показать всем: обычный Черный Нож может быть таким же эгоистичным, недисциплинированным и ленивым, как средний хуманс.

Звучит утешительнее, нежели выходит на деле.

Я должен бы сбежать. Оставить их с ужином и поискать Мараду, ибо ему сейчас хрен поможешь, и мне пора, пора; но луна наконец показалась и в усилившемся блекло-серебристом сиянии я вижу что-то странное в том, как они склонились над его животом.

Один жмет рукой кольчугу, завернутую на лицо, второй садится на четвереньки, прижимая Стелтона ногами, и пока понимание еще сочится сквозь ментальную стену "хрен поможешь", тело его изгибается, бьет ногами, спутанная масса кишок шевелится и...

Раздолби меня господь, он еще жив.

Хрипы и сопение не дают им услышать меня, а я перепрыгиваю подоконник (самого окна здесь нет уже тысячу лет), неспешным замахом вывожу из-за спины молот и чеканю голову одного прямо над ухом.

Удар ставит его на колени, глаза пусты, смотрят на разбитую скулу; тот, что был в ногах Стелтона, успевает поднять голову, как раз чтобы поймать удар сверху, промеж глаз. Точный, словно на бойне. Боек оставляет на черепе дыру размером в кулак, глаза выпучиваются, он валится набок и, прежде чем туша падает на камни, я поворачиваюсь и угощаю первого шипом в затылок. Шип с маху разбивает кость, и я словно багром стаскиваю урода с груди Стелтона, с месива кишок и влажного черного песка.

Черные Ножи бьются и дергаются, пинаются и кряхтят, автономные нервные системы не хотят верить, что они уже мертвы, но вскоре это хук-хук-хуууууккк сменяется слабыми последними хрипами, и остаются лишь звуки сдавленных рыданий. Не знаю, Стелтона или моих.

Кольчуга сползла с лица. Руки еще связаны за спиной. Я падаю рядом на колени там, где был огриллон, бережно спускаю кольчугу на плечи.

Глаза крепко зажмурены, словно он боялся, что они выпадут, рот, подбородок и щеки в загустевшей крови. Он всхлипывает, будто тинейджер с разбитым сердцем. Я подвожу руку под голову и второй рукой глажу волосы и несу эту дерьмовую чушь "успокойся теперь все будет хорошо, все кончилось и все окей", и дерьмовая чушь не кажется ему чушью, дыхание выравнивается, и вскоре он решается открыть глаза. - Кто..?

- Это Кейн, Стелтон.

- К-Кейн? Я... мне больно. Больно, Кейн.

- Да, знаю. - Дерьмо. Лучше бы он умер сейчас. Еще лучше - двадцать минут назад. Дерьмо. - Шш. Тише. Пойдем.

- Не так... бывало и похуже. Не так плохо. Боль. - Голос спутанный, шаткий. - Словно... словно переел... несвежего. И всё. Кейн?

Я сказал бы ему поберечь силы но, знаете ли, зачем? - Ага.

- Есть... вода? Жажда. Ммм, настоящая жажда.

И у меня. Не помню, что случилось с флягами. - Ага. Да, сейчас. Принесу воды. Минутку.

- Не так должно было быть...

Слезы текут из уголков глаз, по вискам. - Просто рр... работа. Немного... поохранять. И найти работу получше. Никто не сказал, что будет так. Не так... не так должно было окончиться...

- Ага. - Я опускаю его голову на заметенный песком камень. Луна светит за плечом. - Я бы все переделал, если бы мог.

- Я, эх... я.. аххх, дрянь. - Спина выгибается. - Не могу... даже сесть ...

Да уж, не когда твои внутренности выгрызены.

- Знаю. Даже не пробуй.

- Ты можешь... помоги увидеть...

- Тебе не захочется.

- Реально плохо? Не вижу. Так и есть? Реально плохо.

- Поверь.

Встаю и подбираю молот. Он весит примерно тонну; приходится опустить на плечо, от тяжести подгибаются ноги. Я уже убивал людей. Но никогда тех, кто был настоящим. Хорошего человека. Приятного.

Человека, которого я хотел бы заиметь в друзья.

- Да уж. Да, хорошо. Кейн.. не надо... не...

- Лучше так. Быстро.

- Нет. Нет, нет, не так. Я просто... - Свежие слезы прочерчивают новые дорожки. - Никому не говори, ладно?

- Не говорить..?

Нагой, испытующий взгляд умоляет поклясться. - Не говори, что я ушел как... как слабак. Скажи, я... умер в бою. Скажи им. Ладно?

Словно тут есть кто-то, кто вообще помнит о нем. Догадываюсь, что не в том дело.

- Ага. - Я перехватываю молот. Руки дрожат. Ладони исходят потом в перчатках. - Готов?

- Должно быть так... нет ли другого... пути... Марада или Преторнио или...

- Нет. Только я. А я не понимаю в Исцелении. - Показываю ему молот. - Вот в чем понимаю.

Глаза впиваются в меня. - Не говори им, что я ушел как слабак.

- Ты им не был.

Молот взлетает над головой и я опускаю его, словно это топор, а голова - бревно, раздается хруст и хлюпанье и знаете, в конце я сказал ему правду. Он не ушел как слабак.

Даже глаза не закрыл.

Покрепче меня...

Вот что подпалило свечку, вставленную мне в зад. Я выбираюсь к бывшему окну.

Откат подламывает колени, бросает на подоконник. Вываливаюсь прямо у груды тел, забиваюсь в уголок. Я могу лишь сидеть и дрожать.

Потому что гляжу в будущее. То, что осталось.

Здесь. Сейчас.

Сражаться с ними бесполезно. Крысиной жопки не дам за чушь о последней героической схватке, которую так успешно продавал другим. Во рту звучало красиво, но по сути собачье дерьмо. Его я и вкусил сейчас.

Адова куча времени осознать, что я не герой.

Лишь одно я еще могу для них сделать. Лишь одно. Для людей, которых подбил умереть некрасиво. Надеюсь, со следующим будет легче. Нет, не будет.

Дерьмо, сам не знаю. Легко ли убивать друзей?

А если будет легко? Чем я стану?

Ха.

Догадываюсь, что вскоре пойму.

На среднем расстоянии отзвуки рычания и рева: кто-то еще сражается на ярус или два ниже, довольно близко, чтобы их не заглушал поднявшийся ветер. Но не их я должен искать. Пока сражаются, я им не нужен.

- Привет? Разрази тебя бог. Эй! Сюда!

Иди, иди...

Ничего.

Стоя в лунном свете у парапета и подманивая тени, я лишь выгляжу идиотом. Тизарра, должно быть, занята с другими. Или ее здесь нет. Или...

Пламя взрывается бриллиантовым потоком на лице вертикального города. Над черным камнем рваные облака солнечного огня спорят с ветром.

Дерьмо.

Не за таким золотом я сюда ехал.

>>ускоренная перемотка>>

Его Малый Щит теплый, как плоть - изогнутое и нежно мерцающее почти-стекло, подается под рукой. Я бы оперся о мягкое, восстанавливая дыхание, но если он откинется, Щит врежет мне по лицу; так что я устраиваюсь у скругленной веками стены. Однако даже прислоняться к ней опасно: веки становятся тяжелыми, колени подгибаются и встань, засранец, встань, драть тебя в зад, вст...

Осторожно пошатываясь на ставших чужими ногах, я пытаюсь снова. - Сюда, разрази тебя бог. Поговори со мной. Куда они ее утащили?

На той стороне Щита Рабебел все еще сражается с кровавым перекошенным капюшоном. Торчащая из-под ключицы стрела качается в своем неровном ритме, а вторая, вошедшая в легкое, в ритме ином.

- Ублюдок... стой там, ты... ублюдок... - шипит он. Пытается оторваться от стены маленького каменного укрытия, но ноги у него еще слабее моих, он снова падает на песок, наметенный в угол этого каменного мешка.

- Просто оставайся там... Они вернутся, в любую секунду вернутся. Просто... я просто... Засранец. Ты засранец.

Он говорит так, будто это самое гнусное из ругательств.

- Прежде... чем я сделаю это... хочу только - хочу увидеть, как они убивают тебя. Надеюсь, они... ух. Ух. Надеюсь, будет больно.

Итак, он из тех, кому всегда нужно кого-то обвинять. Возможно, причина тут есть.

- Слушай, забудь меня. Ха? Подумай о Тизарре. Хочешь оставить ее с этими?

- Мне... мне плевать, - взвизгивает он. - Ахх... хсс. Вот он. - Рука выныривает из плаща с каштаном. - Последний... я сохранил...

- Слушай, разрази тебя бог! - Я даю Щиту хорошего пинка носком сапога, удар передается через Потоковую связь, заставив его охнуть. - Мешок желтого дерьма - да, ты уйдешь чистеньким. Что с Тизаррой?

- Засранец. - Кровь чертит в лунном свете черные полосы снизу носа, он наконец встречается со мной глазами. Никогда не видел на лице человека столь откровенной злобы. - Он был моим, засранец. Моим. Мой выстрел. Все эти годы... работать, ждать... и ты, засранец.

Какого хрена он несет? - Давай, Рабебел - это последний шанс не быть ссыкливой сучкой...

- Он был моим! - Вопль выбрасывает черную пену на песок меж нами. - Моя идея. Мой план. Моя, засранец! А потом ты... ты... теперь все тебе...

Голос ломается, слышны сиплые резкие вздохи и...

Он рыдает?

- Кто ты вообще такой? А? Что ты за хрен? Гребаное ничтожество! Кто дал тебе право... право на...

Устье переулка за спиной полнится шепотками - вдалеке когти клацают о камень. Много. Не в таком уж далеке. И все ближе.

Теперь он открыто всхлипывает. Каштан позабыто лежит в перекошенной, слабой ладони. - Кто дал тебе право...

- Нет здесь никакого права. Ты еще не заметил?

Всхлипывания внезапно обрываются. Он моргает. И еще.

Говорит спокойным тоном: - Восток.

Склоняется и берет две последние фляги, одной неуклюжей рукой. - Прочь с центральной рампы.

- Ладно. - Клацанье еще ближе. - Рабебел?

- Тебе пора валить.

- Ага.

- Кейн.

- Ага?

- Не прощаю тебя.

Я оглядываюсь. Взор его холоднее луны.

- Слышишь? Нет тебе прощения.

Я киваю. - Слышу тебя.

Похоже, для него это что-то означает. - Иди.

Я хватаюсь за стену, нахожу первую опору для носка и лезу вверх. Перебираюсь через край стены за секунду до того, как переулок заполняется Черными Ножами. Они осторожно движутся к округлости силового Щита в каменном мешке. За Щитом едва заметное движение: кулак Рабебела сжимает каштан...

Я решаю убраться из пекла.

Вокруг темные дыры провалившихся крыш над комнатами, но стены вполне толстые, позволяют бежать. Черные Ножи вопят сзади, шипит стрела, но они не могут погнаться за мной, надо сперва сломать Щит и влезть на стену; а я уже в пятидесяти ярдах, когда ночь оглашается ревом пламени.

Я не смотрю назад. Хотя бы не пришлось убивать его своими руками.

Бегу.

На восток.

>>ускоренная перемотка>>

Почва, над которой он меня несет - насколько я могу видеть за огромным задом гориллы - все тот же заметенный песком камень города, отбеленный лунным светом. Наверное, я был в отключке лишь минуту или две.

Он бредет лениво. Уверенно. Куда спешить?

Чтобы поглядеть назад, нужно вывернуть голову. Ловчая сеть скребет лицо. Грубые конопляные веревки мокры от крови. Моей, наверное. Готов спорить, рана на голове. Потому и не помню, как меня поймали.

Не понять, насколько серьезно я ранен. Похоже, пятна блевотины на веревках - тоже мои. Плечо ублюдка шире седла, но животу явно не понравилось изображать мешок картошки.

Однако я огляделся не без пользы. Похоже, мы замыкаем этот говенный парад.

Отлично. Отлично, потому что он не знаток грязных шуточек. Пора научить еще одной.

Давление стали: прямо между лопаток...

Отлично. Я смогу.

Медленно. Медленно. Я кручу запястьями, ощупывая веревки - или ремни? - которыми их скрутили на пояснице.

Медленно. Если он просечет, что я очнулся, мигом трахнет.

Гм. Да еще оттрахает.

Почти онемевшие пальцы тянутся к концу ножен...

Вот. Вот. Ага.

Ладно.

Лучше левой. Могу порезать сухожилие.

Я нащупываю ножны, тяну. Бритвенное лезвие метательного ножа почти без усилий выскальзывает из ножен и еще легче скользит по кожаной тунике. Ледяная линия вдоль пальцев, но сухожилие, похоже невредимо: могу придавить ножны и тереть путами о лезвие, слишком много движений, но он шагает, будто забыв обо мне, я качаюсь на плече словно труп, но мои руки уже свободны.

Медленно. Медленно.

Рука ползет вверх, к ножу в воротнике.

Итак.

Вот он. Мой шанс. Единственный шанс.

Не надо даже убирать руку от шеи. Острие ножа напротив яремной вены. Одно резкое движение. Потеря сознания через пару секунд. Смерть через минуту. Быстро. Безболезненно.

Привет всем.

Так и следует сделать. Дерьмо... если хоть кто-то видел меня с секущим жезлом... Поцелуй Черных Ножей...

Следует сделать. Точно. Прямо сейчас, прямо здесь открывается возможность покинуть этот бесконечный праздник боли. Скорее всего, так и будет. Скорее...

Ха.

Ахх.

Я точно каменный сукин сын. Должно быть. Или обычный трахнутый идиот. Не то чтобы я не понимал, что со мной сделают. Изо всех людей на тысячу миль вокруг я это видел. Точно. Это же...

Это то, чего я хочу.

Хочу пройти путь до конца.

Хуу.

Чертовский позор - узнать самое интересное о себе, когда пользы от знаний не будет.

Или...

Если этого я по-настоящему хочу, если это мной движет, можно просто лежать на плече. Адский Экспресс. Без станций и задержек...

Но, знаете ли...

В руке моей нож.

И связаны лодыжки, я упакован в сеть, истекаю кровью из ран и слаб до дрожи, и даже не знаю, сколько их тут и готов сблевать снова и уже знаю, что пожалею... Изо всех гребаных идиотств, что я совершил за свою гребаную идиотскую жизнь...

Но почему-то это кажется реально хорошей идеей.

И я нежно, деликатно просовываю острие ножа в ячейку сети, как раз чуть в стороне от костистого хребта, около почки, направляю к спинному мозгу, держу левой рукой как можно сильнее, правую же сжимаю в кулак.

И заколачиваю нож в спину.

Клинок скрипит по кости, он тихо визжит - скорее ошеломленное удивление, чем боль - острие скользит по позвонку в диск, я бью еще раз, нож проходит хрящ и вонзается в спинной мозг. Он неразборчиво бурчит, когда отказывают ноги.

Падает на колени, мой вес меняет баланс, и он рушится на спину. На меня.

Придавлен, лицо уткнулось в потную, вонючую как у козла шкуру, а грудь...

В аду надежды нет, мне не сдвинуть много сотен фунтов дергающегося, извивающегося огриллона. А тот еще и начинает выть, выражая непонимание и тревогу...

Короче говоря, могло быть и лучше.

Но сквозь вопли внезапно растревоженных огриллонов пробивается, звенит иной голос, человеческий, и в миг той паузы, когда, кажется, все решили выдохнуть одновременно, врезается знакомое шрр-плюх и мясистое бзз-шлеп падающего тела...

Реально люблю девчонку.

Вес исчезает. Я открываю глаза.

Марада сдернула его одной рукой, словно плохо набитое соломой пугало.

Когти чертят черные борозды на ее коже, он хватается за руку, но другая ее рука полна моргенштерном, семь кромок свищут и мозги осыпают меня кровавым дождем.

Она бросает труп в сторону и смотрит на меня, и она... она даже не в доспехах. Поддевка и брюки порваны и задубели от крови, и даже сквозь корку из мясных ошметков и песка на лице я вижу разочарование. Столь горькое, что она лишается ног и падает на колени рядом. - Ох, - говорит она. - Это ты.

Наверное, мне нужно громко обрадоваться свиданию, но рот не работает, как и легкие. Ее лицо, луна, город, сама вселенная сжимаются в единую световую точку.

И гаснут.

>>ускоренная перемотка>>

Знаю, что не сплю, потому что сны так не ранят.

Практика длиной в жизнь держит меня недвижимым, глаза закрыты и дыхание ровное. Движения вообще кажутся дурной идеей; само дыхание зажигает в брюхе такой огонь, что я перестал бы дышать. Если бы умел. Под головой: округлое, плотное, но мягко-податливое, фигурное, теплое как плоть...

Это плоть. Я голый, лежу на чьих-то бедрах.

На ком-то без штанов.

Ух. Гмм.

- Знаю, ты очнулся.

Голос Марады, почти шепот. Рука, сильная и горячая и пахнущая рвотой и старым потом, гладит щеки. - Кейн? Любовь Хрила может исцелить оставшиеся раны, но ты должен молчать, понимаешь? Контролируй себя; я не смогу сделать это за тебя.

Я выдавливаю хриплым шепотом: - Контроль?

- Ты кричал.

