В аудитории, где молодой преподаватель Глеб Устинович Аршинцев принимал экзамен по автоматике, остался один Шибанов. Он пытался что-то вычертить на листе бумаги, зачеркивал, нещадно тер резинкой свой чертеж; сидел некоторое время, морща лоб и потирая висок. Потом снова брался за карандаш; на распаренном лице горел румянец, нарядная белая рубашка местами потемнела от пота.

Глеб не торопил Шибанова, видел, что парень работает, понимал, что для него этот экзамен больше, чем экзамен...

«Трудись, трудись, — мысленно одобрял Глеб. — Сегодня и зашел-то последним, значит, с утра еще зубрил... А раньше всегда заскакивал первым, везде хотел быть первым, во всем!..

Помнишь, как я пришел к вам в группу в начале учебного года?.. Читал вступительную лекцию и упомянул вибрационные бункеры; коротко пояснил, что это такое. А ты спросил, причем не подняв руки, не вставая, громко:

— А вы их видели, эти бункеры? Может, только в учебниках пишут, а на самом деле...

Сначала я немного: растерялся: что делать? Я в жизни не видел ни одного вибрационного бункера... Однако в следующую же минуту на ум пришла спасительная мысль.

— А вы знаете, что Африки не существует? — спросил я.

— Как это не существует?

— Да вот так. Ведь ваш учитель географии не видел Африку, он прочитал о ней в учебнике...

Группа поняла, в группе заулыбались, ты же гнул свое:

— Пишут: автоматизация, автоматизация, а на заводе никакой автоматизации...

— А у вас большой заводской стаж? — снова спросил я.

И опять рассмеялись почти все студенты[1], никакого стажа у тебя, разумеется, не было, в свои восемнадцать лет ты побывал ну разве что на местном заводике, да и то, наверное, со школьной экскурсией...

Ты, видимо, был уязвлен: все кругом улыбались, улыбалась и твоя соседка по столу Олечка Астанина.

— А у вас? — запустил ты шпильку. — У вас-то большой заводской стаж? Теперь и я почувствовал, что «завожусь» — чем мне было похвастать? Тремя годами конструкторской работы? Тем, что успел повидать во время институтских практик?

— Если вас, — сказал я раздраженно и потому не совсем ловко, — интересует мой личный опыт, я могу дать вам аудиенцию в свободное от занятий время.

Ты демонстративно хмыкнул, я продолжал урок, но настроение у меня испортилось. «В самом деле, — думал я, — имею ли я право преподавать? Я, видевший так мало!

Другое дело, если бы я при случае мог вспомнить: «Когда я работал на «Уралмаше»...» Или сказать: «Вот на Горьковском автозаводе, помню...» А еще бы лучше: «В свое время мне довелось участвовать в симпозиуме...»

Но ничего такого у меня в жизни не было. Работал я на довольно заурядном заводе, считался, правда, неплохим конструктором. В порядке шефства вел в соседней школе кружок технического творчества (нечто вроде клуба юных техников). И увлекся этим делом настолько, что стал подумывать — а не перейти ли на преподавательскую работу? «Преобразовывать мир посредством воспитания стоящих личностей, — возвышенно думал я тогда, — вот дело, которому можно посвятить свою жизнь!..» С этими возвышенными намерениями я и оказался здесь, в Небратском техникуме.

«Возомнил себя преобразователем мира, — иронизировал я теперь сам над собой, — а не подумал, достоин ли, способен ли, имею ли право?..»

Словом, довольно невеселые раздумья вызвал ты у меня своей шпилькой. Но это было еще не все, ты, по-видимому, считал себя не отомщенным и начал против меня настоящую «холодную войну». Ты правильно рассчитал, куда наносить удары, — стал задавать мне трудные вопросы. У меня было такое впечатление, что ты специально где-то откапываешь, заранее готовишь эти вопросы. И не раз ты ставил меня в неловкое положение...

Чтобы быть во всеоружии, мне приходилось думать не только о предстоящей лекции, но и о том, какие вопросы ты сможешь задать во время этой лекции. К занятиям в вашей группе я стал готовиться точно к бою: обложившись журналами, брошюрами, книгами, делая бесчисленные выписки из них.

И все-таки читал пока что по конспекту, боялся оторваться от него. А ты эту мою боязнь подметил, и однажды, когда я по ходу лекции назвал какую-то цифру, ты спросил:

— Там у вас в конспекте не ошибка? Что-то больно много...

Я знал наверняка, что не ошибся, но тем не менее малодушно глянул в записи.

— Нет, все правильно, — сказал я и тут же сообразил: да ведь и ты знал, что никакой ошибки нет. Но тебе хотелось еще раз выставить меня в невыгодном свете: смотрите, мол, какой он преподаватель, от конспекта не может оторваться!..

Да, Шибанов, я сам когда-то, будучи студентом, не очень-то уважал преподавателей, читающих по конспекту...

К доске ты выходил всегда безукоризненно одетый, стройный, уверенный; только что пробившиеся усики придавали твоему лицу выражение дерзкой смелости. Отвечая, ты говорил много и быстро, что называется — без запинки, и я как-то не успевал вникать в суть сказанного тобою. Так было раз, другой, третий... Я ставил тебе «пять», как ставили тебе пятерки большинство других преподавателей: ты считался одним из лучших... На меня, хотел я того или не хотел, видимо, действовали твоя уверенность, твоя дерзость, легкость речи и даже одежда...

Да-да, и одежда! Ведь мой скромный, поблескивающий на локтях и коленках костюм... Просто в то время я не придавал «платью» никакого значения. А ты придавал, и твоя щеголеватость наверняка усиливала в тебе сознание собственного превосходства. Мы, мол, в твои годы, будем выше, достигнем большего, у нас все впереди...

Я догадывался, что иногда ты шепчешь своей соседке по столу что-то нехорошее обо мне, что-то насмешливое. А когда шел по коридору мимо тебя, стоящего с товарищами, то чувствовал, что и здесь ты проходишься по моему адресу...

А однажды на праздничном вечере ты танцевал с Олечкой Астаниной, и вы были самой эффектной. парой. Еще бы! Шибанов... его фотография на доске Почета, его фотография на доске «Наши лучшие спортсмены», а Олечка Астанина тоже в некотором роде «звезда» и гордость техникума... Ты даже слегка толкнул меня, лихо ведя свою партнершу, ты знал, что тут и извиняться-то не нужно: не мешайте, мол, не стойте в зале, где танцуют.

Да и вообще в этой необъявленной войне придраться мне было не к чему, ведь я только чувствовал, ведь я лишь догадывался... Ты мог, например, встретиться со мной в коридоре и не поздороваться, смотрел сквозь меня, будто я стеклянный. Но если через час мы сталкивались снова, ты подчеркнуто вежливо кланялся и говорил:

— Здравствуйте, Глеб Устинович.

Тем самым ты давал понять: «Захочу — поздороваюсь с вашей важной персоной, а захочу — не поздороваюсь».

Время шло.

Твои ответы у доски были все так же бойки, быстры, без единой запинки. Однако ввести меня в заблуждение, ошеломить этим фейерверком слов ты уже не мог: постепенно я начал понимать, что говоришь ты слишком «вообще»; не проникая в суть, не находя изюминки, не докапываясь до сердцевины. И время от времени я стал прерывать твое словоизвержение вопросами: «А почему? », «На основании чего?», «В чем тут соль?..»

Ты стал нервничать, раздражаться, а однажды взорвался:

— По-моему, прерывать ответ вопросами — это... это методически неверно! — и даже побледнел.

Я проглотил пилюлю и сказал:

— Хорошо, продолжайте, пожалуйста.

А когда ты кончил отвечать, я, с трудом восстановив в памяти все, что ты наговорил, снова задал тебе несколько «почему». Ты сказал, что в ходе ответа разъяснял почему. Но это уже был дешевый прием.

— Тогда повторите, пожалуйста... — спокойно попросил я.

И ты «сел». Ты запутался. Я поставил тебе тройку.

В другой раз ты получил у меня двойку. И был взвинчен, мешал читать лекцию. Естественно, с моей стороны последовало предупреждение. Однако ты не унимался, и я вынужден был попросить тебя из аудитории. Группа затаила дыхание, ты с минуту таращил на меня взбешенные глаза, потом начал возмущаться. Я стоял на своем — требовал удалиться.

— А! — крикнул наконец ты, махнул рукой и вылетел в коридор.

А тот день я запомню, наверное, на всю жизнь...

Меня задержал по какому-то делу завуч, и я опаздывал на лекцию; звонок уже прозвенел. Впопыхах схватил я журнал и побежал в аудиторию. В ускоренном темпе провел перекличку и объявил тему нового занятия. Объявил и почувствовал, как пересохло во рту. Конспекта с собой не было: я забыл его в преподавательской, я даже отчетливо увидел, как лежит он на зеленом сукне, которым накрыт стол...

Конспекта не было.

Я, наверное, слишком долго молчал, так как вся группа, тридцать пар глаз, глядела на меня и ждала. Что делать? Самое логичное — извиниться, попросить минуточку посидеть тихо и сбегать за проклятым конспектом... Но тут я встретился взглядом с тобой, Шибанов. Ты, конечно, сразу же догадался, в чем дело, и усмехнулся, как мне показалось, торжествующе. И как только дверь за мной закроется, ты уж непременно постараешься разъяснить группе, куда я побежал...

Не соображая, что делаю, я начал диктовать вопросы, которые «мы с вами... сегодня... должны... рассмотреть». Головы нагнулись к столам, три десятка авторучек забегали по бумаге; это была хоть какая-то передышка: вопросы-то я помнил.

— Классификация автоматических систем с командоаппаратами, — диктовал я, лихорадочно вспоминая, какие же бывают автоматические системы... Записали.

— Второй вопрос... схема управления револьверным станком при помощи командоаппарата, — диктовал я не спеша, а сам изо всех сил старался представить чертеж треклятого устройства. Однако в памяти всплывало что-то неясное, нечеткое, что-то вообще. А в технике «вообще» — значит «ничто»…

Наконец все вопросы записаны, классификация систем дана, нужно чертить. Я перестал ходить как заводной по кафедре, взял мел, зачем-то отломил от него кусочек и повернулся к доске. Всей спиной я чувствовал десятки глаз, устремленных на меня, и среди них твои, Шибанов, черные...

Я твердил себе, что надо расслабиться, свести мышечное напряжение на нет, тогда больше энергии достанется мозгу; я об этом читал где-то и теперь говорил себе — сделай так. Однако мышцы не хотели расслабляться, более того, левое колено вдруг задрожало, будто через него пропустили электрический ток. Воздух в аудитории остекленел, все наблюдали за мной. Дурацкое положение, дурацкое, дурацкое! Я злился все больше, я позабыл обо всем на свете; кроме одного — надо вычертить схему управления, иначе крах!..

Глотнул воздух, провел осевую штрих-пунктирную линию. А потом как будто чья-то (не моя!) рука мало-помалу начала вычерчивать контур револьверной бабки. От напряжения стучало в висках, было невыносимо жарко; возможно, я гримасничал, мычал, оттягивал ухо, чесал в затылке — все возможно!..

— Глеб Устинович... уже звонок, — тихонько сказала Олечка Астанина, сидевшая за первым столом.

— Звонок? — удивился я. — Какой звонок?.. Ах, да! Ну что же... — достал платок и вытер мокрое лицо.

В аудитории зашумели, задвигались: перемена. Я попятился от доски — автоматическая система во всей своей красе распростерлась от края и до края коричневой, покрытой линолеумом, доски...

«Скорей в преподавательскую! Там на столе...»

Да не тут-то было. Ты, Шибанов, набросился на меня с вопросами, ты, видишь ли, кое-что недопонял...

Чуть ли не скрипя зубами, я стал подробно отвечать на твои вопросы. На перемену ты меня так и не отпустил: прозвенел звонок, и начался второй час лекции.

