Это история человека, который хотел бы работать, но больше не может. Автоматически откупоривает в полдень бутылку белого вина, которое затуманивает мозги и вызывает апокалиптический смех. Бутылки хватает до вечера. Растрепанные волосы шторкой падают на глаза этому Большому Лебовски из Парижа, все остальное лицо заросло щетиной. Он любит сидеть, развалившись на гостиничных диванах, упираясь затылком в подушки. Он не назначал свидания и не ждет встречи. На улице дождь, и он кашляет: конец света наступит через двадцать минут, так зачем лечиться? Во Франции зарождается протестное движение: бунтари в светящихся жилетах выплескивают стихийную ярость, они не желают мириться с растущим обеднением и равнодушием правящих классов. Каждую неделю в Париже происходят жесткие стычки демонстрантов с полицией. Рожденные на «Фейсбуке», они выглядят спонтанными и неуправляемыми. Над VIII округом сгущается атмосфера гражданской войны.

Октав Паранго шляется по Елисейским Полям, олицетворяя себя с магазинами «Аберкромби и Фитч». В 2000-х там драл глотку Джастин Тимберлейк, света было мало, а «мускуса» много, прелестные девушки расхаживали в бикини из нескольких оранжевых треугольников, молодые красавцы с телами, намазанными маслом для загара, демонстрировали бицепсы и трицепсы, все восхищались образом жизни калифорнийских серферов, подростки толпились у входа, перед металлической загородкой, которую охранял темнокожий культурист в черной футболке и слишком сильно приталенном пиджаке. А потом однажды зажегся свет, кто-то приглушил Тимберлейка (он больше не мог продать ни одного диска), танцовщицы в купальниках испарились, катание на доске превратилось в массовый вид спорта, и лавочка вдруг стала пустой и тихой — никто не жаждал устроить давку у дверей. Вышибалу-физиономиста впору было заменить… зазывалой, чтобы он отлавливал клиентов на тротуаре.

Жизнь Октава скособочилась, а он и не заметил.

В 1990-х деньги текли рекой. Реклама правила бал, и он был одним из ее чад. Октав помнит масштабные съемки в Южной Африке, вечера в Каннах, плавно переходившие в оргии, семинары в роскошных особняках на Маврикии. Его рабочий день начинался не раньше трех часов, он приходил на службу одновременно с креативным директором. Рекламные деньги финансировали все СМИ, и рекламодатели превосходили числом эти самые СМИ. В 1990-х предприятия связи переплачивали служащим, телевидение — дикторам, газеты — писателям, а мода — манекенщицам… Агентства не знали, куда девать бабки. Рекламная манна небесная никому не позволяла прийти в чувство. А потом появилось гнусное изобретение американских военных — Интернет. Демократизация средств массовой информации внушила людям, что каждый может быть диктором, ведущим, рекламщиком, журналистом или юмористом, если владеет компьютером, смартфоном, веб-камерой. Известность перестала быть привилегией избранных — теперь все открыто конкурировали со всеми. Любая занюханная блогерша могла, не покидая своей квартирки, высказаться о последней коллекции Шанель — в обмен на дармовую сумочку. Любой, возомнивший себя звездой, иногда (о чудо!) ею становился. Власть СМИ рухнула в 2000-х — и ни один владелец газет-журналов-телеканалов-радиостанций не заметил приближения катастрофы: все были слишком заняты — обедали в «Фуке»[10] с Морисом Леви[11]. Результат? Ни шиша денег, неприятности и пустые хлопоты для рекламщиков/журналистов/проституток обоего пола — задавак тучных десятилетий конца XX века.

Социальные сети вдруг стали позволять себе бить рекламой в режиме реального времени по любому потребителю — в индивидуальном порядке и в самый «подходящий» момент. Октав утверждал, что ненавидит соцсети за то, что те выведывают наши секреты и продают их предприятиям. В действительности они украли у него работу, чего, согласитесь, ни один из нас не простил бы виртуальным врагам. Теперь каждый мог быть Октавом. Нужен пример? Извольте! Десять лет назад «Конде Наст Пабликейшнс» — знаменитый американский издательский дом, основанный в начале прошлого века — предложил Октаву вести церемонию награждения «Людей года», и журнал GQ[12] снял музей Орсе, пригласив на ужин триста знаменитостей. В этом году его снова позвали дирижировать действом, стоя на… эстраде благотворительного ресторана. Лауреатов он объявлял как аниматор Недели Колбасок Морто[13] в гипермаркете. Октава изумляло, что журналисты не увидели грядущего пролетарского бунта, хотя сами были частью этого класса. Безденежье стало бичом всех медийных секторов. Политики больше не нуждались в нашей помощи, чтобы быть избранными! Бывшие министры за «три су» трудились на бесплатном телеканале С8, принадлежащем Groupe Canal+, бывшие телезвезды торговали подкастами или создавали собственные каналы на YouTube (их никто не смотрел!), а одна бывшая Мисс-Метео — ныне безработная — клянчила деньги в «Инстаграме». Деклассировались все крупные игроки девяностых без исключения. Они перестали быть гордецами Jane’s Club[14], как в Каннах в 1992-м… где Октав заправлялся коксом с крышки унитазного сиденья вместе с руководителями своего канала и главным исполнительным директором агентства Publicis, которого вскоре убил тот же рак, что и Жан-Люка Деларю.

Октав Паранго входит в дом № 70 по Елисейским Полям. Он вспоминает экскурсию в магазин Champs Disques, совершенную сорок лет назад вместе с отцом и Деви Сукарно[15]. Ее дочери Карине (по-индонезийски Картике — «Звезде») папаша Октава накупил мешок «сорокапяток»[16]. Тринадцатилетний Октав безумно влюбился в застенчивую брюнетку. Сегодня он носит дорогущие, но негодные к употреблению шмотки, например, кашемировый свитер от Loro Piana[17]— очень мягкий и весь в дырках. Он бродит между рядами мужской парфюмерии, делая вид, что не замечает продавщицу с изумрудными глазами, волевым подбородком, хищной улыбкой, ртом в ярко-алой помаде, выступающими ключицами и изящными запястьями, хотя именно из-за нее ворвался в магазин, а теперь она медленно, но неуклонно приближается к нему, распространяя вокруг себя ароматы меда и ванили.

— Здравствуйте, мсье, ищете что-то конкретное?

— Добрый день, мадемуазель… Вам уже кто-нибудь говорил, что вы напоминаете Картику Сукарно? — вопросом на вопрос отвечает Октав.

Девушка — ее дыхание пахнет свежей мятой — отвечает, нимало не смутившись:

— Нет, а кто это?

— Забудьте… Это был комплимент… Я переживаю жуткую драму: Дольче и Габбана сняли с производства мою любимую туалетную воду L’Amoureux. Что теперь делать? Мне нужен одеколон, аромат которого немедленно пробуждает желание заняться любовью.

— Нам целый день задают тот же вопрос. Нюхали Fucking Fabulous от Тома Форда? Декадентский «букет» восточной кожи и пьянящего объятия. Вообще-то я необъективна — эту воду любит мой парень.

— И почем?

— 500 евро за 100 миллилитров.

— Ого!

— Вы хотите… любить или напрягаться, мсье? 500 евро гораздо меньше средней ставки в парижском казино в XVI округе!

— Неужели?

— А вы посчитайте: 500 евро — это ужин с девушкой из хорошей семьи в приличном ресторане с шампанским Ruinart rosé — до и коньяком Louis XIII — после, плюс такси, плюс бутылка водки Grey Goose в клубе, плюс чаевые официанту и гардеробщику — и результат не гарантирован, а тут вы инвестируете столько же во флакон туалетной воды, которой хватит на целую жизнь.

— И вы обещаете, что я не проведу больше ни одной ночи, глядя порнуху в сети?

— Проведете, но в приятной компании.

— То есть запах работает на 100 %?

— На 99 %. Можно нарваться на даму, утратившую обоняние.

— А если бы я надушился этим вашим Томом Фордом, вы бы на меня запали?

Девушка мгновенно перестает улыбаться, грозит Октаву своим айпадом, подключенным к Wi-Fi, и спрашивает:

— Хотите, чтобы я предупредила: 1) дирекцию магазина, 2) комиссариат полиции или сразу 3) «Твиттер» — и обвинила вас в домогательствах?

— Да ладно вам, не стоит так нервничать, куплю я этот флакон!

Сколько воспоминаний… В 1990-х Том Форд привнес в рекламу товаров категории люкс моду на «шикарное порно». Он полагал, что все женщины должны одеваться как шлюхи, а все мужчины — носить смокинг. На самом деле он подражал вселенной Хельмута Ньютона[18], где женщины-вамп с обнаженной грудью и на шпильках разжигали кровь плейбоев с седеющими висками в саржевых костюмах от Ива Сен-Лорана. Октав обожал декаданс — двадцать лет назад, до того, как его «понизили в ранге». Иными словами, ему нравилось танцевать на развалинах ровно до тех пор, пока это не начинало угрожать его счету в банке. Ситуация изменилась в начале 2010-х: он выяснил, что потратил все деньги, а обличительный дуплет (два экранизированных памфлета, один антирекламный, другой антимодный) лишил его и работы, и гордости. А вот Том Форд, изгнанный Франсуа Пино из Дома моды, снимал депрессивные фильмы в безупречной стилистике, истории о геях в трауре, бесцельно и бессмысленно бродящих по красивым виллам, напоминающим шоу-рум Кристиана Лиэгра[19]. Том жил в техасской пустыне и воображал себя Кристофером Ишервудом[20], короче, стал мрачным типом, но Октав по-прежнему считал его своим наставником в дендизме: носил кашемировые галстуки, чтобы отличаться от хипстеров в капюшонах и панков с челкой.

Октав просит красавицу-продавщицу обрызгать его Fucking Fabulous, потом оплачивает афродизиак розовой банкнотой в 500 евро, последней на пространстве Шенгена. Трофей остался ему от России начала века: денежка нашлась при переезде, в кармане итальянского пальто. Кассир десять раз проверяет купюру под ультрафиолетовыми лучами, то и дело с подозрением поглядывая на предъявителя. Он явно считает, что любой обладатель банкноты достоинством в 500 евро в лучшем случае мухлюет с налогами, а в худшем — толкает кокс. Октав вернулся в Париж, проведя несколько лет в России. Когда-то подобная информация могла появиться на последней странице Voici, той самой, где печатают сплетни об особах, недостаточно знаменитых для обложки. На Елисейские Поля десантируется ветер, приближаются рождественско-новогодние праздники, гирлянды на деревьях тщатся изобразить пузырьки в бокале шампанского, жаждущие взлететь в небо, у мегастора «Луи Виттон» дымится прогоревший костер из разломанных ящиков.

Этим вечером Октав Паранго ничуть не похож на найденыша: ему не хочется возвращаться домой. И все-таки придется. Нужно написать завтрашнее утреннее обозрение.

Сегодня без чудачеств никуда. Комментаторы шутят, политики озорничают, водители такси мистифицируют, даже пилоты самолетов и железнодорожные машинисты пытаются делать комические объявления. Веселье приобрело всеобщий характер. Весь огромный мир помирает со смеху, а заодно разогревается. «Серьез» под запретом, а уморительность должна достичь абсолюта: газетные заголовки превращаются в каламбуры, каждая речь любого политика напичкана короткими остротами — иначе в двадцатичасовые «Новости» не попасть. Философы записывают заведомо оскорбительные шуточки, чтобы их «запикали» на YouTube, певцы насмехаются над собратьями по цеху в надежде привлечь внимание к себе. Все современное искусство со времен Энди Уорхола грешит двусмысленностью, и его нужно приправлять «щепоткой соли», а не принимать за чистую монету.

Хотите ясно представить себе, что есть человечество в 2020-х, закройте глаза и вообразите восьмимиллиардную толпу умирающих со смеху людей. Они заходятся в приступах хохота, валятся на землю, дрыгают ногами. MDR. LOL. PTDR. EXPDR. CMDR[21]. Ах-ха-ха-ха-ха. Давайте визуализируем тонущий «Титаник», на котором место оркестра занял стендап-комик. «Эй, ребята, не знаю, заметили вы или нет, но здесь чертовски влажно, разве нет? Мы не на пароходе, это какой-то Аквабульвар! Не люблю переполняющиеся бассейны! Умереть из-за льда — мечта всех любителей виски!» (Здесь включается заранее записанный смех.)

Обитатели западных стран задались целью превратить мир в бесконечную шутку.

В 1900-м Анри-Луи Бергсон[22] определил смех как несчастный случай: механическое, наложенное на живое. Смех всегда раздается внезапно. Теперь смех — норма, а что сталось со случаем, этим возмутителем спокойствия? К случаю нужно относиться серьезно. Случай — это зевающая девушка и растерявшийся человек, нарушающий юмористический императив праздности, лени и молчания, не скрывающий отчаяния, смущения, неловкости (Луи Си Кей[23], Бланш Гарден[24], Гаспар Пруст[25], затворник, асоциальный тип, крайне застенчивый в реальной жизни: во время съемок фильма об Октаве Гаспар признался ему в отвращении к ежедневному ритму его телеобзоров). Юмор Эдуара Баэра[26] и Бенуа Пульворда[27] был спонтанным, созидательным и неожиданным. Ненаписанный, незапланированный смех, дитя наблюдения за настоящим. Если оно не дается, не стоит делать глупости и строить ему «козью морду». Во вселенной, где бал правят распутство и вольная шутка, порядок нарушает только искренность. Сегодня несчастный случай в системе — это не выстрел из пистолета на концерте[28], а Человек-Который-Не-Смеется. Подрывная деятельность — противопоставлять себя Джокеру. Человек-Который-Страдает? Человек-Который-Сжигает-Газетный-Киоск? Тот, кто ни о ком не говорит плохо Тот, кто во что-то верит, опускается на колени и молится? Он — истинный ренегат, помеха коллектив ному хохоту.

Вернувшись из России после пожара в Храме Христа Спасителя, Октав нанялся в Figaro Magazine, писать для литературных страниц. Его антирекламный памфлет имел некоторый успех, его имя все еще было в цене, хоть и пугало рекламодателей. Кремль приписал авторство московского инцидента исламистам, что позволило русской армии сбросить бомбы на несколько мусульманских стран и не слишком старательно искать истинных виновных. В 1993 году Октава посадили в тюрьму за соучастие в хулиганском нападении в Майами, но его никогда не подозревали в московской катастрофе 2005 года. Октав слишком трусливый «террорист», чтобы брать на себя ответственность за чужие злодеяния[29].

Фильмы о приключениях Паранго сделали из него символ циничного отщепенца родом из прошлого века. Даже Ломпаль[30] упомянул его в одном из своих треков — PalPal (9 миллионов просмотров на YouTube):

Именно плохая репутация заставила Франсуазу Башло, шефиню France Publique, предложить ему 4 сентября 2014 года место ведущего рубрики «Картбланш», завершающей утренний эфир, в которой артистам каждый четверг давали три минуты на свободное самовыражение. Просуществовала она недолго. Бессмысленно уточнять, что результат варьировался от гениального до жалкого. Со времен работы в Le Figaro Октав был зачислен в правые анархисты, и ему пришла в голову идея написать «похвальное слово» опусу Валери Триервейлер «Благодарю за этот миг»[32], появившемуся однажды утром на прилавках книжных магазинов. Гостем утреннего эфира стал Анри Гено[33], политическое перо пламенеющего стиля, апостол Нации, писавший речи для Николя Саркози. Вот подлинный текст литературного анализа «Благодарю за этот миг». Мы воспроизводим его здесь, потому что он странным образом оправдывает проект книги, которую вы сейчас читаете. Его можно даже считать предупреждением, призванным освободить этот роман от всякого намека на предательство. Никогда еще работник не предупреждал нанимателя о своих намерениях так честно.

После прямого эфира Франсуаза в буквальном смысле слова «напрыгнула» на Октава и предложила ему «приходить регулярно». «Будьте здесь как дома!» — бросила она при ведущем Филиппе Коласе, который вскоре перебрался на конкурирующую радиостанцию. France Publique выглядела местом свободным, открытым и гостеприимным, была самой престижной из принадлежавших французскому государству, но все ее сотрудники мечтали об одном — поскорее свалить. Октаву захотелось узнать почему, он принял предложение и быстро разобрался в обстановке. За обзор платили 250 евро — половину стоимости флакона Fucking Fabulous. Шефиня пригласила его на ланч в Кафе де л’Альма и сказала за севиче из дорады и бутылкой «Сан Пеллегрино»:

— Утреннему эфиру необходим такой человек, как вы — циничный, «правый», совместимый с местной буржуазной богемой. Будьте дадаистом, говорите все, что взбредет в голову, избегайте пассионарности, пусть в нее впадают другие, у вас злой ум, именно этого нам и не хватает, как и вашего снобизма без тормозов, вашего литературного дендизма, так дайте себе волю, наслаждайтесь и… добро пожаловать к психам!

Октаву она показалась очаровательной, куда более симпатичной и улыбчивой, чем все склонные к паранойе программные директора, с которыми он работал на частных телеканалах. Высоко взбитые локоны Франсуазы свидетельствовали, что ей плевать на моду à la Брижит Макрон, носившую гладкие волосы. Франсуаза Башло посылала его на войну, но Октав не отказался — был слишком счастлив снова обрести на родине вес и авторитет. Его эго испорченного нарцисса нуждалось в легкой встряске и известности, преподнесенной на серебряном блюдечке. «Шефиня» не была президентом-генеральным директором France Radio, ее должность называлась «программный директор France Publique». Никто никогда в глаза не видел ПГД: обычно он/она занимается переотделкой собственного кабинета в Красном доме, а через три года Высший совет аудиовизуальных средств назначает его/ее на другую должность. В те далекие времена гендиректором-невидимкой работал меланхоличный брюнет неземной красоты. Октав, как все официально гетероориентированные писатели, был, конечно же, латентным гомосексуалистом и сожалел, что начальство так редко покидает кабинет со свеженькими деревянными панелями. Ходили слухи, будто он спит с молодым Президентом Республики, что только подтверждало хороший вкус главы государства. Октав грезил о мягкой мужественности своего ПГД, его гладком теле, гибком и мускулистом, о его идеально симметричном лице, энергичном и притягательном. Доведись ему выбирать между какой-нибудь дамой и этим двойником Пирса Броснана, Октав мгновенно бы переметнулся.

С согласия этого непубличного президента, Франсуаза Башло в 2014 году превратила France Publique в машину по производству шуток. Первое общественное французское радио стало прибежищем весельчаков-балагуров. Официально поставленная цель была сформулирована так: «Омолодить и феминизировать исполнителей, приумножая популярность благодаря традиционной дерзости этого средства массовой информации». Теперь, при поддержке толпы юмористов, можно было не опасаться монополизма, которым некоторые обозреватели злоупотребляли при Николя Саркози: радио едва сумело от них избавиться, каждый уходил, «изображая жертву». Шефиня нарекрутировала на рынке доступных авторов-комиков (штук десять эклектичных голосов), и их тон, «попсовый и отвязный», за несколько месяцев придал France Publique тот дух свободы, который в 80-х правил бал на TFL Октав когда-то свирепствовал на TF+, так что его пришествие на радиостанцию было неизбежным.

Сенсационный прирост числа слушателей France Publique, начавшийся в 2014 году, объяснялся появлением толпы клоунов в каждом слоте сетки вещания: они внедрились на «Утро», «День» и «Вечер», их шутовство уравновешивало серьезность информационного вещания. Когда-то успех «духа TF+» обеспечило именно смешение культуры и разнузданного злословия. France Publique пошла тем же путем: тон должен был оставаться ироничным и «расторможенным», только так можно было стряхнуть пыль с радиостанции. В том же 2014-м Адонис-ПГД внедрил видеотрансляцию. Радио не просто подражало телевидению, оно ему уподобилось. Стоило крутануть настройки в FM-диапазоне, и вы сразу опознавали France Publique — престижнейшую радиостанцию, по сравнению с которой станция «Смех & Песни»[45] напоминала созданное архиепископом Парижа «Радио Нотр-Дам»[46]. Даже самые серьезные ведущие, неподкупные репортеры и суперпафосные обозреватели вынуждены были принять правила игры. Они паясничали, лицемерили, вели себя по-школярски, то есть участвовали в самых бурлескных гэгах и пародиях. Сетка France Publique после 2014 года была нацелена на превращение лидера общественного аудиовизуального вещания в гигантский «комеди-клаб», где вся власть принадлежала шутам. Да, за несколько лет аудитория стремительно увеличилась, но что-то исчезло — хрупкое, неуловимое… Мир? Элегантность? Искренность? Бросьте, не будьте занудой. Вы прекрасно знаете, что у радио нет души. Давайте проклянем брюзжащих и ворчащих, давайте посмеемся вместе, похохочем над «праздничными» СМИ, не скрипите, Октав, нюхните этого волшебного порошка, гы-ы-ы…

Октав быстро понял, что на France Publique существует иерархия шутников. Педро Мика, самый злой юморист дневного слота, признался ему однажды, что никогда не согласился бы работать в утреннем эфире. Слишком рискованно шутить при политиках между двумя дурными новостями. На France Publique есть остряки-самоучки — 07:55, комики — 08:55, забавники —11:15, полуденные шуты, заводилы —17:00, фигляры — 17:30… Работающие утром — герцоги, в полдень — маркизы, в полдник — санкюлоты. Этническая палитра юмористов France Publique разнообразна: два бельгийца, одна швейцарка, одна француженка марокканского происхождения, марсельская профессорша, один актер из комедийного сериала про семью Дешьенов, один марксист, подкарауливающий на улице всех, кто думает не так, как он, один основатель сайта пародийных фейков, один гитарист, играющий в метро, один сексуальный психопат, один диагностированный токсикоман (двое последних, в действительности, были одним и тем же человеком). С середины дня шутники начинали стремительно «леветь».

Утром они — скорее усталые социал-демократы: отвязный юмор, вялое разоблачительство, уроки антирасизма, демагогические требования или прогрессистские стишата. Дирекция решила, что каждая передача должна заканчиваться поочередным опросом участников — для оживляжа, а еще маркетинговые исследования показали: смеховая реакция на шутки юмористов создает у слушателей впечатление, что они и правда очень забавные. Последняя утренняя тридцатиминутка 7/9 призвана сделать соус пожиже и сварганить более съедобную серьезную часть. Финальный юмористический обзор являет собой нечто вроде ликера, который после банкета попивают коллеги по работе.

В полдень юмористы играют на абсурде, легкой доброй провокации, имитируют, пародируют: не стоит рисковать, слишком сильно шокируя аудиторию во время ланча. Задача проста — рассмешить ведущего, не разозлив при этом феминисток и не нарвавшись на жалобу от Международной лиги против расизма и антисемитизма (LICRA). В пять часов выступления становятся глубже: юмористы выдают ангажированные шутки — антикапиталистические, эколого-радикальные, одним словом — «черный блок»[47]. Мера таланта у всех разная, но Октав всегда завидовал способности некоторых обозревателей придумывать километровые шутки, это умел в том числе Тьерри Пастийя, наделенный очень острым умом. Кардинальная перемена случилась, когда во главе «ежедневного нахальства» поставили двух бельгийцев. Сначала их обозрения в 7/9 привнесли в эфир очаровательную свежесть. Очень скоро бельгашам доверили ток-шоу, которое каждый день защищало идеи меланшистов[48]. Четыре года «непослушания» и работы на износ сделали парочку неприятной для слуха, совсем как Le Bébête Show — ежедневное сатирическое кукольное представление Стефана Колларо на канале TF1 в 1982 году. Октав наконец понял смысл пословицы: «Лучшие шутки — короткие». Вызывающее самодовольство бельгийцев, вымучивающих с 07:56 до 17:04 шутки на все горячие мировые темы, превратили бедолаг в эпигонов сатирика и актера Жана Рукаса, имевшего прямое отношение все к тому же Le Bébête Show. Они думали, что честно делают свою работу под защитой зонтика насмешки, выступали против либерализма, но держались как прожженные циники, торгующие туманными, расплывчатыми словесами псевдо-экологов-неглупых-парней-шутников-мы-сами-не-знаем-чего-хотим-нам-платят-чтобы-мы-поднимали-на смех-любое-предложение-идущее-вразрез-с-идеями-шведской-социал-демократии.

— Привет, кем работаешь?

— Юмористом на France Publique.

— Ух ты, гениально! Тебе повезло! Итак, что думаешь о будущем Франции?

— Уж это точно не моя работа, я — бельгиец! Мое дело — перелицовывать вчерашние шутки Яна Бартеса![49]

— За кого голосуешь?

— Я вообще против политики, я маргинал, я воздержавшийся, вот я кто.

Маленькое отступление насчет «воздержания». Десятки кандидатов предлагают свои идеи стране, где есть неголосующие, чтобы сказать им: «Вы все — ничтожества». Анархистские функционеры требуют процентного подсчета их отказа выдвигать требования. «Воздержание» — это Понтий Пилат, умывающий руки, пока другие распинают Христа. Признать право протестно воздержаться — все равно что приветствовать решающий вклад Понтия Пилата в спор о Распятии.

Октава удивляло согласие между юмористами. В 1970-м все они наверняка были бы маоистами. Одевались одинаково: серые джинсы, черная футболка, на ногах кроссовки Stan Smith, на голове — «всесезонный» шерстяной чепчик. Главное, чего нельзя было делать ни в коем случае, это противоречить юмористам или обращаться с ними так, как они обращались с другими. Октав поражался обидчивости этих злюк. Шутники, насмехающиеся над ближним, заводятся с пол-оборота, если сами становятся объектами насмешек. Юморист France Publique желает, чтобы у его жертв была дубленая кожа, но к своей персоне относится трепетно. «Бросьте, ребята, это шутка, не более того!» Не дай вам бог выставить юмориста в смешном свете: настоящая власть органически не выносит критики. Один утренний эфир навсегда врезался в память Октава: Шарлотта Вандермеер упомянула при несчастном министре его процесс об изнасиловании, закончившийся… прекращением дела «за отсутствием состава преступления». Этот человек — обеленный правосудием! — осмелился ответить шутнице: «Все бывает, даже вы иногда способны рассмешить…» — чем вызвал гнев Уильяма, чичисбея[50] бельгийки: «Вы что это, решили посостязаться?»

Как называется насилие без возможности ответить? Фашизм. Разве смешно терзать человека, напоминая ему при трех миллионах слушателей то, о чем он хотел бы забыть как можно скорее? Совсем не смешно… И артистическая дерзость тут ни при чем. «Отойди, ты заслоняешь мне солнце…» Так сказал Диоген Александру Македонскому, великому царю, властелину мира. Вот это я называю абсолютной дерзостью. «Ты навсегда останешься насильником — несмотря на оправдательный приговор». Это не смелая шутка, а низость. Любое возражение или протест жертвы запускает неостановимый «эффект Барбары Стрейзанд». Напомним историю вопроса: американская певица и актриса возмутилась, что газета напечатала фотографию ее дома, подала жалобу — и ее адрес узнали миллионы сограждан. Юмористы каждый день благодарят исполнительницу The Way We Were[51]— она предоставила им право клеветать без остановки: отвечать прессе — все равно что доводить до сведения широких масс именно то, что хочешь от них утаить.

Октав до сих пор краснеет, вспоминая собственную неудачную шутку в адрес Эмманюэля Макрона: «…его ботинки от Berluti и костюм за 10 000 евро…» Облажался, потому что захотел выпендриться. Генеральный секретарь президентской партии «Вперед, Республика!» Ришар Ферран выслушал эту диатрибу[52] — пришлось по должности! — после эфира отвел его в коридоре в сторонку и сказал с вежливо-презрительной улыбкой: «А знаете, Октав, вы ошиблись, Эмманюэль носит костюмы от Jonas & Cie ценой по 300 евро»[53]. Исправлять промах Октав не стал и слова «обиженному» не предоставил. Несправедливость юмористов окончательна и бесповоротна. Мсье Ферран понимал, что эта клевета и не клевета вовсе, но решил указать Октаву на «недопустимость распространения ложной информации». Юмор подобен диктатуре, он не предполагает права на ответ. Мнимая легкость делает его беспощадным. Жалуешься? Тебя будут считать нудным, тупым и обидчивым. Юмор — это фейк-новость с прицепом в виде заранее записанного смеха, и Октав был частью этой системы. Сколько человек из трех миллионов слушателей все еще считают, что Макрон ходит в костюмах за 10 000 евро? Октаву придется жить с этой мелкой подлостью на совести, хотя он не забудет ни удрученное лицо мсье Феррана, ни свою натужную дерзость. С юмористами не спорят… Еще одно воспоминание: Рашида Дати[54] покидает студию, решив не слушать разглагольствования Шарлотты о своих прогулах заседаний Европейского парламента. Шарлотта имела полное право позубоскалить на этот счет, но понятен и жест Дати. Ключом новой диктатуры стала невозможность возражать, спорить и защищаться, если не хочешь прослыть брюзгой и старой ворчливой кошелкой. После нападения на Charlie Hebdo все французские карикатуристы освящены свыше и наделены всеми правами, ведь их профессия в трауре. «Бросьте, мы просто шутим!» Октав ненавидит эту отмазку. «У вас совсем нет чувства юмора, это просто шутка!» Получается, что теперь, кроме парламентской неприкосновенности, у нас появился иммунитет юмориста. Юморист может оскорблять, унижать, «опускать», тешить свою злобность, если не забывает в конце произнести волшебную фразу: «Да я прикалывался!» Убийственные шутки приходится встречать без бронежилета. Когда Карлоса Гона[55] арестовали и бросили в тюрьму в Японии, юмористы France Publique всласть на нем оттянулись, не удосужившись выяснить, виновен он или нет. Все вышло еще хуже, когда Патрик Балкани[56] попал в тюрьму Санте: никогда прежде свободные мыслители не пели таких панегириков пенитенциарной системе. Франсуаза Саган ненавидела свою куклу из Guignols[57] на канале TF+, где из нее сделали косноязычную кокаинистку. Лору Смит дразнили в школе из-за дебильной куклы, изображавшей ее отца. «Да бросьте вы, мы же шутим!» Только LOL можно безответно клеветать на кого угодно, неуклонно деградируя, оставаясь безнаказанным и набирая очки. Юмор наглых обозревателей France Publique заключается в подрыве основ демократии с позиций последнего ее бастиона.