- Ух. Это не... - Голос переходит в кашель, алые цветы покрывают ребра и голову. - Ох, гадость. Болит зверски.

Болит так сильно, что могу лишь смеяться. Смех делает еще хуже.

- Тише, Кейн. Не могу представить, близко ли они.

- Кто они? Я только хочу сказать: не так я представлял соединение наших тел.

Рука поднимается погладить мне волосы, голос тих и полон грусти. - Ты никогда не унимаешься?

Я открываю глаза и вижу лишь Мандельбротово множество цветных пятен [9]. Все равно что с закрытыми глазами. - Гм. Не могу видеть. Ничего не вижу, черт.

Дерьмо. Дерьмо дерьмо дерьмо. Ослеп? Весьма полезно для карьеры...

- Все хорошо, Кейн. Хорошо. Тут темно.

- Что случилось? Что творится... погоди. Помню...

Вертикальный город. Черные Ножи в пустошах. Засада... огриллоны вопят и горят... бой у ворот, бой на третьем ярусе... Рабебел.

Стелтон.

Дыши - дыши - ищи Контроль. Это всего лишь боль.

Ага, дерьмо, боль - лишь боль, ага, точно, гребаная боль. Трудно медитировать с осколками ребер, норовящими заползти в легкие.

- Что... хрр... что с твоими доспехами?

- Они так искорежены и пробиты, что нельзя носить. И... мне лучше без них. От чего они меня защитят?

Медленно, по кусочкам я выгоняю боль из тела. - Наша одежда?

- Любовь Хрила быстра; в темноте раны могут закрыться, оставив одежду внутри...

- Окей. Понял.

В жизни не осталось сока. Наконец голый наедине с Марадой, но слишком выдохся для чего бы то ни было.

Ха. Не совсем голый - шарящие руки находят влажную липкую тряпку вокруг живота, и еще вокруг правого бедра. Липкие, с крошками вроде сбежавшего подгорелого кофе, а местами сырые.

Свернувшаяся кровь. Много крови. Не могу нащупать сухие бинты. Под тряпкой на бедре торчит что-то острое и зазубренное, вроде обломка кости сквозь кожу - о да...

Помню, я обломал наконечник и бежал, оставив древко в ране. Порвана ли бедренная артерия - не знаю; если да, вытащить древко означает умереть через пару минут.

Кажется, так всё сломано к чертям. Что меня, почему-то, не заботит. Совсем не заботит.

Ха.

Если бы не богом клятая боль, было бы интересно.

-Значит, бинты можно будет снять, ха?

- Да. Любовь Хрила Исцелила перелом черепа, но Ему нужны мои руки для твоего живота и ноги, если ты не успеешь истечь кровью.

Дыши

И дыши...

- Должна спросить, Кейн, а ты должен ответить правдиво: ты хочешь Исцеления?

- Ты шутишь? - Сейчас я обменял бы яйца на треклятый аспирин. - Ага, - говорю я ей. - Да, хочу.

- Ибо ты должен понимать, что нам грозит. Я могу вынуть древко из ноги, и ... ты понимаешь. Истечь кровью - неплохой способ умереть.

Я уже делал этот выбор. - И оставить тебя одну? За какого гуся ты меня принимаешь?

- Сегодня я поняла, что не знаю. Поэтому спрашиваю.

Ух. Не готов к такому. - Где мы?

- Все еще в вертикальном городе. В глубокой палате. Наверное, это укрытие от штурма: одна дверь.

- Много нас? Кто еще здесь?

- Только мы. Ты и я.

- Ага, окей. Окей.

Несколько секунд размеренного дыхания. Понимаю, что не хочу спрашивать. Не важно, что я не любил их, а они меня. Приязнь уже ничего не значит. Если когда-либо значила.

- Преторнио?

- Строй носильщиков был, э, малоподвижным. Семеро мертвы. Остальные...

Она не хочет сказать "захвачены".

-Ага, угу.

- Стелтон?

Я понимаю, о чем она спрашивает. Не хочет знать, но должна узнать. не может остановиться - Ты... нашел его?

Может, ей нужно выговориться. Обсудить насущные дела.

- Он...

Может, она не из таких. Почему мне так трудно говорить? - Он мертв.

- Уверен.

- Ага. Реально уверен.

Он ждет объяснений.

Наконец: - Рабебел... Рабебел и, и... Ты сделал... я, э, видела вспышку....

- Ага.

Боль просачивается сквозь стену Контроля. Я вожусь, пытаясь найти положение, чтобы холодный пожар в животе не вызывал верчения в голове. Такового не находится. - Последний взрыв? Большой?

- Да.

Я пожимаю плечами, лежа на ее бедрах. - Это был Рабебел. Именно что последний.

Тишина. Чувствую ее дыхание.

- Он...

- В нем сидело три или четыре стрелы. Даже встать не мог.

Не думаю, что буду рассказывать, как он проклинал меня, лежа, истекая кровью в сухие сорняки. - Решил уйти чисто.

- Чисто. - Эхо совсем слабое: понимает. - Взрыв был... куски и ошметки тел... водопад огня... они дождем сыпались на нижние уровни. Никогда не видела ничего подобного.

Хочу сказать, что он ушел с салютом, но вряд ли она оценит шутку. - Среди тех ошметков были его собственные.

- Да. - Теплое мягкое тело подо мной колеблется от глубокого вздоха. - Можем пожалеть, что не были с ним.

- Весьма похоже. - Боль, словно рвота, ползет в глотку...

...вот говно... не нужно было думать о рвоте...

- Марада? - Голос стал низким. - Лучше уйди. Кажется, сейчас обгажусь.

- Ты уже. И не раз.

Наверное, это правда: спазм невообразимой боли в животе выводит на губы лишь тонкую кислую струйку.

- Кейн... - говорит она, и я затихаю. Голос ее тонкий, напряженный, сомневающийся, словно она хочет спросить и сама боится ответа. - Кейн, не могу найти... что с... с....

Да уж. Хотелось бы ответить неожиданной новостью. - Все плохо.

Дыхание прерывается. - Они взяли ее. Ты так думаешь. Они ее взяли и...

Слабый шепот, на волосок от молчания. - И она жива...

- Не знаю. Может быть. - Я беспомощно пожимаю плечами, лежа на бедрах. - Я искал ее, когда меня схватили.

- Кейн... ты рассказывал... что они делают с тавматургами...

Голос предает ее, дыхание стало сиплым; она сжимает меня сильнее: языком тела умоляет сказать, что я преувеличил, что выдумывал всякую чепуху, что это вранье и этого не случится с Тизаррой.

Но я не преувеличивал и это правда.

- Они могут не узнать. Она была с оружием. Если сражалась мечом и щитом - если не пользовалась магией - могли решить, что она прикрывала спину Рабебела.

Все, что я смог выжать.

Мокрое сопение. - Я была... я не... - Слышу, как она сглатывает. - Я не тебя искала.

Голос становится сильнее. Тихим, спокойным, но суровым. - Я искала ее. Ты попался случайно.

- Все хорошо, Марада. Я знаю. Все хорошо.

- Мы с ней... она моя партнерша, Кейн. Тебе не понять. Тебе не нужна... тебе никто не нужен...

Да, так я и сам себе твержу.

- Мы были вместе... всегда. Даже в школе. Марада и Тизарра. Мы команда. Половинки великого героя. Там мы представляли. Мы были вроде, ты знаешь, Фафхрд и Серый Мышелов женского рода.

Она не выдает ничего - я уже сам догадался. Но все же нужно быть осторожнее. - Марада...

- Драть их всех, - говорит она резко, непривычная к ругани: жалящая искренность человека, не любящего непристойности. - Драть всех и вся. Какое теперь дело? Если будет проблема, они это вырежут.

- Ага. Думаю, эти могут. - Закрываю глаза во тьме и открываю снова. - Кто еще? Ты знаешь?

- Не уверена. Тизарра и я... мы часто обсуждали это ночами. Пытаясь понять. Кесс, может быть. Думаю, и Стелтон... был. Думаю. Может быть.

Вау.

Зубчатый нож вгрызается в ребра: всякий, кто просмотрит последний кубик Стелтона, сможет видеть тот падающий молот. Сможет ощутить удар. Если бы мне не было суждено помереть тут - я тоже мог бы ощутить.

Вау.

- И ты, разумеется. Увидев тебя в услужении у Рабебела, мы поняли, что не одни.

- Почему "я, разумеется"?

- Потому что мы узнали тебя. По, гм, знаешь... по школе.

Святая срань. - Реально?

- О да. Мы всё знаем о тебе. Поступили, когда ты еще не окончил. Мы были... думаю, ты назвал бы нас фанатками. Твоими первыми фанатками.

Ха. Первыми и единственными.

- Я не... - Почему мне хочется извиняться? - Не помню вас.

- Пара девиц с первого курса? Зачем мы тебе? Ты был звездой кампуса - ты и твой дружок. Знаешь, эльф...

Да уж. Кодировка не позволит нам назвать его имя, но этого и не нужно. И, знаете, мысли о школе наполнили меня теплыми чувствами. Даже боль в животе чуть отступила. Я ненавижу это место, но люблю его вспоминать.

Разговор о там и тогда куда приятнее, чем дерьмовое здесь и сейчас.

- Мы всегда... мы типа думали, ты умер или еще что.

- Еще что?

Я ощущаю, как шевельнулись груди - это она пожимает плечами. - Все считали тебя большой звездой. То есть прошло, сколько? Шесть лет, семь? Мы думали, что ты станешь знаменитым.

- Ага, ну, жизнь не всегда идет по плану. Наверное, вы сами заметили.

Она вздыхает, неслышно, но я чувствую. - И... и твой друг. Он был таким одаренным. Лучшим в школе. Что случилось с ним?

Я пожимаю плечами. - Никто не знает. Скорее всего мертв. Не вернулся из... - Не могу произнести слово. - Так и не вернулся с, гмм, знаешь... с тренировки. Понимаешь?

- Быть лучшим... в этом не так уж много толка. Верно?

- Да, если лучший не означает "самый везучий". - Сказано легко, но холодное лезвие шевелится в кишках, напоминая, как я скучаю. Не то что это важно... сейчас. Если вы уважаете религию, уже подумали, что вскоре мы встретимся.

- Тизарра... - Голос замирает. Капля падает мне на грудь.

- Тизарра так по нему сохла...

Еще капля. Сопротивляюсь желанию слизнуть ее.

- Часто писала для него. Стихи. Что-то о нем в дневнике.

- Да? - Никогда не выносил сентиментальной чепухи. - Она была бы разочарована. Он квир.

- Он... Точно? Он был?..

- Очень вероятно. Мы никогда о таком не говорили. Но я вполне уверен. Она могла бы сойтись с ним, если бы отрастила член.

- Кейн, ты... - Ощущаю, как она шевелится во мраке. Качает головой? - Почему ты должен быть таким... такой ослиной задницей все время?

О, ради всего дрянного. Начинается. - Сам поражен.

- Ты такой... враждебный. Такой злой. С тобой всегда так?

- Иногда я еще хуже.

- Я именно об этом. Ты сказал будто в шутку, но это не шутка. Не совсем. Ты всегда готов ляпнуть что-то грязное. Даже насчет самого себя.

- Эй, мне пришла идея. Хорошо провести время, истекая кровью у тебя на лоне, пока ты перечисляешь дефекты моего характера.

- Гмм. Если подумать, я... думала...

- О чем? Думала о чем? - Это прозвучало резко, куда холоднее, чем я хотел сказать. Потому что мне реально захотелось узнать.

На и Тизарра... Тизарра, втюрившаяся в моего друга... Ну, как сама Марада? Мечтала ли, влюблялась ли?

От яиц до мозгов, весь я горю надеждой, что у нее тяга к плохим мальчикам...

Потому что телу все равно, где мы. Телу все равно, что я изранен. Что я страдаю от боли. Телу не интересно ничего, кроме гладкой теплоты ее кожи. Нежных округлых арок груди над моей рукой.

Потому что сейчас я могу думать лишь об одном сминающем рассудок поцелуе.

Но все, что она уделяет мне - печальный вздох; поднимает меня в объятиях, и я скрючиваюсь словно дитя. - Теперь готов?

Ахх, дерьмо. - Ага. Надеюсь, да.

Без видимых усилий она встает на пол.

- Исцеление Хрила есть сила Любви. - В голос вернулся размах Айвенго: сейчас она снова Рыцарь. - Это Его Любовь к раненым на службе Отваге, любовь латает плоть и кости. Но, поскольку я стала Его каналом, Его Любовь может пройти лишь по пути моей любви.

Неужели? Дыхание учащается, и не от боли. - Марада...

- Заткнись. - Настоящий ее голос, словно щелчок бича. Вздох, и снова надо мною Рыцарь. - Ты должен молчать, Кейн. Должен. Моему сердцу будет... нелегко найти любовь к тебе. Очень нелегко. И когда ты разеваешь...

Еще вздох, короткий и горький. - Когда ты говоришь, это невозможно.

>>ускоренная перемотка>>

Годы пролетают термитной вспышкой.

Засунуть пальцы в дырки на моих бедрах ей мало; когда вся кисть входит в рану на животе, контроль ломается.

Это так неправильно - ее пальцы шевелятся, тянут, и я могу их чувствовать и я отрицаю, я отвергаю, я не желаю чувствовать, но есть в этом какая-то жестокая интимность, разделение тайны глубокой совершенно противоестественной и в горло подкатывает рвота и я содрогаюсь и скулю...

Она ищет внутри, пробиваясь через рваные внутренности, сжимает дыру, пробитую боевым когтем того мерзавца в важном органе, иди он в пекло - печень, желудок, толстая кишка, не знаю, и больно так, что мне не вспомнить, в чем разница - а когда ее внимание сосредотачивается на Любви Хрила, белый фосфор воспламеняется внутри, спазмы охватывают руки-ноги и бьют меня головой о пол.

Слабое жемчужное сияние, будто феи-светлячки, ползет по ее коже, и когда вопль рвется из кишок в макушку, она подносит мерцающую руку к губам.

- Закуси, - говорит она отстраненно. Клинически. - Давай.

Беру солено-сладкую кожу в рот и впиваюсь в запястье и ощущаю пыль и песок и пот и заглушаю стоны плотью, ведь каждый укол боли и ломота, занявшие бы целые недели в жалком процессе лечения, ныне спрессованы в пять ошеломительных минут сверхчеловеческой агонии.

Когда срощенные внутренности наконец выталкивают руку, она кладет ладонь на бок; мерцание уходит с кожи и мы падаем в абсолютный мрак, утомленно вздыхая во взаимных объятиях. - З... знаешь. - Я заикаюсь. - Как бы... хорошо ни работало... но это дерьмо никогда не станет популярным.

- И не должно. - Голос слаб, но ее дыхание уже успокоилось: она куда в лучшей форме, чем я. - Исцеление Хрила - для героев. Его Любовь не чувствует твоей боли, но требует, чтобы ты принял ее. Даже полюбил боль: вот признак отваги.

- Ага... точно. Но... не думаю, что боль полюбила меня...

Молча клянусь, что если пройду через всё, взаправду брошу курить. Реально брошу.

Мы лежим так в молчании. Темнота стала утешением.

Вспоминаю слова отца, сказанные в один из дурных дней - кажется, тогда он высек меня ремнем, не уверен; побои слились в памяти - но помню, как скорчился на кровати, истекая кровью, дрожа от боли и стыда, и помню, как он говорил тем густым, капающим голосом лунатика: "Только подумай, как тебе будет хорошо, когда боль окончится".

Тогда я решил, что это шутка - одна из грубых попыток быть добрым, когда любовь к сыну пыталась пробить стену безумия - но, знаете ли, вот сейчас я чувствую, что он знал нечто, мне неведомое. До сего дня. Ведь едва раны перестали болеть, мне стало очень славно.

Более чем славно.

Ведь я так и лежу голый с Марадой, и кожа ее невообразимо нежна над стальными пружинами мышц, и вкус ее остался на губах, и я уже не вымотан.

Я ощутил это, ощутил во время Исцеления. Словно дуга молнии прошла из ее рук в мое сердце. Она как-то нашла способ полюбить меня.

О боже. Святая вонь, дерьмо на палочке. Это ненадолго. Лучше откатиться. Если случайно она коснется члена, думаю, воспользуется ножом.

Она содрогается. А ведь тут не холодно.

Дрожь становится тише, она чуть покачивается, дыхание стало тихими всхлипами. От такого член слабеет быстрее, чем от ярких воспоминаний о дедушке.

Слышал, будто иные возбуждаются, видя женщину в слезах. Каждому свое, верно, но думаю, они малость больные. Когда Марада плачет как девочка... это столь же чужеродное чувство, как ее рука внутри живота.

- Эй, эй... Марада, ладно... - Я разворачиваюсь - оставив на шершавом полу кусочек кожи с задницы, но ладно - и обнимаю за плечи. Она прижимает лицо к шее, слезы льются по моей груди. Я держу ее, глажу длинный пыльный каскад невидимых волос, бормоча ту же чушь, что выдал Стелтону.

Срабатывает и на этот раз.

- Просто я... - бормочет она мне в горло, когда дрожь уходит, - просто я думала... надеялась... мечтала... что они вдруг решал пожалеть и... и вытащат нас домой.

Знаю, о ком она говорит: о боссах. Наших работодателях. - Они так не сделают. Не для нас. И вообще.