И снова нужно было расслабить мускулы, погрузиться в память, в логику, выжимать из себя все до капли, до предела.

По времени уложился точно.

Приплелся в преподавательскую, схватил перепачканными в мелу пальцами конспект; он лежал себе спокойненько там, где я его оставил, — на зеленом сукне, на самом уголке стола.

Жадно вглядывался я в слова, в формулы и, главное, в чертеж... и убеждался, что все до последней черточки, до последнего штришочка вспомнил, все как есть. Один только вопрос из всей лекции был начисто упущен. Но когда стал раздумывать, то вдруг понял, что вопрос-то этот несущественный, его и нужно было забыть!..

Захлопнул конспект и опустился на диван.

— Что с вами, Глеб Устинович? — спросила англичанка Виктория Робертовна. — У вас такое лицо... не заболели?

— Нет, — улыбнулся я, — наоборот.

После похоронной на отца Глеб с матерью уехали из деревни. «Разве нужны мы свекру? Кто мы ему теперь? Чужие...» — с горечью говорила мать, когда ее спрашивали, почему они переехали на эту станцию, где куда более голодно, чем в деревне.

Самым оживленным местом в станционном поселке был базар. Здесь инвалиды торговали зажигалками, сделанными из винтовочных гильз и покрытыми полудой — для красоты. Камешки к зажигалкам, серые, серебристые, содержались в стеклянных пробирках, заткнутых ватой. Еще торговали хромовыми сапогами. А на продуктовых столах владельцы коров продавали молоко в бутылках, которые сверху накрывались бумажными колпачками. Тут же можно было купить душистую, недавно из печки, лепешку. Стоила такая лепешка пять рублей, торговки гнали пацанов подальше: стащат, чего доброго!..

Окруженный толпой, стоял человек с незрячими глазами, в руках он держал морскую свинку. Зверек этот, с гладкой белой шерстью, с прозрачными розовыми ушками, лениво вытаскивал из ящика билетик, где было написано, что вас ожидает в ближайшем будущем...

Запомнился Глебу невысокий рыжебородый старик: за ведерко картошки он брал по двести восемьдесят рублей. Впервые применил тогда Глеб свои познания в арифметике на практике — разделил в уме мамин заработок на двести восемьдесят и получил полтора... Полтора ведра картошки в месяц — это все, что Глеб с матерью могли купить на зарплату.

Поселились они у дальней родственницы, которую мать велела звать тетей Дорой. Это была высокая, худая женщина; лицо у нее маленькое, острое, все в ямочках от оспы. Работала тетя Дора уборщицей в конторе сельпо; тут же, при конторе, и находилась комнатка, в которой они теперь жили втроем. Как все одинокие женщины, тетя Дора больше всего на свете любила порядок и чистоту: везде наглаженные занавесочки, кружевца, скатерочки, чехольчики, ни пылинки, ни соринки.

Была у тети Доры пестрая корова по кличке Марта, за которой Глебу полагалось ухаживать. Он убирал навоз, давал Марте сено, возил на санках воду. Работа для Глеба привычная: у деда в деревне тоже корова... Да только вот Марта тети Доры была с норовом — лягалась. Особенно не любила, когда Глеб вытаскивал из-под нее старую подстилку; тогда Марта нередко била задними ногами. Хорошо, если удары приходились по вилам или просто по воздуху. Когда по воздуху, так это даже смешно, Глеб от души хохотал, если Марта «мазала». А вот однажды заднее копыто угодило Глебу прямо в голову; в глазах у Глеба сверкнуло, и он отлетел к воротцам стайки; не будь на голове шапки — носить бы Глебу отпечаток Мартиного копыта всю жизнь.

Молоко от Марты тетя Дора продавала. Бутылки зеленого стекла она ставила в клеенчатую сумку, накрывала бумажными колпачками и отправлялась на базар. Но бывали случаи, что и Глебу молочка перепадало. Если одного стакана было мало и Глеб просил еще, тетя Дора неодобрительно говорила:

— Ты как теленок... зузишь.

И уж после этого как-то не хотелось больше молока. Но в следующий раз Глеб забывался и просил опять. Однажды тетя Дора не вытерпела и сказала:

— На тебя, парень, не напасешься... Мне и то хватает одного стакана...

— Оттого, тетя Дора, — рассудил Глеб, — ты и худая.

И только он это проговорил, как тетя Дора и мать — обе разом уставились на него. Мать не могла сдержать смеха, а у тети Доры вытянулось лицо, глаза сделались узкими и злыми. Правда, она смолчала, но с тех пор между нею и матерью стало неладно. К Глебу же тетя Дора еще больше построжела:

«Опять в обуви залетел, колхозник!»

«Кто это мне коврик сдвинул?..»

«Ты, ширмач, здесь насорил?»

«Не берись руками — поди, не мыл!»

Дальше — больше. Уж несколько раз тетя Дора принималась кричать: «Навязались на мою шею!..» И еще разное кричала... Пришлось матери в конце концов искать квартиру. Прощай, тетя Дора, прощай, коварная Марта!..

Глебу тогда только что исполнилось семнадцать лет, и он решил, что хватит, насиделся у матери на шее, пора самому зарабатывать на жизнь. Исподволь подготовив мать, добившись ее согласия, собрал рюкзачок и отправился на заработки в алтайскую тайгу.

Ночь продремал в поезде, потом подъехал на попутной машине, а долиной реки Уймень добирался на своих двоих. Правда, еще в машине случайные попутчики, узнав, куда он направляется, предостерегали — смотри, парень, вода в реке большая, унесет без лошади-то... Но на предостережения эти Глеб махнул рукой, подумал, что уж коль ездят на лошадях, то ничего страшного, пройдет и он.

Чтобы поспеть до вечера в леспромхозовский поселок, шагал без остановок, без привалов. Однако чем дальше, тем дорога становилась хуже, а вскоре и вовсе сошла на тропу; долина сузилась, горы придвинулись слева и справа, шум реки усилился. Еще немного прошагал, и вот он, брод... Вода светлая, быстрая, в сапогах явно не пройти: зачерпнешь. Разулся, снял штаны, на всякий случай прихватил палку, что валялась на берегу.

Глядя себе под ноги, которые в воде стали голубоватыми и какими-то чужими, осторожно нащупывал дно поровнее. На середине потянуло из рук палку; светлые тугие струи давили на ноги так, что казалось — прекрати сопротивляться, садись на воду, и понесешься, как по гладкому льду.

Выскочил на берег и принялся растирать ноги, пока не стали красными. Быстро оделся и припустил бегом, чтобы согреться, но не успел пробежать и сотню метров, как тропа, обогнув ивовые кусты, опять исчезла у воды. «Не послушал людей, — ругал себя Глеб. — Теперь вот лезь, лезь!..» Течения он больше не боялся, но уж очень не хотелось разуваться и лезть в воду: ледяная.

На середине, когда вода поднялась до пояса, его потащило. Ноги заскользили по дну, по гладким голышам, и не успел Глеб что-либо сообразить, как оказался на самом краю переката. В двух шагах вода как бы проваливалась с шумом и звоном, и там, куда она проваливалась, было темно и бездонно.

Выручила палка. Он притормозил ею, навалился на нее всей тяжестью да так и застыл на трех опорах. Сердце ухало о ребра, ноги ломило от холода; надо было выбираться, надо было как можно быстрее выбираться...

Догадался делать скользящие шаги: сначала двигал палку, потом ногу, затем другую ногу и снова палку. На берегу оглянулся и тут только не на шутку испугался. Ведь запросто могло сбить с ног и бросить в этот омут-водоворот... Кое-как оделся и кинулся прочь от этого места.

Однако за поворотом ждал его новый брод, а невдалеке виднелся еще один... Река тут была везде, шум ее слышался спереди, сзади, слева и справа. Лишь много позже Глеб сообразил, что река здесь разбилась на множество рукавов, что он пересекал ее многочисленные протоки. Сейчас же он этого не знал, и ему казалось, что река петляет нарочно, уходит и вновь возвращается, чтобы лечь на пути, закружить, запутать, а потом схватить в свою холодную пучину...

С растущей и растущей тревогой Глеб поглядывал на большое красное солнце, которое опускалось за синюю горную гряду. Долину затягивало сумерками, надвигалась ночь, жутью наполнялась окружающая тайга. Вот тогда-то Глеб и уткнулся в самый страшный брод. Если до сих пор ему попадались отдельные рукава, то тут был весь Уймень. Черно-зеленая вода неслась по всей ширине русла непреодолимой лавой, бугрилась над подводными камнями, глухо ревела, плескалась, ворочалась. По берегам белели выброшенные течением, ошкуренные водою деревья. Пахло холодной сыростью и гнилью. И этот неумолчный рев, этот плеск и какой-то утробный каменный рокот...

И все-таки надо было лезть. От одной мысли, что придется здесь ночевать без палатки, без теплой одежды и без ружья, от одной этой мысли у Глеба холодело в затылке. И это гнало его в жуткую черную глубину.

Раздеваться не стал, полез в чем был. И сразу же потащило. Сначала стоя, потом очутился на четвереньках, больно шмякнуло о камень, потащило на животе, перевернуло на спину; жгучая вода ошпарила кожу, хозяйничала в одежде, в рюкзаке, в карманах... Он цеплялся за камни, старался задержаться и полз, полз назад, к берегу, колотил руками и ногами что было сил. И выполз. Выбрался на хрустящую гальку.

Поднялся и осмотрел себя. Руки дрожали, всего трясло не столько от холода, сколько еще от чего-то... Теперь не во что было переодеться, нечем разжечь костер: одежда, пища, спички — все вымокло. «Пропал...» — эта мысль вконец обессилила его, он опустился на камни, плечи сами собой задергались.

Долго он так сидел или нет, а только вдруг услышал перестук камешков и крик: «Э-э-эй!»

Не поверил своим ушам, не поверил и глазам. А от мысли, что начинает казаться, мерещиться, затрясло еще сильнее; застучали зубы.

— Э-э-эй!

Нет, уши не врали, глаза не обманывали... На том самом месте, откуда Глеба поволокло, маячили силуэты двух всадников.

Хлюпая сапогами, спотыкаясь, не спуская со всадников глаз, побежал к ним. Это были алтайцы. Один из них уже направлялся к противоположному берегу, другой подвернул лошадь к большому валуну и похлопал ладонью по лошадиному крупу. На Глеба не смотрел, на лице его, узкоглазом, гладком, не было ни любопытства, ни удивления, ни сочувствия.

Глеб примостился на крупе, осторожно обнял всадника сзади, готов был прижаться щекой к его засаленной, пахнущей потом фуфайке.

Черная вода поднималась все выше, сапоги алтайца и Глеба уже погрузились в нее. И тут лошадь споткнулась, Глеб вцепился в своего спасителя, тот огрел животину плеткой, диковато уйкнул; лошадь, делая судорожные рывки, вынесла их на крутой берег. Всё.

Так же, не говоря ни слова, алтаец подъехал к коряге и остановился. Глеб соскочил на землю, стал благодарить, полез в карман за размокшей пятеркой... Но алтаец даже головы не повернул. Прямо, каменно сидя в низком седле, ускакал догонять своего товарища.

Глеб смотрел ему вслед и улыбался. Как же любил он в эту минуту жизнь! Как любил он весь мир и особенно — людей! Всех! Без исключения!..

И вот с этим новым чувством, вдруг горячо и сильно шевельнувшимся в нем, с этой улыбкой, со слезами на глазах он прошагал с полкилометра, пока не услышал лай собак. Впереди было село.

В первый преподавательский год нагрузка у Глеба была довольно пестрая. Наряду с автоматикой он преподавал технологию машиностроения, вел черчение и курсовое проектирование по деталям машин.