Авторы бельгийцев, работающих на France Publique, регулярно поставляют им шутки, другие вдохновляются монологами Джимми Киммела[58], Джимми Фэллона[59], Джеймса Кордена[60], Тревора Ноа[61] или Стивена Кольбера[62], молясь, чтобы Copy Comic[63] их не разоблачил. Юмор стал профессиональной работой. Разрушительное по силе видео мгновенно попадает в соцсети и уничтожает репутации. «Чиновники от смеха» всегда атакуют цели, не представляющие для них опасности. Николя Дюпон-Эньян[64] весит 3 % голосов, но служит боксерской грушей для 70 % шуток, которые часто — увы! — проходятся и по личному. У Франсуа Байру[65] большие уши, Жерар Коллон[66] достиг возраста Мафусаила, у Жерара Ларше[67] зашкаливает холестерин, Президент Республики присюсюкивает, когда начинает торопиться…

Октав не любит дисциплинированный смех — у него никогда не выходит засмеяться вовремя. Он представляет, как ужасна жизнь Шарлотты. Ежедневно в течение многих лет эта шпалоукладчица ржаки должна гнать в эфир гэги на злобу дня. Все, что случалось драматичного, важного, болезненного, любое искреннее выступление, любую трагедию следовало высмеять: «алхимичка» Шарлотта превращала в своих ретортах свинец в хохму. В 2017-м, в передаче, посвященной профессиональным комикам France Publique, она произнесла чудовищную вещь, сама того не поняв: «А существует ли правый юмор?» Шутники при власти никогда не сомневались, что их смех всегда находится на «правильной» стороне.

Правый юмор существует — вопреки убеждению Шарлотты Вандермеер. Правый юморист — это Лукини[68], насмехающийся над буржуазной богемой острова де Ре. Это Гаспар Пруст, определяющий нацизм следующим образом: «Митинг Сеголен Руаяль, но идейный». Это Уэльбек[69], воображающий, как супруга изменяет ему с псами. Это смех, лишенный завтра. Это учтивость пессимизма и насмешка прогресса. Юмор — подлинный — не улучшает мир, но делает его на мгновение выносимым. Пьер Депрож[70] никогда не пытался ни нравиться, ни спасать Францию.

В демократии развлечения шут важнее Президента Республики. Главе государства приходится терпеть каждодневные карикатуры на свою особу, а шут недоступен для критики, следовательно, тиран — он. Скоро сами в этом убедитесь. Когда выйдет эта книга, Октава изничтожат за оскорбление веселости. Первым, на мой взгляд, указал на тоталитарный характер вольной шутки писатель Мишка Ассаяс[71]. В эссе 1991 года «Встречный огонь» он высказал новую идею о куклах на TF+: «Мы будем жить по указке обязательного юмора, дискурса, не предполагающего противоположного мнения. А ведь власть без оппозиции недемократична по определению. Навязанная ирония опрокидывает нас в невиданную политическую систему». Стиль напоминает Мюссе, но это Мишка Ассаяс, он первым в своем поколении высказался откровенно: «Мне казалось, что я переживаю фальшивый, не имеющий ценности возраст». Эстафету подхватил Ален Финкелькраут[72]в знаменитой обличительной речи о юмористах на службе общества: «Мне душен климат осмеяния всего и вся, в котором мы варимся». Старейшиной критиков перманентного фарса был, безусловно, Этьен де Ла Боэси[73]. В труде «Рассуждение о добровольном рабстве» (1576) этот друг Монтеня разоблачает шутовство как инструмент подчинения народа. Чем активнее чернь отвлекают от ее зависимости, тем легче она закабаляется. Контролировать страну проще, превратив граждан в детей, радующихся кукольному представлению. Поможет ли смех на службе общества бесконечно длить подавление народа государством? В работе 1985 года «Развлечься до полусмерти» теоретик общественных связей из Нью-Йоркского университета Нил Постмэн пишет именно об этом: «Нет никакой нужды в тиране, решетках и министре Истины. Когда население обожает пошлости и нелепый вздор, когда культурная жизнь трансформируется в бесконечный круг развлечений, когда серьезные общественные дискуссии превращаются в болтовню, детский лепет, дамский щебет, одним словом, когда народ становится аудиторией, а общественные дела — водевилем, нация сильно рискует: ей грозит смерть культуры».

Октав замечает, что с самого начала выступлений «желтых жилетов» сотрудники аппарата дерзости не понимают, как подступиться к этой новой волне. Они выглядят ошеломленными, они боятся за свой трудовой договор, они потеряли дар речи перед лицом добровольной вовлеченности в жизнь страны. Они выглядят трусами. За одну неделю движение, возникшее в низах, дисквалифицировало казенных юмористов-бунтарей. Все юмористы France Publique, в том числе Октав, вульгарные буржуа.

Политики толпятся в очереди к Сирилу Хануна[74], не понимая, что он вот-вот займет их место. Шут при короле — здоровая идея; шут, ставший королем — новая система: комико-популизм.

Колюш[75] почувствовал это, когда выдвинул свою кандидатуру на президентских выборах 1981 года. Он позиционировал себя — уже тогда в Charlie Hebdol — анархистом и борцом с элитой: «Вы пошлете их в задницу вместе с Колюшем, единственным кандидатом, у которого нет причин врать». По опросу, проведенному в декабре 1980 года, Колюш получил 16 % голосов, месяцем позже — 38 %. Его поддерживали Делёз[76], Гваттари и Бурдьё[77]. По просьбе Жака Аттали[78] он снял свою кандидатуру, чтобы помешать переизбранию Валери Жискар д’Эстена[79]. Позже комико-популисты пришли к власти по всему миру.

Первым из них стал клоун Тиририка[80], которого бразильцы избрали депутатом 3 октября 2010 года.

В 2011-м юморист Беппе Грилло[81] принес мешок мидий к римскому палаццо Монтечиторио, где заседает Палата депутатов Италии, чтобы обличить депутатов, цепляющихся за свои кресла. Два года спустя в них сели сто шестьдесят членов его движения. Ерничанье и соцсети сделали свое дело. Беппе Грилло играл с Колюшем в «Безумце на войне» (1985) Дино Ризи[82]. Актер взобрался на самый верх политической власти Италии с единственным лозунгом: Vaffancullo![83]

В 2015 году телекомика Джимми Моралеса[84] избрали президентом Гватемалы.

Дональд Трамп, ведущий телешоу, вселился в Белый дом в 2016-м.

Радио- и телекомик Марьян Шарец[85] в 2018 году стал премьер-министром Словении.

Владимир Зеленский[86], исполнитель главной роли в сериале «Слуга народа», который давал интервью за игрой в пинг-понг и общался с избирателями через видео в «Инстаграме», стал в 2019 году президентом Украины.

Ну и, наконец, Борис Джонсон по прозвищу «клоун БоЖо», медийный придурок[87], избранный в 2008-м мэром Лондона, в 2019-м получил пост премьер-министра Великобритании.

Зыбкая демократия в стиле «так себе» появилась на свет, потому что демократия заскучала. Шанс популизма — его сарказм (от древнегреческого sarkazo — я кусаю). Демагогу легче выставить соперника в смешном свете, чем гуманисту. Сардонический смех готовит почву для избрания зловредных клоунов с помощью соцсетей. Электоральный успех комика-популиста основывается на абсолютно справедливой максиме: «Я уж точно буду не хуже моих предшественников, этих унылых зануд!»

Инфотейнмент[88] представляет собой серьезную угрозу демократии. Нужно различать серьезное и комичное. Издевка, насмешки приводят к власти бывших злоязычных пустозвонов, перекрасившихся в демагогов. В 2016 году приглашенный на TF+ актер Эдуар Баэр[89] обратил внимание на это смешение жанров. «Жизнь все разделяет. Нельзя ко всему относиться одинаково. Не все тесно взаимосвязано. Мне кажется, политики должны помогать нам, используя меньше коммуникантов[90], а людям следует реже над ними насмехаться. Давайте щадить политиков».

Колюша опередил Пьер Дак[91], решивший стать президентом Франции 9 февраля 1965 года. Он возглавлял «Партию смеха над» и ОВД (Объединенное волнообразное движение), чьим лозунгом было: «Времена настали суровые, да здравствует ОВД!» Шарль де Голль попросил бывшего бойца Сопротивления снять свою кандидатуру, что тот и сделал в сентябре. Всякий раз, когда комик заявляет о намерении участвовать в выборах, СМИ его поддерживают, потому что кандидаты-шутники собирают большую аудиторию, а в дебатах одерживают победы с разгромным счетом. В действительности настоящим поворотом стало избрание в 1980-м актера Рональда Рейгана американским президентом, а после него, в 2003-м, актера Арнольда Шварценеггера губернатором Калифорнии.

Профессиональным журналистам недостает жалости. Их остроумие лишено милосердия. Стоит им заметить в человеке недостаток, неловкость или, не дай бог, ошибку, они вцепляются в него мертвой хваткой и топят в дерьме, а ведь отсутствие способности сопереживать ближнему — типичная черта характера психопата. Могущественные сатирики не довольствуются трепкой жертвы — им нужно сломать, уничтожить ее и поржать в своем кругу над трупом, подобно кровожадным гиенам. Октав потерял желание пировать со стервятниками.

Чак Паланик[92], автор «Бойцовского клуба», написал, что почти весь смех, звучащий в американских комедиях и шоу, был записан в 50-х годах, а все смеявшиеся зрители давно скончались.

Внесу ясность: я пишу эту книгу совсем не для того, чтобы сделать прилагательное «забавный» синонимом определения «нацистский». Моя цель — расслабить наши скуловые мышцы. Мы не должны напрягать их днем и ночью весь год напролет — они нужны еще и для того, чтобы сцепить зубы, когда потребуется.

Это была радиостанция с красными стенами и кольцевыми коридорами: странная архитектура всегда возвращала вас в отправную точку после блуждания в лабиринте. В 1990-х я смешил за деньги, рекламируя йогурт Madone. В 2000-х должен был заставлять улыбаться моделей, рекламировавших продукцию марки L’Idéal. А в 2010-х моей задачей стало смешить слушателей, застрявших в пробке на бульварном кольце, свернувшемся в змею, которая кусает свой хвост. Внушив потребителям желание покупать ненужные им вещи, заставив гетеросексуалов мечтать о несуществующих красотках, я теперь был призван смешить автомобилистов, чтобы они забыли о распаде французской общественной модели. В конечном итоге все три моих ремесла можно назвать одним словом — иллюзионист. Я посвятил жизнь общению, то есть лжи. Люди, работающие в этой сфере, ничего не производят, не создают, не творят, они не меняют мир, но приукрашивают его, делают приемлемым, съедобным. Стерильность подтачивает нас и в конце концов превращает в жалкое отребье, в зомби, слоняющихся у бортиков пустых бассейнов, ездящих на такси Uber с тонированными стеклами, виновных в том, что ничего не сделали для этой планеты, разве что сортировали отбросы, прежде чем самим превратиться в мусор. Мы не вписываемся в параболу талантов: рекламщики, модельные скауты, обозреватели-юмористы — коллаборационисты Империи, они все время слышат голос Бога, вопрошающий: «Что сделал ты со своим талантом?» Услышав в ответ: «Ничего…» Господь выносит вердикт: «А негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов»[93]. Таково содержание деятельности бессильных мира сего, способных лишь на лживые кампании и бессмысленные развлекухи: мы всю жизнь скрежещем зубами, пока наше лицо не превращается в зияющую дыру, мерзкий шрам из горя и грязи.

Обожаю шпионить за командой французских информационщиков. В нашем утреннем прямом эфире ушел в отставку Николя Юло[94]. Здесь министр культуры после каждого вопроса бормотал: «Нужно будет об этом подумать…» — и за четверть часа растратил весь кредит доверия. Именно у нас каждое утро освистывают (или нет) сильных мира сего, знаменитых артистов, оппозиционеров и высокопоставленных управленцев.

Я люблю этих пресыщенных журналистов, этих спешащих женщин, этих выбившихся из сил мужчин, которые собираются в красном коридоре шестого этажа, чтобы обменяться сплетнями о других членах касты. Им известно то, чего не знаете вы. У них есть доступ к Граалю, они на «ты» с важными людьми, они витают над массой смертных. Франсуаза Башло спускается с Олимпа, когда премьер-министр или Президент Республики сидят за нашим столом перед микрофонами, похожими на водопроводные краны. «Шефиню» мы видим только в такие дни. Но над премьером и президентом есть… Ведущий. Он не улыбается — у него нет на это времени. Он все знает — или делает вид, что знает. Он наделен гениальной способностью не слушать других, как будто у него есть дела поинтереснее, но дословно повторяет идеи, почерпнутые пятью минутами раньше из трепа в коридоре. Я пытаюсь подражать ему, но необходимы годы практики, чтобы достичь такого уровня лицемерия.

Как это замечательно — управлять общественным мнением неуправляемой страны! Знаете, что такое ньюсрум? Это такое место, где пресыщенные люди по телефону ломают чужие жизни. «МНЕ ПЛЕВАТЬ, Я ЧЕРЕЗ ТРИ МИНУТЫ ДАЮ ИНФУ В ЭФИР, С ВАШЕЙ НОГОЙ ИЛИ БЕЗ!» («Нога» — комментарий, полученный по телефону.) Они больше не курят на рабочем месте, иначе обстановка была бы в точности как в фильме Говарда Хоукса «Его девушка Пятница». Всегда находится парень по имени Жан-Мишель, открывающий стеклянную дверь и орущий звукорежиссерше за тридцать секунд до начала: «Мы уже в эфире!» — а она в ответ строит ему рожу, крутанувшись в кресле на колесиках. В утреннем эфире жизнь — это телесериал в режиме «реального времени». Я обожаю клише. Вспоминаю Фабриса Гетти, старшего брата знаменитого диск-жокея, честного спеца по международной политике, которого приводила в совершеннейшее отчаяние упадочность мира. С этим Финкелькраутом от геополитики мы обсуждали Трампа, брексит, всевластие «Фейсбука» и терроризма. Он пил не меньше меня, ушел, чтобы баллотироваться в Европарламент, и мгновенно стал козлом отпущения для всех наших юмористов. Три последних года Гетти твердил, что катастрофа надвигается. Демократ не мог вести диалог с демагогами. Следовало прислушаться к его предупреждениям. Лагерь тонких прогрессистов не способен дискутировать с лагерем шумных демагогов. Медленно, но верно юмористический тоталитаризм расплющит права человека и общественные свободы. Те, кто творит актуальность, окажутся в новостях, неся собственные головы, насаженные на пики.

Я прекрасно знаю, что должен был умереть в 2010-х, стать жертвой дурацкого несчастного случая в Москве. Как-то раз, вечером, мой приятель Олег стукнул меня по башке, когда я вдыхал кокс через серебряную двадцатисантиметровую соломинку. Она должна была воткнуться в мой мозг, и я отдал бы концы десять лет назад. Я бы не постарел. Можете вообразить меня на пенсии? В деревне? Октав сидит в деревенском бистро… Октав по воскресеньям катается с горки на лыжах со своими детьми… Fucking hell[95], подобный конец был исключен.

Каждый мой взгляд — зов о помощи, каждая встреченная женщина — возможность. Я последний представитель исчезнувшего вида: жалкий бабник. Все мои тряпки непременно должны быть супермягкими, чтобы требовать ласки. Я забавен — как персонаж романа, но невыносим в жизни. Странно, что меня любят до и после, но никогда в процессе. Вылетев из рекламы и моды, я занял нишу независимого писателя-журналиста-обозревателя. Продаю талант, проституирую перо. Могу вести лотерею на открытии магазина, шутить в микрофон в гараже, когда запускают машину, писать предисловие к ресторанному гиду, брать интервью у Карла Лагерфельда для пресс-конференции издателей календаря Пирелли[96], то есть соглашаюсь на все, за что платят. Я слегка обеднел — как почти все мои знакомые — и читаю теперь только бесплатные журналы! Air France Magazine, Air France Madame, Aéroport de Paris Magazine, Palace Costes Magazine, Stylist Magazine и Le Bonbon Magazine[97]. Я больше знаю о новых пятизвездочных парижских ресторанах, чем о развитии ситуации в Сирии. Волосы у меня длинные, как у Мессии, правда Он не дожил до моего возраста. Меня чаще всего сравнивают с афганской борзой. В прошлом году я решил было подстричься, но дочь пригрозила написать в Департамент социальной помощи детям и начать процедуру аннулирования отцовства. Я часто опаздываю и бываю пьян до изумления. Все забываю, даже имена членов собственной семьи. Я люблю смотреть на рассвет, когда небо приобретает цвета шампанского пополам с персиковым соком, как на полотнах Беллини. Больше мне от венецианской живописи ничего не нужно. Я миновал середину моего существования и стал ненадежным, как дебютант, вернее будет сказать, что я вечный «стартапер». Я понимаю, почему меня иногда называют «тронутым»: трогаться с места — моя специальность. Я не умею заканчивать. Я — человек первых шагов. Кажется, я где-то написал, что «все временно: любовь, искусство, планета Земля, вы, я… особенно я». Я занимаюсь спортом час в неделю, но мускулатуру не наращиваю. Ем, не толстея, качаю пресс без намека на укрепление мышц. Годы идут, мир меняется, я — нет. Я побывал во многих реабилитационных клиниках, выходил оттуда и через неделю снова начинал употреблять. Силы воли у меня как у целлофанового пакета, плывущего по воле Гольфстрима. Я так себя ненавижу, что, решив помастурбировать, вынужден принимать «Виагру». Не знаю, почему я не страдаю. Если все плохо, заказываю коктейль Водка и Red Bull[98] и принимаю таблетку кетамина. Так что решение всегда есть. Думаю, я слишком чувствителен, чтобы расстраиваться по какому бы то ни было поводу. Собственное безразличие пугает меня. Тем, кто называет меня наглецом, я отвечаю как Жискар: «У вас нет монополии на сердце, но я уверен, что ♥ у меня есть». Моя жизнь — это oneman-show[99] в старом кабаре, которое вот-вот переделают под магазин, торгующий чехлами для смартфонов. Я играю мой маленький спектакль перед все более немногочисленной аудиторией — вами. Сказать, как замечаешь утрату своей популярности? Прохожие узнают тебя в лицо. Спрашивают, иду ли я праздновать сочельник к Мартену… Контролер в поезде говорит, что уже проверил у меня билет, а на самом деле… даже не подходил. Незнакомцы назначают мне встречу в теннисном клубе на следующую субботу… Когда теряешь известность, люди принимают тебя за какого-то знакомого и не кричат от радости узнавания, а хмурят брови и чешут затылок. Они смутно узнают тебя, но уже не знают.

Чаще всего я слышу фразу:

— Октав, ты в курсе, что тебе уже не шестнадцать лет?

Я не пытаюсь выглядеть забавным, хочу быть молодым, а это совсем другое дело. На моем могильном камне напишут: «Октав Паранго. Умер, отказавшись стареть».

Мне давно пора привыкнуть к «понижению статуса» — оно началось задолго до моего появления на свет, во время Французской революции. Моих аристократических предков казнили в 1794 году и похоронили в общей могиле на кладбище Пикпюс[100]. Последний замок, собственность моей прабабки, только что продан трейдеру. Три века подряд уровень жизни нашего семейства неуклонно снижался. Из аристократа я превратился в разночинца. Потом из крупного буржуа — в мелкого. Ничто больше не отделяет меня от среднего класса — только снобизм. Один друг по Travellers[101] любезно дал мне приют в Caca’s Club[102], потому что я больше не могу платить годовой членский взнос. Перед пустым и безмолвным особняком куртизанки XIX века, в самом конце Елисейских Полей, протестующие разбирают мостовую — до топкой земли времен фиакров и карет. Я пишу эту страницу в телевизионной гостиной, за верандой с зелеными пальмами, устроившись в кресле, обитом красным дамастом. Бармен ушел, и я самообслуживаюсь, записывая джинтоники в маленький блокнотик. Вспоминаю вечеринки Caca’s Club у бассейна в особняке Паива[103] в беззаботные 80-е, между двумя турнирами по триктраку. Мы, как Пруст в детстве, гуляли по Елисейским садам… «Мы шли к Елисейским Полям по улицам, залитым светом, запруженным толпами прохожих, где балконы, скрепленные солнцем и туманом, колыхаются перед домами, как золотые облака». Богачи ужасно ошиблись, выставив свое богатство напоказ. Раньше состояние скрывали, сегодня хвастаются им в журнале Capital, на обложке Forbs и в «Инстаграме». «Вечеринка в Клубе 55 обошлась в 62 000 евро. Сантропезианцы ни в чем себе не отказывают!» Беднякам очень больно узнавать, как живут их эксплуататоры. Моветонно хвалиться яхтами и pool parties[104]. Прежние богачи умели держаться в рамках. Мой дед круглый год ходил на службу в одном и том же поношенном костюме и никогда не ездил туда на своем серебристо-сером «даймлере». Никто не играл по-крупному. Доход от предприятий Паранго благополучно дремал в сейфе за гобеленом или в швейцарском банке. Мы наживались, но не гордились этим и по воскресеньям коленопреклоненно просили у Господа прощения за грехи, шепча (не очень в это веря), что «…последние станут первыми…»

Я бы поменял порядок слов национального девиза, предложенного Робеспьером: Равенство, Братство, Свобода, — пора обозначить новые приоритеты. Было самоубийством создать категорию населения, которой нечего терять. Я знаю, о чем говорю — с тех пор как стал ее частью.

Через высокие окна салона в стиле Наполеона III, за террасой с белыми орхидеями и лепниной в форме акантов, я различаю слезоточивый газ, который, подобно вечернему туману, опускается на полицейских, обороняющих магазины Zara и Disney Store. Бывший кинотеатр Gaumont Ambassade, ставший бутиком Weston, прикрыт деревянным частоколом, наподобие ковбойского форта из вестерна 50-х, атакованного индейцами. Там Джин Сиберг продавала International Herald Tribune[105] с аукциона, в черно-белом и без лифчика. Я слышу, как толпа орет hoouhaa, подражая воинственным маорийским кличам новозеландской команды по регби. Одеты они тоже как спортсмены, в черную униформу. Маски и очки для плавания придают манифестантам вид «джихадистов-лыжников». Паркет вибрирует и скрипит после каждого взрыва гранаты или петарды. Возможно, пора покинуть зону комфорта и войти в Историю.

На улице я вижу девушку, она сидит на земле и, жалобно скуля, трет глаза. Я ношу линзы, и у меня при себе всегда есть флакон с физраствором. Я закапываю бедняжке покрасневшие глаза и дарю ей пластиковый пузырек. Она благодарит и возвращается в ряды борцов, а я иду в противоположную сторону.

Мы — голос Франции. Элита СМИ. Когда сотрудник «Утра» сталкивается с журналистом из редакции France Publique — в лифте или холле, — он улыбается сверхлюбезно и снисходительно, старается проявить братское чувство — мол, все мы плывем в одной лодке, но надолго лицемерия не хватает. Люди, формирующие общественное мнение, не могут даром терять ни минуты. Разница между журналистом 7/9 France Publique и всеми остальными служащими Красного дома заключается в том, что лица последних не красуются на билборде тридцатиметрового «роста». «Утро» — это государство в государстве, отношения между ведущими и завредакцией всегда напряжены до крайности. Люди, чьи имена известны всему свету, не ведут долгих бесед с «рядовыми гражданами».

— Привет, как дела? (Тот, к кому обращен вопрос, хмурится, пытаясь вспомнить, кто его собеседник.)

— Черт, Натан, классно ты вчера утром «наехал» на премьер-министра! (Выслужиться лишний раз не помешает.)

— И не говори, Эдуар Филипп[106] красноречиво высказался о проблеме автопилотов… (Значительная персона демонстрирует скромность, но спешит уйти.)

— Желаю продержаться весь июнь! (Вечерний редактор не может скрыть зависть.)

— Все мы — наемные рабочие информации, не более того… (Сочувственная улыбка звезды, записывающейся дважды в день — в прайм-тайм для радио и во второй половине вечера для France Télé[107].)

Когда двери закрываются на ненужных этажах, знаменитости проверяют перед зеркалом, что у них с лицом. С тех пор как радиоэфир сутки напролет транслируется в прямом эфире в видеоформате, никто не может вести себя как раньше, когда ведущие были тучными, лысыми или лохматыми, носили на работу старые свитера в пятнах и имели на носу бородавки. Добро пожаловать в новый мир, где каждый чувствует себя уродливее и старее конкурента.

Считалось логичным приглашать в 7/9 писателей: «Утро» — это писанина. Все «выстроено» заранее. Ведущий сидит перед экраном компьютера; его приветствия, подводки, вопросы, слова благодарности и прощания всегда одинаковы. Вся передача целиком — сеанс чтения вслух. Каждый приглашенный приходит в студию со своим листочком. Главное — читать текст максимально естественно, а вид иметь свежий и кокетливый. Никто ни на кого не смотрит. Беседа исключена. Стоит кому-нибудь произнести нечто непредвиденное, и начинается паника.

Мы самый популярный разговорный клуб во Франции. Чья-то речь выглядела бессвязной? Вся пресса издевается неделю. Оплошность? На месяц о тебе забыли. Речевая ошибка? Сотня сообщений с требованием «все исправить, извиниться, а то и уволить» провинившегося. Тому, кто наделен абсолютной властью, приходится испытывать беспрецедентное давление. Доминик Гомбровски, чьи очки перемещаются со лба на нос без помощи рук — вот кем я восхищаюсь. Сверхъестественный дар, который только журналисты France Publique способны развить в совершенстве… с помощью Жана-Франсуа Кана[108]. Но кто его помнит? Информация устарела. Наше правление подходит к концу. Молодые нас больше не слушают — получают информацию от гаджетов. Истинное смешивается с поддельным. Разоблачать вранье старомодно: ты похож на старого придурка, объясняя, что статистика — блеф, клевета отвратительна и никакого всемирного заговора не существует. Пока эксперт исправляет ошибки, публика смывается. Ей некогда помнить.

Тому, кто ни разу не переживал страха обозревателя, работающего по четвергам, не понять его. Какой спортсмен согласится в течение года каждую неделю ставить на кон свой титул? Страх возникает за три дня до эфира. В понедельник ты начинаешь гуглить новости. Во вторник просматриваешь Quotidien и Touch Pas à Mon Poste[109], чтобы понять сатирическую тенденцию недели. Кто сейчас козел отпущения? Над кем будут издеваться в ближайшие дни? В среду опасаешься трагического события или природной катастрофы, которые заставят тебя быть серьезным. Как-то раз Натали Феррожи пожаловалась в эфире, что ей пришлось от и до переписать все обозрение из-за случившегося накануне в Нью-Йорке захвата заложников и гибели восьми человек. Натан сделал Натали втык, и на следующий день она вынуждена была извиняться, чтобы не вылететь с работы. Юморист, работающий на «Утре», не имеет права отрываться от актуальных событий. Его шутки должны базироваться на телепрограмме новостей, что убивает всякую спонтанность. Юмор становится банальным и перестает быть смешным. Переизбыток шуток убивает шутки, поэтому политкорректность в конце концов берет верх над насмешкой. Так случилось в Штатах, а сейчас происходит во Франции. Если каждый день из последних сил шутишь на тему новостей, рискуешь потерять контроль, шокировать — и придется извиняться… Что может быть грустнее клоуна, который натужно ищет тему горяченькую-но-не-шокирующую? Я уж не говорю о проблеме «культурного собственничества»: только евреи могут подшучивать над евреями, так же обстоит дело с мусульманами, геями и иже с ними… Это называется юмористической общинностью. Юмор сегментирован — как и общество. Если белый человек передразнивает чернокожего или азиата, его называют расистом (но мне не стыдно признаться, что в детстве актер Пьер Пешен смешил меня своей арабской версией «Стрекозы и муравья»).

Не будь Бланш Гарден француженкой, женщиной и актрисой, она не смогла бы признаться, что рассказы жертв сексуальных домогательств до смерти ее заводят. Плохая новость? Юмор теперь культурно разделен и во Франции, и в Америке. А хорошая?

Самобичевание остается последней социально допустимой формой дискредитации. А ведь это издавна было моим коньком.

Кстати, кто придумал, что новости нуждаются в шутовском комментарии? Когда началось это безумие? В США с «Позднего шоу» Дэвида Леттермана, или еще раньше, благодаря Джонни Карсону[110], или «Субботнему вечеру в прямом эфире»?[111] Во Франции этому поспособствовал дуэт Жильдаса и де Кона[112], паяца и серьезного журналиста. Цирковая традиция: белый клоун работает на пару с рыжим. Дон Кихот и Санчо Панса, Дон Жуан и Сганарель, Лорел и Харди[113].

Одно я знаю наверняка: мы угодливо копируем американских комиков. Но давайте помнить, что это они помогли Трампу стать президентом, без устали высмеивая его, так что непогрешимыми их не назовешь. Когда сборная Франции по футболу выиграла чемпионат мира по футболу 2018 года, главный американский сатирик Тревор Ноа заявил в своем «Ежедневном шоу»: Африка победила. Трудно придумать более расистскую «шутку», прозвучавшую, между тем, из уст символа прогрессивности. Ноа думал, что его защищает цвет собственной кожи, он ведь сам черный! Увы, на следующий день пришлось старательно извиняться.

Во Франции существует давняя традиция неуважения к сильным мира сего. Все началось в средние века, с праздника сумасшедших, эстафету подхватили дерзкие лакеи Мольера и «Отец Дюшен»[114] в революционную эпоху. В 1970-м, после издевательского уведомления о смерти генерала Де Голля: «Трагический бал в Коломбе: один погибший» (Коломбе — родная деревня генерала), цензура закрыла газету Hara-Kiri[115]. Le Canard enchaîné[116], основанная в 1915-м ради высмеивания бошей, сделала карикатуру главным источником политической мысли французов. Их воззрения формируют шутки и прибаутки, а не беспристрастная информация, люди повторяют высказывания юмористов, которые принимают за чистую монету. «Макрон — коррумпированный банкир империи Ротшильда, который сюсюкает со своим личным охранником, когда они трахаются», «нервный коротышка Саркози страдает тиками, любит яхту своего давнего друга миллиардера Венсана Боллоре, носит „Ролекс“ и ужинает в ресторане „Фуке“»; «Олланд приударяет за артистками и катается на скутере в промокшем от дождя галстуке». Ироничный взгляд на власть начинается с правдивого анализа власти. Он заставляет нас признавать собственное ничтожество, испытывая при этом чувство превосходства. Сарказм юмористов позиционируют как необходимый ответ на высокомерие власть имущих, но не будем упускать из виду, что это и ответ на месть бессильных.