- Но они же... иногда так делают. Экстренный перенос. Ты же знаешь. Все слышали...

- Лишь ради звезд. Больших звезд. Больше, чем суждено стать одному из нас.

- Ты не знаешь. Они могут... они решили бы...

- Марада... - Я обнимаю ее крепче. Даже сквозь пыль и пот, аромат ее волос...

Лучше не думать, дерьмо, иначе я стану одним из тех больных придурков, над которыми потешался минуту назад. - Марада, слушай. Я еще не говорил - никому - потому что, знаешь, не был уверен, кто из вас на деле... кто из нас с одной работы. Те парни - парни, за которыми гнались Черные Ножи. Те, что вывели их сюда. Как думаешь, что с ними случилось?

- Ну, не знаю. Вообще не думала. Решила, что Черные Ножи их поймали.

- Нет. Их вытянули. Перенесли домой.

Она замирает в объятиях. - Вытянули? Они были...

- Да. Да, вроде нас. Такие же. Типа.

- Но... ты не видишь? Не понимаешь? О том я и...

- Нет. Там была не экстренная эвакуация. Уверен, это по плану.

- План..? - Она беззвучно вздыхает. Да и мне нелегко.

- Уверен, что они были наживкой, ведущей к нам. Вели Черных Ножей сюда. Намеренно. По приказу боссов. Потому что здесь мы.

- Это же... невозможно. Они так не поступают... они не стали бы...

- Уверена? Подумай, нас тут трое или четверо. Или еще больше. Никаких шишек. Мы не видели друг друга и даже не слышали друг о друге. Обучить и перенести нас стоило хренову кучу денег. Как могут они - боссы, спонсоры, кто угодно - как им вернуть инвестиции, если никто из нас не сумел завоевать собственную аудиторию?

- Ты говоришь... ты думаешь...

- Чертовски уверен.

- О великий Хрил... о мой яростный отважный Бог!

- Ага. Это Приключение - наше Приключение... - Я трясу головой, бессильный смягчить слова.

Хоть немного.

Так скажу прямо. - Подстава.

- Ты не можешь... откуда тебе знать...

- Знать? Я чую. Как и ты. - Почему-то мне становится смешно, типа "яйца-смерзлись-ха-ха-ха". Но смех выходит тусклым, как наше будущее.

- Там, дома, найдется немало людей, готовых платить за любование пытками до смерти. Вот кем мы будем. Все мы. Жертвами в садистском шоу.

Теперь я понимаю Стелтона. Реально. Понимаю, что значит "уйти не как слабак".

- Тогда... - Она чуть отодвигается; невероятно сильные руки еще сжимают мне плечо и грудь. Судя по звучанию голоса, я понимаю, что она отвернулась. - Тогда мы не должны дать им удовлетворения. Нужно просто... умереть. Здесь. Как Рабебел. Прямо здесь, в этой комнате. Во мраке. Мое оружие на полу; рядом твои ножи и остатки одежды. Ты профессиональный убийца. Знаю. Если бы я попросила, Кейн - если бы я попросила, смог бы...

- Нет.

- Кейн...

- Нет.

Чувствую, как ладони ее рук снова начинают дрожать. - Должна ли я... умолять...

- Ни шанса. Не тебя. Никого.

И Боже, пусть она не спросит, как меня убедить. Боюсь, я придумаю.

Так что, упреждая худшее, я обнимаю ее крепче. Это не объятия "хватит-плакать-мой-цыпленочек". Это объятия "услышь-как-стучит-мое-сердце".

Груди мягко расплываются по мне, я прижимаюсь щекой к ее щеке и шепчу: - Есть идея получше.

- Кейн... не думаю...

- Помнишь, что я сказал в начале? - Поворачиваюсь так, чтобы она ощутила движение губ по коже. - У меня всегда есть идея получше.

- Но...

- Нет. Слушай. Если мы умрем здесь, в комнате - дерьмо, мы лишь докажем их правоту. Не поняла еще? Зачем же давать этим сосунам подтверждение их сраных мнений?

Сейчас ее руки обвивают меня с силой игривой анаконды. След потрясения в голосе. - Погоди... понимаю. То есть... этого ты и хотел. Всю ночь. Едва заметил их в пустоши. Твоя безумная смелость. Уверенность лунатика, такой вид... "порву всех". Твои речи. Как ты вышел один против Черных...

- Чертовски верно. Лучшая месть, что нам доступна. Схватываешь? Единственная. Говорят, будто лучшая месть - жить долго и счастливо. Умереть счастливо - месть не хуже.

Я касаюсь губами шеи возле уха и шепчу: - Мы заставим их пожалеть, что бросили нас. Заставим оплакивать деньги, которые они могли бы выжать из нас...

Скольжу губами вниз по длинному гладком горлу, и она поднимает подбородок, давая мне вкусить кожу над ключицей. - А для этого мы должны сражаться. Сражаться упорно. Как угодно. Даже когда Черные Ножи нас возьмут. Даже когда станут пытать. Нельзя уходить. Вот наша месть: заставим этих крохоборов, этих говнолизов оплакивать звезд, которыми мы стали бы.

- Да. - Ее руки сжимают меня еще крепче; лучше бы отпустила, а то я откинусь. - Да... вижу...

Теперь она становится милой и отстраняется, ладонь касается моей груди, одни мышцы и кости. - Кейн... ты правда сказал "мы"?

Крошечный шепоток, юный и потерянный, но еще верящий, что его найдут. - Ты правда думаешь... Ну, мы знали насчет тебя. Все считали, что ты будешь звездой. Но ты правда...

Шепот затихает, но я понимаю, о чем она. - Да. Абсолютно. Никаких сомнений.

- Реально?

Вздох надежды в голосе столь слаб, что разрывает мне сердце.

- Не лги мне, Кейн. Не теперь. Ты реально думаешь, я могу стать... стать звездой? Что мы смогли бы? Тизарра и я?

- Марада... - Если бы она понимала, как много таится в моих словах. - Ты уже звезда.

Рука вновь дрожит, и мое сердце с ней в такт. Лучше не останавливаться. Думаю, что не хочу снова начать сначала, с распоротого брюха. - Не скажу насчет Тизарры. Она, она... нервозная, понимаешь? Умная-разумная. Но ты - с первого раза я знал. Не знал, что ты в бизнесе, но я умею отличить настоящее. Ты уже звезда поярче, чем мне суждено стать.

- Реально? - Голос осекается. - Ты веришь?

Здесь, в безопасной темноте, слова лезут легко. - Точно. Кто я? Трущобный головорез с дерьмовыми привычками. Ты же... великолепна. До усрачки настоящая. Рыцарь в Сияющей Броне. Входишь в комнату, и люди забывают, о чем болтали. Ты сама естественность. Доверие и сила. Грация в движении. Ты заставляешь людей падать на колени и мечтать о твоем внимании.

Я беру ее руку с груди и прижимаю к лицу. Даже вслепую она ощутит мою убежденность. - Ты героиня. Настоящая. Лучшего сорта. Прямая. Благородная. Верная. Защищай-слабых, и сила-твоя-удесятерится-ибо-сердце-чисто, и всё, что заставляет людей любить героев. Заставляет людей мечтать, что однажды они тоже станут героями. Лучшее в нас, понимаешь? Ланселот и Артур и Парсифаль в одной. И вершина всего... - я хихикаю так, знаете ли - "давай-посмеемся-вместе", - ты успела навалить гору мертвых мерзавцев.

- Кейн, это.... Если бы я реально могла стать такой...

- Уже.

- Но я не чувствую себя... такой внутри. Я не... нет, это игра, Кейн. Не видишь? Это представление, всего-то.

- И что? - пожимаю я плечами. - Почему бы нет? Таковы уж мы.

Неужели ей никогда не приходило в голову? - Что мы такое? Мы то, в чем мы убеждаем людей. Это наше дело. Наша работа. Что я сказал - всё, что я сказал - это то, что я о тебе думаю. А думаю потому, что ты правда, правда хороша. Не говоря уже о...

Давай, трусливый мешок дерьма. Скажи.

Скажи.

- ...о том, что ты без сомнений, самая восхитительно красивая женщина, с которой я имел честь встретиться.

Ну, выдавил. И это даже не прозвучало идиотски. Надеюсь.

- Ты точно так думаешь? - Рука у лица оживает, теплая, скользит по шее. Вторая рука ищет ключицу, потом медленно идет по груди, к мышцам над ребрами. Чуть медлит у свежего шрама. И движется южнее.

Догадываюсь, что иногда способен сказать что-то правильное.

- Правда думаешь, что я красива?

И ее губы так близки к моим, что дыхание греет бороду. Пальцы отыскали лобковые волосы и стояк возвращается, с силой урагана, и не думаю, что уже способен говорить.

Рука смыкается вокруг, словно это рукоять булавы.

- Теперь поняла. Наконец поняла. Ты пытаешься спасти меня.

Все, что могу - невнятно промычать: - Марада... Марада, не ... я не...

- Звезды. Вот ответ. Мы можем быть звездами - можем заставить их поверить. Поверить, что станем прибыльными. Станем великими. Тогда нас вытащат домой. Нужно лишь убедить их.

Да никогда. Не с нами. Нужно ей сказать.

Нужно.

Но я просто нахожу ее губы и позволяю языку заползти мне в рот, словно своевременному кляпу. Она содрогается и заводит мою руку внутрь себя, в скользкое между ног.

А может, ложная надежда для нее единственная надежда. Может, ей не нужно верить. Один из любимых писателей папца говорил: "Нужно дарить друг другу иллюзии, чтобы можно было жить".

Или самим себе. Дарить.

- ... ты не такой, Кейн, как притворяешься. Я знаю. Чую. - Она ложится на твердый камень и тянет меня сверху, стальная пружина члена против железных-под-бархатом бедер. - Внутри тебя герой. Звезда. Мы можем жить, Кейн.

А я дрожу слишком сильно, чтобы ответить, и она шарит и затягивает меня внутрь себя, и дрожь становится ритмом. Охватывает мои бедра ногами и тихонько кричит, крошечное "упп", и поднимает над полом алчным движением таза...

- Мы будем жить, Кейн. Вот наш обет. Жить. Стать звездами, ведь мы поняли, что можем.

- Да, - говорю я. - Да.

Что еще я могу сказать? Что еще мне следует сказать?

- И если они возьмут меня домой... если возьмут...

Голос набирает мощь в такт движениям бедер.

- Я не оставлю тебя здесь. В их руках. Клянусь, клянусь, клянусь всем. Я приду за тобой.

- Знаю... - Беззвучно. задыхаясь. - Я ззз... ннн...

- А ты придешь за мной.

- Да.

- Скажи, что...

- Да.

- Скажи еще ...

- Да, Марада, да. Да, я приду за тобой...

- Придешь. Ты придешь за мной, Кейн - ты - ты...

Она судорожно сводит ноги, угрожая сокрушить спинной хребет в порошок, и мне все равно. Все равно и сейчас и вечно, всегда будет все равно, ибо есть лишь плоть ее и моя и широкая волна, нами поднятая, она вздымает гребень в бесконечной белой вспышке, растворив и боль и сожаления и гнев и все, что плохого есть и будет в мире.

И...

>>ускоренная перемотка>>

Мы лежим в объятиях, трепеща и тяжело дыша.

Через некое время я отрываюсь, а она тихо стонет, затухая, и прижимает снова, и я отвечаю с удвоенной силой.

Похоже, мы тоже уйдем с салютом.

Да уж. Снова не смешно.

Я дарю последний поцелуй, последнее долгое свидание тайной плоти, пробую сказать губами и руками то, чего не смогу сказать вслух. Что это не было ошибкой. Что это не гормоны, не крайность. Что мы не просто перепихнулись.

Ну, я и сам не думаю, что это было "просто".

И еще через время мы встаем и ищем одежду.

До странности стыдливые.

Мне нужно бы что-то сказать.

Я сказал бы... - Марада... Марада, я...

- Не надо.

- Но.

- Только не надо.

И я не говорю.

Вот такое долгое темное молчание.

Рука сама находит нож. Слышу тяжелый скрип железа по камню, это она нашла моргенштерн.

Я стою в темноте. - Наверное, уже светает.

Тихий шелест одежды, и она оказывается рядом. - Да.

- Ты готова к такому?

- Да, Кейн. Наконец-то да. - Голос ее стал громким. Уверенным и внушающим уверенность. - Готова.

- Так идем.

Плечо к плечу, мы выходим из слепой тьмы на розово-стальной рассвет.

Они ждут нас снаружи.

Страдросшь.

Вотмойотте.

Вот.

Мой.

Ответ.

Хуже некуда.

Данедост.

Да.

Не.

Достаточно.

Должоткрыглза.

Должен.

Хррр...

Хрень.

Святая.

Хрень.

Хррр...

Вздох. Всё за вздох.

Воздух это всё но...

Так.

Устал.

Но.

Не нужно дышать для разговора с тобой.

Технологии - адски чудесная штука.

Я просто...

Нужно.

Больше боли.

Ночь.

Должна быть ночь. Нет солнца на коже.

Я могу открыть. Глаза. Могу и открою. Скоро.

Так и будет.

Дыши... дыши.

Матьмоютак.

Ветер... еще дует. Дым костров... запах гнилой крови и сочного мяса, мягкого и голубоватого... похоронные настилы к западу от стоянки... кладут мертвых кучей для жуков и ворон...

Просто.

Дыши.

Выдох.

Не проблема.

Вдох.

Выдох.

Нужны все... хрр... хрррр... условия...

И не могу...

Вот, вот. Так. Я смогу.

Дисциплина Контроля.

Могу.

Могу.

Могу сделать.

Могу.

Окей.

Именно о том.

Сын старомодного бога там, дома, умирал целый день. Не уверен, сколько выпадет мне. Кажется, я в чуть лучшей форме. Или это потому, что я страдаю за собственные грехи...

Или...

Кряхтение, чуждые слова, скрип веревок и намасленного дерева и да, и да, это я, а это они. Да.

Да.

Моя дыба склоняется, крутясь медленно, как звезды, что обязаны быть наверху, клонится назад, словно шезлонг, пока не ложится и перетруженная диафрагма спазматически расправляется с хрипами и сипами, качая воздух в легкие: вот настоящая причина, что я перетерпел того сына того старомодного бога.

Потому что они не хотят, чтобы я умер. Еще нет.

Кислород изгоняет тени из рассудка.

Я открываю глаза.

Мои руки - это мои руки, наверху на посеревших планках Y-образного креста. Похоже, судорога, пальцы скрючились когтями. Чья-то боль. Вижу судорогу, но не ощущаю. Рук и ног нет: куски дерева. Обломки камней. Может, наконец-то перегорел центр боли.

Может, ржавые штыри в запястьях и лодыжках перебили нервы.

Кровь на штырях темная в оранжевом свете походных костров. Набирается розоватости, когда скапливается и течет по коркам, по руслам на предплечьях.

Я не вишу на штырях. Крест сделан для грилла, руки примотаны. Не заслужил изделия по мерке. Штыри лишь не дают рукам выскользнуть из веревок.

Крест иногда опускается, снимая напряжение с рук и голеней, куда тоже вбиты штыри. Сейчас я пытаюсь поднять голову. Посмотреть на палачей. На тощезадых так называемых колдуний.

Сучек.

Нужно было догадаться, что это будут самки. Надо было знать. Как будто не сливался с Барандом. Нужно было знать.

Отец рассказывал историю - о конниках из далеких восточных степей? Или о номадах, не помню ни имени их, ни пустыни - которые приняли на веру, что мужчина годится лишь для войны; что мучения слабых делают мужчину негодным. Так что, когда они хватали человека особо презренного, и лишь бесконечные страдания могли ответить на зов пролитой крови...

Они отдавали его женщинам.

Самки пляшут вокруг в блестящих черных перьях, раскрашенные кровью, сосцы раздуты, и щиплют меня, и тянут за волосы, когтями царапают яйца и дразнят увядшую плоть всеми оскорблениями, какие знают. А когда устают, предлагают мне плевки и мочу в деревянной чаше, и жажда моя далеко превосходит отвращение.

В том и проблема. Страдание - роскошь. Мне не так больно. Недостаточно больно.

Еще нет.

Далеко внизу обширное поле костров заливает равнину озерцами цвета заката. Там Черные Ножи занимаются обычными делами Черных Ножей: готовят и моются и едят и пьют, шутят и пляшут, лежат и поют и борются и трахаются и делают все то, чем огриллоны заняты, когда ничего не происходит.

Мало кто бросает взгляд в нашу сторону.

Мудаки.

Прежде они не были для меня реальными. Даже те, с которыми я сходился грудь к груди. Они были абстрактными. Безличными. Природным бедствием. Потопом, пожаром, лавиной. Тем, с чем нужно разбираться.

Сейчас иное дело.

Сейчас я вижу их. Чую.

Знаю.

И если мне будет не слишком больно...

В том и проблема. Страдание - роскошь.

Это вам не Баранд. Совсем иной мир. Его и парней взяли далеко за пустошью; их жестоко использовали на месте. Там была горстка, далеко забежавшие налетчики. А тут совсем иной мир.

Что-то вроде затраханного альтинга.

И больше.

Мы не нужны им для вечеринки. Нас захватили про запас. Вопли и стоны, самую приятную музыку для ужина, издают другие огриллоны. Преступники. Трусы. Пленные из других родов. Да всякая хрень.