Так вот, черчение они вели вместе с Вербиным: с одной половиной группы занимался Вербин, с другой половиной — Глеб. В техникуме Вербин считался первой величиной по части графики. Все, что относилось к черчению, связывали с личностью этого человека. Никто здесь не говорил «в чертежном кабинете», все говорили «у Вербина»; студенты не говорили «сейчас черчение», а «сейчас Вербин».

Это был невысокий, худенький мужчина лет пятидесяти пяти. Все у него было маленькое: ножки, ручки, головка, костюмчик, галстучек. Крупные были только губы. Четко очерченные, полные, они, казалось, предназначались другому, раза в два больше, человеку, но природе, видимо, было угодно позабавиться... Голос же у Вербина был настолько прокуренный, что от него остался шепот с подгромыхиванием и подкряхтыванием.

— Выходит, и вас, кхе-кхе, черчением нагрузили? — спросил Вербин, когда Глеб зашел к нему в кабинет перед началом занятий.

— Выходит, так, — улыбнулся Глеб, подсаживаясь к столу, загроможденному штабелями черных готовален.

Вербин ознакомил Глеба с программой, дал несколько дельных советов, потом стал показывать свой кабинет —это царство графики, Многочисленные полки и стеллажи были завалены всевозможными вентилями, подвесками, шатунами, моделями пирамид, цилиндров, усеченных конусов. Пахло лежалой бумагой, карандашами, древесиной от чертежных досок и рейсшин. На всех предметах, слегка покрытых пылью, пламенели инвентарные номера, проставленные красным суриком.

— Ну что ж, начнем? — глянув на часы, сказал Вербин.

После переклички он разделил группу надвое, и Глеб со своей подгруппой переселился в соседнюю аудиторию.

Первый чертеж лег на стол для проверки. Студенты настороженно поглядывали — как-то он будет принимать, этот новенький?..

Глеб долго всматривался в линии, проекции, размеры, надписи; постепенно чертеж как бы оживал для него, постепенно за начертанными карандашом линиями, дугами и кружочками Глеб стал отчетливо видеть реальные детали, их сопряжения, их работу. И когда это произошло, тогда он увидел и первые ошибки. Возле каждой ошибки ставил карандашом легкую загогулину; вскоре весь ватманский лист покрылся этими загогулинами; точно космы, торчали они вокруг изображенного на чертеже редуктора.

Студенты, окружившие преподавательский столик, многозначительно переглядывались, ну, мол, братва, пиши пропало. Некоторые потихоньку сворачивали чертежи в трубочку, решив, видимо, не спешить с показом преподавателю своих «художеств».

— У-у, — недовольно гудел здоровяк Ермаков, хозяин чертежа, по поводу каждого Глебова крючка. — Теперь будет грязища...

— Потому что не чертеж у вас, а сплошная абстрактная живопись... Взялись чертить, так думайте, будто чертеж для цеха, думайте, как по нему собрать реальный узел.

— Да никто по нему ничего не будет собирать! — заспорил обиженный Ермаков.

— Согласен. В макулатуру пойдет. И тем не менее нужно по-настоящему. А привыкнете тяп-ляп — беда. Вот расскажите-ка о работе вашего редуктора, расскажите!..

Парнишка с минуту глядел на изображение редуктора, потом отвел глаза и насупился.

— Как же так! — удивился Глеб. — Чертить и не представлять, как узел будет работать. Надо вплоть до галлюцинаций видеть механизм, каждую детальку, ее движения, ее работу!

И опять студенты, кольцом обступившие преподавательский столик, переглянулись.

Шло время. Глеб проверял чертежи по второму, по третьему разу и снова находил ошибки, снова ставил «крючки». Бумага поблекла, сделалась от резинки ворсистой, была издавлена карандашами, продырявлена иглами циркуля, кнопками.

— Ну вот, — говорил Глеб, любуясь истерзанным листом, — теперь в нем что-то есть от настоящего чертежа!.. По крайней мере, видно, что вы трудились, думали, искали. Это уже произведение!

— Ага, а потом вы скажете — перечертить! — заметила одна студентка и, смутившись собственной смелости, скрылась за спинами подружек.

— Зачем? — удивился Глеб. — Зачем перечерчивать? Ведь на заводе как? Там с таких вот лохмотьев снимают кальки, ну а по калькам печатают такие красивые, свежие синьки, что залюбуешься!..

«Виноградов снижает успеваемость в техникуме!»

«Чересчур принципиальный товарищ...»

«Перегибает...»

«Моя перед экзаменами не могла уснуть. Говорит: мама, я только начну засыпать — вижу, как Виноградов мне двойку ставит...»

«Подумаешь... герой!»

«А самомнение какое!»

«Высокомерен...»

Подобные суждения не раз приходилось слышать Глебу в преподавательской.

Виноградов был среднего роста, коренастый, крепкий; красивая седая голова, строгое лицо, голубые глаза. Одевался обычно в добротный темно-синий костюм, носил красный клетчатый галстук и безукоризненно белую рубашку. В движениях был энергичен, однако словоохотливостью не отличался, разговоры в преподавательской поддерживал редко, а если и говорил с кем, то частенько с иронической интонацией. За это тоже, как понял Глеб, Виноградова недолюбливали, искали в каждом его слове намек, подковырку, насмешку...

Конечно, не со всеми был Виноградов таким «колючим». Например, с молоденькой преподавательницей английского языка Викторией Робертовной он был совершенно другим. Тут он как бы смягчался, становился добрее, тише. Они уединялись обычно где-нибудь в уголке преподавательской и негромко разговаривали. И вид у англичанки был такой, что вот-вот она расплачется; а Виноградов успокаивал ее, смотрел сочувственно и грустно.

О чем они говорили, никто не знал, однако весе хорошо знали, что у Виктории муж пьяница и что она, имея на руках двух малышей, мучится с этим мужем. А потому нетрудно было догадаться, что она рассказывает Виноградову о своем житье-бытье, облегчает душу.

Однако и те преподаватели, которые недолюбливали Виноградова, и те, что любили его, когда разговор заходил о его прошлом, были едины во мнении: да, его прошлое заслуживает всяческого уважения. Виноградов, как узнал Глеб, прошел всю войну, был дважды тяжело ранен, а под Житомиром у него погибли во время бомбежки жена и дочь. А он так их любил, говорили, что после войны не захотел жениться ни на ком; так и живет с тех пор один.

На педсоветах Виноградов выступал редко, а если и выступал, то, как правило, с критикой.

— Из стипендии сделали пугало, — сердито сказал он однажды. — Снятием со стипендии угрожают, Студент плохо учится — снимем со стипендии, нарушает дисциплину — снимем со стипендии, убегает с собраний — снимем со стипендии, не ходит на репетиции хора — снимем. Как же, спрашивается, дошли мы до жизни такой?..

— Что поделаешь... — вздохнув, проговорил завуч.

— Что поделаешь? — подхватил Виноградов. — А вот думать надо, что делать. А то получается очковтирательство. Ставим галочки: хор есть, лекцию провели, диспут провели, присутствовали поголовно все. Это же легче всего — пригрозили снятием со стипендии и живем не тужим. Гораздо труднее разъяснить, убедить, заинтересовать лекцией, диспутом так, чтобы отбою не было. Позор нам, коль мы то и дело прибегаем к финансовой дубинке!..

Ох, как не понравились слова Виноградова директору и завучу!.. Выражение на лице у директора было такое, будто он только что выпил настойку полыни...

Что же касается Глеба, то насчет «финансовой дубинки» он был с Виноградовым полностью согласен.

А вскоре произошел случай, который свел Глеба, директора и Виноградова, что называется, накоротке...

Началось все с того, что директор вызвал однажды Глеба к себе в кабинет для конфиденциального, как он выразился, разговора.

— Вы ведь классный руководитель в триста двенадцатой, если я не ошибаюсь? — спросил директор, жестом пригласив Глеба садиться в кресло поближе к столу.

Внешность у директора была довольно внушительная: крупный мужчина с твердым, даже суровым лицом, на котором залегли глубокие морщины. Однако впечатление, что перед вами человек-кремень, несколько нарушалось, когда директор начинал говорить и двигаться. Неожиданно тихий, даже вкрадчивый голос, мягкие, какие-то кошачьи движения и жесты...

В техникуме о директоре говорили разное: душа-человек, толковый, пробивной, себе на уме, политик. Но чаще других определений Глеб слышал — «дипломат».

— ...Там у вас есть Евстигнеев... — тихо, даже несколько печально продолжал директор. — Вы, конечно же, знаете, что у Виноградова он получил две двойки... А по положению, студент, получивший две двойки на экзаменах, подлежит исключению... Так что формально мы Евстигнеева можем исключить хоть сегодня, хоть завтра. Но исключить, Глеб Устинович, это ведь проще простого. Взял подписал приказ, и дело с концом. Однако мы с вами должны бороться с отсевом, бороться за каждого студента, за каждую душу. Вот, если хотите, государственный подход к делу. Отчисленный студент — это минус нашей с вами работе. Но, с другой стороны, как оставить Евстигнеева в стенах техникума? Вдруг нагрянет комиссия с проверкой... Как так, студент с двумя двойками и до сих пор не отчислен?.. Поэтому, Глеб Устинович, дорогой, проведите у себя в группе собрание... Пусть ребята, ну, покритикуют Евстигнеева, что ли, повоспитывают его, однако в итоге как бы возьмут его на поруки. Он, разумеется, пусть даст группе обещание, что числа до двадцать пятого сдаст задолженности. А мы, если нагрянет комиссия, покажем ей протокол вашего собрания, мол, глядите, сами ребята просят! Ребята взяли Евстигнеева на поруки, не могли же мы, администрация, не пойти навстречу коллективу!..

«Вот уж действительно дипломат!..» — ошарашенно думал Глеб. Его одновременно и восхищал и возмущал этот ход директора.

— Я вас понимаю, — как бы догадываясь о душевном состоянии Глеба, говорил директор. — Вас смущает то, что, оставив Евстигнеева в техникуме, мы нарушаем положение... Но, Глеб Устинович, дорогой, не будем уж такими формалистами, давайте к этому вопросу по-человечески подойдем...

— Меня как раз не это смущает, меня смущает собрание...

— Ну, это-то вы сделаете! — заверил директор. — Голова у вас на плечах есть... Поговорите сначала с треугольником группы, мол, надо, ребята, как-то по-человечески... Потом соберите актив группы, с ним потолкуйте. Ну а затем и общее собрание. Оно пойдет за вами, в группе вас любят, я слышал...

Глеб чувствовал, как его засасывает какая-то липкая, одновременно ласковая и властная трясина...

— Любят, любят!.. — директор вышел из-за стола, дотронулся до Глебова плеча и все говорил приятные слова, смотрел ласково, даже заискивающе. — Желаю удачи, дорогой, только удачи. Жду положительного результата. Уверен, у вас все получится как надо.

И Глеб, ужасаясь себе («Что я делаю?»), пожал плечами, что означало, мол, куда денешься, придется попробовать...

Поддерживая его под руку и ступая неслышными шагами, директор проводил Глеба до двери и чрезвычайно вежливо попрощался.

Словом, вышел Глеб из директорского кабинета с улыбкой на лице, а на душе-то было муторно...

Целую неделю Глеб пребывал в дурном расположения духа, сама мысль о предстоящем собрании была ему противна. Он уже тысячу раз обругал себя за мягкотелость, за то, что дал уговорить себя, оплести себя, не заявил, что категорически отказывается проводить такое целенаправленное собрание. Снова и снова мысленно возвращался к разговору с директором, спорил, возражал, даже разоблачал и стыдил... Но что толку махать кулаками после драки!.. Крути не крути, а собрание проводить придется, иного выхода нет.

Но, прежде чем приниматься за подготовку собрания, следовало поговорить с Виноградовым: двойки-то Евстигнееву поставил он.