Я сижу во внутреннем баре «Фуке» и заказываю уже третий коктейль Moscow Mule[117] за вечер, читая новости на iPhone 27. Ищу ту, у которой самый высокий комический потенциал. Говорят, в молодости Колюш являлся к восьми вечера на террасу ресторана и подходил к клиентам с вопросом: «Я заканчиваю смену, не могли бы вы расплатиться?» — после чего смывался, заработав за пять минут 500 франков.

Коротко стриженная брюнетка — матовая кожа, белые зубы, взгляд олененка, попавшего в волчий капкан — смотрит на меня одну, две, нет, — три, нет — четыре секунды. Она начинает разговор. Теперь, когда мужчины больше не решаются подкатывать к женщинам, те вынуждены делать первый шаг.

— Я фанатею от звукового релакса.

Эту уловку я придумал, чтобы облегчить себе жизнь в эфире при помощи флейты-дудочки и птичьих голосов и сочинять меньше слов. Дуэт Бартлби и Паранго[118]. Девушка с томными глазами одета в пиджак от Баленсиаги, пуговицы начинаются очень низко, вырез получается зазывный — когда она нагибается, видны маленькие грушевидные грудки. Нагибается она часто. Не реагировать. Хранить полную невозмутимость, не смотреть то и дело на золотую цепочку, ласкающуюся к левому соску. От нее пахнет пачулями и потом. Я влюбился за пять минут.

— Куришь?

— Нет.

Трюк с сигаретой мне хорошо известен. Выходишь покурить на улицу, тебя снимают папарацци — и ты на обложке Closer![119] Нет уж, благодарю покорно. Девушку зовут Марина. Предпочитаю не знать, сколько ей лет: думаю, она моложе моей старшей дочери.

— Ты просто пародия на мудацкого сноба из квартала Сен-Жермен.

— Вы, кажется, были без ума от моих сеансов звукового массажа…

Марина пьет пятый по счету мохито.

— Ты воняешь сексом, Паранго.

— Видите, как несправедливо получается, мадемуазель: произнеси эту фразу я, вы могли бы уничтожить мою жизнь в «Твиттере».

— Ты старый, но хочешь меня трахнуть, это заметно. КАЖЕТСЯ, я это делаю ОЧЕНЬ хорошо. Книги твои я прочла и вкусы твои знаю. Ты — гнусный старикашка, а губы у меня мягонькие — И НАВЕРХУ, И ВНИЗУ. Кончаю я супербыстро, а когда кончаю, ГРОМКО ору «ЧЕРТ-ЧЕРТ-ЧЕРТ». Предупреди соседей, пусть купят беруши.

Понятно, она «ЕСПН» (Есть Способ Переспать с Ней). Профессионалка. Деньги закончились, а мне нужен перуанский продукт, который на ближайшие три часа отобьет всякое вожделение. Рецепт прост: хочешь ежедневного секса — женись. В первые годы ты почти уверен, что будешь получать регулярные соития по добровольному согласию. Позже адюльтер привносит остроту — как отпуск за свой счет вдобавок к регулярному. Моя сексуальная жизнь делится на периоды: голод — до двадцати лет, избыток — до пятидесяти и, наконец, теперь — умеренная нехватка, смягченная упадком моей популярности. Я не чувствую эту поклонницу, напившуюся в хлам к десяти вечера на Елисейских Полях. Марина либо вышедшая на охоту девушка по вызовам, либо ютюбница, пытающаяся заманить меня в ловушку, чтобы прячущийся за пальмой сообщник щелкнул нас. Нужно продолжать улыбаться — а вдруг я и впрямь окажусь в журнале «Перископ»? Есть и третья возможность: девица — лесбиянка, заключившая пари с подружкой, что «снимет» Октава Паранго. Я решаю сменить тему.

— «Фуке» испортился после того, как Жак Гарсия все переделал. Зачем ему понадобились абажуры с бахромой, красные кресла и черный как смоль бархат на потолке? Только пылевых клещей разводить!

Все это глупости, к тому же я заметил другую брюнетку — гораздо аппетитнее — у стойки уличного бара. Я влюбляюсь второй раз за десять минут. Выпрашивать секс в 2020-х стало во Франции крайне сложным делом. Впрочем, для меня это всю жизнь было проблемой. В подростковом возрасте я из-за робости впадал в ступор. Смотрел на красоток, как бульдог на косточку. Ужасно боялся великолепных представительниц противоположного пола, понимая, что никогда не получу ни одну из них. Со временем известность упростила дело, но я ни разу не добился внимания задумчивой прелестницы с вечно приоткрытым ртом и чуть опущенными веками, которая могла бы сделать меня счастливым. А сегодня движение #МеТоо[120] вернуло меня во времена половых неудач начала сексуальной карьеры. Теперь нечего и думать о том, чтобы завязать с женщиной даже самый невинный разговор — обзовут свиньей. Опасно просто смотреть в глаза хорошенькой дамочке дольше пяти секунд, особенно если засветился на телевидении или на YouTube.

В 1990-х достаточно было сказать: «Хочешь перепихнуться?» — а сейчас мне придется вылакать гектолитры Moscow Mule, чтобы сбивчиво проблеять что-то вроде этого:

— Извини, но мне надоело, что мы незнакомы. Долго еще мы будем НЕ встречаться? Думаю, наши жизни больше не должны катиться по параллельным рельсам. Прости, но я уже час смотрю на тебя и не осмеливаюсь подойти. Больше всего на свете я боюсь показаться неуклюжим, но, если не сделаю этого, никогда себе не прощу. Плевать, ставлю все на кон: меня привлекает ваше молчание, я не понимаю, почему такая красотка здесь одна, читает сообщения с меланхоличным видом, не пьет, ни с кем не общается? Сначала я шпионил за тобой издалека, смотрел на твои белые теннисные тапочки, замшевую сумку Levi’s, аккуратные ушки с маленькими мочками и хэбэшную маечку с большим вырезом на спине. Нет, я не сужу о вас по твоим физическим данным, но доступна мне сейчас только ваша безупречная внешность. Я не могу познать твою душу, если видел лишь лицо. Что у вас за духи? Их аромат причиняет мне боль. Вряд ли желание познакомиться с тобой излишне и неприятно навязчиво, я стыжусь моего любопытства, но это самое нежное, что есть в человеческом существе. Я хочу понять, почему ты смотришь этими зелеными глазами прямо перед собой, я проверил — там только стена, забранная красной тканью, у тебя голые ноги и плечи, длинные волосы, и мне чудится, что я слышу балладу Can’t Fight This Feeling — «Не могу бороться с этим чувством» — в исполнении американской рок-группы REO Speedwagon, как было летом 1979-го, когда я в теннисном лагере влюбился в американку. Ты, конечно же, знаешь все, что происходит, когда вдруг перекидываешь волнистые волосы с одной стороны на другую и молекулы твоего аромата принимают в воздухе форму сладкого удара ножом в мой живот, и мне как будто снова двенадцать, и кажется, что решение всех проблем — уткнуться в вашу шею на тысячу лет (столько длятся объятия). Ваша ямочка на твоей левой щеке делает меня еще несчастнее, вы там — и ничего не говорите, чем дольше вы ничего не говорите, тем более одиноким я себя чувствую. Когда я думаю, скольким пожертвовал за всю жизнь, чтобы нравиться женщинам — рекламой, книгами, кинематографом, телевидением и радио, всей известностью, призванной сократить дистанцию между вами и мной… — все тщетно. Я одержим желанием, таким болтливым, похотливым и досадным, но ты начала первой: появилась в баре и по недосмотру вторглась в мою жизнь.

Я подойду, ведь зло уже свершилось, я жалок, но таково отныне положение мужчин, мы — «выклянчиватели» чувств, нищие любви. Скажи мне кто, что я сегодня вечером процитирую Энрико Масиаса[121], совершил бы аутодафе, но должен признать, что иудейско-арабский шансонье умело сгустил краски: мое желание просит милостыню. Я, бедняк, под завязку накачавшийся имбирным пивом, простираюсь ниц у ваших ног, я — «желтый жилет» сердца, бомж причинного места. Умоляю тебя, признайтесь, будет абсурдом расстаться, не встретившись, верно?

Я встаю и со стаканом в руке направляюсь прямо к красавице в линялых шортах с «приободренными» сосками, которая грызет арахис, пропитанный соусом из перигорских трюфелей. Пока я читаю ей любовную тираду, записанную в блокноте, замечаю, что она нарисовала фломастером на скулах фальшивые веснушки, чтобы выглядеть совсем уж инженюшкой. Обожаю хорошо пошаливших в прошлом женщин, когда они напускают на себя наивный вид. Дослушав мой монолог, великолепная дива делает красноречивый жест: Sorry I don't speak French[122], потом Марина — та, что с короткой стрижкой — подходит и влепляет ей смачный поцелуй. Мои чувства противоречивы. С одной стороны, я горжусь, что у меня глаз-алмаз, как у настоящего скаута, с другой — обидно, что я потерял время и лишился моего мохито. Комкаю любовное письмо и выбрасываю в желтую урну: его переработают в туалетную бумагу. Плачу за выпивку, выхожу на улицу, поворачиваю налево, на авеню Георга V, и шагаю к Crazy Horse[123]. Пора насладиться зрелищем упругих попок, выгнутых спин, торчащих сисек, нужно же чем-то утешиться в этом равнодушном мире. Я знаю одну танцовщицу по имени Дея, возможно, она работает сегодня вечером (второе представление начинается в 23:00). Решаю предупредить ее и останавливаюсь, чтобы написать сообщение. Человек шестьдесят демонстрантов в желтых жилетах громят стоянку такси на углу. Странно, поблизости — ни одного полицейского. Легкий хмель заставляет меня заговорить с бородатым костоломом в бейсболке козырьком назад.

— Я с вами, парни! Сожгите весь этот bling-bling![124] Они колеблются. Некоторые меня узнали и снимают на телефон. Другие закатывают глаза, не понимая, в каком порядке действовать: сначала сделать селфи и потом убить меня или сначала убить, а после этого запечатлеть труп.

— Мы начнем с тебя, Паранго! Коллаборационист! Грязный соглашатель на содержании у системы! Отброс! Отдай нам свои деньги!

— В банке у меня ничего нет, но я могу взять у бармена из «Фуке» бутылку Cristal Roederer… если хотите шампанского.

— Мы затолкаем ее тебе в задницу, продажный кретин! А потом подпалим ресторан Сарко!!![125]

Сбоку ко мне подбирается здоровяк, в руке у него бутылка из-под виски с «коктейлем Молотова»… Хвала Небесам, один из корешей в этот момент разбивает ветровое стекло «Порше Кайенн», стоящего перед «Временами года». Заходится воем сигнализация, и вся банда оборачивается к спецназовцам, которые явно собираются применить оружие. Я тихо удаляюсь на улочку, ведущую к Дому Икры, изображая разговор по телефону. Кажется, сейчас не лучший момент для восстановления диалога между светскими людьми и средним классом. Это, конечно, «юмор на лестнице», но я мысленно перечисляю три вопроса, которые не осмелился задать:

— Совместим ли Великий вечер с палкой для селфи?

— Вы забросали «Порше 911» Кристиана Этчебеста горящим мусором. Считаете, это самый эффективный способ борьбы с социальной несправедливостью?

— Имеет ли смысл бороться за зарплату, когда горит твой дом?

Мне стыдно продолжать шутить, но это сильнее меня: я упрекаю других, а по какому праву? Выпиваю рюмку «Белуги» в баре на углу улицы Кентен-Бошар и взбадриваюсь. В XX веке Советская Россия сумела примирить социальную справедливость и радости номенклатуры: нужно было предложить революционерам бутылку водки «Распутин».

Классовая борьба существует, я видел ее собственными глазами. Из моей трилогии стоит запомнить одну вещь: нельзя жить без идеала. Идеал по сути своей — безумие, но его отсутствие — трагедия. Я сожалею, что не сумел четко объяснить протестующим, как взять Елисейский дворец. Достаточно в воскресенье вечером устроить в квартале четыре вечеринки, назначив начало на один и тот же час. Потратить некоторое количество денег на аренду залов и костюмы: никаких жилетов, масок, касок, только 200 черноблоковцев в смокингах в баре «Бристоль», 100 смутьянов в пиджачно-галстучной униформе в пабе «Ран», 300 бунтарей в вечерних туалетах на фальшивой свадьбе в павильоне «Габриэль» на Елисейских Полях и 150 zadistes[126], которые будут присутствовать на представлении в театре Мариньи. Сочувствующие аптекари снабдят всех «боевым наркотиком» каптагоном. Как только все участники напьются, четыре группы активистов ровно в полночь ринутся к Елисейскому дворцу: «бристольцы» атакуют главный вход на улице Фобур Сент-Оноре, 55, «рановцы» побегут с улицы д’Анжу к улице д’Элизе, а соучастники с авеню Габриель в это время ворвутся на ту же улицу с противоположной стороны. И, наконец, зрителям из театра останется пересечь авеню Мариньи, чтобы попасть в сад, перебравшись через ограду. Охрана дворца будет бессильна против орды из 750 разнузданных революционеров, взявших дворец с четырех сторон. Нужно помнить незыблемое правило: французская полиция не имеет права на убийство. С помощью праздника Республику можно свалить за несколько минут. Я скоро раскрою modus operandi будущей Революции в работе «Праздничное решение». В тот день, когда моя метода сработает, французские демократы будут рыдать, как когда-то немцы, принявшие «Майн кампф» за шутку деревенщины.

Шутки: у этого слова несколько значений. Юмористы открыли шлюзы. Перед разгромленным бутиком «Булгари» горят машины. Восставших бесит недоступная им роскошь. Богатство выставляет себя напоказ, играя на нервах бедняков. Чем дороже становятся французские предметы роскоши, тем выше престиж страны и сильнее фрустрация большинства. Франция гордится своей фривольностью, она же — причина ее раскола. Все мы счастливы, что Шанель, Эрмес, Картье и Вюиттон олицетворяют Францию для всего мира, но скольким из нас доступно то, что они производят? Пора признать, что индустрия роскоши с ее заведомо недоступными для большинства ценами, назначаемыми совершенно сознательно, унижает подавляющее большинство граждан этой страны. Реклама нашей главной индустрии вездесуща, от нее не скроешься ни на улице, ни в магазинах, ни в аэропортах, ни на вокзалах, ни в соцсетях, она проникла в кинотеатры и на телеканалы и делает несчастной почти всю планету. Роскошь — это каждодневное подавление, «пашминовое» оскорбление. Власть плутократии держится на одной шерстяной нити от козы родом из Кашмира.

Мне бы следовало швыряться булыжниками вместе с черноблоковцами, но я слишком ленник[127] по натуре и предпочел вызвонить по WhatsApp своего дилера, чтобы он спас меня от этой жакерии[128]. Я — буржуа, испытываю не только материальные страдания и потому покинул поле битвы.

Заканчивается сорокалетие хиханек и насмешек. Итог? Ноль перемен. Юмор есть не что иное, как консерватизм и безынициативность. Выход для нерадивых и равнодушных. Воистину, поджог Елисейских Полей куда как эффективней четырех десятилетий шуточек. Елисейские Поля, расположенные «на самом краю света», это «тот свет» из древнегреческой мифологии, вот и нечего удивляться, что пироманы зажигают там блуждающие огоньки.

«Юмор — это грамматика», — постановила Шарлотта Вандермеер, королева обозревателей France Publique. Однако, если нет ничего другого, да и приемлемый ответ отсутствует, юмор превращается в указание, бардак становится новым порядком, а шутка — машиной, сминающей все на своем пути. «О нас злословят», но разве это обязательно? Все открыто именуют себя прогрессистами, начиная с Сабрины Рамы до Уильяма Морриса (и даже сама любезность Шарлотта Вандермеер). А между тем France Publique — это бег к вирусному хэппенингу[129], клоуны мечтают стать заразными, как микробы. Педро Мика побрил голову в прямом эфире, Анжелина оголила грудь, обличая пуританство… Если приглашенный отказывается три минуты слушать убойные шутки о себе, Шарлотта и Уильям приглашают в студию статиста в парике, и он исполняет роль боксерской груши. Роль Марин Ле Пен, которая покинула студию 511, сыграл бородач, всем своим видом демонстрировавший недовольство, пока юмористы читали скетч о ее лживости, расизме и демагогии. Шутники похожи на бульдогов: вцепляются в сбежавшую жертву, осмеивая ее физические недостатки, не понимая, что идея подмены мишени превращает их в тех самых демагогов и своекорыстных искателей народной популярности, которых они стремятся разоблачать. Попытка победить Зло, выставляя напоказ превосходство Добра, оборачивается битвой двух популизмов: вульгарной неотесанности избалованной фашизоидной и коррумпированной «папиной» дочки и законоучения, презирающего благоразумных наемных госслужащих. Занимаешься реслингом в грязи — не надейся остаться чистеньким…

Я не способен предложить ничего нового — разве что самоубиться в прямом эфире. Может, рассказать о встрече с восставшими на Елисейских Полях под мелодию Джо Дассена? Ни один обозреватель до сих пор не решился сказать о них хоть слово. Омикрофоненные недовольные уже пятнадцать лет призывают к антикапиталистической революции, а теперь, когда она вышла на улицы страны, куксятся, как девицы из благородных семейств. Гораздо удобнее изображать левака в студии, чем поджигать машины и бросать бутылки с «коктейлем Молотова», рискуя потерять глаз или руку, в мотоциклетном шлеме и шарфе, прикрывающем нижнюю половину лица. Революция рычит, а мы ни черта в ней не понимаем. Считаем, что руководим бунтом, думаем, что бьем тревогу, воображаем себя насмешниками и вольнодумцами, а взбешенный плебс называет нас оторванной от жизни элитой. Мы мним себя благородными альтруистами, но не можем убедить в этом настоящих свирепых бунтарей, громящих шикарные тачки. Обидно, если ты каждую среду зубришь наизусть Charlie Hebdo, а тебя называют олигархом. Все мы критиканствовали, анализировали, разбирали по косточкам систему, не замечая, что сами стали этой системой. France Publique перестала честно бороться за социальную справедливость, теперь она прокручивает несправедливость через насмешку, как через мясорубку. Это означает одно: левые стали смешны сами себе.

Я мысленно уединяюсь и отправляюсь на шестой этаж, в Улей. Это место напоминает сердце ядерного реактора. У двери студии 511 толпятся человек двадцать делателей официального общественного мнения. Я часто стою за стеклом аппаратной и наблюдаю за Герцогами и Герцогинями Слова, как за акулами в аквариуме. Они сидят у «открытых» микрофонов и говорят со страной. Я прячусь за спинами технической команды, стажеров, режиссера, звукооператоров, девушки, отвечающей за внешние репортажи, еще одной, отбирающей вопросы слушателей по телефону, третьей, брифингующей Натана в «ухо». Пар, поднимающийся над стаканчиками кофе, пришел на смену сигаретному дыму. Участникам раздают бутылочки воды, чтобы хриплые голоса и жуткий феномен «рта, пересохшего от страха», издающий омерзительное шмяканье, не терзали ничей слух. Улей — это еще и политические советники и продюсеры, обцеловывающие друг друга — чмок-чмок-чмок. Журналисты и пресс-секретари мягко шутят на тему вопросов, которые не следует задавать, но их все равно зададут — по заранее подготовленному списку. Ответы на них предоставит кабинет министров.

Никогда и нигде я не чувствовал, что нахожусь в средоточии власти — только в утреннем эфире France Publique. Но ветер меняется: у меня проблемы — перестал срабатывать пропуск (он размагничивается из-за того, что я слишком часто по ночам дроблю им «белые камешки» на мраморных досках умывальников в сортирах шикарных клубов и ресторанов), приходится раз в неделю барабанить в красную бронированную дверь на шестом этаже, чтобы кто-нибудь открыл мне в 08:45, за минуту до эфира.

Каждое утро любое человеческое существо совершает определенный набор действий. Как правило, одних и тех же. Например, чистит зубы. Включает мобильник. Одевается. Иногда — очень редко — происходит сбой программы. С некоторых пор я утратил дар спонтанного ерничания. Да и кто на это способен, по большому-то счету? Зубоскальство несовместимо с рутиной. С приближением смерти мы теряем чувство юмора. Когда умирают все друзья и ты раз в месяц получаешь приглашение на похороны, становится не до шуток. Выпиваешь с живыми, но застолье получается невеселое. Никто не сумел пошутить, глядя на Доминика Ногеза[130], выдающегося спеца по черному юмору, когда он лежал в гробу в церкви Сен-Жермен-де-Пре. Фатум затыкает рты самым отъявленным краснобаям, никто не оттянулся на кончине Пьера Ле-Тана так, как хотелось бы самому иллюстратору. Иронисты притихли в недоумении. Раньше мы не замечали сквозняков в крематории кладбища Пер-Лашез, а теперь мерзнем и расходимся по домам, внутренне заледенев. Смешна неопределенность, а никак не уверенность в будущем.

Я спрашиваю себя, что буду хулить завтра утром. Мечтаю об аполитичном юморе. Хотелось бы озвучить антиобзор. Текст настолько несуразный, не соответствующий ничему на свете, чтобы никто ничего не мог понять. Война юмора на France Publique сводит в борьбе не правых и левых (здесь все левые), а два других, безнадежно оппозиционных друг другу лагеря: юмор ангажированный и юмор абсурдный. «Паяцы Инфо» против «Необходимой минуты господина Циклопеда»[131]. Американский комик Дэвид Леттерман против британской комик-группы «Монти Пайтон»[132]. Карикатуры Charlie Hebdo против рисунков из New Yorker[133]. Ян Бартес против Криса Эскера[134]. Стефан Гийон[135] против Джонатан Ламбера[136]. Лоран Жерра[137] против Стефана Де Гродта[138]. Николя Кантелу[139] против Франсуа Роллена[140]. Le Groland[141] или Пальмад?[142] Выбирай свой лагерь, товарищ! Завтра утром я хочу смешить, не посылая никакого месседжа, не реагируя на актуальные новости. Мне остохренел «сопротивленческий смех», столь дорогой сердцу Жан-Мишеля Риба[143]. Предпочитаю смех, который «положил с прибором» на весь мир. Ги Бедосу[144], пробующему осмеять власть, я предпочитаю Энди Кауфмана[145] — он дестабилизирует общественное устройство, клянча в прямом эфире деньги на лечение рака своей жены. Существует фундаментальная разница между двумя категориями шутников. Первые хотят озвучить послание, вторые, как объяснил мне однажды Джонатан Эймс[146], автор телесериала «Скучно до смерти», говорят: «Мое сообщение о том, что сообщения нет». Речь не про сатиру, а про wit — остроумие в британском духе, завезенное в XX веке на Манхэттен Дороти Паркер[147], Гарольдом Россом[148], Робертом Бенчли[149], Харпо Марксом[150], Солом Стейнбергом[151] и Роз Част[152]. Я люблю вневременные шутки на тему человеческой натуры, сегодняшнего утра, которые выйдут из моды в три часа дня. Вспоминаю «Насмешку» Патриса Леконта, фильм, сформулировавший проблему французов. 1780 год, двор Людовика XVI. Аристократ возвращается из Лондона и рассказывает в Версале, где в садах и парках, посреди аккуратно подстриженных газонов, звучат озорные и убийственно коварные остроты: «У них там есть одна вещь, которую они называют юмором». Придворные озадачены. У нас во Франции смех не метафизичен, как у англосаксов, так почему же мы стремимся подражать им? Моя любимая шутка Боба Манкоффа (он двадцать лет был патроном рисовальщиков в New Yorker) непереводима: «Мы с моим издателем не всегда находимся на одной волне. Я мечтаю о шестизначном авансе, а он отказывается читать мою рукопись». Вуди Аллен никогда не откликается на «актуальные события». Как не превратиться в священника Дона Камилло[153], в шансонье или имитатора? Некоторые из нас иногда бывают забавными, но мы, судя по всему, взаимозаменяемы, будто все окончили одну и ту же школу эффективного смеха. Скоро появятся школы юмористов. Вот увидите, Высшая коммерческая школа откроет специальное отделение (Высшую комическую школу). В Канаде такая уже есть! В 1988-м в Монреале была основана Национальная школа юмора. Квебекцы всегда чуть впереди нас[154]. Пошлю-ка я им резюме, может, возьмут меня на преподавательскую должность?

Некоторые азы профессии, чтобы за четырнадцать уроков стать комиком на радио.

Умберто Эко в «Имени розы» пишет о воображаемом втором томе «Поэтики» Аристотеля, посвященном комедии. Проклятая, тайная и запрещенная церковью в средние века книга. Почему с ней так поступили? Да потому, что смех искажает черты лица и человек становится похож на обезьяну или… дьявола. Монахи в романе Эко считают смех вредным и опасным, поэтому «Поэтику» нужно бросить в огонь. И Аристотеля сжигают…

Я долго не мог понять, что хотел сказать великий семиолог, а между тем все очень просто. Смех необходим для жизни, но он не должен ею управлять. Смех — необходимая принадлежность жизни, но он не может главенствовать, иначе разрушается искренность. Смех не имеет права быть сердцем жизни, иначе он ее разрушит.

Невозможно оставаться счастливым среди гримасничающих клоунов. Такова главная идея романа Гюго «Человек, который смеется», увидевшего свет в 1869 году.

Я никогда не был членом Лиги LOL. Эта организация группового поддразнивания объединяла журналистов-специалистов по соцсетям. Под прикрытием юмора и крутизны они подтверждали мои худшие подозрения насчет цифровых страхов. Я бойкотирую «Фейсбук», «Инстаграм» и «Твиттер» с самого их появления — из снобизма (в моих интересах питать враждебное чувство к демократизации известности) и недоверия к техническому прогрессу. Всякий раз, когда человек изобретал новые медиа, возникали новые формы фашизма. Самый цитируемый пример — кино и радио, которые фактически помогли избрать Гитлера. В деле Лиги LOL новизна заключается в использовании юмора в качестве алиби, что позволяет вести себя агрессивно по отношению к уязвимым людям (толстым, робким, внештатным журналистам, девушкам, которые не дают, и т. д.). Самым пугающим в этом абсурдном деле было выбранное название — «Лига LOL», наводившее на мысль об итальянском правительстве, альянсе «Лиги Севера» (крайне правом) с «Движением пяти звезд» (партии, придумавшей комико-популизм). Казалось, рождается новая форма юмористической власти, и клоуны сеют панику, вдохновляясь романом «Оно» Стивена Кинга. В реальной жизни (IRL[162], как они говорят) переодетые клоунами индивиды развлекались еще и тем, что в Хэллоуин подкарауливали на улицах детишек, пугали их и выкладывали съемки на Facebook Live. Называлось это «мистерией злых клоунов». Одна группа рэперов даже вдохновилась их художествами: Insane Clown Posse, банда клоунов-психопатов. Посмотрите их клипы — и будете хуже спать. Намертво застывшая улыбка огромных клоунских губ наводит ужас.

В принципе Лига LOL утверждала пришествие новой диктатуры: клоуны-психопаты, проникнутые сознанием своей микроскопической власти, поганые ботаники, пытающиеся компенсировать недостаток мужественности, оскорбляя недоступных им женщин, превращали смех в насилие. Я легко мог бы себе представить серийного убийцу вот в такой маске:

Мы живем под игом смайлика. Первым, в 60-х годах, его импортировал во Францию Поль-Лу Сулицер[163]. Смайлик — нарисованная ономатопея[164], иллюстрированное бормотание, сведение речи к минимуму. Враги интеллекта одержат победу, когда романы станут называть этими личиками с дурацкой геометрией. Хи-хи-хо.

Один из самых популярных эмодзи плачет от смеха, склонив голову. Он похож на героя Виктора Гюго, которого навечно изуродовали компрачикосы, располосовав лицо от уха до уха. У насилия и насмешки есть нечто общее, то и другое свойственно Джокеру (этот персонаж списан с Гуинплена).

Зачем мы весь день шлем нашим близким иконку смайлика, смеющегося до слез, чувствуя спиной неприятный холодок?

Научные исследования предвещают постепенное затухание сексуального желания в XXI веке. Молодые занимаются любовью на 25 % реже своих родителей. Октав недоумевает. Ему любовь необходима ежевечерне, это не подлежит обсуждению. Он проживает каждый день только ради секса, остальное не имеет значения. Никакого. Возможно, Октав — последний мужчина, воспитанный в этой традиции. Работа тоже неважна. Внешний мир служит одной цели — найти объект приложения сил. Его жизнь вращается вокруг единственного вопроса: как я сегодня решу проблему перепихона? Представьте себе героя, у которого в жизни нет другой цели, кроме как быть правильно организованным — презентабельным внешне, хорошо одетым, оснащенным виагрой и презервативами… Раньше таким был каждый нормальный мужик, сегодня подобных называют сексозависимыми. После пятидесяти Октаву стало труднее достигать каждодневного удовлетворения по двум причинам: во-первых, он постарел, в волосах и бороде появилась седина, а во-вторых, движение #МеТоо значительно увеличило расстояние от знакомства до соития. Все беды мужчин нынче происходят оттого, что Харви Вайнштейн не умел оставаться один в спальне. Для Октава секс все еще в приоритете. Неужели он последний «озабоченный» француз?

Октав очень рано осознал, что мужчина есть сгусток фрустрации, а его естественное состояние — смирение. Он должен согласиться желать недоступного. Спонтанный диалог между мужчиной и женщиной звучит не так:

Мужчина: Здравствуйте, я безумно хочу вас.

Женщина: Какое счастье! Где мы можем заняться любовью?

No, sir.

А вот так:

Мужчина: Здравствуйте, я безумно хочу вас.

Женщина: И что с того, придурок?

Роль гетеросексуала — желать женщину, но при этом не удовлетворять свое желание немедленно и любой ценой, а терпеть и переживать это испытание. Если мужчина не Мэттью Макконахи[165], его желание чаще всего остается неудовлетворенным, хотя он все равно будет снова и снова, всеми способами, убеждать женщину лечь с ним в постель. Гетеросексуал делает все, чтобы стать желанным. Функцию хорошеньких женщин можно сформулировать следующим образом: отказывая гетеросексуалам, они творят из них поэтов, футболистов, ученых и миллиардеров.

Когда Октав входит в Crazy Horse, его уважительно приветствует портье в форме королевской конной канадской полиции, и он идет вниз по лестнице, чувствуя себя в безопасности. В кабаре царит полумрак, здесь он отдохнет, выпьет розового шампанского и полюбуется красивейшими в мире женскими телами. Октав заговаривает с гардеробщицей:

— Я принял силденафил и обеспечил себе стояк на всю ночь. Согласитесь, было бы глупо упустить такой случай.

— Представление сейчас начнется, мсье, — холодно улыбается красотка, протягивая ему номерок. — Предлагаю вам пройти в зал.