Но суть - острый конец кола в жопе... В том, что они пришли не ради нас. Они пришли сюда.

Вот. Не ради нас. С самого начала. Они шли сюда.

Вот дерьмо.

Дерьмо.

Мы точно могли бы убежать.

Ахх, вот оно. Начинаю мучиться.

Хорошо. Хорошо. Мне нужны муки. Потому что кое-что начало проясняться.

Потому что этот альтинг больше, чем альтинг - крещение-конфирмация-бар-и-бат-мицва-ритуал-траханого-перехода. Чаша-арена у стены, где мы размещали лошадей... видите, как она забита?

Это щенки. Видите? Их детишки. Дети Черных Ножей. Сотни. Своего рода ясли: все вместе, от потеющих кровью младенцев до подростков-самцов. Отделены стеной от лагеря.

Детская тюрьма. Вроде того.

А на линии крестов подо мной висят огриллоны... черт, опять молодые самки - вроде тех, что следят за детьми - бредут толпой за жирной стервой в короне взлохмаченных вороньих перьев, за той, что имеет вид, будто правит всей треклятой планетой. Выражают покорность, кланяются как бабуины на жаре, а Драная Корона подходит к распятым пленникам, по одному, и засовывает когтистый большой палец в зады...

Ага. Вот вам, любители науки: у огриллонов-самцов простата на том же месте, что у людей.

Выдоив очередного самца, она поднимает пригоршню к лику ночи и что-то воет на местном вар-вар, а потом выливает в руки следующей сучки: вот главный пункт процесса ритуальной экзогамии путем искусственного осеменения, вот лезвие меча - то ли ужасаться, то ли восхищаться.

Мне ли восхищаться? Я смотрю, хотя умираю на гребаном кресте.

Самое смешное, что вы, похоже, ничего не видите. Хотя глаза открыты.

Останься я в Боевой Магии, мог бы показать: меня учили превращать визуализацию в видение, воображение в галлюцинацию. Но если бы я остался в Боевой Магии, не понял бы смысла.

Вот эта штука здесь. Я знаю, что она значит. Моя грань. Разница между мной и Барандом.

Монастырское обучение.

Вот чего вы не увидите моими глазами:

Драная Корона вздымает кулаки с гоблиновой спермой и заводит волосатым голосом молитву-призыв, и вокруг ее руки - вокруг головы, гривы вороньих перьев, вокруг ряда сосцов, болтающихся пальцами без костей, вокруг пышных задних щек - собирается значимость, реальность, живая и ясная как мечта интенсивность, и она заставляет всё в вопящей кровавой ночи выцветать, словно оно уже не здесь.

Повторяю: всё.

Распятых огриллонов. Молодых самок. Стоянку Черных Ножей и череду скованных, ожидающих своей очереди жертв. Даже Кесса, который еще дергается и бьется на мясницких крюках, пока муравьи и мухи жрут выпотрошенные кишки в грязи, между обрубков ног...

Даже меня. Даже новую боль, мною найденную.

Мы сейчас не в счет.

Сейчас мы лишь детали. Мы не важны. Всё, что важно - кулак спермы, из которой вырастет супергерой Черных Ножей. Сильный. Быстрый. Физически безупречный. Полностью лишенный страха. Идеальный воин.

Откуда я знаю? Знаю так, как вы знаете что-то во сне. Просто знаю. Вот реальность, что превращает нас в сон. Вот за что Драная Корона платит нашей болью.

В точности как сон. Ибо это и есть сон. Но не мой сон.

Вот почему я должен страдать. Нужно привлечь внимание сновидца.

И я могу. Вот побудительный пинок. Вот стимул. Вот отчего я смеялся бы, если бы мог. Вот почему страдание - роскошь.

Потому что их демон не Связан. По крайней мере, ими.

Вот, словно в ответ на мольбу, они тащат еще двоих.

Это Марада и Тизарра.

Покрытые потеками и пятнами крови и грязи. Во ртах толстые узлы-кляпы. Губы Тизарры разбиты, глаза чуть не вываливаются из синяков. Золотистая кожа Марады безупречна под коркой крови и слизи, ибо Хрил еще любит ее. Похоже, она билась с ними даже здесь, очнувшись на стоянке: ее сковали цепями, годными для дракона, тогда как Тизарра стянута простой веревкой, хотя ужасно туго; руки раздулись так же, как веки, и готовы почернеть.

Сучки пинают их по ногам, заставляя упасть на камни предо мной.

Я соображаю, в чем дело. Почему меня поместили сюда. Почему заставили делать то, что я делаю. Я уже рассказал? Рассказал шевелением гортани или только в уме? Не помню.

Потому что я оказался смелым на манер буйного огрилллона. Потому что вышел один против всех. Потому что даже сейчас они не могут заставить меня молить о смерти.

Возможно, они таким образом оказывают мне честь.

И я буду последним. Увижу остальных. Их бесконечную боль. Их невообразимо уродливую смерть. Я мог бы закрыть глаза, но не стану.

Не буду.

Быть свидетелем - вот единственное доступное мне наказание.

Вот чем я плачу за звездную роль в Представлении Кейна.

И пришло время выбирать.

Последний изыск, который с клиническим холодком оценивает малая часть моего ума: сучки вытаскивают кляпы. Итак, мне придется выслушать мольбы.

И, поскольку это они, Марада и Тизарра, обе героини столь великие, что мне не вообразить... каждая молит выбрать ее и пощадить подругу.

Дать партнерше пожить еще день. Еще час.

Мольбы становятся криками - они пытаются заглушить друг дружку. Крики становятся отчаянными стонами и, наконец, бессловесным плачем сирен.

А я буду выбирать.

Чем сейчас и занят.

Я пошлю одну на новый уровень Ада, и стоны избранной, и проклятия пощаженной ливнем хлынут на мою голову.

Будь благодарным. Не этого ли ты жаждал?

Не об этом ли просил? Поглощенный тьмой. Ослепший ко всему, утративший память о дневном свете.

Весь путь вниз.

И...

Я благодарен. Этого я хотел. Об этом молил. Не знал, что такая боль вообще возможна.

За что благодарю Тебя.

Сделаем из страдания святыню: завет между нами.

Сделай одно, и агония превысит твое воображение. Исполни одно мое малое желание, и я обещаю тебе вселенную боли.

Просто сними с креста.

И всё. Спусти меня туда. Чтобы я смог язвить их.

Спусти меня вниз, и я буду Твоим навеки. Мы устроим Представление Кейна. Вместе.

Вселенная боли. Вечная. Навеки и аминь.

Только сними меня отсюда.

Влага

холодная влага жжет губы язык горло

вода чтоб меня это вода

хаааах

черт как болит

черт больно дышать

дыши

булавочная головка звезды в бездне ярко еще ярче и становится алой и ветер шелестит ревом и звезды вопиют ко мне и зевают во всю вселенную -

И я очнулся. И это не было сном.

Я все еще на кресте.

Это Драная Корона. Холодные желтые глаза в обрамлении блестящих перьев отсвечивают черно-красным огнем костров. Смотрю на нее и в груди горит кузнечный горн, мечтаю трахнуть ее кулаком прямо в эти глазницы, вогнать в каждую...

Она подносит черпак к губам, я набираю ледяной чистой воды - мать моя, это вода, она самая - но я плюю водой в ее лицо.

Пытаюсь.

Вода стекает по шее и груди, кое-что даже попало в горло и знаете, если она поднесет еще, я просто выпью; но губы цвета сырой печени ползут над клыками, и она что-то говорит мне, машет черпаком в сторону нижних ярусов, разливая воду, последнюю надежду небес, развалина стены украшена потеками, черными полосками в пыли и я охотно лизнул бы ее зад, чтобы найти влагу там...

Внизу, куда она указывает, самки занялись Преторнио.

Дерьмо, они даже не раздели его. Но нужно всего пару минут.

Дерьмо.

Лучше бы не видеть.

Там, где сучки его держат, стоит кол семи футов высотой, тупой и толстый, с мое запястье. Закреплен в железной опоре, чтобы не упал, когда он начнет биться. Хотелось бы не глядеть. У меня, знаете ли, предубеждение к анальным пенетрациям. В целом. А эта будет, знаете ли...

Особенно глубокой.

Реально, лучше бы мне уснуть.

Надеюсь, есть способ не примеривать происходящее на себя.

Самки срезают одежду, не трогая веревок, а он смотрит вверх, на меня - то есть как бы смотрит, в безумном смысле - с той же глупой улыбкой, как когда сам просил выбрать его. Для этого. С жуткой до дрожи коростой на лице, с залитыми кровью дырками на месте глаз.

Ну, ты сам просил, человече. Трахните меня, если я могу понять, зачем.

Под рясой он мягкий и белый. Тяжело смотреть. То есть, конечно, жрецы не должны быть атлетами, даже каннитаны, но вот дерьмо, у него отвислые мужские титьки... а когда самки срезают штаны, в промежности лишь клочок бурых волос. Ха. Давно ли Дал'Каннит выбирал себе, знаете, полных евнухов...

Ох.

Святая срань. Понял. Врубился. Это не мужские титьки.

Преторнио...

Цыпочка.

>>ускоренная перемотка>>

Когда мир проходит весь путь назад, по-прежнему тут пахнет кизячным дымом и старым мясом; бриз так же веет на лицо и грудь, не на руки и ноги, они онемели, как деревяшки и как штыри, которыми пронзены. Голос за ветром - тот же голос Преторнио, высокий и рваный, поющий на высоком старолипканском языке, и когда глаза находят ее, она так и нанизана на кол, словно форель на копье рыболова.

Но не извивается.

Я, я бы дергался всем, что у меня есть. Загоняя кол поглубже. Чтобы всё кончилось скорее.

Она же совершенно неподвижна. Должно быть, держится на чем-то от Дал'каннита.

Божья удача-незадача.

Луна ушла на запад. Главные самки возвращаются ко мне. Слышу голос Короны позади, ее подружка Вислосиська сидит на стене и жрет жареное мясо с крылышка гигантского цыпленка... только это рука кого-то, кого я знаю.

Знал.

Может, кого-то погибшего в бою. Стелтона. Рабебела. А может, кого-то погибшего потом. Выбранного мной. Это Кесс или Нолло.

Или Тизарра.

Вислосиська видит, как я смотрю, и кидает руку Носопырке, а та приветливо фыркает мне, будто львица - ноздри шире моего члена. Насмешливо, маняще подносит руку к моим зубам.

И я откусываю.

Почему нет? Лучше губки с уксусом. На вкус неплохо.

Гребни плоти, что у нее вместо бровей, подскакивают. Я жую, она хихикает и что-то говорит другим сучкам и они смеются, а когда снова смотрит на меня, закинув голову и хохоча, я понимаю, что в животе стало лучше. Делаю эксперимент: плююсь куском не-знаю-кого ей в глаз.

Чтоб тебя. Хотел в ноздрю.

Она бросается, но Драная Корона останавливает ее командным лаем. Вислосиська что-то бормочет, смеша сучек, и отвешивает шлепка обглоданной рукой, и они сцепляются, и Короне приходится разнимать их лично, и пока все пихаются, царапаются, воют и визжат...

Адово место вдруг озаряется светом.

Тени плотны, камни блестят, да какого хрена? Не заря. Еще нет. Заря в здешней пыли похожа на вермильон. А свет желт, как от лампы, исходит от...

Исходит от...

О мой горячий трах! Преторнио в огне.

Венец пламени на черепе овевает ночь, ослепительно-синий на голых костях, рассылает лучи подсолнечника, и по всей стоянке Черные Ножи оборачиваются и встают и смотрят, и мир затихает, кроме шепота ночного ветра и сердитого шипения пламени. Плоть выгорела на спине, позвоночник выплевывает колонну синего сияния, сливающуюся с венцом, яркую, как дуговая сварка. Яркую как звезда.

Дерьмо, она перегружена.

И она все еще поет...

Похоже, Дал'каннит наконец вошел в нее. Со своим до хренотени ветхим Заветом.

Сучки забыли обо мне. Забыли о себе. Стоят вдоль развалин стены, взирая в тухломозглом одурении на самодеятельное факельное шоу.

Корона пробуждается первой. Что-то ревет в сторону стоянки, где Черные Ножи прекратили есть, трахаться и веселиться и так далее, стоят и тупо глядят, скорчив кабаньи рыла. Корона рычит еще, и парочка самцов хватает ведра и спешит к Преторнио. Щекотка в кишках, похоже, будет предвестником смеха. Им придется несладко.

Самцы резко тормозят у основания живого фонарного столба и плещут воду. Сила взрывается, словно керосиновая бомба. Ударная волна превращает костры в фейерверки горящего навоза, рвет палатки, роняет огриллонов. От самцов остается то же, что оставалось от Селезня Даффи, которому сунули динамит в клюв.

А Преторнио поет.

Снова рев Драной Короны. Самцы ищут луки, четырехфутовые стрелы толщиной с большой палец взлетают в ночи и шмякаются в беззащитную плоть, и это похоже на вялые аплодисменты.

Каждая стрела загорается: новые факелы, питающиеся горячим жиром. И я наконец ухитряюсь рассмеяться.

Смех сотрясает меня. Корежит. Колючей проволокой Неверленда [12] вырывает через жопу куски диафрагмы. Мне все равно.

Смех всегда несет боль.

- Эй... - Дохлая ворона шумела бы сильнее. Если еще не протухла. - Эй. - Никто не оглядывается. - Тупые щелки...

Гаххр. В горле еще хуже, чем в брюхе.

Да срать на всё.

Я ищу складку губы между зубами и кусаю, и густой солено-металлический сироп скользит в глотку, и я не сразу понимаю, что могу утонуть в собственной крови.

- Эй, вы, тупые проклятые коровы...

Вислосиська оборачивается и смотрит рыбьим глазом. Я вдыхаю, набирая силу в легкие. - Скажи главной дерьмоежке, что у вас две минуты. Ну, три. Потом будет кончено.

Оделяющая меня от Драной Короны Носопырка рычит что-то варварское, Вислосиська огрызается, Носопырка поднимает кулак, которым впору глушить бизонов, но Корона снова с нами; рука сжалась и реальность втягивается в ее кулак и я понимаю, что если они снова серьезно сцепятся, она серьезно убьет их, прежде чем они снова станут серьезными.

Они тоже знают. Носопырка затыкается. Вислосиська бурчит, и Корона гавкает на нее. Носопырка отпрыгивает и что-то повторяет, все громче и громче.

Сейчас Драная Корона смотрит на меня. Гиперреальное свечение вокруг кулака тянется к моему лицу, и когда она что-то рычит, я понимаю. - Чего скулишь, крольчонок?

Я поднимаю голову, чтобы она видела блеск зубов. - Я знаю, что она делает. Могу рассказать вам. Самое время.

Она покачивает титьками, идя ко мне, задевает вороньим головным убором. - Нершранник паганнол. Пелшрагикк лагган?

"Зачем тебе говорить? Зачем мне слушать?"

- Потому что я хочу сойти с треклятого креста. - Несколько вздохов, и могу продолжать. - Потому что ты знаешь.

Еще шаг. Остальные сучки бездумно собираются за ее спиной. Желтые глаза никогда не моргают. - Паггалло неззиок. Буршраггик оюмиктрей, пагтаккунни. Юмик.

Короче, говори.

С запада доносится тихий скулеж нарастающей бури, готовой вымести гравий пустошей, но сквозь ее шум я еще слышу шипение и треск синего венца пламени и высокий, тонкий звук голоса Преторнио, еще поющей заклинания, еще взывающей к Богу, пока Его сила сжигает ее груди и пальцы, и щеки, и брови, и крик теряет слова и вонзается сам в себя, становясь обычным треском перегретых газов, и все завершается громом, словно наступил конец света.

Шоковый удар бича настигает нас, и стоянку, и вертикальный город, и пустоши. Костры, факелы и ураганные лампы, каждая чертова свечка вспыхивает огненным пожаром, царапая звездное небо...

И гаснет.

Тьма. Лишь ущербная монета луны, да искры летят ввысь.

И почти тишина, по ослепленные ночью Черные Ножи приходят в себя и проверяют, насколько всё худо.

Фигуры шевелятся в чернильной темноте у кресса: Драная Корона и ее сучки. Одна что-то мурлычет, и парапет отбрасывает мутно-зеленый свет, достаточный, чтобы они не путались в собственных ногах.

Там, на стоянке, от Преторнио остался курящийся уголек на конце факельного кола. Трехфутовая сигара.

Корону малость подпалило, но вскоре она опомнилась и уже раздает приказы, крича вниз, веля зажигать факелы, костры, лечить ожоги.

На западе буря переходит с шепота на стон.

А я так и вишу. И слежу.

Слежу за Драной Короной и Вислосиськой, и Носопыркой, и Вжопековыркой, и Грязношлепкой и прочими, как они озираются и ощупывают себя и хихикают и убеждают себя, что ничуть не испугались. Что глупой липканской сучке-на-палочке не хватило духа умереть как мужчина. Вижу, что они становятся еще наглее, ведь страх пришел, да прошел.

Драная Корона отдает команды, поводя рукой реальности, расхаживая по парапету, строя из себя киношного Наполеона-под-победным-стягом, и даже не глядит на меня.