Виноградова Глеб нашел в кабинете допусков и технических измерений. Насвистывая арию тореадора, Виноградов сидел за столиком и настраивал горизонтальный оптиметр.

В кабинете у него был образцовый порядок: приборы, калибры, измерительные инструменты стояли и лежали на чистых, без единой пылинки, полочках и матово поблескивали отполированными, зеркальными поверхностями. Они, казалось, преисполнены сознанием важности своей миссии — контролировать точность, чистоту и пригодность всего того, что создается человеком.

— Я вас слушаю, — тиснув протянутую руку и указав на свободный стул, сказал Виноградов.

Глеб стал излагать суть дела, а Виноградов пристально и бесцеремонно разглядывал его; Глеб внутренне даже как бы поеживался под взглядом голубых виноградовских глаз.

— Ясно, — сказал наконец Виноградов. — Только у меня сейчас занятия. Поговорим после. Хорошо?.. А впрочем, — вдруг спохватился он, — если желаете и если есть свободное время, милости прошу со мной на урок. — Он улыбнулся одними уголками рта.

Занятия он вел весело и вдохновенно. Глебу сперва даже показалось, что Виноградов немного рисуется, мол, смотри, молодой преподаватель, как надо вести урок!.. Однако потом по поведению студентов Глеб понял — нет, не рисуется Виноградов, такой он, видимо, всегда.

Четко, по-военному, проведя перекличку, Виноградов объявил:

— Вначале, как всегда, кинжальный опрос.

И началось... Энергичный, подвижный, расхаживал он между столами, и на головы студентов сыпались конкретные, четко сформулированные вопросы.

— Скажите-ка вот вы, Береговой...

— На этот же вопрос ответит Колмакова.

— Ну а вы, Павлов, как думаете?..

— Сажин согласен с Павловым?

— Плохо, Павлов, садитесь. Будете так отвечать, я вас, батенька, лишу сна и аппетита...

Зевающих не было, вся группа была в напряжении, в рабочем возбуждении.

— А ну, Ванин, сообразите...

— Прикинь-ка, братец Комаров... Да живо, живо!

— Теперь «камчатку» потревожим...

Потом Виноградов объявил тему нового занятия. Сначала он подробно разъяснил, в чем состоит проблема. Затем предлагал всей группе: «Давайте так попробуем ее решить...», «Не получается...», «А если так?..», «И так не годится...», «Как же быть?..» Словом, возбуждал у слушателей желание разгадать, решить самим, стать как бы исследователями, первопроходцами. Он не спешил показывать, что ему давно известны и ход решения, и его результат; он давал студентам возможность посоображать. Не прерывал рабочий шум в аудитории, ошибочные предложения опровергал доказательно и терпеливо. Ну а если кто-то предлагал правильное решение, Виноградов не скупился на похвалы...

Чертежи на доске у него были четки, даже красивы, слова кратки и точны, голос от тихого, ровного мог подниматься чуть ли не до громового. На лице могло быть недоумение, даже растерянность, мол, как же все-таки решить эту проблему? Потом начинался поиск, лоб морщился, в глазах отражалась работа мысли, а когда общими усилиями решение находилось, лицо у Виноградова как бы светлело. Он обрадованно делал вывод, и голос у него при этом был твердым, даже торжественным.

Под конец занятий, глянув на часы, Виноградов отряхнул руки от мела и предложил:

— Ну а теперь кратко запишем то, что мы тут с вами открыли...

И группа записывала выводы, которые он диктовал не спеша, размеренно, с необходимыми паузами.

На Глеба такая «артистическая» (как он ее определил) манера вести занятия произвела большое впечатление; он даже на время забыл, зачем пришел к Виноградову. Однако сам Виноградов и вернул его «на землю».

— Ну вот, — сказал он, когда они возвратились в кабинет и закурили, — а теперь поговорим об Евстигнееве... Я лично считаю, что его надо гнать из техникума. Вообще-то я против карательных мер, я за кропотливую возню даже с самыми отпетыми, так сказать. Но этого шалопая надо гнать, и чем быстрее, тем лучше. Исключить его нужно было давно, а его все тащат, тащат за уши и вот дотащили до третьего курса. Больше двадцати экзаменов за это время он сдал и всякий раз с досдачей, с пересдачей, всякий раз натягивали ему троечки. Но со мной этот номер не пройдет. Дважды он пытался мне сдавать и оба раза проваливался с треском. Потому что, понимаете, нет общей подготовки, не знает ни математики, ни физики, ни механики. А преподаватели этих дисциплин ставили ему троечки. И при этом свою мягкотелость, свою нечистоплотность еще выдают за доброту! Мол, ну чего уж там, поставим тройку, жалко, что ли? А никакой тут доброты и близко нет, — усмехнулся Виноградов. — Тут хитрость у некоторых, расчет: а вдруг, мол, к папаше Евстигнееву на прием по личным вопросам придется?.. А он возьмет да и припомнит?.. Нет, уж лучше от греха подальше. Тем более, что и сам директор не склонен отчислять Евстигнеева... И никак не хотят понять, что тем самым окончательно калечат парня. Он ведь уже уверовал, что так или иначе, а тройку все равно получит, так или иначе, а до диплома его дотянут. Теперь вот и вы потянете Митрофанушку за уши...

— Так вот уговорил Петр Максимович... — поморщился Глеб. — Мне-то самому не хочется, стыдно даже и затевать такое собрание...

— А он ведь сначала не был таким «дипломатом», Петро-то наш Максимович... — задумчиво заговорил Виноградов о директоре. — Мы же с ним почти в одно время пришли в техникум. Оба не успели еще и гимнастерки сбросить... И по характеру казался прямым, открытым, любил резать правду в глаза, ну, словом, солдат, настоящий солдат. А потом, смотрю, помаленьку стал меняться, более «гибким» стал, трезво мыслящим, так сказать... Словечко «достать» вместо «купить» появилось.

Прямота у него глупостью стала называться, а изворотливость, умение извиваться, наоборот, мудростью. Словом, сделался он этаким «практичным» человеком... С какой-то стороны его можно, конечно, понять... Нам ведь, преподавателям, что? Мы отбарабанили и по домам. А ему то надо, другое надо. Трубы в системе отопления износились, текут. Где взять новые? Наглядных пособий не хватает — надо «доставать». Краски, бывает, элементарной краски, что полы красят, нет — нужно «добывать». И так далее и так далее. Я уже не говорю о жилье, о квартирах для преподавателей!.. А Евстигнеев в городе голова, он почти все может... Так что директор наш в данном случае вроде и не за себя болеет, а за техникум. И все равно продавать свою совесть за трубы и за краску... — Виноградов брезгливо отодвинул от себя лежащий перед ним на столе потрепанный журнал группы. А потом, снова в упор рассматривая Глеба, как бы прощупывая его взглядом своих жестких голубых глаз, сказал: — Так что дело, конечно, ваше, как вы там решите на своем собрании... Можете и на поруки Евстигнеева брать... да только не понимаю, какой в этом смысл. Меня-то вам все равно не обойти. Двойки-то у Евстигнеева стоят. А я за здорово живешь их исправлять не собираюсь. Добреньким я становиться не собираюсь. Учтите это.

Машина катится по хорошему асфальтированному шоссе. Шофер, неразговорчивый парнишка с нахмуренными бровями, старательно покручивает баранку, а студенты в кузове поют хором, поют с присвистом, с барабанной дробью (по чьему-то чемодану) и во всю-то силушку.

Глеб, откинувшись на спинку сиденья, поглядывает на желтеющие рощицы по сторонам дороги, на поля с комбайнами, на встречные грузовики с зерном, и мысли его обращаются в прошлое, ему вспоминается первая, как и у этих крикунов в кузове, уборочная страда...

Глеб приметил его давно. Сидел Мурашкин обычно за последним столом в углу, аккуратно заносил в тетрадь определения, формулы и схемы, но глаза у него при этом были пустые, безразличные ко всему.

Видеть, что студенту не интересно, что он равнодушен и к тебе, и ко всему тому, о чем ты говоришь с кафедры, что старательно объясняешь и вычерчиваешь на доске, видеть это досадно, от этого портится настроение. И ведь придраться-то вроде не к чему: человек не вертится, с соседями не болтает, сидит тихо, вроде даже работает...

Но однажды Мурашик (как Глеб прозвал Мурашкина в уме) изменил своей манере механического приятия информации, вообще перестал записывать и слушать. Нахмурился и задумчиво уставился в окно. Потом, воровато глянув на преподавателя, незаметно, как ему казалось, достал из портфеля цветные карандаши и лист бумаги.

Разъясняя устройство флажкового транспортера, Глеб краем глаза наблюдал за Мурашкиным. Вот худенькое лицо парнишки, угреватенькое, с потешными бакенбардами, стало красным, плечи перекосились, левой рукой он трогал то ухо, то большой некрасивый нос; в глазах появилось диковатое торжество.

Улучив минуту, когда группа переносила чертеж с доски в свои тетради, Глеб, стараясь мягче ступать по проходу между столами, прошел в конец аудитории.

Мурашик не очнулся.

Он рисовал.

Рисунку не хватало еще некоторых штрихов и красок, но в целом он был готов. Какие-то существа, не то люди, не то гориллы, сцепились в звериной схватке, убивали друг друга камнями, рвали один другого клыками, душили за горло, топтали ногами; пальцы впивались в глаза; одно чудовище ползло по земле, волоча за собой окровавленные внутренности. От красных кровяных луж поднимались оранжевые испарения. «Такова жизнь...» — было написано снизу листа.

Студенты, закончив чертеж, стали оглядываться, кто-то из них хохотнул.

Мурашкин вздрогнул, прикрыл свое творение тетрадью и медленно, втянув голову в плечи, скосил глаза на преподавателя.

Не сказав Мурашкину ни слова, Глеб направился к доске и начал диктовать новый вопрос.

Мурашкин посидел с минуту, поморгал, видимо, приходя в себя, точнее — уходя в себя, потом открыл тетрадь и вскоре опять превратился в бесстрастный записывающий прибор; глаза его были снова пусты.

В техникуме преподаватели родственных дисциплин объединены в предметные комиссии, организации наподобие кафедр в институте. Так вот, комиссию по обработке металлов резанием, к которой относился Глеб, возглавлял преподаватель по металлорежущим станкам Виссарион Агапович Корецкий.

Это был пожилой человек высокого роста, с крупной плешивой головой, с холеным, в бархатистых морщинах, лицом. При ходьбе Корецкий шаркал ногами, горбился; одевался в длинное до пят пальто с прямыми ватными плечами; при этом непременно калоши, черный зонт, потертый портфель, синяя шляпа.

Корецкий считался одним из техникумовских столпов, преподавал здесь с тридцатых годов, и, конечно же, Глебу было чему поучиться у своего шефа.

Всякий раз, когда Глеб о чем-нибудь спрашивал, Корецкий внимательно выслушивал его, потом отвечал: иногда подходил к полкам, которые тянулись вдоль стен кабинета и на которых аккуратными рядами лежали сверла, метчики, токарные резцы, фрезы. Безошибочно выбрав нужный инструмент, Корецкий монотонным, скрипучим голосом сообщал мельчайшие подробности об устройстве, изготовлении и применении инструмента. И не раз Глеб убеждался, что старик не только знает свое дело, но и постоянно следит за техническими новшествами, имеет о них свое критическое суждение.

Однако чем лучше Глеб узнавал своего шефа, тем более озадачивали его некоторые странности в характере Корецкого...

Привел как-то Глеб в кабинет двух дежурных и выдал им наглядные пособия для предстоящего занятия. Нагрузившись плакатами и моделями приспособлений, студенты вышли. Как только за ними закрылась дверь, Виссарион Агапович, сидевший за столом и проверявший письменные работы, поднял голову и с испугом на лице стал выговаривать Глебу:

— Вы их не пускайте сюда! Украдут что-нибудь. Пока вы тут выбираете плакаты, он у вас за спиной возьмет, ну, хотя бы сверло, сунет в карман — и с концом! Они же глазами так и шарят, так и шарят по полкам. — И с сердитым видом снова принялся проверять задания.