Она готова нажать на тревожную кнопку и вызвать охрану, но медлит, и Октав благоразумно решает не делиться с ней грандиозной фразой Вальтера Беньямина[166]: «Только из глубины отчаяния может родиться надежда». Пожалуй, ребятам в желтых жилетах стоило бы написать этот великолепный слоган на особняке принца Уэльского. Желательно без орфографических ошибок.

Вы каждый день занимаетесь любовью? Задайте себе этот вопрос. Сколько раз в сутки, в неделю, в месяц? Вы согласны с утверждением, что день без любви — пропащий день? Вы читали «Одномерного человека» Герберта Маркузе?[167] Известно ли вам понятие «машины желания» Жиля Делёза?[168] Если да, вам понятна и биография Октава. Все врачи сходятся во мнении, что регулярная физическая активность помогает человеку находиться в добром здравии. Час секса в день заменяет час бега трусцой или плавания, а удовольствие доставляет куда больше. Увы, мужчина обречен на жизнь, состоящую из женских «нет», и это его подавляет. Да так сильно, что некоторые начинают копить злобу. Инцелы — члены субкультуры involuntary celibate[169] — даже начинают описывать себя как людей, неспособных найти сексуального партнера. Вот эти холостяки поневоле и стреляют в женщин из автоматического оружия. Другие женятся, чтобы избавить себя от унизительных разочарований. Кто-то выбирает пожизненную мастурбацию и просмотр жесткого порно, утешаясь видом женщин, которых подвергают мучениям с помощью всевозможных «секс-игрушек». Все остальные — геи.

Почему Октав впадает в беспокойство, как только видит «смеющееся лицо, живой глаз и курносый носик», как говорил Дидро? Разве это предосудительно — все время кого-то хотеть? Нужно ли положить его в специальную клинику на секс-детокс?

Октав бежал от старости — и за ночь старел на десять лет.

Слава его подобна погасшей звезде. Crazy Horse исполнилось шестьдесят семь лет, скоро Октав и кабаре станут ровесниками. Он вспоминает скандал, случившийся десять лет назад, когда они с Али Махдави звонили Дите фон Тиз[170] прямо во время генеральной репетиции спектакля и выли, как волки, голосом Текса Эйвери[171]. Королева бурлеска всякий раз отвечала «Вы не туда попали» и вешала трубку. Художественному директору «строго указали», а Октава немедленно выгнали вон.

Он редко загорается, он мигает, как сломавшийся на перекрестке светофор, застрявший на знаке «Сбросьте скорость». У Паранго был звездный час, но теперь все в прошлом. Впрочем, о нем все-таки сняли два фильма. «Про нас сделали фильм», — пишет Брет Истон Эллис[172] в «Ампирных спальнях». Октав мог бы похвастаться: «Обо мне сделали два фильма!» Жаль, что прошедшая слава не приносит ему дивидендов. Не крутить же дни напролет эти картины…

Октав склоняется к вентилятору, и поток воздуха треплет его волосы.

Он вынужден двигаться дальше, как все люди, а после пятидесяти это равносильно трем «У» — уменьшению, усыханию и увяданию. Октав, конечно, хорохорится, хоть и стал тенью себя прежнего. Он не сдержал обещаний, данных в двадцать лет. Растратил резервы, а потом жил в кредит, как все богатые страны. В молодости Октав был homo festivus Филиппа Мюрея[173] или гедонистом-материалистом, последней утопией Мишеля Онфре[174]. Он нравился себе в роли гипериндивида-потребителя, ясно осознающего собственную немощь и погрязшего в высокомерии. Универсалист и жуир обернулся попрошайкой и шутом. Октав принял себя за олигарха, а на самом деле всегда был лакеем богачей. Напомним, это Октав придумал выражение «en bad». Раньше говорили «j’ai fait un bad trip»[175], Октав предложил артисту, который должен был играть его в кино, формулировку «je suis en bad»[176]. Возможно, однажды его возьмут в Академию за вклад в идиоматику родного языка…

Октав худеет на глазах. Брюки ему широки, пиджаки болтаются, как на вешалке. Он не стареет — тает, как снежная баба весной. На висках у него вечно испарина, от бороды пахнет съеденным за ланчем цыпленком, зубы он не чистит, вместо этого полощет горло Get 27[177]. Время от времени, в разгар исступленного буйства, на лицо Октава набегает тень печали, скрытое отчаяние, которое он мгновенно маскирует звонким смехом, и смех этот ничем не отличается от записанного для американских ситкомов. Такова его личная система Куэ[178]. Он прибегает к ней, когда пытается все наладить.

Он теперь снова носит очки. Двадцать лет назад ему сделали лазерную коррекцию зрения, надолго избавив от близорукости, но возраст берет свое, и дальнозоркость вынуждает цеплять на нос Moscot[179] в псевдочерепаховой оправе, чтобы прочесть коктейльную карту Салуна Crazy Horse. Здешний бармен не наливает джин-тоник, он — мастер liquid art[180], искусства напитков. Каждый стакан — отдельное произведение. Октав опасается, как бы однажды не пришлось отведать микстуры с розмарином и перцем, и уже готов молить о пощаде.

Он больше не понимает, почему хочет заниматься любовью, и даже не уверен, что испытывает желание. С рождения ему внушали, что физическая любовь делает человека счастливым, и он проникся и участвовал на полную катушку. У Октава был постоянный доступ к порно-спа. В Москве его жизнь походила на «фильм для взрослых», certaines nuits, dans un jacuzzi ou sur un rooftop, avec squirts de fentes glabres, visages angéliques qui geignent et langues percées/dos arqués/pieds maquillés/clitos érectiles/doigts mordus/traces de lipstick sur le pénis/cheveux enroulés autour du gland/sperme onctueux qui gicle sur des paupières closes et des dents blanches[181]. Но во Францию он вернулся постаревшим и усталым. Ему снова приходится сражаться с привычной неудовлетворенностью. Он записывает в дневник начало обозрения на тему токсичной маскулинности.

— Я — белый гетеросексуальный самец, да, я дерьмо собачье, принимающее себя за Господа Бога, и я хочу трахнуть всех женщин, потому что патриархат умирает. Любой мужчина выкован из суммы дамских бойкотов. Мы — список женских отрицаний, жертвы категорического отказа дать делу законный ход. Нашу суть определяет преодоление всех отказов всех наших женщин. Нас напитывают силой тщетные настояния, неудачные попытки, бесполезные мольбы. Наше самолюбие — плод переваренных провалов, а наша гордость — дитя унижений, которые удалось превозмочь. Абсолютно законная и необходимая обязанность ясно и четко испрашивать разрешения каждой женщины на любой эротический жест постоянно и последовательно ставит мужчину в положение нарядного жениха, оказавшегося перед мэром «при исполнении» и готового произнести сакраментальное «да».

— Мадемуазель Эстель Мариво, согласны ли вы поцеловать присутствующего здесь Октава Паранго?

— Да.

— Мадемуазель Оливия дю Дефан, согласны ли вы, чтобы Октав Паранго потискал вас у стены этой дискотеки?

— Находясь в трезвом уме и светлой памяти — нет.

— Мадемуазель Каролина де Турвель, согласны ли вы взять в рот у Октава Паранго, который будет грубо тянуть вашу голову за волосы, пока не кончит?

— При условии, что он потом будет лизать меня в позиции «69», пока я не достигну оргазма.

— Мадемуазель Офелия Шодерло, со всем уважением к вашей телесной целостности, может ли Октав поглумиться над ней — с вашего временного согласия?

— Э… Джокер?

В тот день, когда Октав вошел в супермаркет «Лидл», спрятав лицо в шарф, чтобы купить товары брендов, освобожденных от диктата рекламы, он понял: что-то изменилось. Все разложено по корзинам и ящикам, выбор маленький, продавцы блистательно отсутствуют. Большинство марок было ему незнакомо: моцарелла «Ловилио», туалетная бумага «Флоралис», колбаса «Сент-Альба», йогурты «Анвья» и мороженое «Желателли»… Немецкая сеть «Лидл» — красноречивое доказательство того, что общество потребления, существовавшее в 1950–2000-х, гибнет. Клиентам плевать на логотип, если товар продается за 1 евро. Они потребляют не из показушного удовольствия или слепого следования рекламе, а только чтобы выжить. Ты знаешь, что беден, если носишь свитера не класса люкс из «Дома кашемира» Эрика Бомпара, а вещи среднеценовой категории от Массимо Дутти и ешь йогурты, срок годности которых вышел две недели назад.

Проблема Октава в том, что никто в целом свете не видит в нем жертву. Ему хотелось бы пожаловаться, как обычному человеку, но его не слушают. А ведь Октав тысячу раз жертва!

Жертва столетий патриархата, в течение которых сложился гнусный образ настоящего мужчины — жирного негодяя, властного развратника, подавляющего всех и вся гада.

Жертва (и соучастник) коммуникационного общества, которое превратило его в зомби, покорно следующего предписаниям роскоши и сексуального желания ирреальных моделей.

Жертва (и коллаборационист) средств массовой информации, принудивших его мериться известностью, перед которой не мог устоять его инфантильный нарциссизм.

Жертва своей буржуазной среды, отравившей его материализмом ценой уничтожения природы, животных и глубины мышления.

А теперь слишком поздно: скоро он, как и весь мир, станет жертвой конца человечества, неотвратимого и заслуженного.

Эта попытка виктимизации виновного[182] ни при каких обстоятельствах не может выйти в эфир на France Publique в прайм-тайм. Октав еще раз комкает листок, кидает его в ведерко для шампанского, и тот падает рядом. Так Лионель Жоспен[183] играл в баскетбол с корзиной для бумаг, загадав: «Попаду — стану президентом». Не попал…

Деа не ответила на сообщение. Придется ждать начала представления. Деа замужем — этим она ему и понравилась. С некоторых пор Октав обращает внимание только на замужних женщин. Он питается кусочками счастья — без матримониальных намерений — и получает удовольствие, не строя планов, секс в его понимании не предполагает супружества. «Если бы мужья знали, сколько браков я спас, расхотели бы меня убивать, — говорит он своим друзьям-холостякам и добавляет: — Замужние женщины — больше, чем женщины: это чистые души в заброшенных мужьями телах, их сердца истосковались по ласкам. Они — принцессы, не отрекающиеся ни от волшебных сказок, ни от порнографии». Октав не соблазнитель, он — падший. Падает к ногам несчастных жен, ужасающихся мысли о том, что с эротикой покончено. И вот, когда их покидает всякая надежда на приключение, появляется Октав: меньше, чем пустое место.

Некоторые мужчины, знакомясь с девушками, в первую голову интересуются документами: никто не хочет сесть за развращение малолетки. Октав же ложится в постель только по предъявлении свидетельства о браке. Чтобы иметь регулярный секс, нужно спать с женами — они самые голодные, и с ними проще всего. Октав часто совершает смертный грех — нарушает десятую заповедь: «Не пожелай жены ближнего своего». Октав наказан при жизни — жизнью в аду: на Елисейских Полях тебя до скончания времен будет пожирать злое пламя.

Работая на радио, Октав придумал одну-единственную фишку: каждое обозрение он начинает словами «добрый вечер». В 08:55 утра. Это просто, ужасно глупо и действенно. Работает уже три года. Потом он вываливает на слушателей все, что приходит в голову, причем безнаказанно. Октав созерцает прилив ненависти и вод земных. Он знает, что напишет для завтрашнего утра: обозрение про «желтых жилетов» глазами привилегированного гражданина.

В большинстве стран мира социальная несправедливость вопиёт куда громче, чем во Франции, но их народы не разевают свои «беззубые рты». В Марокко сказочные кружевные мраморные особняки тихо-мирно соседствуют с гнусной нищетой. Люди в России терпят олигархов, обжирающихся черной икрой и забавляющихся со шлюхами. Да, эти страны — не демократии, а Франция проявляет слабость, дает самым несчастным право жаловаться. Впрочем, роскошь, именуемая свободой слова, находится в опасности во всех западных странах с тех самых пор, когда на смену гражданам пришли потребители, а мифоманы вытеснили журналистов. Октаву осточертели стерильные дебаты о переделе богатств. Он ненавидит гипериндивидуализм не меньше саботажника Жюльена Купа, что не мешает ему напиваться в одиночестве в подвале Crazy Horse. «Жилеты»-антиглобалисты назначают встречи благодаря «Фейсбуку», самой глобалистской компании Силиконовой долины. Очень скоро нелиберальная диктатура положит конец бесконечным диалогам глухих и всем пресыщенным удовольствиям. Демократия провалилась, значит, должна умереть. Плебейские массы казнят Октава в числе первых, а в ожидании этого благословенного дня слезоточивый газ заставляет рыдать служителей Crazy Horse, выскочивших покурить, а уж их в излишней чувствительности не обвинишь. Октав при всем желании не сумел бы объяснить черноблоковцам, что тоже все потерял, что всегда устраивал так, чтобы не платить за трехлитровые бутылки шампанского в кают-компаниях роскошных яхт, что он светский паразит, а не символ аристократии (даже лишенной прав аристократии!), что в 2002-м он голосовал за коммунистического кандидата и что он восхищается их физическим мужеством. Молодых борцов за народные права и свободы обливают из водометов (даже зимой!), травят газами, лишают зрения из пистолетов Flash-Ball, стреляющих резиновыми пулями-мячами калибром 44 миллиметра, бьют дубинками, а они выкрикивают смешные лозунги вроде «Тебе конец, Макрон, Туше[184] вышли на улицу!» и громят остановки, забрасывая их бутылками, украденными в «Монопри» на Елисейских Полях. Они выставляют себя шизофрениками — такими же, как Октав, — когда пишут огромными буквами на стенах «Долой государство!», требуя от этого государства повышения зарплат. Октава можно упрекнуть за деланый смех, а «желтых жилетов» — за двойную бухгалтерию. Когда панки с дредами развлекаются, громя нуворишей, он им аплодирует. Этот конфликт — победа фестиваля Burning Man[185] над серией альбомов Fuck Me I’m Famous[186], сериал «Вернон Сюбютекс»[187] нокаутирован метросексуалом Патриком Бейтманом[188].

Октав перечитывает свои заметки и вздыхает от досады: нет, подобное обозрение на France Publique не произнесешь. Слава богу, люстры гаснут, софиты высвечивают занавес. Голос Эрты Китт[189] поет Take Му Love. Take Му Love[190]. На сцену выходят танцовщицы, принимают военные позы, они в меховых шапках стражей Букингемского дворца, и в их обнаженных телах нет ни капли непристойности. Шоу Crazy Horse — эстетическая и бесполая аномалия, привлекающая теперь только туристов-азиатов (их привозят сюда автобусами). Десятилетний пацан, допущенный к отцовскому ноутбуку, может за день увидеть на экране гораздо больше сисек, красивых и разных. Октав любит это место, потому что ностальгирует по старому миру. Он вспоминает свадьбу Алена Бернардена[191] и Ловы Мур[192]. Китчевый праздник 1985 года в Лувесьенне с Филиппом Жюно[193], Жаном Кастелем[194], Мирей Дарк и скульптором Сезаром…[195] Вместе со своей бандой из Caca’s Club Октав проник на торжество без приглашения, а кончилось все тем, что они триумфально таскали новобрачную на плечах в доме с разноцветными стенами, напоминавшем Playboy Mansion[196]. Сегодня основателя кабаре Le Crazy Horse de Paris можно хоть каждый вечер арестовывать за харассмент. Октав обдумывает обозрение на тему #МеТоо и хочет озаглавить его в честь Франсуа Фюре «Прошлое власти»[197], но мгновенно обо всем забывает, когда на сцене появляется Деа.

Внезапно наступает тишина. Деа держится очень прямо, тянется вверх, высоко подняв подбородок. Она классическая танцовщица, с горделивой статью и королевской посадкой головы. Ее курносый нос по форме напоминает лыжный трамплин, совсем как у Сильви Гиллем[198]. В волосах спорят между собой два цвета — красный и черный.

— It's a small step for a man but a giant step for a mannequin[199], — пишет Октав на ее руке.

Сказать, что облик этой женщины внушает почтение, значит ничего не сказать, скорее уж стыдливость растерянно перебегает в другой лагерь. Публике неловко уже оттого, что ей позволено смотреть на эту Королеву. Глядя на обнаженную Деа на сцене, хочется просить прощения за тысячелетия вульгарности, за то, что ты — слабый противный мужчина и никогда не оказывался на высоте Женщины. Тело Деа попирает патриархат. Ее нагота — не приниженность, но слава, подобная затянутым тучами небесам, которые вдруг расходятся, чтобы пропустить луч божественного света. Эта богиня дарит свою красоту уверенно и чуть презрительно, и сидящим за столиками клиентам кажется, что они лежат у ног идола. Crazy Horse больше не кабаре старых негодяев, основанное эротоманом: это секта, объединившаяся, чтобы исповедовать постапокалиптический культ и поклоняться Ангелу Примирения в Сердце Хаоса. Октав атеист, но Всевышний делает все, чтобы убедить его в своем существовании. При виде Деа у него с первого дня знакомства при каждой встрече перехватывает дыхание, и он плачет слезами благодарности и перестает выпячивать грудь, иначе задохнется от приступа астмы. Деа по праву носит титул «Лучезарная». Октав кожей чувствует истину, известную всем распутникам, начиная с виконта де Вальмона[200]: сильнее всего возбуждают недоступные нам существа.

Явление божественного существа напоминает Октаву древнегреческий рай Элизиум. Деа — манекенщица в свободное от основной работы время, но познакомились они не на показе, а в фитнес-клубе. Он увидел ее — в махровых шортиках бирюзового цвета — и оробел. Она стояла перед зеркалом, очень прямо, ее восхитительные груди были обтянуты белой маечкой, и вытирала волосы розовым полотенцем. Октав валялся в шезлонге, отдыхая от часа езды на велотренажере. В фильме подобную сцену сняли бы рапидом. Она медленно повернула голову и улыбнулась. Октав не знал, улыбается она лично ему или мирозданию, потому что ей хорошо после душа. Он почувствовал себя парализованным, потрясенным и — конечно же — покраснел, хотел бы закрыть рот, но это оказалось выше его сил. Октав всю жизнь будет вспоминать это зрелище как трагическое и великолепное событие. Он не сидит в соцсетях, так что единственным шансом снова увидеть красавицу было каждую неделю, в одно и то же время, возвращаться в жалкий спортзал. Деа неизменно оказывалась на месте, и Октав терпел сладкую муку. Он не осмеливался заговорить с богиней, считая себя слишком старым и… рахитичным. Через месяц молчания, которое Октав принимал за безразличие, Деа вдруг подошла к мокрому от пота мату, на котором он упражнялся. Деа занималась тантрической йогой и дзен-медитацией, была веганкой и никогда в жизни не принимала наркотиков. Мятущаяся душа Октава почувствовала, что спасена, он пробормотал:

— В вас нет ничего гадкого, вот ведь ужас… И что мне теперь делать?

— Ты пробовал медитировать? — вопросом на вопрос ответила Деа, и голос у нее оказался в точности такой, каким его воображал Паранго. Низкий. И в этом голосе прозвучал искренний интерес.

— Нет… неужели так заметно, что я стрессую?

Она взяла его за руку, желая успокоить. Сердце Октава билось так сильно, что она слышала его с трех метров, как большой барабан Черроне[201] в Give Me Love.

— Вытяни ноги, закрой глаза и дыши глубоко. Постарайся сконцентрироваться на своем теле. Сканируй себя снизу доверху и благодари каждый орган. Скажи спасибо ступням, икрам, бедрам…

Октав лежал, опустив веки, и изо всех сил старался не захихикать.

— Самую большую благодарность я испытываю к твоему телу.

— Расслабься. Прими жизнь. Попробуй увидеть озерную гладь.

— Я вижу твой затылок. Ух ты, какой-то мужик впился в него поцелуем. Может, это я?

— Не позволяй ненужным желаниям отвлекать тебя. Гони их прочь. Создай животворящий пузырь внутри себя. Прими этот мир.

— У моего желания добрый нрав.

— Сделай усилие, медитация побеждает все наши фрустрации.

— Я не фрустрирован, меня безудержно тянет к тебе, это куда хуже.

— Ты мне не помогаешь. Расслабься, дыши. Медитация должна освободить тебя от всех навязчивых идей. Пользуйся всеми чувствами, данными тебе Природой.

— Я только это и делаю. Нюхаю твои волосы, касаюсь ладони. Твой голос ласкает мои барабанные перепонки. Все мои чувства нацелены на тебя.

— Ладно, все, ты непригоден к дзену.

Октав снова переборщил, о чем ни секунды не пожалел. Ему хотелось, чтобы этот момент длился вечно. И он длился. Мсье Паранго до сих пор сидит в пропахшем потом тренажерном зале, и Деа рассказывает ему о занятиях балетом и пилатесом, описывает свое шальное корсиканское детство, стоя то в позе собаки, то в позе воина, а он смотрит на нее, блаженно улыбаясь, и чувствует безразмерное счастье. Это состояние никуда от него не денется. Идею аудио-спа тоже подала Деа, желая ему добра, а он превратил ее в радио-шутку.

— Почему ты пытаешься жить как раньше! Это никому не дано. Прошлое есть прошлое, прими его и почувствуешь себя гораздо лучше…

Как бы ни сложилась дальше его жизнь, Октав вечно будет на коврике для йоги рядом с Деа. Сейчас он сидит в кресле, она движется на сцене под лазерными лучами, обнаженные груди в бисеринках пота одеты в кожаную сбрую, время и пространство не существуют: он сражен, как при первой встрече. Нет никаких сомнений: Октав так и не перестал желать Деа, чье тело покрыто родинками, похожими на горошинки черного перца. Деа — умница… с круглым пупком, сильными стройными ногами, выпуклыми ягодицами и глазами изумрудного цвета. Она все понимает, все чувствует, догадывается, что он скрывает. Деа опасается Октава — он слишком стремительно возжелал ее. Она почувствовала, что он всегда обманывал себя. Она знает и понимает его. Она избегает беднягу, но он ее забавляет.

Пожалуй, стоит пояснить читателям, почему Октав убежден, что попал в адскую ловушку. Каким бы старомодным и удивительным это ни казалось, Деа нерушимо, непоправимо, безвозвратно, чудовищно верна своему мужу.

Деа вдруг прерывает танец. Берет микрофон и объявляет, что танцовщицы Crazy Horse начинают бессрочную забастовку.

— Мы требуем, чтобы дирекция сменила наши CDD[202] на CDI[203]. Нам платят 170 евро чистыми за представление, обязывают выступать дважды за вечер и не гарантируют обеспеченности работой. Отныне это становится неприемлемым. Мы требуем отмены правила еженедельного взвешивания и пересмотра размера гонораров. Шоу прервано, всего вам хорошего.

У Луизы Мишель из Crazy круглые белые груди с бледно-розовыми сосками, китайские туристы принимают заявление за шутку и начинают хихикать, глядя на закрывающийся занавес, но Октав знает, что Деа была более чем серьезна. Она описывала ему ритуал взвешивания. Заведение каждую неделю проверяет девушек. Если одна из них набирает или теряет два кило, ее ангажемент оказывается под вопросом. Все должны быть одного роста, поэтому их обувают в туфли на каблуках разной высоты. Октав теперь лучше понимает, почему Деа не отвечала на его сообщения. Бунт, охвативший Францию, не остановился у дверей «Салона Безумной Лошади». Октав спрашивает себя, почему танцовщицы не потребовали отмены карандашного теста и «правила равнобедренного треугольника». Дирекция сует карандаш под грудь артистке, и, если он не падает, жди увольнения, а расстояние между сосками измеряют двойным замером: оно должно равняться расстоянию между соском и пупком (21 см между сосками, 11 см между пупком и лобком). Если треугольник, образованный сосками и пупком, не равнобедренный, кандидатку отвергают. Деа часто называет Crazy Horse «скотным рынком». Октав (его трудовой договор с France Publique обновляется каждые три года) на это отвечает, что все кастинги для модных дефиле есть не что иное, как публичное унижение. «Ты не читала L’Idéal! Придется реформировать целую фашистскую систему». При всем при том Октав знает, что ему будет трудновато обойтись без этих кодов экстерьера: ног, составляющих две трети тела, плоских животов, высокой груди и симметричных скул. Диктатура? Да, но он ее благословляет. Зажигается свет, публика ропщет — тщетно. Гул голосов тянется к выходу. Октав кидается к гримеркам, чтобы поздравить Деа, революционерку в высоких сапогах. Сегодня вечером он осознал, что этот принцип (платить за созерцание раздевающихся женщин) символизирует ушедший век. Храм, родившийся в 1951 году, в новом мире долго не протянет. Он напоминает ему последнее посещение Елисейского дворца (Октав слишком часто барахтается во «властных местах» VIII округа, отсюда и аналогии).

Гравий скрипел под мокасинами на территории Дворца. В Париже, направляясь на коктейль, редко получается прогуляться по гравию. И очень жаль, потому что этот звук услаждает слух, особенно когда небо голубое и ты миновал три поста контроля, в том числе вооруженных до зубов полицейских в грузовиках. Октав решил проявить осторожность и облачился в голубой костюм, голубую рубашку, голубой галстук и голубые туфли. Отправляясь на церемонию награждения Мишеля Уэльбека орденом Почетного легиона, он замаскировался под Жана д’Ормессона[204]. В шесть часов вечера отправил сообщение в Charlie Hebdo, чтобы узнать, интересует ли редакцию гонзо-репортаж об Эмманюэле и Брижит Макрон. Получив утвердительный ответ, он почувствовал себя абсолютно интегрированным. Этаким международным шпионом, каким хотел быть всю жизнь. Человеком, родившимся под знаком Весов в шикарном костюме, которого привратник с золотой цепью на груди встречает на верхней ступеньке крыльца, ведет в парк и предлагает — на выбор — стакан минералки с газом или без. Октав решает приколоться — спрашивает джин-тоник и слышит в ответ сухую фразу: «Шампанское подадут после речи». Ну, теперь Октав может быть спокоен: Франция не опаивает своих граждан до президентских речей. Елисейский парк огромен, вдали виднеется фонтан. Мелкие детали делают жизнь в стране LVMH[205] на редкость приятной: гравий во дворе, шепот струй, стекающих в чашу фонтана, щебет дроздов, красные тюльпаны и белые нарциссы-жонкили, идеально подстриженные деревья… Октаву понятно, почему так много людей жаждут поселиться во дворце. Он спускается в парк с вековыми дубами, подумав: «Как славно было бы раздеться догола и полежать на траве, как хиппи в Вудстоке, погода сегодня отличная…» Он этого не делает — из уважения к правилам приличия. Как-то раз Октав спросил Жан-Луи Обера, есть ли у него Почетный легион, вокалист Telephone покачал головой и похвастался: «Зато мы с Колюшем выкурили в здешнем сортире по косячку, хозяином тогда был Франсуа Миттеран!» Для рок-звезды это равноценно самому высокому ордену страны. Николя Саркози пришел один, без Карлы. Метрдотеля он назвал по имени: «Как дела, Жозеф?» — с Октавом поздоровался за руку, едва не сломав ему пальцы. Ужасная глупость — тратить столько энергии на рукопожатие! Октав сдержался, не застонал — только покривился слегка, в высших сферах нужно всегда притворяться, что ты в порядке, даже если жестоко страдаешь. Вот так общение с власть предержащими у них дома превращает циничных бунтарей в слащавых льстецов. Спорим, я знаю, что вы подумали? Октав не должен был жать руку Сарко, ему следовало напялить желтый жилет и призывать к революции. Увы, Паранго — не Франсуа Бегодо[206] и не Хуан Бранко[207]. Он больше не коммунист, как в 2002-м, хоть и остается единственным обозревателем Figaro Magazine, печатающимся в Charlie Hebdo. Ковер на полу в зале приемов являл собой шедевр современного искусства, расчерченный многоцветными параллелями. Увидев Октава, издательша Тереза Кремизи воскликнула: «Ну надо же, в прошлый раз его тут не было!» Паранго спросил бывшего президента: «При вас этот ковер в стиле диско уже был частью обстановки?» — «Нет, — ответил Саркози, — декор недавно обновили…» Красные драпри уступили место серо-белой краске, как в флагманском магазине Диора на улице Франциска I. Гости дефилировали, словно на показе коллекции «Весна-Лето», доходили до стены, улыбались и разворачивались. Николя Саркози поприветствовал бывшего министра экономики и финансов Брюно Ле Мэра: «Хорошо поживаешь? Конечно хорошо, раз снижаешь налоги, значит, и сам в порядке». Они отошли в сторонку, чтобы Октав не мог записать их, как Патрик Бюиссон[208]. Многие бывшие министры экономики становились президентами: Жискар д’Эстен, Саркози, Макрон… Брюно Ле Мэр был в курсе закономерности…

Октав явился поддержать Мишеля Уэльбека, тому предстояло тяжкое испытание — принять из рук президента республиканскую награду. Дело это непростое, нужно вымыть голову, надеть галстук, выслушивать комплименты с невозмутимым видом. Мишель и его жена Лайзис прогуливались со свойственной им непринужденностью. На ней было желтое прозрачное платье, и солнце высвечивало сквозь ткань ноги и бюстгальтер, тоже, кстати, прозрачный. Обер сказал: «Вы похожи на фею… или на принцессу». — «Спасибо, ты тоже…» — ответила Лайзис, сверкнув белозубой улыбкой. Октав едва не подавился ледяной минералкой. Наконец приступили к делу: мужчина в костюме и галстуке попросил всех вернуться в зал с геометрическим ковром, республиканский гвардеец гаркнул «Господин Президент Республики!», и все встали по стойке смирно. Присутствующие образовали полукруг в ожидании выхода Короля. Октава поразила милота блондинчика, которому миллионы французов мечтают оторвать голову. Глава государства, приверженный феминизму, прогрессист и борец с расизмом, сделал попытку заранее обезвредить любую полемику касательно награждения романиста, зараженного женоненавистничеством, уклониста и исламофоба. Глядя на стройного, загорелого, расслабленного Эмманюэля Макрона, слушая его рассуждения о литературе — такие же непринужденные, как семичасовые дебаты в нормандском Гран-Буртерульде, — Октав думал, что ему следовало бы отучиться в Normal sup[209] вместо поступления в ENA[210] и последующей ликвидации этой школы. Президент выбрал хитрый угол зрения: настаивать на романтизме автора «Покорности», чтобы компенсировать его реакционный характер. Он мог бы опереться и на уэльбековский юмор, чтобы подсластить пилюлю. Правый юмор — не вежливость отчаяния, но оправдание пессимизма. Октав не знал фамилии советника, писавшего речь, его это мало волновало: сатира смягчает отход от нормы, и не в этом романе доказывать обратное. «Вы — усталая госпожа де Сталь…» — шутку оценили все присутствующие, в том числе писатель в депрессии. Как ученик лауреата, Октав радовался возвеличиванию литературного направления, которое Жан-Филипп Домек[211] в статье для «Монда», увидевшей свет в тот же день, окрестил «мрачнизмом». Стремясь дисквалифицировать литературу самого низкого пошиба, Домек дал ей название, как Бернар Франк[212], объединивший в 1952-м несколько фигур в движение под ироничным названием «Гусары», чтобы подвергнуть их остракизму в статье «Ворчуны и гусары» в Les Temps modernes. Мрачные романисты освобождают нас от ига добрых, сладеньких чувств в литературе. Мрачнизм — современный эквивалент декадентства, которое так порицалось в конце XIX века. Забавно представлять себе Гюисманса в Елисейском дворце, который гладит песика президента перед тем, как зайти в ватерклозет. А Октаву, одетому в костюм-тройку, длинноволосому, с седеющей бородой, точно подошла бы поза Сара Пеладана[213].