Я лишь слежу. Не произнося ни слова.

Потому что, знаете, всё придумал наспех. Насчет Преторнио. Сказал, чтобы сойти с креста и впиться зубами в горло Короне. Вот так. Но не так просто.

Вот кое-что интересное насчет монастырского образования...

Оно говорит, что есть время для урока истории. Короткого.

Монастыри были основаны Джанто из Тирнелла в конце так называемой Деомахии - войны Богов. Когда боги собираются воевать, дело дрянь - Армагеддон-буги-вуги и Рагнарок-н-ролл. Дерьмо. Война не кончается, пока не умерли все. Вот что придумал брат Джанто Железной Руки, Джерет: он решил сделать войну столь же уродливой для богов, сколь для их несчастных поклонников. Что сделало Деомахию относительно короткой и кровавой. Кровавой для всех. Хотя Джерет не пережил войну, перед смертью он заслужил репутацию надирателя божественных задниц.

Его величают Богоубийцей.

Деомахия стала причиной, по коей наш Основатель Джанто Железная Рука провозгласил, что величайшей угрозой выживанию человечества в Доме станет наша несчастная тенденция умерщвлять людей за поклонение ложным богам, за территории и ради денег, да просто потому, что развлечения острее не найти. В-общем, "знай меру? Да какого хера!"

А также несчастная тенденция богов пользоваться нашей несчастной тенденцией, играясь силами просто потому, что они это могут.

Итак, Монастырям выпало следить за богами и богопоклонниками; служение Эзотерии предполагает, что нам нужно омыть руки кровью, когда некоторые религии начинают дичать.

Нам приходится знать богов. Всех. Их религии также - хотя они не всегда имеют с заветами богов сколь-нибудь тесную связь. Да ладно. Нам разрешено вступать в культы разных божеств и даже подниматься до священнических степеней. Так что Монастыри знают много эзотерического говна, простите за выражение, обо всех важных религиях. В том числе сектах и толках Дал'каннита, бога Войн.

Вот почему я даже сейчас смеюсь.

Говоря, что знаю замысел Преторнио, я соврал, но... знаете, это зверски смешная штука. Я также говорил правду. Дайте лишь вспомнить получше.

Похоже, умирание на кресте чуть повредило способность к концентрации.

А может, потому что я напрасно решил, что она молится Дал'канниту.

Они должны были умереть или быть уничтожены примерно двести лет назад. Вот причина. Трехв'Дхаллейг Зранапал, если могу верить памяти, вроде так это звучит. Безмолвная чистота. Вынужденные заложницы-жертвы Чи'ианнон ее сыну/мужу/господину Дал'канниту, так говорит сказание. В реальности они были Доморожденными Жаннами д'Арк, они стягивали титьки и привязывали фальшивые гульфики и становились пред миром как полноценные жрецы битв. Зачастую они были наиболее могущественными священниками-каннитами, пока их природа не бывала раскрыта. И пока хранили девственность.

Отдать девственность - отдать силу. Но отдать - одно дело. Изнасилование - другое.

Великая Мать пантеона Липке правит мертвыми и нерожденными - ведь это одно и тоже, видите? - и в архивах Монастырей есть запись, ужасная запись об инциденте в западных марках Пакули, лет триста тому назад, в Долине Мертвых, когда одна безмолвно-чистая воззвала к Чи'ианнон вместо Дал'каннита, умирая от жестокого осквернения. Хотите знать, почему долина зовется Долиной Мертвых?

Погодите...

Слышали?

Тот низко ревущий ураганный ветер, что летит с запада? Знаю, вы слышите. Вы пользуетесь моими ушами. Слышите, как ветры воют, становясь все буйнее? Вопрос в том, скоро ли буря привлечет внимание Драной Короны и ее сучек?

Скоро ли они заметят, что вокруг чувствуется лишь умеренный бриз? Да и тот с востока. А потом быстро ли хоть одна сообразит, что к западу от походного лагеря расположены...

Погребальные платформы.

Ветры, которые вы слышите моими ушами... спорим, вы уже догадались. Это не ветры. Это вой безмозглого неутолимого голода.

Голоса мертвых.

Да, с запада грядет буря, но не природная.

>>ускоренная перемотка>>

- ... ноги, пока их не воткнули в уши. Пользуйтесь шансом. - Нужен голос сирен гражданской обороны, чтобы перебить вопли и крики со стоянки, ставшей хоррор-шоу; но я совершенно уверен, что Корона уловит мои слова и их смысл.

Я смеюсь вниз, в ее желтые глаза. - Тут будет уютнее. - Мой наставник в дисциплине Приложения Легенд - брат Клемент из Гартан-Холда - помню, разглагольствовал о Долине Мертвых: "Вот как мелкие события преувеличиваются до баснословных размеров всего за несколько лет. Очевидно, что ни один индивид, сколь бы совершенно ни был он настроен, не сможет проводить силу, достаточную для..." Абамама-бабама-гагама. Дерьмо собачье. Помпезный старый хрен.

Вот бы он оказался в нашем лагере этой ночью.

Последние из главных ведьм заняли последний периметр обороны, толстая стена выкаченных глаз, раздутых ноздрей, сжатых зубов и решимости-стоять-до-конца, а вокруг воющий хаос стоянки и ограды, где они держали детишек и подростков. Последняя линия обороны из последних сил. Внизу Черные Ножи бросили стрелы и копья ради топоров и прочей тяжелой рубящей дряни, чтобы отчаянно отбиваться от воющих многолапых теней - одни зубы, когти и голод.

Думаю, самцы могут выиграть, у них отличные шансы сдержать и отогнать трупы. Хотя судить трудно.

Чертовский позор, что слишком многие были разрезаны надвое моим жезлом, у других хребты сокрушены палицей Марады, а поджилки порезаны копьями носильщиков Преторнио. Оставь мы трупы в лучшем состоянии, сцена вышла бы чертовски интереснее. Но, знаете ли...

Все не так плохо.

От подножия креста Корона показывает серые от старости бивни и посылает волну угрожающей сно-Реальности к моей голове.

- Думаешь, хуже некуда. Я покажу, что бывает еще хуже.

Я показываю зубы. Наверное, они тоже совсем серые. - Ага, ты флиртуешь.

Она рычит и сжимает шары Реальности...

- и дни умирания на дыбе креста прокручиваются в голове арлекиновой пляской, белое сияние полдня и черный лед полуночи, пока мертвые хладные деревяшки - еще как-то привинченные к плечам и тазу руки и ноги - начинают дергаться и шевелиться -

Чешите яйца, друзья. Мои ноги и руки...

Она вернула их.

Связки сухожилий колючей проволокой ползут над залитыми кислотой суставами. Мышечные волокна выпадают, словно волосы, из дыр от штырей -

- я снова ощущаю эти штыри -

- железо по голым костям скрипит цветами полуночных воплей, мои руки - лодыжки -

Гааа.

Гааааа!

Проклятый центр боли... снова и опять... лучше... не замечать, ха?

Хахаха -

Ух, ух

- спазмы и судороги и поток слез в крови с губ -

- скаж... секрет...

Секрет...

Гаааа!

Секрет великого Актерства.

Ха.

Ха-ха... мать твою ха...

Вот вам секрет Актерства - дать зрителям то, чего они ждут.

И я наконец выпускаю всё: вой и слезы и прочий кал, да, она уже слышала мой плач и стоны и бормотания, но теперь, наконец, я собрал всё воедино.

Всё ради просьбы о жалости.

Все стенания - закончи это гадство, я больше не могу просто останови... Все жалкое печальное дерьмо, что я таил и проглатывал с того момента, как увидел первого самца на пустоши.

Я сдаюсь. И выдаю всё разом.

- Говорю тебе клянусь что скажу всё - это Котел Чи'ианнон, верно? Я знаю о нем! Знаю! Прошу - спусти меня - просто прекрати...

Сейчас я затихаю: сломленный шепот.

Сломленный, как я сам.

-... просто спусти меня. Я расскажу всё... умоляю...

И, поскольку она держит в деснице кусочек Реальности, она знает, что моя боль реальна. Моя слабость реальна.

Знает: я говорю правду.

Идет к колесам, контролирующим наклон моей дыбы, крутит, пока крест не становится деревянным ложем. Презрительная ухмылка кривит губы над клыками. Она режет веревки острым боевым когтем. Склоняется к лицу, той же левой рукой выдирает штырь из правого запястья. Дерево скрипит, отпуская его, рука тянется вверх и плечо рычит так громко, что вселенная сереет.

Иииии...

Когда мир воскресает, я уже не на кресте.

Под спиной...

... холодный ночной камень...

О боже...

Боже, боже, получилось. Я снят с затраханного креста.

Я сделал.

Спасибо тебе. Спасибо.

Ночь собирает силу в моих ушах: рев и вопли. Вонь горящего дерьма и волос и гнилого мяса.

Давление гнетет грудь, превращая всхлипы в одышливый хрип, а затем в сдавленный свист. Открываю глаза. Это нога Драной Короны.

Длинная, что мое предплечье. Шириной с мою ладонь. Ногти заострены крючками, способными разорвать мне грудь. Глаза дымятся желтизной, звезды окружили голову. Реальность пульсирует вокруг правой руки. - Говори же, крольчонок. Говори про этот Котел Чи'ианнон. Рассказывай, как его остановить.

Дерьмо.

Гахх. Она оставила...

Клятые штыри в запястьях.

И - ахххр, драть меня и драть, лодыжки сцеплены еще одним штырем, ахх, дрянь...

Надо было догадаться... слишком легко она меня отпустила...

- Говори, крольчонок.

И я встречаюсь с ней глазами и говорю обещанную правду: - Его не остановить.

И сразу же огромная стопа налегла на горло - такая широкая, что разом раздавит сукину сыну шею...

- Повтори, крольчонок. Скажи в последний раз.

Если она не раздавит гортань, скажу, что люблю ее.

Слабыми дрожащими руками я хватаюсь за ее лодыжку, сразу же опускаю руки и надеваю на лицо маску отчаяния.

Руки работают. До плеч. Может, и ноги, если вытерплю боль.

Это сделала она. И с креста сняла.

Люблю ее сильно, очень сильно.

Мне не нужна Дисциплина Контроля. Пение в ушах преображает ночь в страну сияющих чудес, глушит крики и рев, обращая в далекую мелодию крови.

Дорогая... они играют нашу песню...

Собственный локоть чуть не заткнул мне рот, но я выдавливаю плачущие жалобы, сражаясь с громадной когтистой лапой. - Ты не... не остановить заклинание... готово... все что можешь... порубить в куски и сжечь...

Она склоняется, не снимая тяжелой ноги с шеи. Позвонки трещат и скрипят, связки растянуты. Слюна каплет на лицо. Воняет гнилью. - Я слишком нежна с тобой, крольчонок.

Сдвигаю левую руку на три дюйма. Ее глаза не мигают. Она не заметила движения. Ребро кисти сейчас оказалось напротив правого запястья с штырем.

О мой бог, как я люблю эту суку.

У меня есть идея. Нечто особенное.

Я так ее люблю, что сейчас поимею.

Любимым способом кроль...

Правая рука взлетает во весь мах, от груди - сил в ней очень мало, но я помогаю левой... Штырь, что в правом запястье, вонзается ей под колено.

Скрипит по кости, не могу сказать, моя это кость или ее - я накачался адреналином по самые яйца и не чувствую боли.

Она визжит, словно я схватил ее за соски и сказал "хуррк!"

... а я прикладываю и левую, этот штырь проникает в коленную чашечку, нога поднимается и железо ходит под сухожилием, застревая, так что я уже сижу, а ее нога опускается между двух моих, скованных. Потрепанная нервная система поддается, вокруг все сереет и расплывается...

Но между нами есть одно фундаментальное отличие. На улицах, на ринге, в Приключениях - я много раз почти терял сознание, не знал, что с ногами - рана, кровотечение, я одной рукой зажимал живот, а второй прикрывал голову...

Короче, есть опыт.

А Драная Корона, кто она? Не Марада, не Преторнио. Даже не Тизарра. Если не спеша разобрать орешки, Корона - просто сучка с дурной привычкой играться заемной силой.

Вот почему, когда мир частично приходит в фокус, она еще орет, словно макака-ревун с порубленной башкой, и пытается стряхнуть мои ноги.

Но затем вспоминает, что тяжелее на сотню фунтов, а бритвенно-острые боевые когти висят как раз надо мной.

Я могу лишь поднять левую руку, когда ее правая опускается, и в невероятно малую долю секунды я замечаю соотношение ее кулака и моего предплечья, образ расцветает и я меняю угол без участия рассудка.

Кулак падает. Боевой коготь вонзается в трапециевидную мышцу и скребет по ключице, но не заходит глубоко, потому что я заслонился ладонью, и торчащий штырь походит на упертую в землю рогатину, которой останавливают лошадей.

А всадником тут служит кулак Короны.

Острие входит ей между пальцев, она снова визжит и отшатывается, визжит...

Только тут оба мы вспоминаем, что кулак, которым она меня потчует, кулак, который я пронзил...

Тот самый, что держит шар Реальности...

И теперь стоял в фойе отеля, весь в мокром плаще и дурном настроении, и колотил по колокольчику так, будто это была шишка на трахнутой голове т'Пассе.

Миг спустя тощий, бледный усталый человек с жалкими клочками волос на лысине выскользнул ко мне. Вздохнул. Обтер руки о коричневый фартук и вынул тряпку, которой утер пот с лица. Двинулся ко мне, качая головой. Акцент был анханским. - Хотелось бы радостно приветствовать вас, дружище, но боюсь, этой ночью мы забиты под...

- Почему все здесь набиваются ко мне в друзья?

Бледный тощий человечек замолчал, моргая. - Ну, я... я ничего особенно не имел, иомен...

- Забудем. И я не иомен, я фримен. Доминик Шейд. Кто-то уже доставил мой сундук.

Лицо прояснилось. - О, фримен Шейд! Добро пожаловать! Я Лессер Пратт. Всегда приятно встретить соотечественника. О, как хорошо. Я уже начал опасаться. Приказ Лорда Тарканена - и ваш сундук - прибыли как раз вовремя, и вам достался последний номер - наверху, и надеюсь, вы не...

- Лишь бы был сухим. - Я кивнул в сторону шумной столовой. - Похоже, вы заняты вечеринкой. Нельзя ли принести тарелку чего-нибудь горячего в номер?

- О, нет, нет. Вовсе нет. Фримен Шейд, вам будут рады на вечеринке...

- Мне?

Пратт кивнул так, что чуть не оторвалась голова. - О, да, вполне - и не только потому, что вы гость Лорда Тарканена. Они, ах... обычаи Бранного Поля... они, э... ну, я сам анханец, знаете, из Нового Коленца, всего три дня вниз по реке...

- Ага, был там. Не надо лизать мне задницу, ладно? Только сухую одежду и горячую еду.

- Я, ах...- Улыбка Пратта погасла. Он потер глаза. - Простите. Сила привычки.

- Забудем. Знаю, что значит тяжко работать.

- Но вас действительно позвали на вечеринку...

- Может, позже. Мне скоро уходить.

- В такую ночь? Ваши дела не позволяют подождать рассвета?

- Разве вы не знаете, что типы вроде Тиркилда бдят даже ночами?

- Рыцаря Аэдхарра? - Пратт кивнул в сторону дыма, сочившегося из щелей двери. - Он там.

- Дурите меня.

- Если бы мог. - Он вздохнул. - Мой старший стал хриллианцем - стражник в этом самом приходе, еще надеется на Рыцарство. А сегодня был убит один из "пальцев" его "кулака". Брехью его звали.

- Ага... - Пустой желудок свело узлом, фантомная боль заставила руку схватиться за бок. - Я тоже там был.

- Знаю. - Пратт жестами звал меня к двери. - Потому вас и пригласили.

Я выпучил глаза.

Пратт развел руками. - Я же говорю: на Бранном Поле обычаи... необычные.

Я подошел и заглянул в дверь.

Вечеринка шла уже долго.

Столы и стулья были сдвинуты к стенам и двери, так что середина казалась чем-то вроде танцплощадки или ринга для занятий джиу-джитсу. На столах высились горы мяса и хлеба, головы сыра, повсюду стояли стальные кубки, кружки и стаканы, еще больше лежало опустошенными на стульях или под ногами танцующих.

- Не похоже, что они в трауре.

Пратт стоял у плеча, глядя на зал. - Это празднество. День победы.

- Да ладно?

Отельер пожал плечами: - Брехью убит в бою, исполняя законный приказ командира. Пал с честью и причислен к Людям Хрила. С их точки зрения, бывает ли победа более достойная?

Я склонил голову набок. - Выжить в бою?

Пратт хихикнул. - Вот почему анханцы никогда тут не приживаются. Ну, как я вижу, вы сделали лишь то, что Хрил написал для вашей роли, если понимаете, о чем я. Они будут вам рады.

- Не готов спорить.

Обычаи обычаями, но смех был слишком громким и резким, пение слишком грубым, а глаза над множеством улыбок казались слишком стеклянными. Похоже, последнее время им приходилось праздновать слишком много побед такого сорта. Я смотрел из двери, пока взгляд на притянулся к тому, кто хохотал громче и пел дурнее всех.