«Что-то не в настроении сегодня...» — решил Глеб и не придал словам шефа особого значения.

Однако вскоре после этого случая Корецкий снова удивил и озадачил Глеба. Заходит Виссарион Агапович в кабинет после занятий сильно возбужденный. Прикрывает за собою дверь и с проклятиями, ругательствами рассказывает, как во время лекции кто-то из студентов выстрелил мокрым бумажным шариком в доску, на которой он, Виссарион Агапович, писал мелом.

— Вы понимаете, — говорил Корецкий, приподняв палец, — метились, стало быть, в плешь... Не попали! — В голосе шефа одновременно и гнев и торжество, мол, вылазка врагов провалилась — «не попали»!..

Глеб ожидал, что Виссарион Агапович махнет рукой, мол, ну да ладно, шут с ним, с этим шариком! Видали, мол, мы и эти шарики, и этих «снайперов»!.. Однако Виссарион Агапович, видимо, не собирался обращать случай в шутку; все ругался, все распалялся да так, в дурном настроении, оделся и ушел домой.

А неделю спустя опять происшествие. Не успел Корецкий уйти на урок, как тут же возвратился в кабинет, причем не вошел, как обычно шаркая ногами, а прямо-таки вбежал, ворвался. И в руках у него была табуретка.

— Подлецы, понимаете!.. — начал он с порога. — Не студенты, а сплошные бандиты. Их пересажать надо! Всех! В тюрьму, понимаете. За решетку. Их тут учат, платят им стипендию, а они, свиньи, что вытворяют!.. Жулье! Подонки! — Виссарион Агапович раскраснелся, верхняя потная губа дрожала, голос от гнева уже не скрипел, а был чист и высок, темно-карие глаза блестели.

Мало-помалу Глеб начал понимать, что произошло,

Оказывается, ни о чем не подозревая, Виссарион Агапович, как только прозвенел звонок, отправился в аудиторию. Приветствуя его, группа вскочила на ноги, даже самые расхлябанные парни на этот раз старательно тянули руки по швам. Виссарион Агапович, не замечая этого чрезмерного усердия, сел на табуретку, но тут же и вскочил как ужаленный. Схватил табуретку — и что бы вы думали? Из сиденья торчал острый кончик гвоздя...

— Вот посмотрите... — показывал он Глебу табуретку. — Специально вбили. Я это всем покажу: и преподавателям и начальству. Пусть все знают, какие убийцы здесь учатся!..

Он с полчаса еще метал громы и молнии, а потом, прихватив табуретку, убежал к директору.

И снова Глеб недоуменно пожимал плечами: черт знает что такое!.. Что он там делает со студентами, Корецкий? Почему они у него то и дело выкидывают эти извечные школярские штучки?..

Воспользовавшись первым же свободным часом, Глеб напросился к шефу на урок с целью-де накопления опыта.

Читал Корецкий очень монотонно. Стоял на кафедре, говорил и говорил себе, не повышая и не понижая голоса, не интересуясь, поняла ли аудитория, не поняла ли. Иногда зевал на середине фразы, и видно было, что думает он о чем-то своем, постороннем, а звук включил, тот и скрипит помаленьку.

Слушали плохо. Из сидящих за первыми столами еще кое-кто записывал лекцию; за средними столами — шептались, ерзали на стульях, шуршали бумажками, скучали. А уж что говорить о «камчатке»! Там шла своя, особая жизнь, там играли в карманные шахматы, в балду, в морской бой. А в самом темном углу аудитории парнишка держал за руку свою соседку и смотрел на нее влюбленными глазами...

Время от времени кто-нибудь из студентов поглядывал в сторону Глеба, мол, что он там делает, интересно, этот молоденький преподаватель? Как реагирует? Не заносит ли кого в черный список, не берет ли на карандаш? Оглядывались и, успокоенные его невозмутимым видом, продолжали прерванные «занятия».

Корецкий между тем велел дежурным раздать учебники, которые принес с собой и которые до этого стопкой лежали на столе.

— О механизме конического трензеля, товарищи, читайте сами, — сказал он и, облегченно вздохнув, уселся на стул.

Убедившись, что все уткнулись в учебники и в аудитории установилась тишина, Виссарион Агапович подпер голову рукой и задумался, даже задремал как будто; губы его изредка шевелились, а однажды он даже пробормотал:

— Ландыши не растут, говорите?.. Ландыш... он тень любит. Под кустами его надо сажать. Я обычно под сиренью...

Аудитория замерла, муха пролетит — слышно. Однако Корецкий больше ничего не говорил, и студенты недовольно загудели. На «камчатке» даже возмутились: «Что же вы!.. А тюльпаны как сажать? А нарциссы? А гладиолусы?» И снова смех, шум, выкрики, кто-то шлепнул книгой по затылку впереди сидящего... И тут Корецкий очнулся.

— Тише вы там! — гаркнул он с такою силой, что Глеб вздрогнул.

Что тут началось!.. Парни «заржали», девчонки захихикали, один демонстративно чихнул, другой пожаловался: «Вы нас заиками сделаете, Виссарион Агапович!»

— Тише, говорю! Не слышите? Я говорю вам — тише! — Щеки у Корецкого порозовели, глаза сделались горячими, он вскочил на ноги. — Вы где находитесь? Вы забываете, где находитесь. Отцы и матери послали вас сюда, в учебное заведение, чтобы стали людьми. А вы? Вы дармоеды, понимаете, и тунеядцы! — Взгляд его метался с одного лица на другое, руки вздымались кверху. — Вы не живете, вы коптите небо! Вы измельчали, у вас нет ни идеалов, ни стремлений. Мозги ваши сохнут под вой и мяуканье магнитофонов. Праздность и лень, словно ржа, разъедают вам души (шахматисты забыли про шахматы, морской бой прекратился, влюбленный мальчишка простовато открыл рот)... А на кого вы похожи внешне! Длинноволосы! А манеры?.. Я уж не говорю о манерах. Вы деградируете, катитесь на дно, и я вижу — да! я вижу, — как постепенно вы превращаетесь обратно в хламидомонад!..

Неожиданно зазвенел звонок.

— Ага, звонок... — осекся Виссарион Агапович. И помолчал, видимо, собираясь с мыслями, пожевал губами и заскрипел в обычной своей манере: — Ну что ж, товарищи. На дом возьмите вопросы, которые я вам продиктовал в начале урока...

«Черт знает что такое...» — опять думал Глеб, покидая аудиторию. Снова его разбирал какой-то нервный, бестолковый смешок, а фигура Корецкого в его представлении сделалась еще более нелепой, непонятной.

«Может, ему надоело преподавать, учить, вообще возиться со студентами?.. — размышлял Глеб, шагая домой. — Отсюда эта монотонность, этот «скрип», безразличие к аудитории... Ну а студентов одолевает скука от такого безразличия, от такой монотонности... Но они знают, что Корецкий, если его хорошенько вывести из себя, может стать интересным. Вот они его и выводят из себя... Их даже не смущает то, что, разъяренный, он ругает их же самих. Им нравится, что он во время ругани преображается, оживает... Но вся беда в том, что Корецкий-то сердится всерьез, он-то «заводится» не на шутку... Конечно, он постарел, устал, утратил что-то с годами. И самое, пожалуй, страшное то, что он утратил чувство юмора, способность посмотреть на себя со стороны... А в преподавательском деле без этого, видно, нельзя. Никак нельзя!..»

Эта история началась в тот день, когда Глеб напряженно стоял перед аудиторией и читал свою первую в жизни лекцию. Ему тогда очень нужны были чьи-то глаза. И Глеб нашел их.

Эти глаза как бы испугались за него, с тревогой реагировали на нескладные слова и неестественные жесты. Вот он согнул в руках указку, она возьми да и тресни. Кто-то из студентов прыснул в кулак, другие переглянулись, заперешептывались. А глаза серьезной девушки сказали: «Ничего страшного, сломалась указка. Не обращайте внимания...»

Глеб немного успокоился, смог продолжать лекцию, будто и не ломалась чертова деревяшка. И потом всякий раз, как только его охватывал страх за свою неловкость, он искал худенькое лицо со спасительными глазами...

Впоследствии Глеб узнал, что девушку зовут Астаниной Ольгой, а в техникуме — Олечкой, возможно, потому, что маленькая ростом, худенькая.

Так вот, Олечка Астанина поддерживала Глеба. Она уничтожающе смотрела на своего соседа по столу Шибанова, когда тот задавал Глебу каверзные вопросы; она помогала Глебу вести занятия. Быстренько записывала то, что он говорил, и пока головы всех остальных были наклонены к тетрадям, поднимала глаза и сообщала ему о своем впечатлении.

«Да, это понятно», — как бы говорила она.

Или:

«Не очень ясно, еще разочек повторите».

«Помедленней, пожалуйста», — просила она.

«Вот так», — одобряла она.

И эти «тайные беседы» продолжались до тех пор, пока Глеб овладевал нелегким искусством держать себя перед аудиторией, рассказывать о сложном просто, рассказывать, не прибегая к помощи конспекта.

Постепенно исчезала скованность, все увереннее и свободнее чувствовал он себя на кафедре, все чаще встречался взглядом с другими студентами и при этом видел понимание или непонимание, заинтересованность или досадное равнодушие.

Тогда-то (а это был уже март и в воздухе пахло весной) с Олечкой Астаниной стало твориться неладное. Начав толково и обстоятельно отвечать у доски, она вдруг умолкала, как бы забывалась, рассеянно глядела на чертеж, невпопад тыкала указкой.

— Ну что-о вы! — укоризненно говорил в таких случаях Глеб. — Да разве это датчик?..

Астанина, будто очнувшись, краснела, опускала глаза, поправлялась, а нередко с вызовом говорила: «Не знаю», — и садилась на свое место. И видно было, что она злится: на себя ли, на преподавателя ли. Глеб над этим особенно-то не размышлял, а ставил в журнале слабенькие тройки, а то и двойки.

Время шло. Астанина начала наряднее одеваться, перестала заплетать косички; волосы теперь лежали на плечах свободно, вольно. А иногда она садилась на самый край скамьи, и тогда ее ножки в белых туфельках как бы невзначай выглядывали в проход между столами...

Глеб, совершенно затюканный самоподготовкой, освоением учебного материала, общественными нагрузками, и замечал и не замечал эти самые туфельки...

Перед Глебом веером лежат экзаменационные билеты. Тут же на столе, накрытом красной материей, стопочка зачетных книжек, экзаменационная ведомость с круглой техникумовской печатью, пепельница, которую Глеб смастерил себе из ватмана.

По билету отвечает студент Сухишвили, отвечает напористо, темпераментно, нещадно коверкая падежи и путая мужской род с женским.

На занятиях Сухишвили частенько засыпал. Слушает, слушает, и вдруг черные густые ресницы начинают опускаться, голова клонится на грудь. Сначала Глеб, щадя самолюбие Сухишвили (который к тому же был явно старше Глеба), делал вид, что не замечает дремлющего студента. Но потом решил, никуда это не годится — спать на лекциях. Надо вот что сделать... надо задать ему вопрос, он, конечно, не услышит, сосед толкнет Сухишвили в бок, разбудит, произойдет конфуз — пусть Сухишвили станет стыдно.

Так и сделал. Прервал изложение нового материала, негромко задал спящему вопрос. Сухишвили вздрогнул, открыл глаза, встал и... толково, кратко и по существу ответил.

Глеб только руками развел, группа рассмеялась, а староста пояснил:

— Он у нас, Глеб Устинович, спит и мух видит...