Президент наконец закончил, и гостям подали на террасе розовое шампанское. Октав воспользовался суетой и ловко, как тореадористый куртизан, протиснулся между Аленом Финкелькраутом и Франсуа Самуэльсоном[214], чтобы приблизиться к главе государства. Паранго хотел подсказать ему идейку, которая могла позволить Макрону спасти Францию и свое лицо. Эмманюэль нуждался в глобальной реформе общества. Такая имелась у каждого президента, и только она, по сути дела, и была тем единственным положительным моментом, который оставался от каждого на улице Фобур Сент-Оноре, 55. Д’Эстен хотел легализовать аборты, Миттеран выступал за отмену смертной казни, Ширак — за упразднение воинского призыва, Саркози обещал изгнать рекламу с общественного телевидения, Олланд был сторонником однополых браков.

— Господин президент, есть одна мера, способная вернуть в казну много денег и смягчить страдания французского народа.

Левая бровь Эмманюэля Макрона вопросительно изогнулась.

— Правда? И что же это за волшебная мера?

— В следующий четверг, когда будете выступать с речью, объявите о легализации марихуаны.

Молодой глава государства дернулся, отодвигаясь от Октава, как будто тот из элитного писателя мгновенно перешел в разряд дредоголового растамана, но все-таки ответил:

— Я не поддерживаю эту идею по двум причинам: во-первых, наркодилеры начнут торговать «твердыми» наркотиками, а во-вторых, марихуана размягчает детские мозги.

— Со всем моим уважением, господин президент, после встречи с «Фейсбуком» дети и так лишились мозгов. С дилерами же справиться просто — пусть откроют магазины. Так поступили американцы, канадцы, израильтяне и голландцы, почему бы нам не последовать их примеру?

Октав проиграл — президент отвернулся, чтобы поговорить с Финкелькраутом об отмене бакалавриата. Паранго «отключили», он стал парией, оставалось покончить с собой в темном кабинете, как сделал Франсуа де Гроссувр[215]. Первая дама государства решила приободрить Октава и повела его в приватное крыло. Больше всего ему запомнился салон, оформленный Пьером Поленом[216] в стиле кают-компании корабля «Энтерпрайз», и туалетная комната, отделанная красным деревом, как дорогая яхта. Брижит Макрон сказала, что президент Трамп не сумел разобраться, как спускается вода в унитазе. Октав не спросил, кто ей об этом рассказал. Марен де Вири[217] расхаживал в Church’s[218] по паркету, спрашивая себя, почему Октава пригласили на этот коктейль. Он напоминал уморительного альбатроса, парящего над вымазавшейся в мазуте чайкой. Октав решил проигнорировать ужин с Мишелем Уэльбеком в Жокей-клубе, храня верность Travellers, где терпимо относятся к разночинцам в стадии клошаризации. В стране, теряющей ориентиры, главное — правильно выбрать лагерь. Кто лучше — обедневшие аристократы с улицы Рабле или безденежные буржуа с Елисейских Полей? Наши несчастья похожи, но это не сотрет многовекового взаимного презрения.

Охранник преградил мне дорогу к гримеркам. «У нас в Crazy не допускаются контакты танцовщиц с клиентами». Я понял, что Деа ускользнула через тайный выход, которым пользовался Ален Бернарден, сбегая от своих жен. Я подобрал с черной ковровой дорожки мое растоптанное сердце и вышел на авеню Георга V. От «Времен года» доносились звуки финальной схватки. Асфальт был усыпан осколками разбитых витрин, отражавших свет фонарей, как бриллианты из колье, сорванного с шеи балерины. Мне захотелось снова стать призраком. Я питал лютую ненависть к начинающемуся десятилетию. Я сбился с пути. У русских в ходу выражение «топографический кретинизм» — его придумал Венедикт Ерофеев. В книге «Москва-Петушки» герой никак не может выйти к Кремлю и чем больше пьет, тем чаще просыпается на лестничной клетке чужого незнакомого дома. Я такой же: ищу студию France Publique, а оказываюсь на площади Дианы у подножия уродского золоченого факела, окруженного туристами-некрофилами, щелкающими место, где погибла леди Спенсер. Странное это чувство — будто хромаешь на обе ноги. Хочется приземлиться, но страшно не подняться. Торговец песком принес мне свой незаконный товар и пожаловался, что вокруг полно грузовиков с полицейскими, но я его успокоил: «Сегодня вечером у них другие приоритеты — они спасают Французскую Республику». Над площадью витает запах горелой кожи от автомобильных сидений, земля периодически вздрагивает от взрывов, как когда-то во время концерта The Prodigy[219] на строительстве автодороги Дефанс, во время диких рейвов[220] Пэта Кэша.

Он теперь зовется Ури, носит бороду, черную шляпу и изучает Талмуд с Торой в израильской иешиве. Время течет, все поклонники моды и понимающие люди из 1990-х превратились в консерваторов 2020-х. Они те же, но на тридцать лет старше. Три десятилетия, проведенные за критикой общества потребления и халявными пирами, выработали у них аллергию на перемены. Когда тебе двадцать, будущее кажется неведомым завораживающим океаном. В пятьдесят это zadistes в масках, маленькие войны хештегов или стычка за флаконы «Аллюр» от Шанель между французскими рэперами Booba и Kaaris в дьюти-фри аэропорта Орли-Уэст[221]. Все смешалось в доме… Чьем доме? Трудно вообразить что-нибудь более нелепое, чем самый усталый прожигатель жизни в Париже, страдающий гипертонией, диабетом 2-го типа, артрозом фаланг и ворчащий на туалеты-унисекс в «Галери Лафайет». («Неужели мужчины отличаются от женщин только на войне?»)

Мои длинные волосы падают на лоб, борода скрывает выдающийся вперед и загнутый кверху подбородок. Брови у меня кустистые, глаза сидят глубоко и обведены темными кругами, губы слишком тонкие, зубы — дорогие импланты, а уши мохнатые, как у хоббита. По сути дела, я состою из одного только носа. Знакомые, сталкиваясь со мной на Елисейских Полях, первым замечают нос, выступающий из мохнатой головы, насаженной на длинную вялую жердь в дырявой вигони. Перед закрытыми бутиками на авеню Монтень фланируют саудиты в наушниках, их эскорт-девицы в жемчугах торопливо семенят к отелю Plaza Athénée. Мой нос лавирует между вышедшими на работу шлюхами. Актеры, игравшие меня в фильмах, были слишком красивы, а сейчас вокруг одни подонки в масках, разгромленные витрины, бомжи, мусор, обломки и ошметки. Я держусь подальше от авеню Марсо, добираюсь от Crazy Horse до Арки тесными улочками, но иду по прямой — в отличие от всех остальных обитателей ночного города, уткнувшихся в экраны своих iPhone 52.

Я забываю лица, но тело помнит места. Знаете, за что я люблю квартал вокруг Елисейских Полей? Все там напыщенно, фальшиво и «блескуче», за что «народ» и хочет здесь все подорвать. В этом периметре всегда располагались ультралиберальные прибежища разврата. Chez Régine, Mathis Bar, Studio А и Roxie Сандры Сислей — на улице де Понтьё, Elysée Matignon и Safari — на авеню Матиньон, Apocalypse — на улице де Колизе, Apoplexy — на Франциска I, 78 и Central, переименованный в Queen — на Елисейских Полях, 102, Keur Samba — на улице Ла Боэси, Raspoutine — на улице Бассано, Piscine — на улице де Тильзит, Niel’s — на авеню Терн, Puzzle — на улице Бальзака, Suite — на авеню Георга V, Man Ray — на улице Марбеф, Titty Twister — на улице де Берри. Сегодня я побываю в Manko и баре «Плазы» на авеню Монтень, на вечеринках на крыше в Fouquet’s Тома де Лавильжегю (сына Филиппа Лавиля)[222], в клубе Baron, теперь Medellin на авеню Марсо, 6, в Le Piaf на улице Жана Мермоза, в баре d’Apicius на улице Артуа и в ночном танцевальном клубе Le Madam на улице Ла Боэси, в Noto — над залом Плейель, в Matignon на авеню Матиньон и в Аrs, отделанном Ленни Кравицем[223], на улице де Пресбур. Адреса остаются прежними, названия залов меняются — в отличие от основного предназначения: любым способом сбежать от одиночества, не удаляясь от площади Звезды. Затеряться в толпе, нырнуть в темноту, прикоснуться к неприкасаемым, достать до дна, блеснуть на несколько минут и самоуничтожиться в баре или клозете. Я иду мимо пустых офисных зданий, и они оживляют воспоминания, бреду по улицам-машинам времени. На костюмированных вечеринках в Caca’s Club отродясь не бывало богатеньких туристов. Почему типы из VIII округа всегда заправляют рубашку в брюки, зачесывают волосы назад и потеют висками? Почему все на Елисейских Полях говорят на английском, русском или арабском, но никогда на французском?

Мы кромсали обивку банкеток в Régine вилками, одевались как Sex Pistols[224], наслаждались музыкой Gogol I-er и la Horde[225]. Мы спускались по лестнице Elysée-Mat в костюмах для подводного плавания, масках, ластах и с трубками во рту. Мы писали в бутылки и водружали их на столы. Мы приводили в бар Puzzle кур, овец, мышей, свиней и даже ландскую корову (единственное, что мне не удалось, это выпросить в цирке Буглионе слона на ночь). Мы «играли» в поло на джипах, а вместо мяча использовали помойный бак. Устраивали соревнования по растительному петанку перед Chez Le doyen: редиска служила стартовым кошонетом — «свинюшкой», головки салата-латука заменяли шары. Большую часть танцполов мы превращали в бассейны, сочиняли гимны и исполняли их на пианино в Safari Club с Жюльеном Баэром[226] и Брюсом Мериттом:

Что сталось со Стефани, буфетчицей из Safari? Нужно спросить Брюса, жива ли она…

Как все члены Castel, мы заканчивали ночи в объятиях сенегальских красоток из Кёр-Самба-Кана, сиживавших на коленях у Карлоса Дольто[227], Клода Брассёра[228], Пьера Бенишу[229] и Патрика Балкани[230], и танцевали оргазмический танец ндомболо[231]. Мы могли пить водку с рояля Джо Тёрнера[232] в Calvados — в шесть утра, с Дани, сбежавшей из L’Aventure, что на авеню Виктора Гюго. Сегодня все наперсники моей молодости мирно спят в постелях с женами и воспитывают детей, а я упорно шатаюсь по кварталу, прозванному «Золотым треугольником» (позолота и бритые лобки — его единственная отличительная черта). Это один из последних парижских округов, где одинокий мужчина не выглядит подозрительным — если не одет в яркий (желтый!) жилет и не носит на голове мотоциклетный шлем. Парадоксально, но факт: президент Нового Мира географически расположился в сердце Старого Режима.

Раньше было не лучше. Было так же, но у меня всегда имелась компания. В самое знаменитое парижское кабаре Raspoutine времен великой и ужасной хозяйки мадам Элен Мартини[233] я приходил с тридцатью приятелями, мы любили это русское заведение в красно-золотых тонах, декорированное Эрте[234], где выступали пьяный метатель ножей, чародей, знавший тысячу фокусов, и колумбийские музыканты, выдававшие себя за цыган. Там всегда находился богатей, готовый сунуть за струны балалайки банковский билет с Блезом Паскалем (500 франков), чтобы еще раз послушать «Очи черные». Мы до упада (в прямом смысле слова!) отплясывали казачок на дорожке в красно-черные квадраты. Мы покидали заведение на рассвете, без сил, но с трофеем — абажуром или хрустальной подвеской с люстры — в бутоньерке. В те времена мне аплодировали, когда я залпом выпивал полный стакан спиртного. Теперь я могу сделать это в восемь глотков — и окружающие сочувственно пожимают плечами. В каком возрасте человек теряет право быть жалким?

Тридцать лет назад у меня был стадный инстинкт. 80-е и 90-е я прожил в «толпе», а потом, однажды утром, мое окружение испарилось. Я погрузился в мертвую тишину и не протестовал — такова жизнь. В детстве днем и ночью рядом с тобой братья и сестры, а когда вы взрослеете, разбегаетесь в разные стороны. Родственников заменяют друзья, и ты совершенно уверен, что они станут твоей новой — настоящей — семьей, но исчезают и они. Человек всю жизнь собирает — подтягивает к себе людей, которые со временем отдаляются и в конце концов покидают его. У каждого своя профессия, жена, дети, дом, развод, рак, все слишком заняты, чтобы среди зимы выпивать с умственно отсталым типом, чья борода седеет на глазах. Через десять лет наступит конец света, никто не может позволить себе терять время. Условием выживания во время апокалипсиса становится изоляция, бурчал я себе под нос, по-клошарски шаркая ногами по улочкам, спиралью закручивающимся вокруг площади Звезды. Направлялся я в сторону Виктории, в ресторан у Арки. Возможно, я сам виноват в потере друзей. Не сумел их удержать, позволил отдалиться, слишком часто отсутствовал — мне нравилось исчезать. Думаешь, что по тебе будут скучать, и неизбежно теряешь людей.

Эта ночь — мой последний бой во имя чести. Что-то стало заедать. Я больше не смеюсь над собой. Я слишком хорошо знаю, что насмехательство — форма бегства. Нет ничего удобнее, чем всегда скрывать то, что у тебя на сердце. Юмор — пассивно-агрессивное поведение. В глубине души сатирики завидуют «желтым жилетам». Они формулируют критику, но ничего не предлагают взамен имеющегося. Это освобождает от чувства неудовлетворенности и никуда не ведет. Голосуешь за Меланшона, потому что знаешь: его никогда не выберут. И он это знает. Удобно, когда можно все время говорить что угодно и тебя не привлекают к ответственности. Таково мое послушание: ворчать по команде и без последствий. Я присягнул безответственности, как только мне исполнилось восемнадцать. Народ этого не понимает, считает карикатуристов претенциозными, но внушающими доверие типами, а на самом деле их неуверенность вопиёт. Я мог бы звать на помощь каждую неделю, все три года, что работал на France Publique — никто не услышал бы. Ни разу. Скажу прямо: новая гражданская война поделила французов на слушателей France Publique и тех, кто нас игнорирует. Аудитория лидера французского эфира чувствует свое превосходство над другими гражданами. Она изъясняется на более элегантном языке, без средиземноморского акцента или парижских интонаций. Губы у всех наших тонкие, стиль речи отточенный до отвращения. Рассуждают они умно, их жизненные ориентиры эрудитские, четыре шага к решению всех проблем. Наши слушатели не подвержены страхам и экзистенциальным тревогам, это миролюбивые и эко-ответственные граждане. Они ненавидят водителей грузовиков и предпочитают иметь статус государственного служащего. Членам «противоположной стороны» кажется, что они живут в какой-то другой Франции. Они бедные, хрупкие и не имеют иного выбора, кроме как потреблять вредительские наставления доктринеров. Платят им смехотворно мало, а, если начинают жаловаться и протестовать, полиция их избивает, лишает зрения, выкручивает руки. Они не понимают лексикона France Publique и никогда не слышали о существовании тоста из авокадо. Они чувствуют себя не приниженными, но исключенными из рядов. Франция утратила свой единый язык. Разобщенность носит тотальный характер.

И все это разыгрывается в Париже, много суббот подряд, в одном и том же шикарном квартале. Дом общественного радио находится в XVI округе, на авеню имени убитого президента[235]. Чтобы отправиться туда через несколько часов, я должен буду спуститься на авеню Клебера, где восставшие жгут «мерседесы» перед отелем Peninsula. Выслушать зубодробительный вопрос, который Натан в семь утра задаст эссеисту: «Проанализируйте, пожалуйста, эту триггерную стратегию[236] и скажите, о чем этот тропизм[237] вопрошает нас и общество?» Язык, которому я выучился в Sciences Po Paris, а Натан в École Normale supérieure, не французский, это азбука Морзе для сартровских подонков. Волапюк[238] для трепа между «знающими». Оскорбление, брошенное в лицо народу. Всякий раз, когда высший руководитель государства использует в речи англицизм или «адресует» проблему вместо того, чтобы предложить решение, он оправдывает революцию. Новые Отверженные предпочитают русское «заговорщическое» телевидение французскому этатистскому радио. Когда (и если) президенту вздумается устроить «Великие дебаты», никто не заметит двусмысленности названия, хотя выпускник Национальной школы администрации будет «выступать», а граждане — отбиваться.

Требование момента: «никогда не относиться к себе серьезно». Но в каком мире мы окажемся, если все возьмут этот принцип на вооружение? Пора сделать признание: для меня маскарад начался с созданием в 1984 году Caca’s Club.

Обычно у клуба есть точное предназначение: играть в гольф или в теннис, размышлять о будущем Франции, ужинать с деловыми людьми, собирать на концерт любителей джаза… У моего клуба плана не было — разве что уничтожить все модные ночные клубы и накрыть город Париж горой экскрементов. Если не считать собрания дадаистов в «Кабаре Вольтер» (Цюрих), есть мало клубов, смысл существования которых так горделиво лишен смысла. Интерес пишущей и аудиовизуальной прессы к Caca’s Club усиливал абсурдность моего положения. Чем глупее я высказывался на публике, тем легче смешная сторона превращалась в художественный перформанс. Если в двадцать лет вашим главным достижением стало употребление бокала шампанского через ухо в ресторане Bains de minuit, значит, с этим низким миром что-то точно не в порядке. Мы хвастались своим абсурдизмом, и общество нас в этом поддерживало. Кроме нигилизма, мне нечего было продавать. Никто из «активистов» Caca’s не заработал ни сантима благодаря этой организации. Вход был бесплатным, деньги за еду и напитки шли в кассы заведений, которые пускали к себе мою банду гадких мальчишек: никогда ни одна праздничная ассоциация не была такой незаинтересованной и альтруистичной. Я этим гордился: все, кто управлял Caca’s, теряли прибыль, клуб жил в постоянном дефиците — как Франция.

Годы спустя после кончины Caca’s Club я прочел роман Тома Вулфа «Я — Шарлотта Симмонс» и понял, что пережил. Книга повествует о порочной жизни студентов высших американских школ. Шарлотта Симмонс — милейшая инженюшка, синий чулок, девственница, поступает в Дюпон, университет, входящий в Лигу плюща[239], где ее ждет встреча с сексуальной одержимостью и алкоголизмом орды прыщавых юнцов. Никто не читает конспектов, все парни и девушки думают лишь о спиртном и костюмированных праздниках. А между тем все давно вышли из возраста несмышленышей, происходят из лучших семейств страны, все талантливы, короче, они — элита нации. К чему же стремится золотая молодежь? Упиться вусмерть и перетрахать все что движется. Вулф хотел разоблачить декадентское поведение избранной американской молодежи, описывая будущие CEO’s крупных предприятий в образе несносных гуляк в период жизни между окончанием лицея и первой производственной практикой у Lehman Brothers[240]. Сегодня, рассматривая фотографии Caca’s, я вижу мой клуб как своего рода загул в жизни почти всех его членов. Это был ритуал приобщения. Прежде чем стать генеральными директорами, банкирами, дорогими адвокатами, рекламщиками или министрами, следовало пройти через запои и чужие постели, чтобы потом вернуться в строй, жениться на «девушке из хорошей семьи», нажить состояние и обзавестись наследниками. Система «единокровного рекрутирования» в высшие школы безусловно имела вредительский побочный эффект. Кошмарное натаскивание в Высшей коммерческой школе, Сьянс По, на математических факультетах превращало французскую элиту в стадо роботов, которым требовалось взорвать предохранитель, чтобы вновь обрести человеческий облик. Caca’s Club был для французской буржуазии тем же, чем Дюпон стал для Шарлотты Симмонс: оргией, канализировавшей и закреплявшей безумие привилегированных кругов. В широком смысле Caca’s Club, каким его изображали юмористы, был рассадником распутства. Высшее парижское общество терпело его ради поддержания порядка в существующей системе. Из отпущенных человеку восьмидесяти лет (плюс-минус, как повезет) жизни капитализм позволяет будущим руководителям потратить с десяток на попойки между сдачей бакалавриатских экзаменов и допуском к рычагам управления. Потому-то большинство членов Caca’s Club искренне заявляют, что ничего не помнят, когда их о чем-нибудь спрашивают. И дело не в стыде и не в чувстве вины: амнезия — часть кодекса чести, совсем как на Венецианском карнавале: допустимы любые излишества, если маски не сброшены.

Я — выходец из буржуазной среды, сын 68-го года, я искренне верил, что ирония — форма бунта. Чтобы во всем разобраться, нужно понять, каково было жить двадцатилетним в 80-е годы. Моим родителям довелось в детстве узнать войну, потом «Славное тридцатилетие»[241], перестройку и американизацию Франции. После провалившихся утопий 70-х (бараны в Ларзаке, диски Grateful Dead[242], свободная любовь с неизбежными последствиями, ставший банальным развод) 80-е узнали рекламный бум, панк и синтетический стиль поп, ska[243] и маркетинг. Это было самое циничное и тем не менее самое фривольное десятилетие — наряду с годами между двумя войнами. Диско, new wave[244], кокаин и вторая половина 80-х стали последним «вздрогом» свободы: пение цикад перед муравьиной жизнью. Мне было двадцать, когда свершилось пришествие индустрии роскоши в качестве единственного горизонта Франции.

Потребительство стало тотальным, улыбка — обязательной: бред 1980-х. Считалось нудным говорить о политике, за это могли и на смех поднять. Радиостанции получили настоящую свободу и полностью «отвязались» в FM-диапазоне: я слушал доходящие до абсурда глупости, скатологические шутки, снобские обозрения и танцевальную музыку на Carbone 14, Radio Nova, Kiss FM, Radio Tour Eiffel… Caca’s Club родился в том же году, что и канал TF+. 1980-е с журналами Globe, Actuel, City, Façade, Égoïste, с барами улицы Кенканпуа, клубом les Bains-Douches, с Годе[245] и Мондино[246], Монтаной[247], Мюглером[248] и Готье[249], с голубыми коктейлями в бокалах в форме буквы V, олицетворяли собой французскую тусовку. На танцполах собиралось столько народа, что танцевать можно было только на месте, сдвинув ноги и размахивая руками над головой. Строчка из первого французского рэпа выразила идею той эпохи: «Каждый делает-делает-делает, что ему нравится-нравится-нравится». Сочинили это произведение музыканты Chagrin d’amour[250], а пелось в нем о кокаиновой ночи, которая заканчивается в номере отеля с проституткой: «Гибель близко, а нам плевать».

Праздник да и только! Я искренне верил, что он никогда не кончится.

В начале 1990-х, когда на смену new wave пришел стиль техно, что-то стало меняться. Я постарел после того, как Yazoo[251] и Orchestral Manoeuvres in the Dark[252] сдались под натиском Stardust[253] и Daft Punk[254]. Музыка была почти та же… вот только… поколение другое. (Если кто-нибудь может объяснить разницу между Deutsch-Amerikanische Freundschaft[255] и Gesaffelstein[256], пусть немедленно встанет или заткнется навек!) Или это была новая болезнь, вынуждавшая напяливать на член резиновый «носок», чтобы по-дружески перепихнуться? Изобретение сотового телефона изменило и способ праздновать. Как оторваться на все сто, если невеста может в любой момент призвать тебя к порядку: «Где ты? Что делаешь?» С появлением сотового и Интернета любому полуночнику вечно кажется, что где-то там есть вечеринка поинтереснее. Что если их и правда кто-то устраивал? Я олицетворял нечто замшелое, прогнившее, минувшее, мне выказывали невыносимую снисходительность и… слегка презирали. Пришлось признать очевидное: с середины 1990-х Caca’s Club вышел в тираж. Ночная жизнь для меня закончилась, оставалось одно — использовать образ декадента. Близ Парижа спонтанно возникали демократические «рейвы» — на парковках, пустырях, у карьеров. Молодежь подсела на новую манеру праздновать в толпе незнакомцев, а потом появилось экстази… Эта пилюля открывала новые горизонты, приняв ее, хотелось отправиться не в закрытый клуб, а в химический осмос, вместе с тысячами потных человеческих особей.

Я не горжусь тем, что оказался неспособен разрушить даже малюсенькую суперструктуру, но меня по-прежнему восхищает невероятная легкость, с которой мои ровесники встроились в самое индивидуалистичное общество всех времен, сменив мостовые 68-го на пригоршни конфетти. Я принадлежу к последнему поколению, довольно легко нашедшему работу. Наверное, поэтому оно то и дело оскорбляет своих нанимателей. Революция — настоящая, та, которую мы не сделали, наступила. Придется склонить голову перед народным судом и кончить свои дни на гильотине. Мы в ту пору не знали, что насмешка над собой есть форма смирения. Вспоминаю одну из моих вечеринок, на которую все оделись пиратами, и надеюсь, что остался мятежным моряком. От Caca’s я унаследовал одно: после определенного часа ничто не может меня шокировать. Я все видел, все знал, но буду до конца дней искать МИГ (Максимизацию Интергалактической Глупости). Некоторые члены клуба предпочитали экономисту Алену Минку писателя Джерома Д. Сэлинджера — они стали романистами или покончили с собой. Другие отвалили в налоговую иммиграцию в Лондон, Сингапур, Женеву, Гонконг или Брюссель и ведут вперед корабль западного капитализма, храня в тайниках души рефлекс выживания и существуя по принципу: пока на льду лежит хоть одна бутылка шампанского, не стоит ничего принимать всерьез. Я вовсе не хочу противопоставлять одних другим, каждый выкарабкивался, как умел, всех отягощал груз «блескучего» наследства. Сегодня мне известно, что такое потерянный рай: жить мимоходом в безответственном мире, где позволено быть молодым, глупым, уродливым и пьяным. Я всю жизнь верил в праздничное решение всех вопросов, был уверен, что похмелье сохраняет нам молодость и мне никогда не исполнится пятьдесят. Исполнилось… И вот я плачу налоги и чертыхаюсь, как все вокруг, но, предаваясь воспоминаниям, улыбаюсь и с высокомерной дерзостью выпячиваю подбородок, потому что никогда не забуду богатство, которое ни непокоренная Франция, ни Национальное собрание не смогут у меня отобрать. Если через несколько лет внуки спросят, чем был Caca’s Club, я отвечу со слезами на глазах: моим достоинством.

В определенном возрасте приходится отказываться от бесплатной любви. Завоевание женщины требует массы физических усилий. «Инъекций» энного количества порций водки-карамель, несчетных дорожек порошка, нескольких часов сна, безумного секса без презерватива и эякуляции, регулярного приема сиалиса… Слишком велик риск получить инфаркт. Я долго предпочитал эскортные конкурсы в клубах VIII округа. Выигрывал тот, у кого за столиком в Raspoutine, Noto, Victoria или Matignon оказывалось больше секс-бомб. Это было забавно, стоило дорого и избавляло от угрозы, что тебя отошьют. Огромное облегчение знать, что можешь переспать хоть со всеми молдаванками, которых прилакомил, и ни тебе страха, ни унижения. Выигрываешь, если перевалил за дюжину шлюх. В L’Arc девушки не платят за спиртное и всегда напиваются хуже мужиков. До чего же глупы пяти десятилетние, которым неловко водить по клубам двадцатилетних девчонок! Я не в таком роде! Я боюсь возвращаться домой в одиночестве и опасаюсь перетрудить правую руку…

Определение капитализма: ты выиграл, если друзьям хуже, чем тебе. Сейчас я сижу в Victoria с Милицей, она из Санкт-Петербурга, считает меня «недоделанным Раскольниковым». Мы разговариваем, но смотрим не друг на друга, а на объятую туманом Триумфальную арку.

— Трамп — секси, — объявляет Милица.

— What?![257] Этот жирный боров?

— Да, секси. Он меня возбуждает, я часто думаю о нем, когда мастурбирую.

— Толстяк в блондинистом парике с багровой рожей?

— Я люблю кончать, воображая, как жена писает на него. А иногда представляю групповуху с Иванкой, Меланией и Джаредом Кушнером[258].

— Обама был намного красивее.

— Этот худющий негр со своей миленькой женушкой? Ф-фу! Трамп и его семейство намного богаче, а похожи они на чешских порнозвезд. Ты знаешь, что Ивана, мамаша Иванки, чешка? Вся родня Трампа укладывает волосы, они богатеи, от них должно пахнуть «Армани», а главное — они больные на всю голову…

— Мой приятель Але де Бассвиль сфотографировал Меланию голой, со шведской манекенщицей, так что она точно женщина. Забавно, что свободным миром правит накачанная ботоксом словенка.

— Oh ту God![259] Я мечтаю, чтобы она написала мне в рот.