Сквозь дым я едва смог различить бочкообразную тушу Тиркилда, рыцаря Аэдхарра, сидевшего на стуле, что был водружен поверх стола, насмешкой на трон. Он снова был без доспеха, лишь в шерстяной куртке и свитере, овчинных бриджах и сапожках джеледийской работы. В одной руке был кубок размером с ведро, вполне годный и как шлем; вторую занимала хихикающая девица, ерзавшая на его коленях всей своей двадцатилетней попкой. Единственная женщина, единственная без знаков различия и солдатских мундиров; на ней было слишком-короткое-чтобы-стать-приличным набивное платье, поддернутое выше аппетитных коленок, и фартук чуть длиннее, туго обтягивавший аппетитный торс.

- Хорошенькая официантка. Джеледийка? - бросил я Пратту. - Но лучше бы она не заигрывала с Тиркилдом.

- Как будто есть выбор, - сказал он кисло. - Это моя жена.

- Реально? И у вас ребенок такой взрослый, что... о, ладно. Женились на служанке, ха? - Я глянул за плечо. - Не удивляюсь, что такой уставший.

Отельер вздохнул. - Долгая история.

- Они всегда такие, чувак.

Пратт коротко фыркнул. - Теперь это вы навязываетесь в друзья.

Я хохотнул. - Точно. Слушай, мне нужно поговорить с Тиркилдом, но не хочу влезать на вечеринку. Есть такое место, где мы сможем посидеть и спокойно выпить?

- Ну... - Пратт нахмурился. - Есть отделение гриллов, я закрыл его на ночь...

- Гриллов? Обслуживаете огриллонов? - Я подмигнул. - А это законно?

Усталое лицо покраснело. - Я могу жить на Бранном Поле, но я еще анханец - еще не оскотинился, чтобы...

- Тише. Просто вопрос.

- Я... ах. Простите. - Он провел рукой по лицу, пригладил потной ладонью редеющие волосы. - Длинная ночь. Простите. Да, законно. Мы получаем хорошую прибыль от годных, особенно в середине дня. Просто приходится разделять залы. - Он махнул рукой в сторону двери под лестницей. - Поставим для вас столик на стороне гриллов. Никто не удивится.

- Если там не шумно.

- О, гарантирую. Момент, сейчас мы...

- Не вопрос. Но мне нужно переодеться и согреться. Принеси тарелку с чем-нибудь горячим, а? Не важно какое, но мясо и много. В накладе не останешься.

- Даже не думайте. Точно. Это не проблема.

- Ты чертовский враль.

- В нашем деле истина умеет изгибаться, - сказал Пратт небрежно. - О, да - не будет проблемой, если вас обслужит огриллон?

- Почему бы? - Я едва заметно улыбнулся. - Разве мы не анханцы?

- Тизарра! - Я шиплю так громко, как осмеливаюсь. - Тизарра, да чтоб тебя...

Очередная вспышка летней молнии являет лишь ее затылок и локоны коричневых, как у мышки, волос. Она не шевелится. Ни одного содрогания неуклюжих рук, мертвенно-бледных над веревкой, что удерживает голову, руки и плечи над вязкой лужей из гниющей плоти и обсосанных костей, непонятного происхождения листьев и всяческого вида дерьма.

Когда гром прокатился над стоянкой, я набираю горсть песка и гравия. Окликать уже нет смысла: чуть громче, и меня не спасет импровизированный маскхалат. Какой-нибудь бдительный самец пойдет проверить, почему это куча отбросов и камней начала разговаривать.

Впрочем, вскоре кто-нибудь решит проверить, откуда тут взялась лишняя куча отбросов и камней.

Я выставляю кулак под краем шкуры и кидаю гравий в темноту. Туда, где предполагается ее шея. - Тизарра!

Холодная ночь заставляет долго ждать очередной вспышки. Если Тизарра мертва, я облажался. Не смогу без нее. Возможно, еще смогу убежать. Возможно. И убежал бы, если бы забыл, сколько дозоров обошел и сколько тысяч мерзавцев насчитал.

Будь проклята, ты, слабачка, скулящий мешок с дерьмом, шлюха... Лучше бы ты...

Когда, наконец, сверкает молния, исполняется моя глубочайшая надежда: блеснуло нечто белое над уровнем отхожей ямы. Ее глаз.

- Кто... зздесь? - Голос мертвее рук. - Откудазнашьмоеимя?

- Тише, ради всего дрянного, - шиплю я. - Это Кейн. Надо...

- Кейн? - Голос пустой и унылый. Никакой искры. - Как..?

- Забудь. Нужно убираться.

Тишина.

- Тизарра?

- Я... нет, Кейн. Не могу. Не трогай. Дай мне умереть.

Хрен тебе, ни за что. - Не бросай меня, Тизарра. Не сейчас. Ты нужна мне. И Мараде.

Шепот из мрака: - Не могу... не чую ног, Кейн. Ничего не чувствую. Они... они порезали меня, прежде чем повесить сюда... Идет буря. Она поможет. Утопит...

Ха. Если она мечтала утонуть в чужом говне, могла бы оставаться дома.

- Я могу помочь. Я нашел кое-что. Тизарра...

Да к черту. - Кое-что из дома.

Еще одна летняя молния.

И открылись оба глаза. - Из дома?

- Ага. Я был дома. Поняла?

- Марада - прежде чем ее взяли, сказала - сказала, ты обещал - если тебя возьмут домой...

- Точно, обещал.

Я пропускаю отзвуки грома, прежде чем продолжить.

Люди, морально не готовые нагло лгать в лицо, никогда не становятся эзотериками. То, что я хочу сказать, не вызывает ни малейшего укола совести.

- И вот я пришел. Вернулся за ней. И за тобой. Ибо никогда не оставил бы вас за спиной.

Еще вспышка - теперь ее глаза широко открыты, в них как бы задерживается свет. Голос шепчет, но это уже не шепот мертвеца. - Ты... ты вернулся - спасти нас...

- Но не смогу в одиночку, Тизарра. Нужна ты. Мы можем спасти Мараду.

Гром катится. Он стал громче.

Иногда боги сердятся.

- Мы сможем спасти всех.

Очередная молния показывает мне ответ, написанный на грязном лице; и сердце мое коротко, болезненно запинается.

Похоже, я солгал насчет "ни малейшего укола совести".

>>Ускоренная перемотка>>

Гром рушится, не успела отблистать молния, грохот несется до низких туч, почти заглушив ее стоны и проклятия. Это ноги и руки возвращаются к жизни.

- неее ... дерьмо... - Ливень смывает слезы, не успели они выступить на щеках. Жилы вздулись на шее, запавшие ключицы ловят зловещие разряды света молний. Повсюду синеватая грязь.

Я пожимаю плечами, глядя из двери. - Больно? Это бог напоминает, что ты еще жива.

- Тогда... ухх ... может, мне нужен бог подобрее...

- Как всем нам. - Я распрямляюсь. - Достаточно. Будешь чистой, они учуют хуманса.

- Ладно. - Она кивает и утирает сопли с носа, оставляя их на тыле дрожащей руки. - Ладно. Помоги войти.

Я затаскиваю ее в сухость, прислоняю к стене. Мажу ноги последней железой.

- Что это?

- Они смогут нас отыскать, если постараются, но так мы хотя бы не привлечем лишних носов.

- Это же...

- Пахучие железы. Гриллы имеют их под челюстями, на ладонях и подошвах. Способ метить территорию. Культурнее, чем просто мочой.

- Ты... срезал их?

- Как думала, почему я опередил ублюдков? За счет красоты и шарма? Давай. - Я подхватываю ее, перекинув руку через плечо, и почти тащу в ветреную тьму.

- Куда мы пойдем?

Есть одно безопасное место во всем трепаном Бодекене. - Туда, куда попадаешь, только если уже был там.

Глубоко в черноту. Считаю ступени, вслушиваясь в шум дождевых водопадов - признаки мест, где свод прохудился. Вверх и вверх и еще вверх... Она пыхтит рядом. - Как ты... почему они не ищут?

- Не по следам. Уже нет. - Ее тяжесть превращает смех в кашель. - Полагаю, уже поняли, это плохая идея.

- Но магия... у них магия...

- Это не... - Дерьмо, она все тяжелее. - Не тавматургия. Теургия. Им приходится просить внимания Силы.

- И?

- И я убил чертову главную жрицу. Ту большую суку с убором из черных перьев.

- Ты... как же возможно...

- Легче, чем ты думаешь. Скажешь - удача? Не думаю.

Сейчас мне удается тихий смех. Настоящий, черный как буря снаружи. - Совершенно уверен, их бог на моей стороне.

>>Ускоренная перемотка>>

Она сжалась у пыльной каменной стены, руки на груди, вода льется с них на песок. Бледно-розовое свечение Слезы придает коже оттенок здоровья - если бы не дрожь, не боль и вялый ужас глазах.

- Она действительно была здесь, - повторяет она шепотом, пока я роюсь в куче старых костей, доспехов и оружия и прочей фигни, ища тунику, штаны и сапоги. - Она была здесь все время...

- Ага.

- Но мы не нашли бы ее.

- Ага. Такая на ней магия. Если бы я искал, тоже бы не нашел.

Ее глаза широко раскрыты. Хотел бы я, чтобы это было восторгом. - Тут... все это снаряжение... из дома?

- Не. - Я покачиваю головой. - То есть... ну, почти все я нашел здесь. Мы не первые люди за тысячу лет, искавшие Слезу. Некоторые умерли не от рук Черных Ножей.

- Но...

- Кое-что наше. Кое-что полезное я снял с Черных Ножей. Они носят не только пахучие железы.

Восхищение стирает с лица следы страха. - Ты ходящий-в-коже.

- Чего?

- Монстр - оборотень... страшилище огриллонов. - Она сметает с лица сырые волосы. - Я слышала их болтовню - о тебе...

- Ты их понимаешь? Говоришь на их языке?

- Нет, ничего такого - это магия, род ограниченной телепатии - когда они были близко, я... чтобы отвлечься от...

- Да уж.

- Они говорили, ты сошел с дыбы, но... сказали, ты мертвый. Должен быть. Другие самцы твердили о ходящем-в-коже - он может проходить сквозь стены, невидим, читает мысли, и может обернуться любым убитым, берет их кожу и носит, снаружи грилл, внутри монстр...

- Ходящий-в-коже. - Хм. Мне нравится. Вот почему меня больше не ловят - страху нужно время, чтобы укрепиться. А я обдирал ублюдков только потому, что тела без кожи выглядят говном на палочке.

Везучий же я.

- Ага. - Я сжимаю кулаки. Чувство мне нравится. - Да, это был я.

- Но ты - ты же был дома, да? Сказал, что вытащишь нас домой... сказал, что...

- Я сказал это, чтобы вытащить тебя из ямы.

Воздух замерзает в ее груди. - Ты...

- Ты нужна мне живой и сражающейся, Тизарра. У меня тут всякое дерьмо, которое избавит тебя от инфекций и придаст сил. Я получил пищу и оружие и магические штуки, хотя плохо понимаю, для чего они. Но тебе все это не помогло бы. Ничего не помогло бы, ведь у тебя не было цели.

- Я... - Она обнимает себя руками, сдавив крошечные груди, и не смотрит на меня. - Внизу... там, в той яме...

- Ага. - Я сажусь рядом и кладу на грудь тунику. - Не стану говорить, будто понимаю, что ты испытала там, внизу. Но я и сам повидал немало дерьма за эти дни. Знаешь?

Ее пальцы уже работают, она покрывает себя туникой, как одеялом. - Да. Да, знаю. Но ты... ты всегда был сильным...

- Нет. Я обычный грязный урод.

Она уже может смотреть мне в глаза. Я вижу слезы.

- Вот что я сообразил. На меня вылилось немало дерьма. Но это чепуха. Тебе пришлось много хуже. Как и Мараде, которая страдает прямо сейчас.

- Марада... - откликается она, вяло, тупо и грустно. - Что они делают с ней?

- Это... плохо. Хуже, чем было со мной. Хуже, чем с тобой.

- Ох... о боги. - Новые слезы. - О боги, я не вынесу...

- Она терпит.

Мышиные брови сходятся вместе.

- Так бывает с хриллианцами. Таков дар Хрила. Жестокий дар, но что есть, то есть. Она способна вынести все, если не сдастся.

- Никогда. Она никогда не сдастся...

- Сдастся, когда поймет, что ты умерла.

- О... - Глаза раскрываются еще шире, губы обвисают. - Но я, я...

- Вот почему нужно собраться. Сейчас. Когда буря утихнет и они поглядят на яму и поймут, что над говном торчат лишь две отрубленные руки, которые я подвесил...

Она дрожит сильнее.

- Я не смогу сделать все за тебя, Тизарра. Это твоя сила. Ты тавматург. Можешь делать Плащ. Можешь войти в самое сердце затраханного лагеря...

- Ты... ты хочешь, чтобы я... вернулась туда?!

- Так нужно.

- Я не... Кейн, не могу...

- Можешь. В том всё дело. Это я и стараюсь донести. Ты сильнее, чем думаешь. Я видел людей, проходивших всякое дерьмо. Иногда похуже этого. Знаю кое-что о выживании. Как ведут себя люди. Это не сложно. Просто тяжело.

- Тяжело. - Она смеется, и в смехе слышна грань истерики. - Тяжело?

- Да. Ты просто продолжаешь драться. Неважно чем. Просто не сдаешься.

- Кейн...

- Для обычных людей и хриллианцев - одинаково. Мы выживем, если не сдадимся. Да, у них волшебные тела - но плюнь. Пока ты не сдалась, эти мрази могут тебя лишь убить.

Искалечить, ослепить, отрубить ноги, довести до слюнявого безумия и так далее... но хорошая ложь всегда затопчет дурную истину. Я кладу ей руку на плечо. - Смерть - еще не самое худшее.

Вот это верно.

- Ты не понимаешь. - Дрожь все сильнее, несмотря на одежду. Догадываюсь, что это не связано с холодом. - Я уже сдалась. Сдалась. Я вопила... умоляла...

- Ага, я тоже.

Я снова вижу большие глаза.

И пожимаю плечами. - Они сломали меня, как поганую гнилую палку. И что? Они всех ломают. Только это и умеют.

- Но... но...

- Но это было тогда. - Я встаю. - В жопу тогда. Тогда прошло. А сейчас - бой.

- Я... не знаю, если я...

- Они приковали Мараду лицом вниз к камням. Голую. В середине стоянки. И каждый самец может ее взять, и каждая сучка смотрит...

- Кейн...

- Знаешь, почему она еще жива? Не из-за Хрила. Да, бог Исцеляет ее, но потому, что она борется. Всегда. Борется всегда. Знаешь, почему так?

Я перемещаюсь к ней лицом, беру за руки, и она не отталкивает. - Потому что я уже не на кресте.

- Кейн...

- И потому, что ты еще можешь звать...

- Я...

- Ты так и оставишь ее там? - Я трясу ее. - Оставишь?

- Как ты можешь... можешь требовать такого?

- Потому что бремя на тебе. И на мне. Больше нет никого.

Я скалю зубы. - Потому что у меня есть план.

>>Ускоренная перемотка>>

Дождевой поток стал капелью. Потом лишь шепотом. Гром затихает где-то на востоке.

Пора идти.

Я налегаю на постромку, так, что саднят ожоги на груди, на плечах. Волокуша приходит в движение, и я вытаскиваю ее в ночь.

В мою ночь.

Хорошая ночь для смерти, сосуны.

Стоянка Черных Ножей простирается в сотне футов внизу, горят сторожевые костры.

Вдоль парапета...

Дождь еще шумит, скрывая скрип салазок по песку и случайным камням, но я осторожен, ведь ночь иногда играет шутки со звуком. Вес волокуши позволяет мне идти по самому краю. Но тут салазки цепляются за выступ стены, два бочонка грозят выпасть из плохо закрепленных ремней. И выкатиться в провал, вниз.

Не сейчас. Не здесь.

Руки дрожат и дергаются, пока я стараюсь удержать бочонки и поставить обратно. Понадежнее.

Детали. Вас всегда убивают мелкие детали, чтоб их.

Вперед, проклятый. Пальцы не желают сотрудничать, и стресс заливает потопом ночное зрение, я вожусь вслепую, и мне не совладать. Не сейчас. Я не готов.

Когда бочонки наконец оказываются на месте, я проверяю ремни, крепящие на груди бутылки, и тряпичные фитили. Если я потеряю... Надежно. Надежно. Хорошо. Дыши. Все хорошо.

Снова в постромку. Несколько вдохов наделяют парапет призрачным сине-серым сиянием усиленного зрения. Вполне достаточно. Идем.

И я иду.

Но...

Вот хрень.

Слишком долго. Слишком шумно. А я еще не вернул силы. Без напоминаний боли я забываю, насколько выдохся.

Нужно было устроить пробный прогон. Но как? Уже поздно.

Просто тяни.

Я налегаю на постромку. Веревка рвет кожу и мышцы, обжигает кости да не по-настоящему но это же мать вашу так...

Тяни, мразь.

Слишком громко дождя нет они не слышат но смогут, знаю уже слышат а я не могу быстрее и не доберусь тяни мать твою тяни...

Я добираюсь, когда отказывают колени. Сбрасываю веревку и бросаюсь в волглый песок и позволяю крови смешаться с грязью, лежу в лужице соображая, как же успокоить дыхание.