Сухишвили же на переменке подошел объясняться:

— Понимаете, Глеб Устинович... я мастером работаю. В цехе. Вы уж извините, что иногда глаза закрываю. Работа такая. С утра переступаю, как говорится, порог цеха, и... как этот... бэлка в колесе. Круглый день. Набегаешься, а тут тепло, тихо, в сон клонит. Но... — он ослепительно улыбнулся и хитровато сощурился, — кой-какой центры у меня не спят...

После Сухишвили в экзаменационную аудиторию зашел Митин. Бывают такие лица, на которых лежит печать какой-то угнетенности. Они как бы вывеска человека, которому не везет, у которого жизнь не клеится; и человек это понимает, и сознание своей невезучести у него в линиях лба, носа, в морщинах у рта; голос неуверенный, фразы какие-то затухающие к концу, а в тоне постоянный вопрос: может, я что не так сказал? А в глазах будто бы просьба не обижать, не судить строго. Таким вот и был Митин. Робким шагом приблизился он к столу и оцепенело застыл.

— Зачетку, — потребовал Глеб.

Протянул.

— Берите билет.

Глаза Митина заскользили по голубым листочкам и долго не могли остановиться на каком-либо из них.

— Берите, берите.

Наконец взял, перевернул и начал читать.

— Номер? — громко спросил Глеб.

— А... — очнулся Митин. — Номер?.. Девятый.

— Берите бумагу и садитесь во-он туда.

Идет. Медленно, как во сне. Не отрываясь от билета, идет; может запнуться, споткнуться обо что-нибудь и не заметит. Садится и сидит, бессмысленно перечитывая вопросы.

В году Митин перебивался с троечки на троечку, от доски уходил весь взмокший, будто разгрузил вагон с цементом: так доставались ему эти слабенькие троечки. В группе к Митину относились как к дитю малому: слегка посмеивались, наверное, сочувствовали, может, жалели...

Отвечал между тем здоровенный, с осанкой министра студент Зубакин. Поглаживая двойной подбородок, он солидным басом говорил совсем не то, что надо. Глеб не перебивал Зубакина, слушал, а сам тем временем вполглаза наблюдал, как миловидная молодая женщина Дядюшина достает шпаргалки. Вот она сидит и словно бы рассеянно смотрит в окно, в то время как рука ее под столом приподнимает юбку и извлекает бумажечки из-под тонких, цвета загара, чулок, обтягивающих стройные ноги.

— Мда, — произнес Глеб.

Зубакин споткнулся и замолчал, решив, видимо, что это «мда» относится к нему.

Пришлось объяснить ему, что говорит он совсем не о том, о чем спрашивается в билете, и Зубакин, не моргнув глазом, все так же солидно, с достоинством стал докладывать на другую тему.

А Глеб вспомнил, как однажды ему нужно было срочно попасть на завод и в бюро пропусков сказали, что разовый пропуск могут дать в отделе кадров. У дверей с табличкой «Начальник отдела кадров» толпились люди. Дождавшись своей очереди, Глеб постучал, а, услышав: «Войдите!», открыл дверь. За огромным письменным столом восседал... студент Зубакин, которому накануне Глеб вкатил двойку... Глеб сначала даже оробел, но, встретив восторженный прием, изложил свою просьбу; пропуск был выдан незамедлительно и с явным удовольствием...

Дядюшина списывала, Митин уныло смотрел в одну точку, начальник отдела кадров Зубакин спрятал зачетку с только что поставленной тройкой, поклонился и направился к выходу, важный, довольный.

На смену ему к столу подсел седенький старичок с заискивающим суетливым взглядом из-под очков. Взгляд этот словно бы говорил: да-да, конечно, я не гений, далеко не гений: мне бы только диплом техника получить...

Глебу же вспомнилось, как на занятиях, разъясняя конструкцию и работу сложного приспособления третий раз подряд, он невольно подосадовал:

— Ну как вы не поймете! Дневники вон с первого раза поняли!..

— Эх, Глеб Устинович, — вздохнул этот седенький, — да ведь у нас уж, поди, склероз начинается...

Трудно было с ними, с вечерниками, но и интересно. Вставал какой-нибудь токарь и говорил:

— А у нас на заводе не так делают, как вы объясняете...

Приходилось мгновенно вникать, как там у них на заводе, сопоставлять с тем, как должно быть по науке, и иногда Глеб прямо заявлял:

— Скажите своему мастеру, что он нарушает технологию. А это противозаконное дело.

Нередко после этого занятия превращались в шумное собрание. Каждому хотелось рассказать про свою работу, пожаловаться на порядки в цехе, посоветоваться, начинался спор, поднимался шум. Когда же раздавался звонок, Глеб только за голову хватался — опять не уложился с материалом!

И вскоре убедился, что отстает от программы на четыре темы и при всем своем желании не сможет уже наверстать упущенное время. Невыполнение же программы означает, что крупных неприятностей с учебной частью не миновать. Так он и сказал им, вечерникам:

— Товарищи, я не знаю, что делать. С одной стороны, хорошо, что мы с вами столь основательно прорабатываем темы, но, с другой стороны... В общем, отстали мы на целых восемь часов...

Вечерники молчали, и Глеб уж было покаялся, что затеял разговор: какое им, в конце концов, дело до его программы! Однако поднялся староста группы и попросил:

— Глеб Устинович, вы нас извините, но, может быть, вы на секундочку оставите нас... Мы посовещаемся.

Глеб пожал плечами и вышел в коридор. Покуривая и рассеянно разглядывая стенгазету, что висела в коридоре, слышал, как вечерники митингуют; слов, правда, разобрать было нельзя.

Через несколько минут староста пригласил Глеба в аудиторию и, еще раз извинившись, предложил темы, по которым отставание, перенести на самостоятельную проработку.

— Мы уж не поспим часок-другой, а...

Глеб был искренне обрадован, растроган. Ведь этим своим решением они как бы признались ему: вы нам нравитесь, на ваших лекциях нам интересно…

В один из последних дней зимней экзаменационной сессии Глеб встретил в коридоре техникума старшекурсника Колю Денисова.

— Слушай, Коля, — после взаимных приветствий сказал Глеб, — когда мы были в Карпатах, ты рассказывал, что места, где у твоего отца лесничество, под стать карпатским...

— Хотите к нам на каникулы? — Коля так обрадовался, что весь порозовел. А когда Глеб подтвердил его догадку, Коля смущенно стал бормотать, что это было бы просто здорово, что места у них там действительно...

— А избенка какая-нибудь, халупка пустующая у вас есть?

— Есть домишко старый... Летом в нем живут всякие гости из города, грибники, ягодники, осенью охотники приезжают. Но, Глеб Устинович, я не знаю... может, лучше у нас. У бати же отличный новый дом. Места всем хватит, хоть в футбол играй. Телевизор есть.

— Коля, а этот старый дом... печка в нем имеется?

— Две. В кухне русская, а в комнате такая круглая...

— Голландка?

— Во-во.

— Коля, решено. Едем.

Занятий с утра не было, и Глеб, понежившись в постели чуть дольше обычного, поднялся в девять, прибрал в квартире, умылся и поставил на плитку кофейник.

Оля, уходя на работу, на кухонном столе оставила записку, в которой говорилось, как ему, главе семьи, вести себя: где и что взять для завтрака, что купить в гастрономе, что погладить и почистить, где отыскать свежие носки и носовой платок.

Исполнив все по предписанию, Глеб решил засесть за ответ на вчерашнее письмо от Мурашкина.

Перечитывая письмо, разбирая нелепые, как бы вздрагивающие и подскакивающие буквы, Глеб не без грусти думал: время-то как бежит... Давно ли они с Мурашиком тщились изобразить на бумаге стакан с водой, давно ли спорили и ссорились в прокуренном «вигваме»?.. Да ведь вчера, вчера это было! Был «вигвам», был Мурашик, была война со строптивцем Шибановым, знакомство с Олей, схватка с чертежником Вербиным. Вчера Виноградов поставил лоботрясу Евстигнееву злополучные тройки и тем самым как бы подписал себе приговор. Вчера ушел на пенсию старик Корецкий, вчера был «ночной слалом» в Карпатах... Вчера... Вчера...

А вот уже нет ни Шибанова, ни Мурашика, ни лесникова сына Коли Денисова, все они куда-то отодвинулись, ушли, у них теперь своя, особая жизнь; и еще вопрос, написал бы Мурашик письмо, если бы не понадобилась помощь?..

Но ведь написал-таки, написал, не забыл, стало быть, «сюрреалист» несчастный. Ишь на что замахнулся! Переворот решил устроить в обрубке, ни больше ни меньше...

«Если б видели вы этот дантов ад! — писал Мурашик. — Я забрел в обрубочное отделение литейки случайно. Дорогу мне загородила громадная иссиня-сизая отливка. Из ее полости, как фантастическое пресмыкающееся, пухнущее на глазах, выползала коричневая пыль. Я остановился и посмотрел вокруг. Около черных чугунных чудищ работали обрубщики, удаляли с будущих станин ненужные части: литники, наплывы, неровности. В руках у рабочих грохотали пневматические зубила, похожие по форме на артиллерийские снаряды. Сжатый воздух, нагнетаемый по черным резиновым шлангам, клокотал в снаряде, зубило бешено лязгало и вонзалось в чугун. При этом станина дрожала, с нее отваливалась спекшаяся смесь и рассыпалась в горячую удушливую пыль. Где-то под потолком тускло плавали лампы. И грохот, грохот стоял такой, что казалось — побудь здесь час, и сцепление между клетками твоего тела исчезнет, тело начнет распадаться, разваливаться...»

Далее Мурашик писал, что, изучив вопрос досконально, убедился, что проблема обрубки крупных отливок — союзная, даже международная проблема! Но это его не испугало, и он решил: лоб расшибу, но автоматизирую процесс. «Убрать, убрать к чертовой бабушке людей отсюда! Механизмы! Пусть все делают механизмы, и только оператор пусть сидит в застекленной кабине и управляет!..»

«Надо написать ему, — думал Глеб, — так, мол, держать, старик, так держать!..» А что касается помощи, то где же ему, Глебу, еще и проблемой обрубки заниматься! Вот разве что выдастся свободная минутка...

И уже сел было за письмо, настроился на него, как вдруг зазвонил телефон.

— Слушаю, — машинально сказал Глеб, не отрывая взгляда от бумажного листа.

Завуч бубнил в трубку торопливо, и по голосу его можно было сразу догадаться: что-то стряслось. Однако Глебу так не хотелось отвлекаться от письма, так не хотелось терять грустно-вспоминательную настроенность, что он сначала ничего не понял и попросил завуча повторить. Завуч начал сердиться, и потому речь его стала короче и яснее: срочно идите в техникум, у вас в группе чепе. Вчера вечером студент из вашей группы, Лоскутов, будучи, видимо, в сильном подпитии, саданул ножом ни в чем не повинного парня, рабочего с завода. Повредил шею; парень сейчас в больнице; Лоскутов вызван к следователю, который и сообщил о случившемся в техникум.

Глеб опустил гудящую трубку на рычажки и какое-то время стоял ошеломленный. «Лоскутов... ножом, погоди, погоди... Лоскутов... широкая сонная физиономия, невыразительные, неподвижные глаза, этакий медлительный в движениях и мыслях...

Нет, нет, так не годится. Надо вспомнить о нем что-нибудь хорошее, об этом Лоскутове, обязательно — хорошее...»

Но, как ни старался, ничего не вспоминалось: ни хорошее, ни плохое. А это-то как раз и было самым скверным. Сколько раз он, Глеб, внушал себе — не оставляй без внимания середняка, не оставляй! Середняк — беда всех преподавателей и воспитателей. Они хорошо знают отличников, способных, интересных, чем-то выдающихся ребят; еще лучше знают отъявленных двоечников, баламутов и отчаюг. А вот середняк... он незаметен, учится средне, на троечки; как правило, тих, инертен, не выделяется ни в хорошем, ни в плохом; его как бы и вовсе нет, пустое место... Сидит и сидит. Вроде слушает, вроде конспект пишет, на вопросы отвечает бесцветно. Такие ни в душе учителя, ни в памяти не оставляют следа.