Достоинствами Милицы были ее фотогеничность в «Инстаграме» и пунктуальность — она являлась на свидание точно в назначенное время, даже получив сообщение в последний момент! — а еще ее ноги. Два стройных стебля высотой метр пятьдесят шесть каждый (я сам измерял рулеткой!). Вы спросите, что я делал с такой вешалкой? Отвечу: слушал. Мы с этой девушкой интеллектуально влияли друг на друга. Я знал, что Милица — законченная наркоманка, что она говорит обо мне гадости своим подружкам-бисексуалкам (они прозвали меня Мистер Бин, потому что я всегда был под кайфом и то и дело натыкался на мебель), но не это возбуждало сильнее всего. Основополагающей была ее нелюбовь: она меня никогда не любила… и не полюбит. А еще Милица была чертовски забавная! Я ни разу не признался, что иногда, занимаясь любовью, закрываю глаза и вспоминаю ее фотографию с обложки мартовского номера Numéro, это доводит меня до оргазма. Контрастный черно-белый снимок сделан под душем, Милица стоит, выгнув спину, прядь длинных черных волос прилипла к груди, между сосками, кожа покрыта мурашками. Сходство Милицы с ведьмой, ее злая красота возбудили бы и мертвеца…

Мы сидим на балконе с лиловыми стенами, нависающем над площадью Звезды, и я пытаюсь напоить мою русскую. Мы все время целуемся, но наши пьяные липкие губы и сухие языки соприкасаются без малейшего вожделения. Если нет слюны, не будет и смазки. Кокс провоцирует желание, но мешает заниматься любовью, неудивительно, что этот порошок ошизофренивает элиту. Милица заявляет о желании покончить с собой из-за того, что пропала текила Parton. Машины кружат вокруг Триумфальной арки, изуродованной внутри, как планета, которую затягивает в черную дыру. Я нанюхался до насморка, соплю и чихаю. На фоне неба летают полицейские вертолеты, отслеживая, как горят БМВ на авеню Фоша. Кажется, спуск по лестнице из туалета занял две недели.

Я не могу вымолвить ни слова и пишу на купоне голубой карточки:

— Елисейские Поля в любом случае заслуживают сожжения с момента закрытия Queen. Ты похожа на Фэй Данауэй в «Трех днях Кондора», в сцене, где Роберт Редфорд запирает ее в ванной, приковав к батарее.

Она называет меня «чел». Миллениалы, даже русские, используют этот термин, который дисквалифицирует практически все. Англичане говорят «чудак», французы используют слова «сумасшедший», «больной», «сложный», «тревожный», «мучительный», «томительный», «дурак», «псих», «развратник», «одержимый», «оригинал», «другой», «свободный», «человечный».

Сейчас почти три утра, и на плазме, висящей на здании BFMTV[260], крутят сцены гражданской войны на Елисейских Полях. Я вдруг замечаю, что горит Fouquet’sl Неизвестно, кто его поджег, полиция или восставшие. Эти кадры обойдут весь мир. Вот он, сюжет моего завтрашнего утреннего обозрения. Я опишу пожар в баре, где находился пять часов назад. Мне бы следовало радоваться — бунтовщики сожгли новый декор Гарсии, — но я слишком сильно потрясен, узнаю лица друзей, официантов, барменов, персонал спрятался на кухне, людей эвакуируют через задний выход, разгромлена вся обстановка, стекла вылетели. Господь милосердный, в какую же ярость нужно впасть, чтобы обрушить гнев на буфет Рэмю и Колетт (в 1931-м она жила напротив, на седьмом этаже отеля Claridge). Я улыбаюсь, глядя, как трое мятежников распивают бутылку виски Chivas на Елисейских Полях, среди горящих палисадов, между двумя атаками спецназа CRS[261]. Приручив огонь, человечество научилось одному: жечь все, на что натыкается: дерево, уголь, газ, кафе, небоскребы, зверей и людей. Как же климату не потеплеть!

Начавшийся дождь помогает пожарным гасить огонь.

— Милица, а тебе не в лом общаться с бывшей знаменитостью?

— Ты не бывший, ты — хештег!

Она набирает #octavparango и показывает мне тысячи запросов. Не вся надежда потеряна.

— Аз есмь хештег — следовательно, я существую. Лижу ее шею, пахнущую гренадином.

— Ух ты, какая сладкая кожа! У меня может скакнуть сахар! Я диабетик, 2-й тип, и, если укушу твое великолепное ушко, рискую утратить чувствительность ног, а если поцелую твои фруктовые губы, ослепну.

Тридцать лет я идиотничал, призывая к революции, и вот она происходит рядом с Fouquet’s, в пятистах метрах от Елисейского дворца, а я трясусь от страха, жмусь в темный угол и чувствую себя жалким. Я понимаю, что всегда, с самого рождения, находился в противоположном лагере. Мои бесконечные попытки убежать от социального детерминизма были жалкими потугами сойти за классного парня. Увы, я всего лишь салонный коммунар, и эта правда жизни мне отвратительна. Революция случилась слишком поздно и оказалась грязной, беспорядочной, одномоментной и дезорганизованной. Я ничего не понимаю в импровизированных баррикадах, возводимых вокруг площади Звезды, с вершины моего медиаолимпа я не заметил, как зарождается ярость низов. Можете себе представить еженедельную революцию? В этом есть нечто от «Лихорадки субботнего вечера»[262]: рано утром в субботу преступники являются в столицу и громят магазины с товарами, которые не могут купить. В отличие от танцовщиц Crazy Horse я не желаю перемен — и никогда не желал, ибо мне есть что терять, и немало. Я боязлив и привержен моим последним привилегиям, ни за что на свете не откажусь от ложи на «Ролан-Гаррос» или розовой карточки в желтый горошек, позволяющей не стоять в очереди на вход в Дворец фестивалей и конгрессов[263]. Я прекрасно вижу, что корабль дал течь, но не вычерпываю воду и не бросаю спасательные круги утопающим, а расталкиваю женщин и детей, чтобы прожить несколько лишних лет в буржуазном комфорте. Я люблю шляться по VIII округу (ночью это квартал пустых офисов), не ожидая, что встречу здесь столько восставших в масках. Раньше демонстранты шли от площади Республики к площади Нации и не трогали шалала[264] вроде меня. Бунтовщики с Елисейских Полей поняли: бессмысленно устраивать беспорядки в бедных кварталах. Два постера в витрине бутика мужских рубашек Figaret Paris с моим огромным черно-белым лицом облили бензином и подожгли, правая щека уже сгорела. Безголовый манекен, украденный из бутика по соседству, расположили напротив моего изображения, он стоит, подняв большой палец, и я спрашиваю себя, что это за месседж.

Я много лет пытался привлечь внимание к страданиям всех, кто родился в Нёйи, но не преуспел.

Еще одно обозрение можно выбросить в помойку. Я никогда не смогу выдать в эфир настолько правдивые слова. Мы с Милицей отправляемся в мужской сортир — она обожает писать стоя, а парни, разинув рот, смотрят, как красотка на 12-сантиметровых шпильках снимает трусики и пускает абсолютно прямую струю в фаянсовую чашу! Симона де Бовуар, возродившаяся в образе Pussy Riot[265]. Я вычерчиваю моей именной карточкой Club Albane белые дорожки на черном мраморе, нюхаю, а когда выхожу, Милица смеется надо мной: без очков старикан даже угоститься не сумеет!

— Ты разве не слышал, что теперь совсем не модно в пятьдесят лет увлекаться порошком?

— А ты разве не знаешь, что я и мой полтинник в гробу тебя видали?

Алые губы, белоснежная кожа и коварная трезвость взглядов: эта девушка опасна для общества. Я вдыхаю еще одну дорожку прямо с руки — и вдруг прозреваю: им нужен я! «Непокорные» проследили за мной. Подстроили забастовку в Crazy Horse, подожгли Fouquet’s, потом ресторан на авеню Гранд Арме. Они предают огню все места, где я появляюсь. Гонятся за мной. Это точно. Мне хочется снова и снова кричать: «Я — цель! Я — цель! Я — цель!»

— «Жилеты» меня ищут.

— Конечно, Октав.

По ту сторону витрины похожие на ос черно-желтые черноблочники швыряют бутылки в щиты спецназовцев, забаррикадировавшись за вырванными с корнем деревьями и металлическими барьерами. Под этим прикрытием городские герильерос снимают маски и шлемы, надевают цивильную одежду и через пять секунд растекаются в разные стороны, причем идут медленно, чтобы не выделяться. На некоторых хиппи были маски «V — значит Вендетта»[266], но мне виделся «Крик» Мунка на маске клоуна на роликах. Во Франции непросто раздражаться на зачинщиков. 14 июля, национальный праздник — годовщина демонстрации, запрещенной полицией, так что восстания в нашей стране священны. Революция стала частью нашей ДНК, наша Республика родилась из жестоких беспорядков, разрушивших Бастилию и гильотинировавших короля с королевой. Я восхищался проломленными черепами, сломанными надбровными дугами, дерзостью молодых, не сдающихся под ударами дубинкой по разным частям тела.

Наша нация родилась из бунта.

Милица тревожится о моем повышенном давлении и советует попробовать кетамин.

— В сочетании с коксом это называется СК. Calvin Klein. Ты слишком напряжен, нужно расслабиться.

— Спасибо за назначение, госпожа доктор.

Она засовывает указательный палец мне в ноздрю, и я вдыхаю щепотку порошка с ее бирюзового ногтя (он сочетается по цвету с языком, ведь она пьет Get 27).

— Вот что меня раздражает в вашем поколении — отсутствие спонтанности.

Я был неплохим, но не лучшим обозревателем. Пальмой первенства владел Педро Мика. Осознав это, я быстренько постарался выдать свою посредственность за лень. Предпочитал, чтобы слушатели говорили не «Он полный ноль», а «Он ни хрена не делает». Досадно, что повторяли они скорее всего и то и другое. Я почти сразу стал заложником образа лоботряса, не желающего напрягаться, чтобы написать что-нибудь стоящее и оригинальное. В конце концов я был писателем банды, мне не требовалось ничего доказывать, да никто об этом и не просил. Меня уважали, обхаживали и мгновенно стали относиться как к «забытой вещи», сумасброду «вне игры» профессиональных комиков общественной службы. Я один из всех обозревателей «Утра» не ездил в турне one-man-show по всей Франции. Другие делали это, чтобы повысить заполняемость залов. Я паясничал исключительно из-за мании величия, желая вернуть незабываемые ощущения эпохи Caca’s Club. От меня ничего не ждали — вот я ничего и не делал. У меня слишком спокойная жизнь, и по ночам я пытаюсь расшатать зону комфорта с помощью спиртного, наркоты и… обозрений в прямом эфире. Мне всегда нравилось стоять на краю катастрофы, бездны, чувствовать страх, видеть панику в глазах Лоры, ликование на лице Антонена, чувствовать подавленность Натана. В детстве школьная учительница писала на моих сочинениях: «Может лучше». Не знаю, почему окружающие всю жизнь ждали от меня большего. Что, если они ошибались? Что, если я просто не мог прыгнуть выше? Будет ли так уж непростительно заявить, как говорят участники «Цифр и букв»[267], когда не удалось получить желаемый результат: «Лучше, чем ничего». Моя публичная жизнь — отчаянная попытка выдать себя за декадента, тогда как я всего лишь комильфотник с оттопыренным мизинчиком. Я — ипохондрик, но тщусь изображать пьяницу и наркота. Откуда во мне эта тяга к грязи? От Сержа Генсбура[268]. От Чарльза Буковски[269].

От Антуана Блондена[270] и Алена Пакадиса[271]. От Поля Верлена и Альфреда де Мюссе. От антигероев Уайльда и Гюисманса — Дориана Грея и герцога Жана дез Эссента. И — конечно же! — от Caca’s Club.

Сегодня таких вечеринок, как когда-то, не организуешь. Помню Чернобыльский бал 1986 года, сразу после катастрофы с реактором: двести приглашенных явились в костюмах химзащиты или латексных комбинезонах. У меня было три руки, полноса, причем окровавленного, лысый череп и прыщи на лбу и щеках (киношники, специалисты по гриму, отлично поработали). Сегодня вечером «желтые жилеты» устроят такую же вечеринку внутри Арки, где поприсутствуют двести сыновей и дочерей «из хороших семей» с повязками на глазу, как у Жерома Родригеса[272]. Подавать будут «коктейль Молотова», а в качестве обслуги пригласят (ха-ха!) спецназовцев в противогазах с дымовыми гранатами для танцпола. Нас, само собой, линчуют. Мою голову выставят на аукцион на «Фейсбуке» и «Твиттере». Ноги этого юмора растут из пародий Jalons[273], духа Hara-Kiri и творчества профессора Шорона[274], с которым я познакомился в клубе Castel, а также бреда des Nuis[275] на TF+ в эпоху после холодной войны.

Падение в 1989 году Берлинской стены повлекло за собой освобождение мирным путем. Тридцать лет мы празднуем не-войну между США и СССР. Коммунизм побежден капитализмом, цинизм взял верх над надеждой. Моя тяга к насмешкам проистекает из школярства, которое само по себе есть не что иное, как студенческая фаза безобидного бунта против моей социальной привилегированной среды. Она, эта фаза, должна была продлиться несколько лет, самое большее — десять. Непохожесть, к которой я стремился, заключалась в том, чтобы до скончания века оставаться смешным.

Caca’s родился в 1984-м. Жили-были пятеро двадцатилетних парней, скучавших в смокингах на танцевальных вечерах для молодежи в Argentré, Turckheim-Girod, de l’Ain, Schlumberger, O’Neil, Amie, Bremond d’Ars. Каждую субботу, вечером, мы получали приглашения на английском на чопорные праздники в Cercle Interallié[276], Jockey Club[277], Cercle Militaire[278] на площади Сент-Огюстен, Polo de Bagatelle[279], Tire aux pigeons[280], Pré Catelan[281] или в клубный дом France-Amériques. Квинтет напивался, но обходился без наркотиков. На следующий после мероприятий день, в воскресенье вечером, мы собирались в пиццериях квартала Сен-Жермен-де-Пре и вели себя так буйно, что рестораторы через раз выталкивали нас взашей, используя грубую силу, и даже не заставляли платить за съеденное. Однажды вечером Шарль де Ливоньер дал имя нашему сообществу. Изгнанный из зала официантом, неумело имитировавшим итальянский акцент, он потребовал: «Повежливей, дружок, все мы — члены Caca’s Clubl» Притяжательный английский апостроф пародировал названия самых известных в мире клубов и ресторанов — Annabel’s[282], Régine’s[283], Maxim’s[284], le Griffin’s — и все остальные места интернационального снобизма.

К эмблеме современного шика Шарль приклеил детский скатологический термин, и его находка оказалась опасно эффективной. Le Caca’s Club: название очень нам подходило — мы все время говорили о какашках, письках, блевотине, половых органах, спиртном и травке, оставаясь отпрысками родителей из круга САС40[285]. Признаюсь: сегодня, переступив порог пятидесятилетия, я быстро начинаю скучать, если люди вокруг не говорят на эти темы. Школярские шутки в стиле скато-, порно- и трэш- смешат меня, как ребенка. Я люблю Рабле и фильмы Джадда Апатоу, а еще «Мальчишник в Вегасе» Тодда Филлипса и комедию иранца Нима Нуризаде «Проект X». Я безнадежно ребячлив, иначе не скажешь. Итак, нам оставалось найти значение акронима, мы посовещались и остановились на «Клубе Аморальных (что было и остается правдой), но Классных Атморозков» (насмешка над собой уравновешивалась желанием нравиться — мы уже тогда «продавались»). Пять задержавшихся в развитии подростков, до невозможности вульгарных, выходивших в свет только по субботам, считая, что этого явно недостаточно для их психического здоровья, и притворявшихся грубыми, чтобы заочно извиниться перед всеми, кому не повезло родиться с пачкой бабла во рту — вот чем в самом начале был Caca’s.

Вот уже тридцать лет пресса бог знает что болтает о нашей преступной ассоциации: ее называют сектой, ложей Propaganda Due[286] — Р2, могущественным заговором, дикой формой масонства. Я счастлив, что могу наконец восстановить истину. Мы — банда кретинов. Основателями клуба были Стефан Хаскелл, Шарль де Ливоньер, Эдуар Люссан, Гийом Рапно и ваш покорный слуга. Стефан был самым красивым, Шарль — самым забавным, Эдуар отличался самым буйным воображением, Гийом — совершеннейшим безумием, а я… думаю, я хотел, чтобы обо мне говорили больше, чем о других. Почему? Темна вода во облацех… Полное собрание моих сочинений до сих пор не дало ответа на вопрос. Наше объединение, может, и выглядело противоречивым, но мы держались вместе. Стефан, плейбой банды, меланхоличный красавец, происходил из семьи Галлимар, свою «вековечную» тоску он маскировал улыбкой в тридцать два зуба. Шарль, самый низенький из всех, напоминал шумного ребенка и все время говорил и делал глупости. Он, кстати, не изменился, так и остался ужасным фантазером. Эдуар прикидывался неразговорчивым — и то и дело отпускал саркастичные замечания, рисовал батальные сцены, знал наизусть все фильмы ужасов и очень мило разбивал сердца девиц-мазохисток, которые влюблялись в него пачками. А Гийом… ну что Гийом… В нем жил бунтарь. С шестнадцати лет он посещал ночной клуб Apocalypse, куда мы не заглядывали, и водился со всякими подонками, людьми из шоу-бизнеса и девицами мадам Клод[287]. Я же, парень с длинным подбородком, в очках и с тощим телом, сразу сообразил: присоединюсь к ребятам — все девушки будут мои. Почему нам было так хорошо вместе? Этого мы никогда не узнаем. Никто никогда ничего не анализировал и не рассчитывал, но мы все время смеялись. Сейчас мне кажется, что все 80–90-е прошли под знаком веселья. Учеба, будущее, Франция, любовь и даже секс были на втором плане, по меткому замечанию Бруно де Стабенрата[288], плелись в хвосте кавалькады. В тот день, когда некоторые задумались — и что, черт возьми, мы делаем на этом корыте?! — кораблекрушение уже произошло. Десять лет инфантильной горячки не пошли на пользу ни здоровью, ни внешнему виду. Восемьдесят костюмированных балов в самых немыслимых, сногсшибательных местах. Вечеринки на актуальные темы, идеи, пародирующие любимые фильмы или диски, насмешки, подтрунивание, парижские скандалы и дебильные провокации. Глупости приветствовались — мы гордились собой, когда удавалось выкинуть особенно идиотский фортель. В мае 2014-го, когда создатели фильма «Дикая банда»[289] устроили в Каннах вечеринку DSK[290] по случаю запуска нового фильма Абеля Феррары[291], мужчины пришли в пеньюарах, женщины оделись горничными, бал правили дурной вкус, вульгарность и кретинизм. Я сразу подумал: «Воистину какасьенская идея!»

Праздники, они больше, чем праздники. Время облагораживает воспоминания. Казавшиеся неинтересными три десятилетия назад светские обозрения сегодня выглядят фееричными. Альбомы с фотографиями превращаются в каталоги призраков. Снимок, сделанный на забытом балу, возвращает молодость. Любая хозяйка дома скажет вам: лучший момент при организации вечеринки наступает, когда перестаешь что-либо контролировать. Если праздник в Caca’s Club имел успех, это значило, что я ничем не управляю и никто ничего не вспомнит. Слава искусству фотографии, что бы мы без него делали! Вершиной нашего успеха стал бал «Барри Линдон»[295] в Le Palace. Что было до? Репетиции, бестолковые студенческие сходки, забавные попойки. А после? Странно, но все, случившееся позже, не шло ни в какое сравнение с Линдоновским балом. Ночь, когда Клод Орансан и Жиль Руаньян помогли нам получить большой зал Le Palace для организации ужина в костюмах XVIII века, стала апофеозом нашей деятельности. Все вело к этим парикам, пудреным лицам, декольтированным платьям и неистовым менуэтам. Оркестр камерной музыки играл Баха, Куперена, Рамо и Моцарта — музыканты позорно бежали, когда публика принялась бомбардировать их едой. Думаю, фильм Кубрика буквально изобразил нашу тогдашнюю жизнь: Редмонд Барри, жалкий мошенник, пытается протыриться в аристократическую среду, бедный крестьянский сын упорно карабкается наверх. В будущем нас ждала его судьба: сначала успех, за ним падение. В том сезоне Карл Лагерфельд создал «вольнодумную» коллекцию. Наплевав на правила противопожарной безопасности, мы зажгли сотни свечей (сегодня подобное безумие исключено), и пламя высвечивало красоту лиц, рискуя подпалить кринолины маркиз и виконтесс. На мой взгляд, главная идея того костюмированного бала на самом деле была очень проста и тем не менее осталась неповторимой. Я, конечно же, купил оригинальные саундтреки «Барри Линдона» и «Амадея» на виниле и одолжил у отца-меломана пластинки Deutsche Grammophon[296]. Мы слушали только классическую музыку. Всю ночь двести членов Caca’s Club как безумные танцевали под музыку филармонических оркестров и струнных квинтетов сарабанды, жиги, менуэты, бранли, кадрили и водили хороводы. Один анахронизм мы все-таки допустили — Golden Brown британской рок-группы The Stranglers[297] — вальс, исполняемый на клавесине и контрабасе. Никто раньше не переживал столь поэтичного момента. Когда ухо, привычное к синтетическому диско, слышит на дискотеке классическую музыку, оно сначала противится, жалуется, но, если диджей не сдается, происходит нечто волшебное: человек соглашается танцевать по моде той эпохи, когда летним шлягером 1786 года была «Женитьба Фигаро». Между прочим, во времена Моцарта наши предки тоже веселились, так почему бы не повторить их опыт?! Приглашенные разговаривали на старофранцузском, и в зале воскресали века аристократической жизни, которая сочилась из наших «породистых» гостей, потомков великих семейств, владеющих замками в Солони. Музыка эпохи, люстры, по-театральному высокие потолки, пышные груди с мушками в декольте, белые парики… — все погружало декаденствующих наследников в их естественное пространство-время. Я часто говорю себе: это был прекраснейший праздник в моей жизни, — что ничего не значит. Все забыто, нет, не так: тем вечером я оказался то ли в параллельном мире, то ли в овеществленной мечте. Полагаю, желание писать возникло у меня очень давно, но я еще ничего не опубликовал и не думал, что когда-нибудь опубликую. Большинство присутствующих на балу многого добились, в торговле и финансах, у всех семьи и множество детей. В их существовании Caca’s Club остался ярким, забавным и… смутным воспоминанием. До чего же я им завидую! На балу я понял, что меня совершенно не интересует профессиональная карьера, что я не хочу зарабатывать на жизнь, но мечтаю пустить ее в распыл. С того вечера я стал беднее всех моих друзей, мне хотелось остаться на том воображаемом ужине, попасть в возвышенный мир, где девушки похожи на героинь «Опасных связей», мужчины дерутся на дуэли между двумя оргиями, едят руками жареных перепелов и вытирают пальцы о камзол, все гораздо красивее, грандиознее, забавнее и свободнее, чем в реальности. Я не переставал искать то чувство смятения, ту потерю ориентиров, которые назвал бы художественной размытостью. Есть праздники, от которых не выздоравливаешь. Сказав в начале, что праздник — больше, чем праздник, я имел в виду следующее: праздник способен изменить течение жизни. Он может стать краткой отлучкой, развилкой, убежищем. Я заметил, что все значительное происходило со мной на праздниках. Ни в школе, ни в лицее, ни в университете ничего интересного не случилось. Я никого не встретил ни после мессы, ни на совещаниях в агентстве. Некоторые праздники порождают оторв, которые никогда не будут ложиться спать рано. Я и еще несколько человек так и не «оправились» от бала «Барри Линдон». Я бы хотел, чтобы вечеринка не кончалась, потому что в каком-то смысле она добавляла мне благородства и знатности. Я никогда не чувствовал себя дворянином — несмотря на «голубую» кровь, текущую в моих жилах, но там я точно был аристократом.

Как-то раз меня вызвали в кабинет начальницы. За неделю до этого, в четверг, я вышел в прямой эфир с мобильника, застряв в жуткой пробке на въезде в Байонну[300]. То есть немного так перешел черту. Пол в кабинете программного директора был покрыт толстым ковром, у стен стояли стеллажи с дисками, подписанными книгами, стопками DVD. На меня все это «искусство» в герметичной упаковке производило печальное впечатление. Бессмысленные траты на доставку.

Франсуаза Башло открытым текстом заявила, что я больше не смогу выходить в прямой эфир с Атлантического побережья, придется каждый четверг являться в Париж, но радиостанция не будет оплачивать ни дорогу, ни отель. Иными словами, оставаться было невыгодно, но она не хотела меня отпускать.

— Ты расторможенный, взрывной, мне нравится твое аудио-спа, обожаю, когда ты подражаешь Модиано, это высший класс! Ну, неделя на неделю не похожа, ты нестабилен, но это часть твоей оригинальности. Никогда не знаешь, что ты сделаешь в следующий момент. Ты рискуешь, и это хорошо.

Она попросила об одном — не «гулять» допоздна накануне.

— Понимаешь, слушателям не очень нравится просыпаться под голос, от которого несет водкой.

— Но ведь люди именно такого и ждут, разве нет? Меня, усталого… меня, невыспавшегося… Французов это забавляет!

— Ты не обязан удовлетворять народные запросы. Ты был ужасно забавным в радиопередаче «Маска и Перо» с Гарсеном во время президентской кампании[301]. Хочешь, чтобы тебя считали лунатиком, соври! Говори, что не сомкнул глаз, хотя премиленько храпел восемь часов!

Неудобно, когда тобой руководит умный человек. В моей антикапиталистической трилогии будет трудно изобразить ее злючкой. Настоящий идиот в этой истории конечно я. Хотел поиграть в нигилиста, не сводя счеты с жизнью. Мечтал стать камикадзе, не подорвавшись на подступах к «Стад де Франс». Самоубийство в радиоэфире оказалось единственным вариантом, совмещающим публичное саморазрушение и физическую трусость.

— Большинство слушателей France Publique составляют преподаватели, — продолжила свой критический разбор Франсуаза. — Они терпеть не могут лодырей вроде тебя. Сектанты! Общественная служба — их матрица, основной критерий, родной дом. Они облаивают нас всякий раз, когда ты являешься в студию, держа руки в карманах! Делай вид, что работаешь, даже если ни черта не делаешь.

(Она, видно, не поняла, что все происходит ровным счетом наоборот.)

— Ведущий мне не помогает, — подал я голос. — Я был знаком с системой охлаждения динамиков немецкой фирмы «Блаупункт», способной на большее сочувствие.

— Ну что ты хочешь, Натан защищает себя… Он не может дружить со всеми вокруг, ему нужно быть очень внимательным и следить за хронометражем.

Порочный полуночник.

Спотыкается на развороченной мостовой.

Я с сожалением покидаю состояние К-hole[304], вернувшее меня на тридцать лет назад. Мне понравилось заворачиваться в прошлое, как в золоченые накидки, которыми спасатели согревают жертв террористических актов и несчастных случаев. Я смотрю на погасшие костры. Мне нравится утренний запах горячего гудрона на авеню Гранд Арме. Революция на площади Звезды создала лимузинную пробку перед Аркой. Саудовцы бегут прочь, уверенные, что орда мятежников обязательно их ограбит. Они опасаются за платиновые часы Hublot, стоящие дороже трехкомнатной квартиры в Ливри-Гарган. Над уснувшей улицей плавает синеватый пар. Милица написала, что ушла в Raspoutine, когда я провалился в черную дыру. «Прости. Наверное, промахнулась с дозой. Приходи, здесь хорошо, они крутят Донну Саммер»[305].

Кетамин — метафора моего состояния. Его действие раскладывается на три фазы — в точности как мое существование. Сначала размягчает, заставляет утратить чувство реальности и потерять ориентиры. Это можно назвать «эффектом зефирки»: человек словно покачивается на водяной кровати или, подобно Луи де Фюнесу в фильме «Приключения раввина Якова», погружается в чан с зеленой жвачкой «Янки». Я бы сравнил ощущения от первого этапа с состоянием человека, выкурившего десять косячков «белой вдовы»[306]. Во время второй фазы происходит «отделение от тела», прозванное k-hole: кетаминоман становится бродячей душой — без цели, без корней, заблудившаяся сущность зависает над землей, воображая виртуальные взаимодействия. Наркоман сидит с потухшим взглядом и представляет, как поднимается, выходит из дома, бредет по улице, следует за людьми, заговаривает с ними, наблюдает за миром, видит попытки действий… и тут наступает третья фаза — приземление. Кетаминщик «возвращается» в свое неподвижное тело, ведь его блуждания не имели ничего общего с реальностью. Ему кажется, что он общался с барменом или выходил глотнуть свежего воздуха, и вдруг осознает, что сидит все на той же банкетке, подперев подбородок ладонью. Неврологи называют подобные опыты «состоянием измененного сознания»: разум удаляется от тела, мысль телепортируется. Кетамин очень подходит 2020-м: экзистенциальное страдание достигло такого градуса, что нюхать приходится транквилизатор для лошадей. Кетамин — молекула солипсизма[307], уничтожающая любую внешнюю реальность. «Выход» из телесной оболочки переводит индивидуума из состояния «я» в состояние «он». «Потребитель» смотрит на себя извне — это напоминает опыт околосмертных переживаний[308]. Всем писателям необходимо принимать кетамин — он превращает жизнь в роман. Катапультировавшись из телесной оболочки и взглянув на свой внешний образ, становишься… творцом вымысла.

Чем эгоистичнее эпоха, тем стремительнее наркотики сносят барьеры. После кокаина, развязывающего язык и лишающего сна, появился MDMA[309], он лишал застенчивости, не давая возбуждаться — идеальное средство в эпоху СПИДа. Следующим стал кетамин. Этот антидепрессант отключал мозг от тела и заключал человека в ватный кокон. В 2010-е наркотик стал чистым. «Увеселительные» препараты превратились в официально зарегистрированные лекарства. Почти все богатые страны легализовали марихуану, повсюду в мире психотропные средства сочли полезными для здоровья. В психиатрических клиниках кетамин назначали как антидепрессант и анестезирующее средство. MDMA лечили клиническую депрессию и использовали в качестве поддерживающего средства в речевой терапии шизофреников. В США микродозы ЛСД рекомендовали для улучшения настроения и большей открытости природе наряду с трансцендентальной медитацией (Майкл Поллан написал в книге «Как изменить свое мнение» то, что уже двадцать лет твердят Венсан Равалек и Ян Кунан)[310]. В моду вошел шаманистический туризм — богемные буржуа отправлялись в Амазонию пить настойки из аяуаски[311], чтобы мысленно подключиться к иным духовным и космическим измерениям. Одно неприятно: злоупотребишь психоделическими корешками — начнешь блевать живыми крысами. А в остальном жизнь в джунглях проще, чем на площади Звезды во время народного бунта.