- Кейн...

Я подпрыгиваю и содрогаюсь, перекатываюсь на спину, встаю, ножи уже в руках, рефлекс, прежде чем понимаю - это голос Тизарры. Торопливо ухожу с края и сажусь у стены.

- Дерьмо, - бормочу сквозь зубы, пряча ножи. - Могла бы просто, ну, потянуть за яйца или еще что. Всё лучше.

Незримая рука легко касается плеча незримой ладонью, и судорога пробуждения от грез проносится по сознанию, теперь я вижу ее и знаю, что мог всегда... но только глазами. Не мозгом.

Пока она не позволит.

От тавматургов у меня вечный понос, и Плащ - одна из причин, почему.

- Все готовы. Насколько я могла им помочь. - У нее секущий жезл, и она передает мне его, попкой вперед. - Все упыри, что рядом с Марадой, узрят бездну удивления. Когда всё начнется.

Я беру жезл. - Готов на это поставить.

- Ты даже не представляешь. - Лицо по-прежнему бледное, но теперь в глазах горит темный огонь. - Вместо кандалов она велела пересечь петли, которыми цепи крепятся к камню.

- Гм.

Живая картина: Марада восстает нагая из груды мусора, от каждой руки взлетает цепь толщиной с мое запястье, гибельные промельки железа...

Бездна удивления - это еще мягко сказано.

Я жалею, что не смогу посмотреть.

Сую секущий жезл за голенище, вытягиваю руки. - Заря близко. Снаряди меня.

Она берет мою левую руку. Вижу как бы оранжевый образ - она облизывает губы, хмурится. - Знаешь, по-настоящему нужна бы медная или серебряная краска...

- Кровь не хуже. Давай.

- Сам давай.

Я вынимаю кинжал и режу большой палец; она ловит кровь в чашу ладони. - Ты уже делал так? Использовал Крик?

- Я знаю, как это работает.

Она кивает. - Не забудь заткнуть уши.

- Ага.

- Потребуется время. Иди дальше с бочками масла. Когда я обработаю руки, ты не сможешь их использовать для другого.

Я убираю кинжал и вытаскиваю жезл. - На него.

Она смотрит на лужицу крови в ладони, начиная дышать глубоко, медленно - регулярные вдохи вводят в мыслезрение. Кровь начинает мерцать, словно глинтвейн. Света практически нет.

Жгут внимания заставляет жезл выпустить синюю плоскость энергии; ремни падают с бочонков, их верхние части сами собой сползают. Срезы идеально, стеклянно ровные. Я хлопаю по боку бочонка, переворачиваю. Масло льется в нужную точку, густой запах, бульканье и завитки на песке - течет, густое и ленивое, к краю выщербленной стены. Я пинаю второй бочонок, с другого края волокуши, а пока он выливается, осторожно несу третий и четвертый к провалу, ставлю там. Масло уже пускает струи вниз, в темные тоннели.

- Кейн... - Ее голос призрачно-пуст: все еще в мыслезрении. - Сейчас.

Я обтираю ладони, пачкая маслом и песком брюки; протягиваю руки ей. Она окунает указательный палец в мерцающую кровь.

Жужжа под нос, рисует на ладони кровавые знаки. Вскоре отпускает руки и подносит палец к лицу, рисуя вокруг губ и на щеках. Еще несколько секунд, и она вздыхает, во взор возвращается сознание.

- Хорошо. - Она вздрагивает. - Когда будешь готов.

Мое дыхание ускоряется, в перехваченном горле рождается тихий свист. - На позиции.

- Кейн... - Она щурится, подавляет кашель. - Мы не доживем до конца, верно?

- Трудно судить. - Я пожимаю плечами, чтобы скрыть дрожь, бегущую по рукам. - Пару дней назад я сказал бы: без шансов. Но последнее время удача со мной.

- Когда я... - Еще кашель, она задыхается, похоже, скрывая рыдание. - Когда я передала Мараде план, Шепча ей - знаешь, отвлечение внимания, встречи, все это - она начала плакать. Это же... я никогда не видела ее плачущей. Не думаю... что они с ней делали... Но она начала плакать, услышав план, и я спросила... она просто ответила, что благодарна. Твердила, что благодарна. Но, знаешь, не за спасение. Помощь.

Она сглатывает. - За шанс ответить.

Мои глаза горят. Не от слез. - Точно.

- И я тоже хочу сказать спасибо. За шанс ответить им.

- Это не просто шанс, - уверяю я. - Помнишь, когда Черные Ножи схватили нас, я сказал: они будут помнить нас тысячу лет?

- Но это же просто...

- Да, просто. Было тогда.

Тучи расходятся. Нам подмигивают звезды.

- Ты и я, Тизарра, здесь и сейчас...

Видит ли она мои зубы?

- ... превратим похвальбу в быль.

>>Ускоренная перемотка>>

Даже ветер утих. Богатый фруктовый аромат плывет над разлитым на выступе утеса маслом.

С края стоянка Черных Ножей кажется россыпью дров и углей: почти все костры давно потушены или погасли сами. Вот дрова - кожаные палатки, а вот угли - кучки получивших посвящение самцов, что спят под звездами и дождем. Отдельные искры - костры дозорных, ждущих наступления рассвета.

"Я на месте. Пора".

Я не трачу сил, давая знак, что услышал.

Сама поймет.

"Мне отмщение", сказал Господь; но этим утром ему, как пить дать, придется поделиться.

Я прижимаю раскрашенные ладони к раскрашенным щекам. Набираю воздуха сколько могу и разеваю рот как можно шире; затем хлопаю в ладоши перед губами. Один раз.

Звук такой, словно взорвался весь Бодекен.

Магия Крика направляет звук от меня, и все же это физический удар, заставляющий подгибаться ноги, я шатаюсь, в глазах звездный блеск.

Прикрыть драные уши - вот это был чертовски полезный совет!

Как будто он помог бы сохранить слух.

Даже не могу представить, как этот звук отозвался на Черных Ножах, но их снулый лагерь пробудился потревоженным муравейником: огриллоны вскакивают и бегут туда и сюда, роняя палатки, ищут оружие. Наверно, еще орут и вопят, хотя я уже ничего не слышу. А ведь только начал.

И я закрываю уши и Кричу:

ВАС

ПРЕДУПРЕЖДАЛИ

Звук слишком мощный, чтобы называться речью: им кажется, что зарычал сам лагерь. Муравейник замедляется и слушает. Размытые пятна лиц Черных Ножей обращаются к небу.

ЭТО МЕСТО

МОЕ

Ногой я роняю один из последних бочонков, добавляя масла в сеть тоннелей вертикального города.

Я ОБЕЩАЛ

СКОРМИТЬ ВАМ

ВАШЕ БУДУЩЕЕ

В ответ поток масла загорается.

Хорошая девочка.

Реки пламени каскадами льются по лику вертикального города, прорываясь в дельту абсолютной тьмы. Пламя рвется и вверх, по тоннелям, сходясь в гигантскую пылающую стрелу.

Указывающую туда, где стою я.

НО Я

БОГ МИЛОСЕРДНЫЙ

Пинаю последний бочонок и отступаю от провала. Пламя вскарабкивается и взлетает огненным столпом пятидесяти футов высотой.

НЕ ЗАСТАВЛЯЮ ВАС

ЕСТЬ ЕГО

СЫРЫМ

Я все еще хихикаю, вынимая из сундучка первую бутыль и зажигая фитиль от пламенного столпа у края обрыва. Так горячо, что приходится закрыть лицо рукой, волосы горят, но я слышу свой смех. Я стал похожим на Бога, играющего костями - планетами.

Думали, это смешно? Смотрите дальше.

Я швыряю горящую бутыль за парапет, следом вторую. Они покажутся искрами буйного пламени, падающими в редеющую ночь. Оборачиваюсь и достаю еще две. Не смотря, куда упали первые. Я знаю, куда они должны попасть.

Может, я и хреновый стрелок, но метать умею отлично.

У ошметков стены с пламенем в руках я готов...

"Кейн - что ты творишь?"

Не совсем Шепот. Есть ли заклинание, называемое Рык?

Я все же бросаю бутылки и смотрю вниз, на ее озаренное пламенем лицо.

КАКОГО ХРЕНА

ВЫ ЕЩЕ ЗДЕСЬ?

От Крика звенит в голове. Она дрожит и закрывает уши, но тут же подбегает к краю и машет вниз, в сторону стоянки. В сторону огня, ползущего от приземлившихся "коктейлей". На тесную площадку. Тесную от визжащих щенков.

Визжащих горящих щенков. Горящих самцов-подростков. Горящих самок-подростков.

И беременных.

"Такого нет в плане! Это же ... были дети..!"

ПРОВАЛИВАЙТЕ

ЧТОБ ВАС

"Но это были дети... малыши... они ничего не сделали..."

Я швыряю очередную бутыль. Та взрывается в десяти футах от положения Тизарры. Ей приходится бежать вдоль парапета, избегая огня, и в ярком свете я вижу на лице ужас и отвращение, и не дам за все это и капли собачьего поноса.

БЕГИ

ИЛИ СЛЕДУЮЩАЯ

ПОЛЕТИТ В ЛИЦО

Последний раз взглянув - выражение чистого гнева преданной женщины - она поворачивается и убегает.

Внизу кто-то успел открыть ворота загона. Весь лагерь ожил. Стрелы клацают вокруг меня. Кто не спасает щенков, тот или стреляет в меня, или мчится по уступам.

Они спешат ко мне.

Я поворачиваюсь к сундуку с бутылками. Если реально хочу сжечь мелких дерьмецов, нужно торопиться.

>>Ускоренная перемотка>>

- Тизарра, разрази тебя..!

Сколько раз я повторил это?

Наношу удар пяткой, с такой силой, что звенят зубы, но проклятущий Щит лишь мерцает, а розовый свет Слезы показывает белые пятна вокруг ее глаз. У нее была хренова куча времени понять, что тут есть реальная сила.

А в душе живет совесть.

Стоя среди обломков костей и лат около Слезы Панчаселла, обхватив руками узкую грудь и подавляя нервную дрожь, она выглядит так, будто готова стоять и следить за всем со стороны. - Ты ничего не говорил об убийстве щенков.

Она совсем съехала, забейте мне кость в жопу. -Извини, ладно? Обещаю, буду чертовски страдать весь остаток жизни, если пустишь под долбаный Щит...

- Это были дети, Кейн - ты никогда не говорил...

- Если бы сказал, - рычу я, - ты помогла бы?

- Ни за что!

- Вот тебе и чертов ответ.

Они уже вышли на след. Слышите, пещеры оглашены отзвуками яростного рева? Слышите, сколько боли? По мне, похоже, они желают вырвать мне когтями кишки, выцарапать боль наружу, и засунуть кишки в глотку, чтобы я задохнулся.

Кажется, не нужно было ей видеть мою улыбку.

Тизарра тоже слышит их боль: я читаю по лицу, по запавшим глазам и белым пятнам на месте губ.

- И что ты решила? Оставишь меня здесь? С ними?

- Следовало бы...

Я засовываю руку за пояс, туда, где торчит секущий жезл. - Что следовало бы, так вправить тебе мозги. Или это сделают они.

- И что я скажу Мараде?

Ох, ради всего дрянного. - Ей? Она смотрит и видит всё - не будь чокнутой девочкой...

- Не говори со мной так... ты не смеешь говорить так...

Ага, точно, я не в лучшем виде и попрошу прощения, если выживу, но эти вопли совсем рядом, у меня волосы стоят дыбом, уже слышу стук когтей по камням и к чертям всё это.

Вынимаю жезл, прижимаю кончик к поверхности Щита, необходимость рождает поток внимания, извергая из жезла режущую силу. Щит рушится каскадом искр, Тизарра шатается, а я прыгаю в пещеру, едва не выбив ей глаз. Ах ты скулящая мокрозадая курва!

Но я лишь прохожу мимо, к Слезе. - Поставь треклятый Щит снова!

- Кейн...

- Не время для дерьма. Давай!

Слеза Панчаселла мерцает мне с золотого пьедестала: частный закат размером с голову. Руническая рябь бежит по поверхности, извивается и распускает перья, тонет, затягивая взор в розовые глубины бриллианта.

Я же поднимаю свой отрезок небес: электрически шипящий кончик секущего жезла.

- Кейн...

Тысячу лет назад, если правдивы сказки: Панчаселл Митондионн, почти бессмертный Высокий Король Первого Народа рыдал, творя свой шедевр, эоны легенд двигали рукой величайшего адепта в истории расы - в истории мира - создавая Вещь Силы, и вещь красоты, песнь в кристалле, грезу о мире, ставшую твердой ради защиты его народа и его земель...

А вот и я, порочный недоносок из рабочего гетто, чья жизнь короче моргания левого глаза самого ничтожнейшего эльфа, готовлюсь рассечь поганую штуку надвое. Потому что кто-то, о ком они даже не слышали, не слушает меня.

Вот, друзья мои, глубокий урок. Вот как устроен мир.

Вот когда Тизарра наконец завладевает моим вниманием, не потому что зовет, а потому что с разрывающим уши грохотом испускает из рук поток пламени прямо в переход, из которого я вышел в пещеру и стрела пролетает в дюйме от ее почки и это достойное наказание за нашу сентиментальность и промедление, ведь залп стрел огриллонов проходит сквозь хвост ее Огненного Шара, загораясь, и одна летит прямо мне в лицо и я уже упал на плечо, перекатился и ударился лбом об пол, покатился обратно и въехал почкой в какой-то камень и даже не могу встать на ноги потому что колени, похоже, вдребезги...

А секущему жезлу конец.

С пола я целю в Слезу, сосредотачиваю волю и всё, что выходит - ожог от попки на ладони и статический разряд на острие жезла.

- Кейн...

Сейчас ее голос стал задушенным хрипом. Больная улыбка и кровь на устах, руки сжимают древко стрелы, угодившей в живот. Она выплевывает еще больше крови. - Кейн... мне жаль...

- Не надо извинений. Просто держи их, пока я не починю эту штуку и мы выберемся...

- Держать? Их тысячи... ты сам сделал так, что они не отстанут...

Чертовски верно.

Я пытаюсь встать, но колени подламываются и я цепляюсь рукой за желвак в скале, о который ударился почкой...

- Ха... хо... ты...

Ты видел?

Это ты увидел глазами или в голове?

Когда я коснулся скалы...

- отсеченная рука - я был - она - была - он и я и она - пронзены в спину - смотрим в небо, держа мужскую руку и струи водопада плещут мне в открытые, смотрящие глаза, мое лицо в вышине среди зданий и клинок движется ко лбу и...

Там, где рука коснулась камня, камень - не камень. Уже не камень. Это рукоять меча.

Там, где я коснулся его, эфес поет высоким жужжанием Силы...

Я смотрю на Тизарру. Она моргает. - Что... что такое?..

- То, что случается вечно, - говорю я, ибо вечно говорю это сейчас.

Она кивает, понимая. - Что будет дальше? Будет ли дальше?

- Ты уже знаешь.

Она снова кивает.

Я бросаю ей жезл. Он навеки повис в воздухе. Он уже в ее руке, не покинув мою. Прежде чем она ловит его, отворачивается, хотя еще смотрит на меня и будет смотреть всегда.

- Держи, - говорю я. - Он твой. Мне уже не нужен. - Встаю, и Меч вылезает из камня. Визжит в моей руке.

Я направляю его на Слезу Панчаселла.

Длинный и прямой и тяжелый, лезвие цвета отполированного до зеркального блеска тунгстена. Глубоко врезанные в металл руны, от широкой части до острия, прекрасны и гладки, словно следы кисти, горят огнем столь черным, что не выдерживают глаза; они меняются, искажаются и мерцают и ползут по клинку, высасывая свет из воздуха...

Я никогда не видел такого Меча. Я знал этот Меч всю жизнь. Все жизни.

Разрушив Слезу, он разорвет хватку Силы на реке. Река, заткнутая на тысячу лет, прорвется и наполнит пещеры. Обрушится с вершины города на стоянку внизу.

В моей руке гибель Черных Ножей и их возрождение.

Гибель - сегодня.

Когда лезвие входит в Слезу, она кричит, словно я убиваю мир.

Возможно, так и есть.

>>Ускоренная перемотка>>

Рассвет за моей спиной поджигает радугу. Невероятно огромную... плотную, как Бифрост, рожденную в брызгах моего водопада...

Одна нога тянется от лица разрушенного пятого яруса, высоко над головой; вторая угнездилась где-то в большом, затянутом туманом море обломков, там, где была стоянка Черных Ножей.

Вот мой горшок с золотом. Прямо здесь. Среди бесконечного, сотрясающего землю грохота водопада я мысленно слышу крики Черных Ножей.

Где-то к югу новая река катится по Бодекенским пустошам, черная от грязи и обрывков палаток, разбитых телег и сломанных тел.

Я взираю на дело рук своих, и оно хорошо.

Один лишь изъян обнаружился в моем плане: встреча назначена слишком далеко от гремящего водопада, так что я слышу беседу идиотов. Обо мне.

Я опираюсь о стену около остатков окна, в комнате девять выживших одеваются в тряпье, которые я собрал, перевязывают раны, которые не смогла Исцелить Марада. Бинты и мази тоже я притащил, и еду, и воду я нашел, а они говорят, что мне нельзя верить.