И это Глеб знал. И постоянно внушал себе — не забывай о середняке, потрудись, поработай с ним, «подбери к нему ключи», растормоши его: из него ведь наверняка человек может получиться. Знал, твердил себе, и все-таки вот не дошли руки заняться Лоскутовым. А теперь...

Глеб лихорадочно стал искать сигареты. Закурил, стал ходить по комнате туда-сюда. Откуда что берется?.. Ну, был в его, Глебовом, детстве Мыло, который стал потом бандитом, убил человека. Так это как-то еще можно понять: война, голод, безотцовщина, беспризорность. А у этого-то?..

В самом начале учебного года, когда Глеба назначили классным руководителем, он навестил всех родителей своих ребят. Чтобы знать, как ребята живут, в каких условиях готовят уроки. Навестил и Лоскутовых. У них, помнится, свой дом с застекленной верандой, с железной крышей. В доме достаток. Правда, Глеба удивило то обстоятельство, что в таком огромном доме Лоскутовы живут втроем. Старший сын и дочь, пояснила мамаша Лоскутова, отделились, живут своими семьями. Отец Лоскутова работает кладовщиком на какой-то базе плодоовощторга...

Но надо же идти в техникум, надо идти. В техникум, к следователю, к самому Лоскутову — где он сейчас? Домой к ним зайти, разбираться, вникать..

«Будут ли его судить? — думал Глеб, рассеянно надевая рубашку и повязывая галстук. — Наверняка будут... Учтут ли, что несовершеннолетний?.. А что, если вместе с ребятами упросить прокурора: мы, мол, Лоскутову товарищеский суд устроим. Возьмем, мол, его на поруки и даем слово, что перевоспитаем... Но не утопия ли это? Имеет ли смысл? Ведь не окно в аудитории разбил — человека порезал. А что, если... А что, если... О, черт побери, башка лопается!..»

Так, перебирая в уме всевозможные варианты дела, мысленно уже разговаривая и со следователем, и с Лоскутовым, и с завучем, Глеб оделся, с сожалением взглянул на письмо от Мурашкина, вышел на промозглую серую улицу и зашагал в сторону техникума. И как ни старался тверже и увереннее ступать по асфальту, как ни нодбадривал себя, ни прогонял унылые мысли, чувствовал, что внутри все натянулось, на душе тревожно, неуютно, а сознание своей вины не проходит, не проходит...

Но вот он, техникум, крутые ступени большого крыльца... И надо собраться, встряхнуться, подняться по ступенькам, войти в просторный вестибюль, отвечать на приветствия студентов. Потом пройти по длинному шумному коридору в самый конец его, где преподавательская. Войти, поздороваться и услышать в ответ: «Добрый день, Глеб Устинович!», «Глеб Устинович, вы уже слышали?..»

«Ато бы мог подумать — Лоскутов!..», «Нет, ножом по горлу, представляете?..», «Откуда это в них, откуда?» В том-то и дело — откуда? Из каких таких потемок

души?.. Попробуй докопайся... Ведь вот он, Глеб, уже не новичок в деле воспитания, далеко в прошлое ушла та первая лекция, на которой от волнения сломал указку. Уже в некотором роде он стал маститым, опытным педагогом. Но тут же что ни парень, то и особый случай, что ни день, то и сюрприз, что ни характер, то и головоломка... И опять, как тогда, в самом начале, чувствуешь себя новичком; снова перед тобою будто бы новая, неизведанная страна. И снова такое чувство, будто ты со всем своим опытом только еще подошел к пониманию своих питомцев, к истинному, глубинному постижению их душ. Только еще подошел...

Глеб выбросил недокуренную сигарету в урну и, чувствуя себя грузноватым, налитым решимостью и силой, стал подниматься по крутым ступенькам крыльца.

Разбудили Андрюху воробьи. Что-то собрало их в вершине тополя близ открытого настежь окна, и они отчаянно верещали, словно соревнуясь, кто кого перечирикает.

Андрюха натянул было одеяло на голову, да где там. Воробьи кричали теперь, казалось, прямо в комнате, прямо над кроватью.

Крякнув с досады, Андрюха приподнял тяжелую от недосыпания голову, сел на кровати, взял со стола пустой спичечный коробок, подошел к окну и, перегнувшись через подоконник, запустил коробком в густую тополиную листву. Вершина взорвалась трепещущими крыльями, воробьишки, лупя в тесноте друг друга, ринулись наутек.

Андрюха удовлетворенно хмыкнул и хотел было снова нырнуть в постель, но посмотрел на часы, обвел взглядом комнату и, окончательно проснувшись, вспомнил — экзамен же!..

Парни спали все как один. Тощий длинноногий Владька лежал поверх одеяла, уткнув лицо в «Основы философии». Смуглый Игнат в руке, обнимающей подушку, держал конспект, заложив указательным пальцем страницу, на которой поборол его, Игната, сон. Над кроватью Гришки Самусенко кнопкой приколот листок: «Братцы! Кто первый проснется, будите! Разрешаю таскать за волосы, рвать ухо, щекотать в носу, прижигать пятки!» Внизу размашистая подпись.

Самый подготовленный к экзаменам, конечно же, Петро. Андрюха взял с Петровой тумбочки бумажный кубик — ап! — и кубик растянулся до полу, превратился в пружинящую ленту-буклет. На ленте плотным бисерным почерком изложен полный курс диалектического и исторического материализма. Ап! — и лента, спружинив, как живая, снова превратилась в кубик-гармошку, которая легко умещалась в зажатой руке. «Фирма!» — усмехнулся Андрюха и опять почувствовал тревожный сосущий холодок под ложечкой: самый неподготовленный на сей раз он, Андрюха...

Три дня тому назад, после экзамена по деталям машин, он с утра засел за «основной вопрос философии» — что же первично: материя или сознание?

Твердо вроде бы усвоив, что первична материя, что сознание вторично, собрался идти дальше, но вдруг подумал, что как-то нехорошо получается. Вот он разделался с философами-идеалистами, смешал их, можно сказать, с грязью, а ведь ни одного из них ни разу не читал. Не честно как-то. Не годится.

Побежал в библиотеку и взял там небольшой томик Платона в сером переплете.

Читал и отмечал про себя: «Верно говорит Платон, правильно, логично, ничего не скажешь». И вдруг спохватился: «Стоп! Как же так?.. Ведь он же идеалист, стопроцентный идеалист, а я соглашаюсь… Стало быть, тоже становлюсь на идеалистические позиции… Ну и ну...»

Перелистывал страницы обратно и начинал читать по новой. И опять спохватывался только тогда, когда соглашался с Платоном уже как с идеалистом: «Что-о за черт!» — не на шутку встревожился Андрюха.

Снова принимался читать. Читал медленно, внимательно, придираясь к каждому слову, перечитывал отдельные места по нескольку раз. Однако снова какая-то «железная» сила стаскивала его на позиции, где уже ясно было, что сознание первично, а материя вторична.

«Да нет же, нет! — обалдело думал Андрюха. — Вот же я… ущипнул себя за ногу, и мне больно… Я произвожу, так сказать, материальное действие, щиплю свою плоть, то есть материю, и… и… мне больно. А значит…»

До позднего вечера бился Андрюха над «основным вопросом», то чувствовал себя материалистом, то идеалистом. Дело дошло до того, что на свет стал разглядывать страницы, даже понюхал одну из них. Ничего особенного — старая пыльная бумага... В конце концов разозлился и высказал Платону все, что о нем думал. «Умный ты, — мысленно говорил Андрюха, тыча пальцем в портрет Платона. — Только почему простой вещи не можешь понять. Мне на всю философию три дня отведено, а я только на твое учение целый день ухлопал. Целый день! — И Андрюха забросил книжку с глаз подальше, пообещав: — Мы еще продолжим когда-нибудь, продолжим. Не думай, что я сдался...»

И вот теперь, стоя перед большим зеркалом шкафа, размахивая руками, в которых были зажаты чугунные гантели, похрустывая суставами и стараясь разогнать сонливость, Андрюха твердил себе: с такой дурью — в семестре совсем не учить, а потом одним махом одолевать целую науку — с такой дурью надо кончать.

«У-у, растрепа! — ругал он себя. — Будешь так учиться — ни черта из тебя не выйдет!..»

Из зеркала на Андрюхины взмахи гантелями отвечал рослый парень в голубых современных плавках, с хорошей мускулатурой, крепкой шеей, светлыми волосами, стриженными под старинный славянский «горшок»: лицо широкое, сердитое, однако нос не в ладу со всем лицом — коротковатый, вздернутый, несерьезный.

Только бы спихнуть этот экзамен, только бы спихнуть! А там — на завод, на практику… И уж на четвертом курсе Андрюха непременно начнет новую жизнь. Заведет твердый распорядок дня, будет ходить на все лекции без исключения, писать конспекты, готовиться к семинарам; проекты будет делать сразу же, как только выдадут задание. Лишь бы не завалить философию…

— По-одъем! — закричал он, вспомнив о парнях. — Кончай, братва, спать — экзамен! — И тормошил их, расталкивал: — Живей, живей, философы несчастные! Экзамен, поди, кончается, а мы… Вставай, Игнат, вставай, не то секир башка!..

Парни начали шевелиться, послышались вздохи, кряхтенье, скрип кроватных сеток. Владька, потянувшись всем своим длинным телом, стал делать физзарядку у окна: приседал, распрямлялся и при этом бубнил себе под нос: «Производительные силы и производственные отношения — это две необходимые стороны производства…»

Петро, захватив полотенце, зубную пасту, мыло, отправился в умывальник. Игнат начал одеваться с того, что, сидя на кровати, натягивал носки.

И только Гришка Самусенко продолжал безмятежно спать, укрывшись с головой. Андрюха сдернул с него одеяло, Гришка, подтянув коленки чуть ли не к ушам, продолжал спать. Тогда Андрюха сгреб его в охапку и перевел в сидячее положение. Гришка привалился затылком прямо к груди Софи Лорен на вырезке из журнала и продолжал спать сидя. Даже губами своими розовыми почмокал.

— Чтоб тебя!.. — Андрюха оглянулся, ища глазами графин с водой.

Но воду в стакане уже нес предусмотрительный Петро. Он молча подал Андрюхе стакан, а сам стал причесываться перед зеркалом.

Андрюха выплеснул ледяную воду прямо в сонную физиономию.

— А-а! — тянул Самусенко, вытирая лицо. — Вот спасибо, Андрюха, вот спасибо, благодетель ты наш. — И вдруг вскочил на ноги и, подражая голосу преподавателя философии, загремел: — Разве это студенты!.. Это не студенты, это сплошь митрофанушки! Они не могут даже объяснить, какая разница между пространством и временем!..

Обстоятельный Петро уже кипятил на плитке чай; Владька с хрустом резал ножом засохший батон; Игнат, найдя свое полотенце за шкафом, побежал умываться. Андрюха обеспокоенно листал учебник, отыскивая подзаголовок: «Пространство и время».

В коридоре перед экзаменационной аудиторией толпятся студенты. Стоят группками, сидят на притащенных откуда-то табуретках, читают, галдят; на подоконниках конспекты, сумочки, бутерброды в бумаге; на двери приколот листок, где против фамилий вкривь и вкось поставлены отметки.

— Ну, как он принимает?

— Да уже одна пара есть…

— А в триста четырнадцатой, говорят, семерых пнул.

— Оз-зверел мужик!..

— Кошмар.

— Я даже не сомневаюсь, что завалю.

И тут же рассказы о том, как учил, да недоучил, как лег спать — вроде бы все знал, а утром проснулся — хоть убей, ничего не могу вспомнить…

— Эй, у кого есть последняя лекция? Дайте хоть взглянуть, я не был…

— Братцы, кто мне толком скажет, что такое пространство?