В Arc я встречаю Ги-Мануэля де Омем-Кристо[312], и он показывает мне первую фотографию черной дыры, этим утром ее опубликовало НАСА. Ги очень впечатлился изображением центра вселенной. Напоминает фосфоресцирующий смайлик… Он начинает объяснять, что у египтян была связь со звездами. Что есть черная дыра — наше начало или наш конец? Я в ответ упоминаю концерты Earth, Wind & Fire[313], на которых всегда присутствовали парящие в воздухе пирамиды. Он говорит, что американских темнокожих музыкантов завораживает Древний Египет, потому что когда-то африканцы были самыми могущественными людьми на свете, а Египет, как всем известно, находится в Африке. После моего блэкаута мы выбираем между черной дырой и черной силой. Без шлема робота никто не узнает Ги-Мана. Какое наслаждение — быть знаменитейшей рок-звездой и никогда не делать селфи! В четыре утра я достаю фотографии дочери, он показывает видео своих детей — девочки и мальчика. Двое бородачей среди ночи горделиво сравнивают изображения отпрысков и думают об одном: возможно, именно так спасется наш вид?

Я насыпал щепотку К в салфетку и вдохнул. Через пять минут порошок делает тебя невесомым, ты словно бы покидаешь свое тело, освобождаешься от материальных оков, а потом смотришь на небо, замечаешь, что Луна напоминает полуденное солнце, бормочешь: «Ну надо же…» — и смеешься, и хохочешь. Смех освобождает, ты ни над кем не издеваешься, а веселишься просто потому, что облачко перед Луной формой напоминает смайлик над Елисейскими Полями. Луна круглолица. Она плачет от смеха, и обелиск площади Согласия торчит из ее левого глаза — совсем как ядро в фильме Мельеса[314]. Из глаза вытекает оранжевая вулканическая лава. Не верю, что кетамин — легкий анестетик, ведь он нарушает упорядоченность реальности и сотрясает ее, как бриллианты в тиаре. Я понимаю всю бессмысленность этой фразы, сочиненной «под влиянием», но клянусь, что мгновение назад она казалась мне совершенно четкой, как и следующая: чистый огонь бежит под припудренной кожей. Писать в подобных условиях — то есть перемещаться в пространстве — равносильно подвигу. Аге и Raspoutine расположены по разные стороны площади Звезды, но мне потребовалось тысячелетие, чтобы пересечь ее: мешали нити, связанные с солнечной Луной. Я заметил свое отражение в разбитой витрине универмага Publicis Drugstore: клоунская рожа с огромными черными глазами в белых кругах, улыбка до ушей, распухшие губы. Можно не выбирать между явью и вымыслом. Кетаминовая эйфория помещает тебя в эластичный пузырь настроения. Феномен диссоциации. Чувствуешь себя не действующим лицом собственной жизни, а зрителем. Мир дематериализуется — как в «Начале», фантастическом боевике Кристофера Нолана. Ты неожиданно оказываешься в других декорациях, под дождем. K-hole — это «Интерстеллар» все того же Нолана: видишь пиксели, и жизнь кажется симуляцией. Начинаешь гримасничать, как будто ищешь невнятное заключение к забытому рассуждению. Или плаваешь в состоянии апноэ в лиловом бассейне под небом цвета размытого красного дерева, ослепленный стеной подводных неоновых огней под музыку Пёрселла[315].

Ночью на улице Бассано устроили погром, переломали мотоциклы, скутеры, ветровые стекла кроссоверов, но Raspoutine цел и невредим. Гражданская война по какой-то непонятной причине щадит дискотеки. Я перестал звонить парижским друзьям, чтобы никого не беспокоить в нынешней упорядоченной жизни. Мне было неловко выставлять напоказ мою одинокую незрелость. Я был один не от застенчивости, а из гордости. Страх, замаскировавшийся под праздник. Дружбы «на всю жизнь» уступили место ночному товариществу. Ночь эфемерна, ночью чувства обостряются до крайности, люди предельно откровенны друг с другом, пьют, разговаривают — и расходятся под утро, даже не попрощавшись.

— Ты обошлась со мной как с куском дерьма, Милица.

— Poor darling[316], я ведь говорила: на меня НИКОГДА нельзя рассчитывать.

— Хочу немедленно отвести тебя в ближайший секс-шоп и испытать на месте все их веселые штучки.

— Окта-а-ав… Прости, что ушла, но я получила сообщение от одного мексиканца — он платит больше тебя. И у него никогда не встает: беспроигрышная ситуация.

— Текила — предательница!

Ужасно глупо все время желать равнодушных женщин — все равно что сутки напролет хлестать себя по щекам. Почему я так быстро привязываюсь к людям? Разве желание обнять весь мир — недостаток? Девушки не танцевали — сидели, уткнувшись в экраны iPhone 77, и лица их были бледно-голубыми. Губы медленно размыкались, словно они решили поговорить под водой. Я надел очки, чтобы попытаться разобрать слова. Перечитал записи в блокноте. Чистый огонь бежит под припудренной кожей.

Мой любимый вид спорта — бегать вверх-вниз по красным лестницам Raspoutine, чем я и занимаюсь, пока Милица пьет со своими новобрачными — куколкам-моделям заведение наливает бесплатно. Мужчина пятидесяти лет в ночном клубе воспринимается как эталон трогательности. По этой же причине я боялся быть счастливым. Образ буржуазного отца семейства не соответствовал модели, которую 1980-е внушили болванам вроде меня, и я продолжал «валяться» в грязи, выступая в образе старого пьянчуги-рок-н-рольшика. Поднимаясь из подвала, сталкиваюсь с высокой бледной как смерть девицей, волосы у бедняжки грязные, изо рта и от одежды воняет холодным пеплом. Настоящее импрессионистическое полотно, прицепленное к витой колонне.

— Привет, Октав! Ты, оказывается, тут!

— Точно.

— Умоляю, перестань изображать игру на «виртуальной гитаре». Это запрещено с 1997-го.

— Или это, или хлопки в ладоши.

— О чем будет твое четырехчасовое обозрение?

— О хачапури.

— Ну ничего себе!

Я не отвечаю — меня парализовало. Нет, дело не в наркотике, просто я узнал на танцполе Деа.

Деа стоит, опираясь на отставленную назад и чуть согнутую ногу. Деа светится голубым. Деа множится под стробоскопами. Деа поднимает руки к волосам и делает поворот — совсем как на сцене Crazy. Ее волосы падают на обнаженные плечи, они напоминают спагетти, крашенные чернилами каракатицы на готической луне. Я сразу забываю о существовании Милицы и иду прямо к Деа, замужней балерине и забастовщице, которая никогда не отвечает на сообщения. В животе у меня гудит наковальня, хотя я забыл поужинать. Во время последней рекламной кампании Деа подложила свинью Dim. Не нарочно. Огромную — двадцатиметровую — фотографию ее ягодиц вывесили на фасаде магазина, а мэрия заставила снять «это безобразие». В гимнастическом зале Деа поведала мне об этой феминистской цензуре.

— Раньше я была секс-символом, теперь стала символом сексизма.

— Времена меняются, дорогая, я вот никогда не думал, что доживу до того дня, когда меня будут волновать мои пенсионные пункты[317] и правильность отчислений. Сколько я буду получать? В каком возрасте смогу перестать работать?

Деа обнимала за талию юную блондинку с большой, не вмещающейся в шелковый дебардёр[318]грудью. Я выпил залпом и наконец решился шепнуть моей богине на ушко:

— Ты мне ужасно нравишься — несмотря на аромат от Victoria’s Secret[319]. Ты была великолепна, когда зачитывала требования забастовщиц. Знаешь что? Я сейчас вызову такси, отвезу тебя в Travellers, и мы вместе примем пенную ванну. Я обрызгаю тебя Mûre et Musc[320]. И мы наконец поцелуемся.

Деа посмотрела на меня, как член жюри «Голоса» на сфальшивившего конкурсанта. Я уперся взглядом в ее надключичную впадину. Глаза дикой кошки метали молнии.

— Ты похожа на женщин с полотен Климта. Меня интересует твое тело. Разве это оскорбительно?

— Почти.

— Знай ты, как чисты мои помыслы и сердце, наплевала бы на маску престарелого фаллократа[321].

Мое лицо в висящем на лестнице зеркале кажется отлитым из пластика, я сейчас похож на Кристиана Одижье[322], каким он был в нашу последнюю встречу в Лос-Анджелесе, в мишленовском ресторане Spago[323], незадолго до его безвременной смерти, случившейся в пятьдесят семь лет.

— Я прошу о коротком приватном представлении, разве это так много? Потом разойдемся по домам. Если хочешь, могу заплатить.

Кажется, диск-жокей крутит The The[324], нет, не может быть, это семпл[325].

— Думаешь, остроумно — обращаться со мной как с продажной девкой?

— Не понял…

— Полагаешь, мне нравится дни напролет слушать такую вот… фигню? Или вылавливать шаловливые ручонки из-под собственной юбки? Защищаться от пальца, нацелившегося на влагалище?

— Да я пошутил…

— В гробу я видала твои говношутки! Из-за такого вот женоненавистнического остроумия я каждый вечер на выходе из Crazy Horse чувствую себя дичью!

— Если это правда, нужно заявить о попытке изнасилования.

— Очень смешно! Подать жалобу? Знаешь, как реагировали легавые, когда я один раз на тысячу таких случаев «навещала» их в комиссариате? Смеялись мне в лицо! Как ты. Все умирают со смеху! Это ведь так смешно — сунуть танцовщице из Crazy пальчик в срамное место! Придурки! Банда придурков!

— Брось, Деа, все дело в твоей красоте, ты нравишься мужикам, в нашем мире быть соблазнительной — удача, разве нет?

Деа сейчас всерьез меня ненавидит, зрачки у нее расширились, ноздри раздуваются, она похожа на норовистую лошадь, бьющую от нетерпения копытом. Знаю, знаю, вы боитесь, что я сейчас напишу: гнев делает ее еще сексуальнее… Не волнуйтесь — гранатомет по определению не бывает сексуальным. Как и бульдозер, яйцеварка и жертва сексуального насилия. Не удивляйтесь: под кетамином я мыслю, как Марлен Шьяппа[326].

— Видишь мои джинсы? — спрашивает Деа. — После работы я зашла домой переодеться, потому что боюсь надевать юбку и колготки. Знаешь почему, грязный ты чертов ретроград? Колготки можно порвать пальцем, а деним нельзя.

Вернувшись из России, я заехал в Швейцарию. И десять лет назад, одним прекрасным вечером на берегу Женевского озера, моя жизнь переменилась. Я влюбился, обмакивая меренги в двойной грюйерный соус (не подумайте ничего плохого!). Мое существование стало простым и мирным, но сердце колотится, когда я пишу эти строки. Сегодня я женатый мужчина и отец семейства. Живу в деревеньке на морском побережье, в тысяче километров к югу от столицы. Приезжаю в Париж раз в неделю, вечером, накануне выступления на France Publique. Когда мне страшно, я выхожу из дома. Если я счастлив, ищу опасность, гонюсь за ней по пятам. Я живу жизнью папы Чупи[330]. Каждое утро меня будит малыш, требующий свою бутылочку, его теплое тельце прижимается к моей груди, крошечные ножки топочут по моему животу. В саду, между двумя платанами, висит гамак, горлицы шалят в соснах, дрозд начинает охоту за последними пчелами планеты. На зеленой лужайке хлопьями снега расцветают маргаритки. Временами рокот океана заглушает лепет ребенка. Небо все время меняет цвет: с серого на бледно-голубой, со светло-розового на ярко-алый, с тревожного оранжевого на грозовой черный. Моя жизнь — это улыбка перед лицом далекой, вселяющей уверенность горы. Будь я чуть меньшим придурком, сумел бы принять свое счастье.

Дети заставляют нас отказаться от нигилизма. Отцовство позволяет мужчинам очень тонко понять суть любви. Любовь есть теплое течение, поднимающееся из живота и обтекающее бока. Этот электрический феномен регулярно наблюдается у индивида, сжимающего в ладонях пухлую ляжку своего чада. Отцовство — платоническая педофилия. Сколь бы абсурдно и неаппетитно это ни звучало.

Октав Паранго — папа Чупи. Его дом похож на все мультики для двухлеток. Вокруг дома растет сад, по саду ходит кот — как в мультфильмах про маленького бурого медвежонка и ослика Тротро, бегает собака, как в комедии «Буль и Билл», а маленький мальчик ползает по земле — как в «Свинке Пеппе». Мир живых красок, как на Baby TV. Жизнь Октава напоминает сказку — ту самую, которую рассказывают на ночь всем детям Земли. Физически Октав Паранго напоминает мульти-папу черепашки Франклина: счастливый мужчина — это горбатая черепаха с глуповатой улыбкой.

Я стал карикатурой на себя, зажил ненастоящей жизнью. Со времен Caca’s Club я являю собой пример кретинозного алкоголика, задаваки, сидящего на коксе и таблетках, и покорно поддерживаю этот образ. Хотел соответствовать персонажу, которого создали из меня киношники, вместо того чтобы признать свою истинную сущность счастливого отца семейства. Думаю, в каждом мужчине дремлет «Октав». Это ему в рождественский вечер до смерти хочется залпом прикончить бутылку сливовицы. Это он в момент, когда у тебя все хорошо, шепчет на ухо: «Когда дела шли хреново, было веселее». Он подначивает добавить черпак дерьма в «правильную» жизнь. Именно этот придурок-саморазрушитель существует в каждом из вас, господа, и уговаривает в среду вечером найти в мобильнике старые телефоны дилеров… после идеальных выходных, проведенных с копией Джеки Онассис и детьми. Маленький внутренний Октав подбивает министра внутренних дел пить водку в итальянском ресторане Noto с манекенщицами, наплевав на «пожар», охвативший столицу. Опасно «потреблять» Октава в больших количествах, с этим внутренним Другом следует быть очень осторожным.

Теперь Деа считает меня другом. Раньше чувство юмора помогало мне подкатывать к девицам, сегодня появилась проблема: я слишком быстро оказываюсь во френдзоне, превращаясь из любовника в приятеля. Говорят: рассмешил женщину — прошел полдороги до койки. Следует перефразировать пословицу так: если женщина смеется, значит, тебе не хватает сексуальности. День, когда прекрасная швейцарка сказала «да», стал лучшим в моей жизни. Я получил шанс жениться и сделать ей детишек! Когда красотка соглашается, мозг мужика отключается. Удача редко обращает на нас благосклонный взгляд…

— Я не хочу быть твоим другом, Деа. Ни за что.

— И зря. Платоническая любовь длится всю жизнь.

Я обожал, когда женщины шептали мне на ухо fuck me, и никогда не пойму, почему они стремятся наставлять меня на путь истинный, я и так мудрый как сова. Бессмысленно упрекать меня за каждодневное саморазрушение, когда человечество убивает окружающую среду.

Деа все-таки поцеловала меня в губы — вежливо, в знак прощания, или из сострадания, или чтобы отстал — а потом сделала то, что умеет лучше всего — исчезла. Я потрогал лежавший в кармане пакетик кетамина. Помню, как мы впервые встретились с лошадиным успокоительным, это случилось на вечеринке, которую мы с Давидом Гетта устроили в Queen. Через тридцать лет я вез на грузовике огромную пушку, заряженную пеной для ванн, рассчитанной на четыреста приглашенных в Caca’s Club. То была одна из первых пенных вечеринок в Париже, и люди не знали, что выскочат из клуба на мороз, промокнув до нитки и в чавкающих мокасинах по 4000 франков за пару. Некоторые едва не утонули, другие здорово повеселились — их щупали за яйца восторженные геи. Самые хитрые защищали глаза футболками, прежде чем снова нырнуть и устремиться к силиконовым грудям дрэг-квин[331]. Еще через тридцать лет… на Елисейских Полях, у дома 102, полицейские поливают водой демонстрантов, требующих повышения размера минимальной заработной платы. Горят «порши», пламя освещает фасад Queen, где я вынюхал первую в жизни полоску Special К. Помню, как мы развлекались, ржали по-лошадиному, изображали галоп чистокровок на ипподроме в Лоншане. Рашид Таха[332] сказал, что накануне лег в четыре… Я не дослушал и засмеялся: «Ты что, бебешка так рано ложиться?» — и тут он закончил фразу «…утра». Рашид умер в прошлом году и наконец-то обрел покой. Я думаю об исламофобах, которые вовсю веселятся под Ya Rayan — песню алжирца Рашида — во всех французских ночных клубах Macumba. О тысячах расистов, дергающихся на танцполах под арабский ритм, такой чувственно-электронный. Наверное, Рашид Таха больше всех остальных артистов помог мусульманам почувствовать себя в нашей стране дома. Иногда праздник бывает полезным. Покойся с миром, дружище…

Почему утром каждого четверга мне хочется рыдать, катаясь по полу? Все просто: я не переношу даже малейшую недоброжелательность. Я самый избалованный француз… лишившийся защитной оболочки. Мой панцирь треснул. Мечтаю вернуться домой, выйти из последнего вагона на узкий перрон, где меня будет ждать полногрудая брюнетка с широкими бровями, голубыми глазами, острыми зубками и круглой, как пупок, ямочкой на щеке с пухлым щебечущим малышом на руках и маленькой белокурой девочкой, которая ест только ягоды — малину, чернику и ежевику, — растущие в моем саду. Пусть мой сын, чьи ножки напоминают молочные булочки «Паскье», увидев меня, расплывется в широкой улыбке и скажет: «Го-ло-ва!» Я не преувеличиваю — его маленькие лапки действительно имеют консистенцию, вкус и форму бриоши, потому что он пьет ужас сколько молока. Солнце будет отражаться в волнах, несущих на гребнях бородатых серферов и ныряльщиков в комбинезонах, шагающих по воде, как Господь наш Спаситель. Там я хочу оказаться немедленно — в последнем вагоне поезда. Там, где океан и небо сливаются в лиловом великолепии, в последней деревне Франции, где еще поют птицы. Там, где я скажу: «Патати», а малыш ответит: «Патата»[333]. Да-да, говорить мой сын еще толком не научился, но уже понял всю пустоту французского языка. Он знает: взрослые только и делают, что разговаривают, — и его это забавляет. Мы трещим весь день напролет, а ребенок снисходит до одного-единственного смешного слова «Патата».

Пора направить стопы на вокзал Монпарнас, пройдя между могилами Шарля Бодлера и Франсуа Вейергана[334]. Я найду пути скоростных поездов TGV, а заодно и путь искупления. Будь осторожен, пока я отсутствую, сын мой. Не трогай батарею, чтобы не обжечься, не падай с лестницы, не глотай кубики лего — можешь задохнуться. Я все время боюсь, что ты поранишься. И потому возвращаюсь. Я скоро буду дома и стану тебя защищать. Мы с твоей старшей сестрой станцуем под «Куклу, которая говорит „нет“» Милен Фармер, прыгая по кровати. Умоляю, прости папу за его бессонницы, он рискует жизнью в Париже, чтобы заработать тебе на жизнь. Не сердись и помни: я очень одинок без тебя.

Искусство стало постироничным, филгудным[335], и я хотел приспособиться, писать милые вещички, доброжелательные фразы и превратиться в благодетеля человечества. В реальной жизни человеческие особи, населяющие наш мир, в большинстве своем никогда не были слишком эгоистичными и злыми друг с другом, потому что читали «добрые» романы, смотрели альтруистичные фильмы, слушали позитивные песни и отдавали предпочтение безобидным развлечениям. В голову приходит высказывание Дэвида Фостера Уоллеса[336] о роли шуток в Америке. Запомнить его наизусть я не сумел, вырвал страницу из книги и ношу в кармане пиджака. «Следует написать и опубликовать кучу книг о влиянии юмора на современную американскую психологию. Скажу коротко: наша нынешняя культура и в своем развитии, и в своей истории находится в возрасте отрочества. Принято считать, что юность — самый болезненный и пугающий период жизни: взрослость, к которой мы вроде бы стремимся, начинает обретать черты реальной системы. Она обносит человека „красными флажками“, навязывает ему разного рода ответственности и ограничения (налоги, смерть). В глубине души мы вздыхаем, сожалея о забывчивой детской невинности, к которой якобы относились свысока. Нетрудно понять, почему мы так чувствительны к тем формам искусства и развлечений, чьей первейшей функцией является бегство от реальности». Мы шутим, чтобы скрыться от себя. Юмор призван смягчить гнетущую реальность — смерть-и-налоги. Ибо неизменны только они. Дэвид Фостер Уоллес боролся с юмором, этой иллюзией незрелости, он верил в эмоциональность и искренность, но, сведя счеты с жизнью в сорок шесть лет, сам себя опроверг. По большому счету, ироничный человек ничего не выстраивает, но «анти-иронист» теряет жизнь. Да, иронист насмехается буквально над всем, чтобы скрыть от окружающих свои мысли, которых… нет. Но анти-иронист настолько уязвим, что вешается, столкнувшись с первым противоречием. Почему меня так часто называли циником, в то время как правильное определение для таких, как я, «выживальщик»?

Это

FOU

QUETS

(Тег на прилавке сожженного ресторана.)

Красный навес над верандой сгорел. Огонь добрался до второго этажа, где я часто подписывал свои книги на встречах.

Раз уж так получается, что поджог Fouquet’s эффективнее четырех десятилетий шутовства, я решаюсь на еще одно покушение, на сей раз — радийное, которое окончательно подорвет тоталитаризм комиков, распевающих солдатские песни. Я приду на работу без текста! Призову объявить бойкот смеху, предложу коллективную отставку и борьбу за мировой спад. Хорошо бы указом ввести пост, распространяющийся в первую очередь на юмор. Три минуты воздержания от хиханек-хаханек. Мое прощальное обозрение будет тремя минутами молчания. Неожиданными для всех, добровольными, гимном лени и разгильдяйству на студии трудоголиков. Я устрою хэппенинг а-ля Джон Кейдж, хрумкающий яблоком. Самым благородным, ибо лишенным всякого смысла юмором были наделены Тцара[337] и Гидропаты[338], Лохматые, Зютисты[339], Отрицатели-нигилисты, Жеманфутисты-пофигисты[340] и Разгильдяи, проводившие время в парижских кафе-кабаре конца XIX века. Наследие Граучо Маркса[341]. Политическая идея ничегонеделания позаимствована из комикса Жебе[342] «Год 01». Спад, всеобщее замедление начинаются с прекращения работы. Да, будет стильно, если к умеренности и трезвости призовет пьяный. Забастовка — это реальная, проживаемая жизнь. «Желтые жилеты» борются с потреблением, выходящим за грань разумного. Они бастуют один день в неделю, веря, что бьются за достойное жалование, а портя Рождество, сражаются против глобального потепления (в этом случае следует менять желтые жилеты на зеленые).

В Medellin я смотрюсь гротесково. В тридцать восемь я уже был староват для Baron, но рядом отирались мои ровесники, а здесь все девушки — ровесницы Лены. Директор клуба узнал меня и приставил к нам охранника — чтобы отгонял желающих сделать «эго-портрет». В подарок от заведения мы получаем бутылку водки, что приводит Манон в восторг. Medellin сохранил прежнюю «концепцию» антигигиеничных туалетов Baron, где в 2005–2009-м пол всегда вонял мочой. Отличие одно: внутри сидит пипи-дама в белой защитной маске, такие носили в подпольных лабораториях Пабло Эскобара. В коридоре, на подрамнике, стоит его портрет в окружении свечей. Уж и не знаю, комично или глупо почитать человека, на три десятилетия сделавшего нас всех параноиками, но мне нравится это бодлеровское дурновкусие.

Манон пишет в Сорбонне диссертацию о декадансе, читает только авторов конца XIX века, в первую голову и напоказ (на террасе Avenue) — мазохиста графа де Вилье де Лиль-Адана, но анализировать будет самое запоминающееся — «Песни Мальдорора» Лотреамона[351] и роман Гюисманса «Наоборот».

— Я предпочитаю Дюрталя[352] Дез Эссенту[353]. У него хоть цель есть — монастырь.

— Сами увидите, Манон, все меняется… Однажды вам захочется помолиться, а не получить в подарок черепашку с панцирем в бриллиантах.

Она проводит дни в музее Гюстава Моро, а ночи в Medellin. В 1880–1890-х декадентское движение начинало с отрицания технического прогресса. Декаденты тяготели к оккультизму, спиритизму, извращенному сексу и тяжелым наркотикам (абсент, эфир, опиум) — из страха перед индустриализацией. Сегодня сложилась идентичная ситуация: нужно придумать термин «неодекаденты» для обозначения нескольких невропатов, сбежавших от цифровой революции, от оцифровывания человечества, химического секса и выхода из тела под кетамином. Исчезновение частной жизни и сползание к обществу тотальной круглосуточной слежки логически объясняет всплеск саморазрушительного гедонизма, токсикоманию и проституцию. Фантастический предлог! Изумительное алиби для возвращения в подполье. Нюхать Special К с сисек возбужденных девушек по вызову как акт сопротивления шпионству Марка Цукерберга. Октав любуется телосложением Манон. Он хотел бы воплотить в жизнь мечту Сары Бернар: привить девушке хвост пантеры. Раз человечество спасти не удается, приходится находить удовольствие в патологическом и искусственном. До смерти и/или апокалипсиса остается несколько лет сладострастия. «Желтым жилетам», разочаровавшимся в капитализме, Манон предпочитает красный пластрон Теофиля Готье[354].

— Тебе случается впадать в сплин, Октав?

— Красивое слово… Меня поражает тот факт, что оно знакомо молодой женщине. Для меня образец — Верлен, вечно пьяный, всеми забытый и одинокий, на площади Монж. Поэта поддерживала только его старая мать Стефани… Тебе следует прочесть «Главную ошибку» Сара Пеладана, написанную в 1884-м.

Манон достает из сумочки купленный у букиниста роман Элемира Буржа «Птицы улетают, цветы опадают» (1893)!!![355] Октав ошеломлен.

— Прочти любимый отрывок!

— «Это была болезненная, экзальтированная и даже слегка безумная девица, плакавшая и смеявшаяся без причины. У нее были вечно удивленные голубые глаза, резко очерченные скулы и выступающие вперед челюсти…»

Манон прочла эти строки громким голосом, перекрывая сальсу Тито Пуэнте[356].

— Вылитый ты! Читал «Мсье дю Пор, публичный человек», садистский роман Туле?[357] «В любви есть такой момент, когда забываются имена: дамы зовут матушку, которая, к счастью, не приходит».

Манон плотоядно улыбается, и я с нетерпением жду момента, когда она меня съест.

— Думаешь, мы читаем забытых авторов, потому что они внушают нам надежду касательно проблемных потомков?

— Нет, мы делаем это из солидарности и потому, что сами когда-нибудь неизбежно потеряем память.

Манон завелась, я приближаюсь к ней со скоростью миллиметр в секунду.

— Мой идеал, — говорит она, — Людвиг II Баварский, мечущийся по замку Нойшванштайн и в 1868 году утопившийся в Штарнбергском озере…

— Господи, откуда у меня эта тяга к незавершенности, незрелости?

— Молодость? Не беспокойся, Октав, если хочешь со мной переспать, я согласна.

Женский прагматизм иногда очень упрощает жизнь.

— Можешь повторить?

Я включаю диктофон на мобильнике. Манон наклоняется:

— Если хочешь, я согласна заняться с тобой любовью.

— Подтверди, что ты не пьяна и не под дурью!

— Я п-п-полностью вл… владею с-с-собой.

— Все, хватит, в суде присяжных это не пройдет. Мы сбросили сексуальное напряжение и решаем написать на бумажной салфетке манифест неодекадентов.

— аллергия на техническую революцию (индустриализацию в XIX в., оцифровку в XXI в.);

— страх перед будущим (войной или глобальным потеплением);

— все это — на фоне роста национализма;

— праздник на краю бездны (с балеринами из Гранд Опера в ресторане Lapérouse[358] и двести лет спустя — с танцовщицами Crazy Horse — все в том же Lapérouse);

— в «Батаклане» имеет место самовоспроизводящийся травматизм: убийство малышки Марты, совершенное Солейланом 31 января 1907 года[359], бойня, случившаяся в том же бальном зале 13 ноября 2015 года;

— тяга к наркотическим средствам: морфину, опиуму, эфиру, кокаину в 1900-м, в 2020-м — к кетамину, 3-ММС, экстази, ЛСД, ГГБ, ДМТ и кокаину;

— объект поклонения — великий поэт и распутник: Верлен, Уэльбек;

— проституция (воспеваемая, позже осужденная);

— культовая женщина: Рашильд[360], Депант[361];

— антисемитизм, распространенный в начале XX в. и вернувшийся в моду в начале XXI в.;

— повсюду заговоры (сатанинское масонство в XIX в., иллюминаты и другие фейк-новости в XXI в.);

— общий девиз — высказывание косматого Теофиля Готье в вишневом жилете: «Мы мечтали вывернуть планету наизнанку».

— Октав, можно задать тебе вопрос?

— Давай…

— Почему ты не снимаешь обручальное кольцо?

— Потому что оно напоминает мне песню Coldplay[362] «Амстердам», я слушал ее с девушкой, которая гладила меня по щеке. Потому что это было очень сильное переживание. Потому что кольцо символизирует абсолют, и все остальное теряет смысл. Потому что ни одна женщина мира не сравнится в постели с моей женой. Потому что кольцо — это память о том, как одна швейцарка свела меня с ума, и я сказал: «Хочу прожить с тобой всю жизнь, а ты?» — и она кивнула. Единственный ответ, еще более безумный, чем вопрос. Тебе пришлось бы отрезать мне палец, чтобы снять это кольцо. Ну вот, я уже плачу, прости, ты такая утонченная натура, не стоило тебя расстраивать. Ухожу, пометь меня хештегом #неснимаймаску!

— Ты задолбал! Твоя жена всегда побеждает, потому что ее здесь нет.

Я принимаю еще немного К, чтобы перейти на следующую ступень, ведущую к эгрегору[363]. Душа моя оборачивается призраком. Кетамин позволяет воплотить на практике оккультные тезисы верховного волосатика-бородача Жозефена Пеладана. Можно отделиться от тела и отправиться в путешествие между реальностью и вымыслом (то есть стать другим через мысль). Феномен декорпорации под К доказывает существование души. Сущность, отделенная от тела, блуждающее по вселенной сознание, способное расстаться с мозгом, чтобы оглядеть окрестности, а потом вернуться в телесную оболочку. Много тысячелетий теологи всего мира искали доказательство существования сознания, не зависящего от тела: не суетитесь, уважаемый святой Августин, достаточно принять двойную дозу кета, подождать пять минут — и дело в шляпе.

Я смотрю на потолок — он опускается на меня, и я боюсь закончить спрессованным, как шедевры Сезара, скульптора, лучше всех остальных изобразившего наше уничтожение. У меня насупленный вид, осунувшееся лицо, покрасневшие глаза человека, праздновавшего до упора, хотя праздновать нечего. Не обращайте внимания, если я заменю местоимение первого лица на местоимение третьего. Сидящий у стойки бара ДжоиСтарр[364] спрашивает Октава:

— Ты в норме?