- ... полная нелепица. - Хотя бы Марада стоит за меня. Кажется, в одиночестве. - Если единственной его целью была месть, зачем рисковать со спасением? Он с легкостью мог бы оставить меня... оставить...

Даже отсюда слышу, как она запинается. Не может сказать.

- ... там, где мы были, - заканчивает она неловко. - Он мог бы сделать то, что сделал, даже без твоей помощи, хотя освобождение реки стоило бы ему жизни...

Вот это верно.

- Тебя там не было, - твердит Тизарра. - Никого из вас. Вы его не видели. Не слышали.

- А щенки - ну так что? - Это Джеш Выдра. - Сколькие из них выжили бы в реке? А?

- И я о том. Зачем... делать так? Зачем это шоу?

- Отвлекающая операция, - говорит Марада, и ясно, что она сама не уверена.

- Так он сказал. Сказал мне. Чтобы они наверняка ринулись бы за ним в город. Оттянуть их из лагеря, дать вам шанс сбежать... Но когда он ударил по детям, многие остались внизу. Охранять выживших.

- Ну, мне все равно, - подает голос кто-то еще. - Чертовски благодарен за жизнь.

- Ты так говоришь сейчас, - отвечает мрачная Тизарра. - Но он с нами не закончил. Вот зачем спасение. Он еще сможет использовать нас. Единственная причина. Просто погодите. И увидите.

Другой человек обиделся бы. Да и я, если бы она ошибалась. Но, знаете, некоторые Черные Ножи умеют плавать.

Я смотрю на свой водопад. На свою радугу. Радуга - обещание Бога, что не будет второго Потопа.

Ну, я его и не планирую.

В дупу наказание. Дело в истреблении.

Вот как, спустя пару часов, мы с Хлейлоком и пустились в спор о тактике.

Мы стояли на плато, у выхода тоннеля из вертикального города. Залезть туда не было проблемой: утесы из песчаника, сплошные горизонтальные слои. Мы влезли не хуже, чем по лестнице. Я тянул за собой веревку, которую обвязал наверху вокруг камня. Пуртин с Силой Хрила поднялся, перебирая веревку руками, и даже не вспотел. Трава прерий на плато была по пояс высотой, с запада дул ночной бриз, и мы оказались против ветра. Шуметь было можно - мой водопад ревел, падая с яруса тридцатью футами ниже, и даже Хлейлок подкрался незаметно (а он оказался неуклюжим, хотя снял доспех, оставив лишь длинный нож и моргенштерн).

Черные Ножи выставили часовых у входа в тоннель, но стража обленилась, как часто бывает, и когда один ушел вниз, я взял второго гарротой. Он создал немало шума - сучил ногами, пытался сбросить меня со спины - чтобы привлечь внимание второго. Тот высунул голову из проема, узнать, что тут такое. Новости доставил моргенштерн Хлейлока, опустившись со скоростью молнии.

Как говорится, главное послание - сам посланник.

Конечно, скорость молнии - гипербола... но не такая уж ошеломляющая. Его удар наглядно продемонстрировал разницу между рыцарем-искателем, вроде Марады, и капитан-рыцарем: если удар Марады мог сбить взрослого огриллона с ног и протащить пару ярдов, от булавы Хлейлока голова бедняги просто испарилась.

А я чуть было не передумал. Чуть было. Как говорил кто-то из моих знакомых, я умер в день, когда сдал экзамены.

С края утеса вертикальный город просматривался словно веер: ярусы, рассеянные огоньки костров в тумане водопада. Растущая луна висела на юго-востоке, заливая ошкуренные утесы белесым светом. Я излагал свой не совсем честный план. Указывал на спуск внизу тоннеля, объясняя, как легко Хлейлок с рыцарями могут ударить Черным Ножам в тыл.

И не удивился, когда Хлейлок выразил некоторые сомнения в преимуществах плана. Чем дольше он смотрел вниз, тем сильнее кривились губы. - В лучшем случае внезапная атака заставит Черных Ножей отвернуться, и кавалерия перейдет реку. Но я с Рыцарями останусь внутри города наедине с двумя тысячами Ножей, а кавалеристам придется лезть в узкие проходы, встречая воинов-огриллонов в наихудших для себя условиях.

Я качал головой. - Если сделаете по-моему, сражаться не придется. Они не хотят драки...

- Черные Ножи - самые яростные воители Бодекена...

- Лишь потому, что за трусость жрицы наказывают их так, что лучше умереть в бою. - Он скривился, смотря мне в глаза.

Я же кивнул в сторону россыпи дымных костров. - Вы знаете, что Черные Ножи практикуют ведовство. Но не знаете, что это не просто ведовство - религия. Здесь их самое священное место. Престол их бога. Я убил... так сказать, цвет священства... - Ясное дело, я не мог сказать капитану Тех Что Не Воюют С и так далее, что убил невооруженную женщину. - И знаю, где могут прятаться остальные. Смогу провести вас прямо туда. Едва вы сметете их, воины падут духом. Черт, они выразят вам благодарность!

Ну, и такое возможно. Хотя я сомневался, что они выстроятся в ряд, распевая "Динь-дон, ведьмам конец" на манер группы "Фанкаделик".

Впрочем, с Хлейлоком напрасно было бы делиться шуточками, особенно земного происхождения. Его лицо в свете луны стало бледнее камня. - Рыцари Хрила - воины, не убийцы.

- О, не пора ли вырасти. Ради всего дрянного! Что вам важнее: победить или сыграть честно?

- Действовать с Честью каждый миг - абсолютный долг любого Рыцаря. Хранить Честь своей особы, Ордена и Нашего Владыки. Говорить Правду, даже если это грозит смертью. Защищать тех, кто не могут...

- Ага, ага. Ага. Я уже слышал.

Он уже поворачивался к лестнице, что вела к тоннелю. - К тому же нет нужды в атаке, нет опасности, что Черные Ножи выскользнут здесь. Двое Рыцарей - максимум трое, если учитывать подачу припасов по нашей веревке - смогут сдержать здесь весь их народ.

Он был прав, разумеется. В чем и была проблема. Ну... не совсем проблема...

Единственной причиной, что я вообще начал с ним спор, было мое уважение к Хлейлоку. Всегда были по сердцу такие вот люди: голубая кровь, Честь-и-Справедливость. Да и сейчас таких ценю. Хотя меньше.

Когда-то, ребенком, скачивая из сети дешевые пиратские копии Приключений, я больше всего тащился от Джуббара. Хотя и не готов был признаться в этом даже соседскому парню. Не то окружение. В районе Миссии вам приходилось любить Мкембе, хотя тот давно уже умер. Джуббар - Реймонд Стори - был слишком уси-пуси, знаете ли, благородным и отважным. Защищал слабых и Выказывал Силу Истины в Подвигах Правосудия, и так далее. Но я тащился от такого. Даже отцу не говорил, что мечтаю вырасти и стать им. Он был рыцарем Хрила.

Иногда мне снова хочется стать им.

Иногда я думаю, сколько глупого дерьма наделал, наказывая себя за то, что не вырос в Джуббара Текканала. А иногда подозреваю, что лишь по этой причине женился на покойной Шенне: потому что в глубине души мы презирали мужчину, которым я стал. Единственное, что у нас было общего.

Я перестал себя ненавидеть. Почти. Она - нет. Но ладно.

Суть в том, что я притащил Хлейлока наверх не для того, чтобы продать план. Не в том план состоял. Я планировал убить его и сказать остальным рыцарям, что его схватили Черные Ножи и возглавить операцию по спасению; и устроить так, чтобы рыцари убили сучек-жриц до того, как поймут, что Хлейлок мертв. Если мне понравился этот тип, что ж... всего лишь легкое шевеление совести, прежде чем нажать крючок.

И это не было единственной темой размышлений. Я думал о зрителях.

Мы стояли так близко к краю обрыва, что я мог схватить его за руку, потянуть - и дело в шляпе. Так бы я поступил чуть позднее. Но тогда я был в начале карьеры и не представлял, насколько популярным станет "Отступление из Бодекена".

Коллберг оказался гением маркетинга: продавал капсулы "первых рук" посуточно со скидкой для многодневного подключения и возможностью продлить, если клиент оплатит счет, прежде чем покинет здание. Он также продал лицензии всем Студиям Земли, распространил кубики с урезанной версией "из вторых рук" - самые волнующие отрывки - чтобы потенциальные премиум-клиенты заказывали полный вариант. Все Студии вынуждены были снизить уровень интенсивности; система Студий не получала продолжительного Приключения с таким накалом бесконечной резни со дней Мкембе и Маста в их "Налетчиках Западной Марки".

Я стоял рядом с Хлейлоком, уже став международной звездой; просто я еще не знал этого. Я еще раздумывал, как перевести регулятор Высокой Драмы на "одиннадцать".

Вот почему я сказал: - Ба. Теперь Хрил возлюбил трусов?

Есть много клише, передающих его реакцию: застыл соляным столбом, или как каменный, всякая фигня - но ни одно не может передать его удивительное взрывное безмолвие. Он казался запертым, словно бомба в хранилище. Кто-то выставил миллисекундную паузу между срабатыванием детонатора и взрывом, и растянул ее в долгое, долгое молчание, ничего, кроме рева водопада. По мне реально мурашки поползли.

Горячие черные мурашки чуть выше яиц.

Я взял мурашки в кулаки Дисциплины Контроля и превратил в адреналин. Ночь стала светлой, четкой и громкой. Электрические разряды бежали по рукам и ногам, нашептывая, что, если нужно, я могу взлететь...

Когда он, наконец, заговорил, я едва смог разобрать слова, звучавшие, словно скрежет валунов в реке под нашими ногами.

- Вы не Рыцарь, Кейн Безземельный, и я не в Боевом Облачении...

- Я узнаю труса, едва увидев. Хрил тоже.

Он его косого взгляда уже привычные, горячие черные молнии пронизали меня до черепа. - Будь вы Вооружены...

- В дупу вооружения. - Я вытащил ножи из рукавов. Одним резким движением запястий вонзил по рукояти в землю. - У тебя Хрилова Сила. За мной правда. Думаешь, что я неправ? Докажи.

- Вызов? С вами? - Он выпучил глаза, палица повисла в руке. - Вы безумец?

- Ага. Совсем чокнутый.

Наконец-то он повернулся ко мне, медленно, раздумывая, катая мысль в голове, чтобы рассмотреть с разных углов. - Утверждаете, что Хрил одобряет ваш план...

- Утверждаю, - ответил я, - что ты слабак, ссыкливый проныра. Ты же капитан-рыцарь, срань господня! Не будь у тебя Хриловой Силы, Хриловой Скорости, Хрилова Заднего Выхлопа и Хрил знает чего еще, все равно ты вдвое меня больше. Чего боишься?

- Мое промедление, - сказал он не спеша, - происходит от долга, который имеет перед вами Орден. За спасение Рыцаря Тартелл и помощь в борьбе с народом Черных Ножей. Понимаете ли вы, что прими я Вызов, вам придется Отвечать, ваше здоровье, ваши члены и сама жизнь будут в опасности? И даже если Хрил благословит вашу сторону, ранения могут оказаться недоступными даже для Его исцеляющей Любви?

Я оскалился. - Не тупой.

Еще миг он смотрел на меня. - Вы не отступите? У вас нет надежды победить в поединке, Кейн Безземельный, и я не желаю причинять напрасный вред.

- Милосердие - отговорка трусов. - Я уже не говорил сам. Это черные молнии двигали моими губами и гортанью. - Хрилу решать, кто победит. Не так ли? Или ты впал в ересь?

Он опустил голову, печально вздыхая. - Очень хорошо. Примирись с богом, в которого веришь, малыш; второго шанса не будет. Бросаю Вызов.

- Согласен, - отозвался я. - Принимаю.

И так мы стояли на краю верхнего бастиона, в клубах тумана от водопада. Я спиной к обрыву. Он - к выходу тоннеля. Луна, почти полная и почти над головами, осветила десять футов мягкой травы между нами, блекло, словно набросок углем на пергаменте. Он поднял моргенштерн обеими руками; солнце зашло, и он мог омыть оружие лишь в отраженном свете солнца - свете луны; так он приготовился к молитве, которая должна была освятить предстоящее Сражение.

Он выпрямился во весь рост и поднял голову к свету Хрила - рыцарь Хрила встает на колени в последний раз, когда принимает Присягу, если только не побежден и не Сдается - и, едва он завел на высоком старолипканском свои "Аммаре Хрил Тирхаалв Дхаллейг", семигранный овал булавы засветился огнем святого Эльма, сияние опускалось по рукам - я сделал один широкий шаг для разгона, и прыгнул.

В те дни - за годы до Берна и Косалла, перерезавшего мне позвоночник - я прыгал очень резво.

Дисциплина Контроля так усилила ноги, что я словно очутился на луне; когда арка прыжка повела меня вниз, я все же был на уровне его головы, так что оказалось довольно просто пнуть ногой древко булавы как раз на уровне центра тяжести.

Да, в те дни я вытягивал на семьдесят пять кило живого веса - Хлейлок даже голым был бы под сто пятнадцать - и мне пришлось бы напрячь обе руки, даже просто поднимая булаву, не говоря об игре в гольф, тем более о сражении. Но я не размахивал ей.

Я падал на нее.

Семьдесят пять кило плюс кинетический импульс были вложены в отточенный удар ногой, и двуручная хватка стала точкой опоры, а древко рычагом, которым я, как Архимед, готов был перевернуть мир - голову моргенштерна.

Булава со всей дури врезалась ему в левый висок. Обычный человек был бы убит. Хлейлок даже не упал. Однако эффект был впечатляющим.

С влажным хрустом распалась глазница, скула брызнула кровью в туман; удар развернул голову, моргенштерн скользнул, снося пол-лица. Оружие выпало из слабеющих рук, он пошатнулся, пытаясь повернуться за мной, приземлившимся, пытаясь поднять руки - даже ошеломленный, он старался сражаться - но левый глаз висел наружу, шлепая по черным от крови зубам, оказавшимся также снаружи, ведь губа валялась где-то в траве, прилипнув к грани булавы, и это чертовски мешало ему нацелиться. Он крутил головой, словно решая, какому глазу доверять. Пока он не опомнился, я провернулся в стиле муай-тай и нанес удар ногой в почку, достаточно сильный, чтобы он пошатнулся и побрел в сторону откоса. Я прыгнул следом, уперся ногами и надавил руками в спину, ускоряя его, и знаете, будь он не Легендарным Воителем, а простым Пуртином Хлейлоком, все равно мог бы одолеть меня. Другой рыцарь упал бы, чтобы поскорее подняться. Но Хлейлок дошел, шатаясь, до самого края, вернул равновесие и развернулся ко мне.

Как раз чтобы серединой груди встретить старый добрый удар с полулета.

И сам полетел далеко, далеко вниз, необычайно тихо, с равнодушным взглядом здорового глаза, взглядом бесконечной уверенности - "еще не кончено, малыш".

Пропасть - сотня ярдов до самых высоко расположенных костров Черных Ножей - не соглашалась с ним.

Я упал у самого края и лежал там, позволяя черным разрядам молний всосаться в мокрую траву.

Водопад ревел слишком громко, чтобы я услышал звук падения.

Когда утихла дрожь, я подтащил к краю обоих огриллонов и столкнул ему вслед. Подобрал ножи, спрятал в рукавах, потом отошел и стряхнул остатки лица Хлейлока с булавы.

Поднял обеими руками, глядя, пока они не заныли. Не просто оружие. Символ. Утренняя Звезда. Просветление. Заря Истины и Правосудия, что Разрушает Ночь Неведения и Греха. Помню, я гадал, не успел ли Хлейлок осознать иронию ситуации: его словно убила ручища Самого Хрила.

Затем я пожал плечами и швырнул булаву с утеса.

За двадцать пять лет у меня было время обдумать наше дельце на краю верхнего бастиона, но до сих пор я не уверен, кто из нас оказался гаже. Ага: я был полной задницей. Давил на его кнопки, добиваясь зрелищной драмы. Делал карьеру. Не упоминаю уже о том, что это обдуманное убийство. Но никого не дурачил. Даже себя.

Глядя назад, ясно вижу острое лезвие, главную тему своей карьеры. Не припоминаю, чтобы много размышлял, решаясь биться с Хлейлоком; это просто казалось правильным. Мог бы - еще проще - бросить Вызов, не сойдясь в споре о тактике: по Закону Хрила, любой спор может быть решен Богом. Просто бизнес. Но я сделал это личным делом. Так и было. Смотря в кость, там были я и он, и не важно, ради чего мы бились... Выделываться, изображая высокие материи, было бы...

Бесчестным.

Вот истина о Пуртине Хлейлоке. За всей Истиной и Честью и Преданностью Справедливости и Благородной Неохотой и так далее, смотря в кость - почему он решился убить меня?

Потому что я обзывался.

Да: я был плохим человеком. Но до такого не падал ни разу.

Пуртин Хлейлок, идеальный рыцарь: еще один кровожадный громила.

И да, верно. На моем надгробии следует выбить: "Кровожадный Громила". Не претендую, что я лучше его... но до сих пор задницу ломит, когда кто-то скажет, что он лучше меня.

Во мне есть тщеславие. Но я не убиваю ради него. Вот и всё.