Ответа он не получает. Октав молчит, смотрит на него в упор, потом опускает глаза на экран своего телефона. ДжоиСтарр решает, что Октав злится, но не помнит почему. Внезапно ему приходит сообщение: «Я в порядке, а ты?»

Это дурной знак, когда общаться с находящимися рядом друзьями удается только короткими сообщениями на сотовый.

ДжоиСтарр достает из кармана пиджака бутылку одеколона, выпивает одним глотком, чтобы «поправить здоровье», и отправляет Октаву эмотикон — кругляш с глазками. Они отлично общаются без слов с тех пор, как познакомились на хип-хоп вечеринке в ангаре XV округа. Это своего рода чудо — им была предопределена взаимная неприязнь или полное безразличие друг к другу, а иногда и потасовки. Их дружба удивляет только посторонних: оба чувствуют себя моряками, потерпевшими кораблекрушение на сорокапушечном фрегате «Медуза» и отчаянно цепляющимися за плот.

Эмотикон — практичная вещь в случае церебральной заторможенности, но оба наших поэта, находясь в крайней опасности, предпочитают французский язык. Обмен эсэмэсками продолжается.

Октав: Ну чего, чего мы ждем, почему не поджигаем этот мир?

ДжоиСтарр: Он должен был взлететь на воздух много лет назад.

Окт.: Дрожи, буржуазия, санкюлоты в городе!

Они мыслят одинаково и гордятся этим, как идиоты!

ДжСт.: Ты кто-то вроде Бернардо?[365]

Окт.: Проницательность делает тебе честь.

ДжСт.: Ты что, разделяешь его идеалы?

Октав лезет в правый карманчик джинсов, тот самый, где все наркоманы держат порошок, думая, что никто этого не знает и не видит, хотя именно там легавые ищут наркотик в первую очередь, если задерживают человека. Он небрежным жестом кладет руку на стойку, ДжоиСтарр касается его ладони, и через полсекунды заветный продукт оказывается у него. Он посылает другу на телефон рисунок унитазного сиденья, Октав остается один и успевает напечатать.

Окт.: Наркотик мешает мне говорить, заставляя писать. Я наркоман по профессиональной необходимости.

Свет меняется с ярко-розового на рубиновый и освещает его, как софит актера на сцене «Олимпии». Потолок начинает сочиться кровью. Трудно определить, где мираж, наваждение, а где лицо в сером тумане антарктического бассейна из лилового сланца. Октав сидит на табурете, а душа его плавает по водам. Его горизонт — стена, истекающая карамелью, на которой горит неоновая вывеска «Карбоновые мыши»[366] в 3D, обрамленная воображаемыми факелами.

А мир уклончив. Он идет окольными путями.

Я выхожу из Medellin, чтобы глотнуть СО₂. По небу плывут облака, наверное, Бог курит сигару и выдыхает дым в лицо миру. К этому часу бунтовщиков, громивших Fouquet’s, нейтрализовали перцовым газом и задержали.

Ближе к площади Альма асфальт расплавился, в нем образовались серые ямки, кажется, что ступаешь по мягкому лунному грунту. Три БМП спускаются по авеню Марсо, звякая ржавыми гусеницами, как будто передразнивают танки на площади Тяньаньмэнь. Октаву чудится, что он попал на полотно Брейгеля. Вряд ли Паранго наивно предполагал, что апокалипсис будет вершиться в тишине и покое. Конец близок, ему предшествует паника, движение «желтых жилетов» только предвещает грядущую катастрофу, как повальное бегство животных — цунами.

По пути к стоянке такси на авеню Георга V Октав оборачивается проверить, где Манон.

У него всегда при себе маленький клиторальный стимулятор, этакая помпочка, втягивающая в себя «бугорок наслаждения» и быстро вибрирующая, доводя женщину до оргазма за тридцать секунд. Мужчина теперь нужен лишь для того, чтобы шептать на ухо всякую похабщину и целовать взасос, усиливая ощущения. От мужчины больше нет никакой механической пользы, он ласкает партнершу только вербально. Таково будущее мужской сути.

Мы едем по улице Верне к Publicis Drugstore. Я вспоминаю банду Арманэ, Caca’s Club 1960-х… пижонов, обутых в английские Clarks и ни в коем случае в испанские Carvill Все они либо умерли от передоза, либо обуржуазились. Как мы.

Манон напоминает рекламу Fiorucci[367] 1980-го. В небе расцветает фейерверк — увы, ненастоящий. Чужеродная молекула в моем организме обрушила сильно переоцененную перегородку между реальным и несуществующим.

Сегодня литература призывает к одному: спасайся кто может!

Люди — живые организмы, рассеянные по поверхности беспорядочного и непонятного мира, но контакт не утрачен, а все остальное неважно. Ничто не имеет ни малейшего смысла, кроме наших переплетенных пальцев.

Октав получает сообщение от Лены Дойчевой-Паранго, своей русской дочери, живущей на берегу Байкала. «Папа, ты станешь дедушкой». Господи, боже ты мой! Услышь я, что Игги Поп бросил наркотики и перешел на тофу, изумился бы меньше. Кстати, он так и поступил. Благодаря тофу Игги пережил своих дружков Дэвида (Боуи)[371] и Лу (Рида)[372].

Октав пишет Лене:

— Если моя дочь производит на свет детей одновременно со мной, куда катится эта семья?

Если принадлежишь Старому миру и ни черта не понимаешь в Новом, остается перепрыгнуть через него… в следующий.

Очередное поколение сильнее моего. Наши дети — самое опекаемое, самое лелеемое, самое защищенное и самое близкое с родителями поколение из всех существовавших. Они не знали не только войны, но и пансионов. Они дружат с «предками». В 90-х отцы и матери были открытыми, понимающими и внимательными к своим детям в течение всей своей жизни. Раньше такого не случалось. И вот продукт: Эмманюэль Макрон. Молодые с непобедимой улыбкой. Милота человеческая пришла на смену цинизму. Быть любезным, нежным и мирным человеком стало верхом могущества. Наши дети смотрят на нас с сочувствием и доброжелательностью, что почти невозможно вынести. Макрон — дорожный каток — чудовищно нежный и мило равнодушный. Я не понимаю, почему он не ухватился за протянутый мною шест. Печаль французов можно легко разогнать — достаточно легализовать травку, и вокруг зазвучит мирный веселый смех. Сделаем это — наполним государственную казну с помощью Смеха, а не Дубины.

— Отвезите нас в Отель де Берри, к мадам Эльзе Скиапарелли, изобретательнице сумок в форме телефона и шляп в форме башмаков.

Таксист не посадил нас — расстояние показалось ему слишком коротким… Я не мог явиться в Travellers в подобном виде… И мы пошли пешком по авеню Петра I Сербского… Портье в Отеле де Берри — старинном особняке, принадлежавшем Скиап, подруге Дали и Кокто — всегда находил для меня свободный номер… Здешний дикий сад напоминал джунгли, пережившие ядерную зиму… Он находился на улице Валь д’Изер, там, где актер Робер Дальбан[373] ел фондю, напротив City Rock Café Ринго Вилли Кэта[374], где когда-то мы поедали банановый сплит (типичный американской десерт из мороженого) в розовом кадиллаке Элвиса…[375] Господи, ну почему я погряз в прошлом? Начать, что ли, носить монокль, карманные часы, усы и котелок?

Я шагал по тротуару и бормотал имена ушедших.

— Идею слишком широкого пиджака я позаимствовал у Kid Creole and the Coconuts…[376] Лучшее — не Annie I’m Not Your Daddy[377], которую без конца крутят по радио, Гай Куэвас[378] всегда предпочитал Stool Pigeon…[379] Посмотри направо, вон туда… Ив Муруси[380] бывал в «Эспас Карден», когда этот ресторан принадлежал Жаку Коллару[381], а потом возвращался в свой бар, le Look, на улице Сент-Оноре, 49… Мы танцевали Rock Lobster американской группы The B-52’s с Луиджи д’Урсо[382] и Эммануэлем де Брантом[383], двигая руками, как гигантский омар клешнями… То было время, когда Париж открывал для себя мескаль («старшего брата» текилы) в Café Pacifico (вентиляторы на потолке были в точности такие, как в фильме «Под вулканом»)… А здесь прятался Даниэль Филипаччи[384]. Le Relais Boccador с его восемью столиками, лучшее вителло тоннато[385] в Париже… Смотрела «Пакостник в подвязках» Виржини Тевене? Они все снялись в этом фильме: Франсуа-Мари Банье, Кристиан Лубутен, Ева Йонеско… Венсан Даре, Мод Молиньё, Франсуа Бодо… Смотри, это ресторан Doobie’s… фамилия патрона была Нарбе, потрясающе остроумный тип… Напротив, в тупике, перпендикулярном улице Робера Эстьена, находилось бюро Франсуа Трюффо…[386] справа — ночной клуб Milliardaire, а на улице богослова и моралиста Пьера Шаррона — бар с хостессами. Именно там я познакомил Жана д’Ормессона с Аленом Роб-Грийе…[387] Тебе известно, что здесь, на улице Кентен-Бошар, жил у своей сестры Реймон Руссель?[388]Это было в 1928 году, перед тем как он лег в клинику лечиться от опиумной зависимости.

Я вдруг замечаю, что Манон никак не реагирует, она идет с закрытыми глазами, цепляясь за мою руку.

Спит на ходу.

Дилемма Октава: либо его будит в шесть утра пухлый малыш в Стране басков, либо он лежит в воображаемом пузыре из жвачки и пытается понять, как его мозгу воссоединиться с телом.

В номере 9 Отеля де Берри я вдохнул дорожку кокса и почувствовал себя нехорошо. Манон спасла мне жизнь, поставив под холодный душ. Чтобы заснуть, я принял две таблетки стилнокса и, уже впадая в коматозное состояние, услышал, как она, тяжело вздохнув, спросила:

— Почему тебе так стыдно быть счастливым? Думаешь, это глупо? Нелепо? Смешно?

Октав — мастак по части смесей. Он считает, что через два часа его смерть станет отличной отмазкой по поводу так и не написанного текста обозрения для France Publique. «Добрый день, Франция, Октав Паранго глубоко сожалеет, что в связи со своей кончиной не сумеет представить на суд слушателей утреннее юмористическое обозрение. Октав Паранго был воплощением постнатуралистической литературы с неодекадентской тенденцией. Мы вернемся к этой драме, потрясшей литературное „сен-жермен-де-превское“ сообщество в девятичасовом выпуске с Антоненом Тарпенаком в репортаже из Café de Flore».

Этот текст был отослан Жюли, координатору обозревателей «Утра» France Publique и одновременно самой милой девушке в мире, эсэмэской в шесть утра.

Идея заменить слова упрощенными картиночками-символами — один из самых извращенных способов нанести урон человеческому разуму. Предметы, животные, продукты теперь обозначаются не группами букв, а минималистскими картинками и базисными схемами. Это возврат к египетским иероглифам или непоэтическое отклонение от каллиграмм[393] Аполлинера. Это победа Диснея над Прустом.

Можно ли вновь записать прустовскую эмоцию с помощью смайликов?

После ливня Елисейские Поля сверкают как брюхо кита. Белые облака закрыли солнце, поток машин течет к Триумфальной арке, разгромленной, но открытой, как огромная дверь в другой мир. Водометы отмывают площадь Звезды, наподобие гигантских керхеров. Протестующих смели, как сухие листья, с асфальта убрали мусор и отходы их жизнедеятельности.

Я не старик, я — предсмертник. (Именно так на английском — pre-dead — определяет себя современный американский писатель Ти Си Бойл.) Или посмертный человек — самоопределение Ницше в «Сумерках идолов»: «Посмертных людей — меня, например — хуже понимают, чем современных, но лучше слушают».

Во время похорон Виктора Гюго катафалк, проехав по Елисейским Полям, остановился под Триумфальной аркой, и в почетный караул встали двенадцать молодых поэтов. До Пантеона Гюго провожали два миллиона человек.

На улице разгорался день, и облака, похожие на стадо барашков, стали срочной проблемой. Что с ними делать, может, посчитать, чтобы заснуть, и проспать минут десять в такси, прежде чем обратиться напрямую к стране?

Октав в банном халате идет мимо магазина похоронных принадлежностей, толкает входную дверь.

— Добрый день, мсье, — здоровается гробовщик. — Кто усопший?

— Я.

Зимнее утро радовало сердце прозрачным великолепием, жемчужное небо бодрило, как водка, а я никогда не чувствовал себя хуже. Трудно двигаться вперед, когда перед тобой не один, а два абсолютно одинаковых коридора. Нужно сделать множество шагов, ставя одну ногу перед другой, чтобы добраться до студии, не упав и не залапав витрин. Говорить, не пуская слюни, будет нечеловечески трудно. Я киваю коллегам, пытаюсь как-то заглушить бурчание в животе, клацаю челюстями, и все сразу понимают — так чудится моему параноидальному сознанию! — что я окончательно сбрендил. На самом деле всем на меня плевать, каждый занят собственным обозрением. Редакция «Утра» — единственное место, где появление обозревателя в банном халате — рядовое событие. В коридоре расслабляются отстрелявшиеся счастливчики, а те, кому предстоит выйти в прямой эфир, вслух повторяют текст, пытаясь скрыть страх. Наш главный весельчак Доминик Гомбровски репетирует обзор прессы, жестикулируя, как артист «Комеди Франсез». Он говорит, что я прекрасно выгляжу и чудно пахну водкой, после чего возвращается к своей речи о «желтых жилетах» (акт I, горят десять машин). Я собираюсь, чтобы улыбнуться в ответ, не гримасничая, как зомби. Только Доминик прощает мне все фортели и закидоны — мы давно знакомы, и он верит, что в телесной оболочке жалкой развалины живет великий профессионал. Я потратил полжизни, пытаясь стать нормальным… но чем старательнее изображаю спокойствие, тем больше напоминаю жертву инсульта. Целую в щечку Сильвию Виллерд. Она, как всегда, на взводе, собственное обозрение кажется ей слишком длинным. Впрочем, Сильвия никогда не бывает довольна собой. Она выходит на ринг после девяти тридцати и полчаса работает в эфире, так что паника — ее нормальное состояние. Хотел бы я отвезти Сильвию в какую-нибудь жаркую страну, но сейчас не самый удачный момент для эротических предложений.

В красном коридоре медийной смерти беру себе в автомате ледяную кока-колу. Ко мне подгребает высоченный лысый мужик.

— Вы — Октав Паранго?

— Или то, что от него осталось…

— Этот напиток слишком сладкий. Я врач. Вам следует быть внимательнее к своему здоровью.

— Старость — не радость. Приходится помнить о сахаре, соли, жирном, водке, кетамине…

Плешивый гигант принимает мои слова за шутку и заводит разговор с кем-то другим. Я наслаждаюсь переслащенной содовой и думаю: «Будь он настоящим профессионалом, немедленно отправил бы меня на промывание желудка».

Я сам довел себя до изнеможения, без посторонней помощи. Я слишком впечатлительный и никогда не умел правильно оценивать свои силы. Люблю паясничать, несмотря на застенчивость. Не стоило предлагать мне эту работу. Я должен был отказаться, но уж очень хотелось получать комплименты от незнакомых пассажиров поезда Сен-Жан-де-Люз — Монпарнас. Мне требовалась последняя порция утоленного мелкого тщеславия, как наркоману — последняя (ха-ха!) доза. Все выглядело так же пафосно, как пляски на танцполах с нанятым охранником, отгонявшим от меня детей. Надеюсь, я хоть раз да украсил утро незнакомки — подобно росе, умывающей природу после дикой ночи.

Я ужасно удивляюсь, что до сих пор жив и физически присутствую в студии 511 Красного Дома. Думаете, нужно было что-то подготовить? Франция много от меня хочет! Скажите спасибо, если я сумею промямлить несколько слов в микрофон… Два часа назад я был в ступоре и общался с окружающими, чиркая пару слов на клочке бумаги. В радийном прайм-тайме подобный способ выглядел бы концептуально-новаторским.

— Так, Октав дает знать, что хочет нам сказать что-то!.. — восклицает Лора. — Читаю написанное: «Добрый вечер всем».

— Ну что же, Октав, спасибо за такое блестящее начало! Еще что-нибудь?

— Подождите, он протягивает мне другой листочек… «Люблю тебя, бросай своего парня, встречаемся после эфира в „Зебре“, номер 102».

— Спасибо, Откав. А теперь послушаем Антонена Тарпенака и его гостя Ксавье Полана, двадцатилетнее чудо седьмого искусства. Он только что представил свой второй фильм «Сегодня мама жива» на Каннском кинофестивале.

Моя жизнь в XX веке: я давлю на педаль газа «Ламборджини», включив радио на полную громкость. В следующем веке обнаружилось, что машину мне одолжил севший в тюрьму приятель, хотя она ему не принадлежала и он даже не платил хозяину арендную плату. Однажды судебные приставы забрали тачку, я вдруг оказался пешим и заметил, что мир терпит крах.

Романист-мессия хотел на излете лета непременно пройтись босиком по траве, выросшей на склоне ведущего к морю холма. Ему хотелось подремать, всхрапывая, в поезде, обнять сына, обцеловать его ножки. Насладиться остатком дней, отпущенных ему судьбой. Лечь на газон, украшенный маргаритками, закрыть глаза, и чтобы в этот момент мне на шею, как коала, вскарабкался малыш, положил свою круглую головку мне на плечо, распластался у меня на груди, ища тактильного контакта. Хочу нюхать его волосы, слушать смешные словечки и зарыдать, когда он впервые произнесет «па-па». Клубника и малина растут, как сорная трава, в тени за моей хижиной, дети никогда не признаются, что ели с куста, но их выдают пятна на маечках. Ощущение маленькой ладошки в моей руке не позволяет сказать правду: я не обеспечил твою безопасность на грядущие годы, не был на высоте, решая задачу, позволил миру испортиться и не заслуживаю ни доверия, ни ласки.

Можно покончить с собой, не умирая. Через стекло балконной двери я вижу, как в оранжевой Сене плавится, растекаясь золотом, солнце. Меня окружают милые люди, но им нужно разбудить страну и сообщить ей новости, так что битва за фривольность никогда еще не казалась мне такой тщетной. Я был всего лишь маленьким снобом и не понимал, что должен бросить все силы на то, чтобы изменить мировоззрение страдающего народа, работать, а не болтать попусту. А я вместо этого защищал в прайм-тайм праздность, что равносильно росту налогов в кризис. Человечеству требовалось дышать, а я хотел вернуться в кровать и замереть. Навсегда.

В детстве время течет так медленно, что кажется недвижимым. Человек взрослеет, темп ускоряется, но он этого не замечает, одержимый будущим, этим неисчерпаемым источником… всего на свете. В зрелом возрасте время пускается в галоп, уподобляясь тетиве, туго натянутой в момент рождения и внезапно лопнувшей. Годы пролетают за минуты, так стремительно, словно Всевышний ткнул в кнопку «быстрая перемотка». Начинается череда похорон, чужие дети сдают бакалавриатские экзамены, получают водительские права, женятся, умирают. После пятидесяти ускорение на пути к могиле приобретает головокружительный ритм. Будущее больше не кажется соблазнительным богатством. Товарищи юности лысеют и становятся похожими на сенаторов. Наши морщины — результат утомительных попыток задержать время. Непосильный труд — все равно что пробовать остановить Ниагарский водопад ладонями.

Еще три щелчка пальцами, и все будет кончено.

Только что пришли результаты опросов: я работаю на самое популярное «Утро» Франции. Ведущий с гордостью представляет каждого участника 7/9. «А теперь — ведущая прогноза погоды, к которой больше всего прислушиваются французы!» «А теперь экономист…» Когда очередь доходит до меня, он продолжает, не притормозив, в радостном угаре: «А теперь настал черед Октава Паранго, юмориста с самой обширной аудиторией во Франции!»

Проще было бы не приходить. Проспавший сотрудник гораздо симпатичней того, кто не готов к эфиру. Натан Дешардон смотрит на меня как на раздавленного ежика на сельской дороге. Почему он всегда точно знает, чего хочет, как ему удается так ловко дурить всем голову? В моем нынешнем состоянии я ближе к тем, кто знает, что ничего не знает, но все время об этом говорит (Сократ).

— Добрый вечер, Париж. Слушайте манифест Постдекадентов. Пункт первый: мы говорим СТОП! смеху. Мы больше не хотим быть смешными, потому что мир больше не может себе этого позволить.

Натан прерывает меня:

— Спешу вас уверить, Октав, что вы никогда никого не смешили.

— Да, я Несмяна 7/9. Пункт второй: признаю, что мы сейчас переживаем дистопию[394]. Мой экстравагантный нигилизм сжег планету. Я долго колебался между коллапсологией[395] и праздничным самоубийством. Меня зовут Октав Паранго, и через двадцать лет мне исполнится семьдесят четыре года. Когда моя жизнь закончится, мир опустеет: в конечном итоге я оказался опаснее Лё Шиффра, Эрнста Ставро Блофельда[396] и даже Джокера. Десять лет балов, десять лет в рекламе, десять в высокой моде, десять в СМИ: я несу ответственность за катастрофическое увеличение выбросов углекислого газа в атмосферу. Вот почему я сегодня покидаю Париж. Бегу прочь от экономического роста. Не обижайтесь и не сердитесь, но этой ночью меня осенило: я могу сидеть здесь, а моя душа будет находиться в другом месте. Я сделаю все возможное, чтобы остановить загрязнение мира. Я буду возделывать свой сад, водить электромобиль, перестану летать самолетом, оснащу свой дом солнечными батареями… Машина желаний Жиля Делёза прекращает потреблять. Я всегда был антигероем и не мог служить примером окружающим, но попытался предупредить соплеменников. В 2000 году я говорил то, что теперь повторяет Грета Тунберг[397]. Хочу сразу уточнить, что не вижу в этом никакой своей заслуги. Доклад Римскому клубу «Пределы роста» о результатах моделирования роста человеческой популяции и исчерпания природных ресурсов датирован 1972 годом. Мы знали, что скоро упремся в стену, но надеялись исчезнуть до того, как человечество заметит подвох. Увы — мы еще живы, а дети уже предъявляют нам счет. Капитализм неостановим, ибо реклама могущественнее нашей воли испорченных ребятишек. Теперь придется выпрыгивать на ходу. Последняя битва, если верить Гаю Р. Макферсону, автору концепта Ближайшего Вымирания Человечества (БВЧ), случится в 2030 году. Либо (что маловероятно) власть в мире захватит эколого-фашистская система, либо мы используем последние несколько лет, отпущенные нам, чтобы спасти себя. Таково послание Постдекадентов. Можно быть одновременно Постдекадентом и Необуколистом. Человечество продолжает ходить на работу, что выглядит сюрреалистично. Людям следует, не умолкая, вопить от ужаса. Или все бросить, вернуться в лес и заниматься любовью со всем, что движется, оплодотворяя природу, которую мы облапошивали с конца XIX века, когда началась промышленная эра (эпоха первых декадентов). Нам остается ждать финальной вспышки, крепко обнимая детей, как делает Шарлотта Генсбур в «Меланхолии»[398]. Нужно пасть ниц и молиться. Что мы теряем? На сегодняшний день самая оптимистическая утопия — надеяться на чудо. Все оставшееся время следует отмаливать грехи. Это единственный способ принять неприемлемое. Во Вселенной мы были несчастным случаем и теперь исчезнем. Наша планета станет засушливой и бесплодной, как соседи по Солнечной системе, и в галактике снова восторжествует норма: раскаленные или обледеневшие «булыжники» будут вращаться в пустоте, никому не нужные и не имеющие никакого значения. Жизни не будет нигде. Сегодня нам известно, что принцип «демократии помаленьку» равносилен коллективному самоубийству, какое совершали адепты «Ордена Храма Солнца»[399]. Мы уничтожили себя смехом. Жаловаться поздно. Все, что мы едим, заражено пластиком. Воздух отравлен. В ноябре 1989-го следовало повторить май 1968-го, вместо того чтобы после падения Берлинской стены устраивать балы-маскарады. Мое поколение привержено тому, что Рауль Ванейгем[400] называет «гедонизмом из супермаркета», оно несет на своих плечах неизмеримую, гигантскую, тяжелейшую ответственность. Вы это понимаете? Скажи нам кто-нибудь, что мы станем последним поколением в истории человечества… Есть от чего сбрендить. В 1980-х мы провозглашали No future[401], потому что были уверены: оно у нас есть. Сегодня будущего нет, но мы не желаем быть панками. Вот почему я прошу Президента Республики немедленно легализовать марихуану. Франции необходимо стать хиппи. Девиз? Спасемся сами, чтобы спасти мир. Уходите все, покиньте города, раскурите трубку мира. Истинно говорю вам, братья и сестры: сегодня все мы должны замедлить темп жизни, чтобы выжить. Потребительская исступленность убивает нас, возможно, спасение принесет бесшабашность.

— Ну что же, Октав, спасибо за это послание надежды, — произносит Лора Саломе непослушными губами.

— Итак, вы прослушали последнее обозрение Октава Паранго! — радуется Натан Дешардон.

— Главное, не торопитесь выключать радио и не кидайтесь нагишом на улицу, — бурчит Антонен Тарпенак, — дождитесь моего выступления.

Я продолжаю говорить, не обращая внимания на пропикавшие девять утра, плевать — это мой последний эфир:

— Выбравшись из бассейна, куда я поместил его на минутку, Иисус на четвереньках ползет вперед по газону. Словно крабик под солнцем. Он останавливается рядом с гамаком, чтобы подобрать кусочек коры, упавшей с платана. Следит взглядом за желтым мотыльком, которого уносит ветром. Срывает маргаритку и возобновляет движение к лаврам. Его мать разворачивает большое мягкое махровое полотенце, чтобы вытереть сына, и ребенок вдруг бесстрашно встает на ножки и топает к мамочке, удивляясь, что все получается. Малыш делает пятнадцать шагов по сухим листьям и хвое, а я, раздувшись от гордости, снимаю на телефон моего маленького победителя. Старшая сестра хлопает в ладоши, приветствуя его подвиг.

— Он ходит!

Я лежу на траве, смотрю снизу на силуэт Иисуса на фоне голубого неба, и сын выглядит выше отца.

Я смотрю из-за стекла, как Натан извиняется перед слушателями за задержку. Этот человек явно разборчив в еде, знает, что полезно, а что вредно его драгоценному желудку. У него жеманная улыбочка мужчины, воздерживающегося от оргазмов. Странный тип — никогда не знаешь, радуется он или печалится каждое утро, слушая всякие ужасы.

Я сталкиваюсь с Франсуазой Башло, она улыбается, обнимает меня — видимо, пропустила мое утреннее сэппуку[402].

— Чудная мысль — прийти на работу в халате, — говорит она. — Знак, что обществу пора выздоравливать.

Жюли, ассистентка обозревателей, милейшая девушка на свете, которая каждое утро, три года подряд, терпела меня, несмотря на промахи, страхи и вранье, пила со мной мохито, когда выдавался случай, сегодня выглядит совершенно вымотавшейся.

— Легла в два, встала в четыре… — объясняет она.

— А мне удалось отключиться всего на пять минут, так что я выиграл.

— Сегодня утром… Это было трогательно…

— Правда?

— Коммутатор не справляется с валом звонков, слушатели рыдают. Тебе повысят зарплату. Извини, сама не знаю, что плету.

— Я ухожу.

— Я почувствовала, но кое-чего не поняла.

— Ну так спроси.

— Почему ты не прочел текст, который прислал мне два часа назад?

— Какой текст?

— Тот, со смайликами.

— Не понимаю, о чем ты.

Мы, не отрываясь, смотрим друг на друга, и тут до нас синхронно доходит, что я послал ей сообщение, когда был под кайфом. Жюли протягивает мне телефон, и я читаю длинное послание, где слова перемежаются рисуночками.

— Ух ты! Ни черта не помню!

— Охотно верю, видок у тебя тот еще…

— Чувствую себя жалкой развалиной.

— Не расстраивайся — было бы глупо описывать по радио твои картинки.

— Я уеду. Все должны уехать. Я верю в то, что говорил сегодня утром. Это конец. Общество должно остановиться, немедленно.

— Я не могу уйти с работы.

— Мне будет тебя не хватать.

Пауза… В коридоре гудит кофемашина. Булькает кулер. Жюли бросает на меня нежный взгляд.

— Никто не говорит мне: «Я тебя люблю…» Знала бы ты, как я от этого устал!

Глаза Жюли за стеклами очков увлажнились. Я крепко ее обнимаю. Усталость нас размягчила.

— Не прижимайся слишком сильно, Октав, ты ведь голый под халатом.

— Люблю тебя, Жюли.

— Ты это несерьезно.

— Ошибаешься. «Я тебя люблю» — самая несмешная фраза на свете.

Час спустя Президент Республики ретвитнул мое обозрение и сообщил о депенализации[403] употребления марихуаны. Он пригласил всех французов «приходить каждый вечер, ровно в семь, в парк Елисейского дворца, чтобы выкурить косячок на газоне». Этакое «водяное перемирие» — королевская панк-вечеринка с барского плеча. Через неделю рейтинг его популярности вырос на десять пунктов — по данным опросов французской социологической службы Odoxa, и на двенадцать, если верить барометру британской YouGov.

В поезде пассажиры наперебой благодарили Октава. Купе пропахло голландской травкой и марокканским гашишем. Он впервые в жизни смирился со своим возрастом. Октав напевал себе под нос Going Up the Country рок-группы Canned Heat[404]: «Я отправляюсь туда, где вода на вкус как вино». Косячки открыто курсировали по всему составу.

Теперь он пятидесятилетний (почти) безработный. Будет встречать утреннюю зарю над морем, ее первые отблески над горой Ла-Рюн, собирать в саду ягоды для детей, писать и хранить в сердце любовь до скончания темной поры.

Октав позвонил и поздравил Лену с днем рождения. Она смеялась, называла отца «папочкой», рассказала, что жених старше Октава. Он чинит лодки на Волге, и они счастливы. Свадьба через три месяца, в Самаре.

— Ты обязательно должен прилететь!

— Конечно прилечу! Привезу вам икры из Аквитании, она вкуснее русской, — обещает Октав.

Позже, проезжая Пуату, Лимузен, Перигор, где всегда жил клан его матери, он любовался пейзажами и расплакался, когда за соснами замелькал океан. По лицу Октава бежали слезы, но пассажиры в вагоне не понимали, что он плачет от радости, стерев надоевший смайлик со своего лица.