— Сущность и явление, сущность и явление, — бормочет Клюева, высокая блондинка с испуганными глазами, курсируя взад-вперед с конспектом в руке. — Всякая сущность является, а всякое явление существенно…

— Скажи, Прозорова, — басом вопрошает огромный Сысоев у маленькой, «с рукавичку», девчонки, — что есть экзи-стен-циализм? — И пока Прозорова тараторит, Сысоев обалдело глядит ей в рот.

И вдруг появляется отличник, ученый человек, светило Сема Лемкин. Все к нему с вопросами, с просьбами.

— Что вы, что вы! — кокетливо пугается Сема. — Я сам ни в зуб…

Ему, разумеется, не верят:

— Уж не прибеднялся бы!

— Кто-кто, а ты-то Сема, волокешь.

— Глухо! — трагически восклицает светило, хотя знает курс как свои пять пальцев. Но так принято — во что бы то ни стало уверять товарищей, что ни в зуб. Тем приятнее потом будет неожиданность — получил пятерку.

А тот, кому сейчас заходить, стоит у двери и, нагнувшись, смотрит в щелку. Он как бы уже заранее готовится, настраивается, привыкает к атмосфере экзаменационной аудитории.

— Кто отвечает? — спрашивают у него.

Чтобы не попало по лбу, в щель смотрящий Мачихин вовремя отпрянул в сторону, и тотчас же в коридоре появился розовенький, распаренный, как из бани, Шушаков.

— Ну?

— Че попалось?

— Что поставил?

— Здорово гонял?

— Счастливчик!

Теперь в обычае сдавшего экзамен — преувеличить страдания, через которые только что прошел.

— Четыре дополнительных подкинул, — вздыхает Шушаков. — Думал — крышка.

— Зава-ал! — ужасаются в толпе.

— Держите меня… — толстушка Ивкина, закатив глаза, как столб, валится на руки подружек, которые ее, как столб же, возвращают в вертикальное положение.

— Сущность является, явление существенно, — еще более остервенело шепчет насмерть перепуганная Клюева.

Потолкавшись тут, в коридоре, послушав разговоры и таким образом немного пополнив свои знания, Андрюха решил: будь что будет! И вслед за Петром записался в очередь.

Когда сел за столик, указанный экзаменатором, и глянул на билет, то чуть не плюнул от досады. «Закон зловредности» сработал четко. «Основной вопрос философии» было написано на узкой полоске бумаги после цифры один. Второй и третий вопросы попались так себе, но и над ними придется попотеть, а уж что говорить о первом…

Андрюха сжал кулаки, стараясь сосредоточиться, напрячь память, выжать из нее все, что когда-то схватил на лекции, что вычитал за два дня из конспекта и учебников, ну, и то, что услышал сегодня в коридоре. А что не вспомнится, нужно додумать, сообразить самому вот сейчас, вот здесь, за этот жалкий час, что отведен на подготовку.

Пыхтя и отдуваясь, будто ворочая большие камни, Андрюха через час-полтора наскреб кое-что по двум последним вопросам. «Начну со второго, — решил он. — Заговорить Философа как следует, про первый, может, и забудет, не спросит…»

За красным экзаменаторским столом сидел преподаватель философии, по-студенчески, просто Философ. Большая седая голова, изрезанное морщинами волевое лицо, устремленный куда-то вдаль взгляд голубых глаз.

Невозмутимо слушал он ответы студентов, время от времени вставлял замечание или задавал вопрос, и снова лицо его как бы застывало.

Ни один мускул не дрогнул на лице Философа и тогда, когда стал отвечать Андрюха.

Энергично, напористо, убежденно говорил Андрюха о том, что самым передовым, самым прогрессивным классом за всю историю человечества был и остается рабочий класс, что свое значение самой революционной силы рабочий класс не утратил и в век научно-технической революции…

— Так, — мягко произнес Философ, когда Андрюха умолк. — Хорошо. — И рука преподавателя медленно потянулась за авторучкой, потом повисла над зачетной книжкой; черная поблескивающая авторучка с металлическими ободками, как ракета, нацелилась острым концом прямо в цель.

Андрюха от напряжения взмок.

Рука Философа уже выводила название дисциплины, количество часов, отведенных на философию, и Андрюха было подумал: «Пронесло!», как вдруг…

— Да! Вы же ничего не сказали по первому вопросу. — Перо чуть покачнулось и замерло.

«Черта с два такого проведешь. Машина, а не человек».

Андрюха молчал.

— Ну так как же? — брови Философа грозно сдвинулись.

— Да понимаете… Платон… — пробормотал Андрюха, вытирая рукавом цветастой рубашки мокрый лоб.

С Философом что-то произошло, что-то похожее на любопытство засветилось в голубых печальных глазах: по-видимому, он ждал разъяснений.

Пришлось вкратце рассказать, как было дело. Как принес из библиотеки Платона, как искал то место в книге, где Платон начинает водить его, Андрюху, за нос, как разглядывал на свет и нюхал страницы…

Не успел закончить свой рассказ, как плечи Философа всколыхнулись, и громкое «ха-ха!» разнеслось по аудитории.

Петро, сидевший за последним столом и мирно занимавшийся списыванием, вздрогнул и выронил шпаргалку.

Однако экзаменатор не заметил этого. Просмеявшись, он полез за платком.

— Развеселил. Спасибо, — сказал он, пряча платок в карман. — Все дело в том, Скворцов, что вы лезли напролом, хотели взять Платона, так сказать, в лоб. А зачем? Есть другие приемы. Кто запретит нам брать его так?.. — Философ сделал рукой «удар с фланга», «удар в обход». — Имеем полное право.

— Я когда читал, — рассказывал Андрюха, — чувствую — не то… Как же, думаю, материя, ну вот этот стол, стулья, вообще вещи и предметы — «мираж», «бледные отражения вечных идей»? Какой же это мираж, когда вот он, стол… — Андрюха даже кулаком пристукнул по столу. — Существует себе и никаких! А я его лишь воспринимаю. Все просто и понятно. Так зачем придумывать эту сложноту с «бледными тенями» и с «пристанищами вечной души»?..

— Во-от! — одобрительно протянул Философ. — Именно, «зачем придумывать»! Тут, брат, непременно надо учитывать, чьи интересы представлял Платон, учитывать его классовую, так сказать, принадлежность и так далее, и так далее. И мы на семинарах долго и подробно разжевывали «основной вопрос», а вы, Скворцов, — Философ строго глянул на Андрюху, — на семинары не ходили, а если и ходили, то не готовились к ним. Вот скажите честно, сколько времени в целом вы потратили на подготовку экзамена?

— Да если честно, то два дня.

— Два дня… — Философ вздохнул, задумался, глаза его похолодели. И он заговорил как бы уже сам с собой: — Чертовски способный народ… Талантов — тьма! Но нет порядка внутри себя, организации, внутренней системы. Все штурмом берем, штурмом…

Людские ручейки со всех сторон стекались к проходной завода и превращались там в единую плотную реку. Река прорывалась сквозь металлические вертушки-турникеты мимо неподвижных скал-вахтеров, текла мимо доски Почета, мимо красных пожарных щитов, цветочных клумб, вдоль главной заводской магистрали; текла некоторое время, а потом делилась вновь на рукава, на ручейки, которые вливались в серые цеховые корпуса.

В одном из таких ручейков Андрюха шагал к сборочному цеху, к его широким коричневым воротам.

Когда практикантов распределяли по цехам, Андрюха попросился в сборочный. Отец Андрюхи работал совхозным бухгалтером, однако истинным его увлечением были всевозможные хитроумные устройства и механизмы. Когда Андрюха подрос, они уже вдвоем «пластались с этими железяками, язви их», как говаривала Андрюхина мать. Дом Скворцовых постоянно опутывали провода и антенны, над домом возвышался ветряк, который вырабатывал небольшое электричество для домашних нужд. Калитка же в ограду открывалась тяжело и с каким-то странным подземным бульканьем — это каждый, кто ее открывал, накачивал в баню Скворцовых с полведра воды из озера, что синело под обрывом. К субботе обычно все кадушки в бане бывали полны.

Но это было все несерьезно, считал теперь Андрюха. «Механизация сельского быта», — усмехался он. А вот собирать настоящие машины…

Миновав раскрытые настежь ворота, Андрюха достал из кармана пропуск — коричневые корочки, на развороте фотография и круглая фиолетовая печать, — и направился к табельной.

Сваренная из синевато-сизых стальных листов, табельная своей формой напоминает скворечник: в передней стенке вырезано полукруглое окошечко, а чуть пониже — полочка, на которую бросают пропуска и опираются локтями, если разговаривают с табельщицами.

Андрюха положил свой пропуск на полочку, и тотчас же Наташкина рука потянулась за ним.

Руки у Наташки узкие и нежные — это Андрюха отметил еще в первый свой день в цехе. И все думал — что за девчонка там сидит, в этом «скворечнике»? А когда на следующее утро те же руки взяли его пропуск, Андрюха громко сказал: «Доброе утро». В окошечке появилось удивленное девичье лицо; волосы короткие рыжеватые, с челочкой; глаза большие карие. Быстро взглянув в развернутый пропуск, а потом на Андрюху, девушка сказала:

— A-а, вы к нам на практику?

— На практику, — подтвердил Андрюха.

Наташка похлопала глазами, еще раз глянула на него и спросила:

— И надолго?..

— На два месяца, — слегка поклонившись, сказал Андрюха.

— Я спрашиваю потому, — начала почему-то оправдываться Наташка, — что…— Она кивнула куда-то в сторону. — Вас тут надо занести в ведомость, в табель.

— Только и всего? — нарочито разочарованным голосом сказал Андрюха.

Наташка в ответ лишь хмыкнула — ишь, мол, какой!..

Больше им поговорить не пришлось, поскольку один за другим подходили рабочие, и вся полочка перед окошком была уже завалена синими и коричневыми пропусками.

Помахав на прощание рукой, Андрюха отправился тогда разыскивать свой участок. Шел и придумывал продолжение разговора: «Девушка, а как вас зовут?», «А знаете, сегодня в «Маяковском»… Вы еще не смотрели?», «А хотите?.. Да вы не стесняйтесь: Я ведь без всякой задней мысли…», «Ну вот и отлично. Значит, в девять у входа?..»

Высокий худой рабочий в войлочной шляпе, в брезентовой робе и серых пимах (чтобы уберечь от ожогов ноги, сообразил Андрюха) стальным прутом только что пробил лётку огромной вертикальной печи-вагранки, и из лётки по наклонному желобу устремился расплавленный чугун. Он течет будто белый густой огонь и попадает в ковш, подвешенный на монорельсе и обмазанный внутри огнеупором. Брызги чугуна разлетаются в разные стороны, взрываются искрами, расцветают, подобно фейерверку.

Шушаков, парень из Андрюхиной группы, отводит наполненный металлом ковш от желоба и по монорельсу подкатывает его к конвейеру. А на каждой тележке, из которых состоит конвейер, земляная форма, этакий черный пирог, ждущий начинки. Красный от натуги Шушаков наклоняет многоведерный ковш, словно огромный сливочник, над отверстием — воронкой и осторожно заливает в форму-пирог белую огненную начинку.

Курясь синим дымом, наполненная форма уплывает дальше, чтобы залитый в нее металл охладился, затвердел и превратился в колесо, в плиту или какую-нибудь коробку.

Андрюха, не мигая, смотрел на Шушакова, чувствовал, что тот предельно напряжен и сосредоточен: ведь рядом, в ковше, лава жидкого металла, и его огненной струей надо попасть точно в земляную воронку. А потом еще и двигать ковш по монорельсу, двигать так, чтобы струя все время била в одно место, в эту вороночку. У Шушакова лоб мокрый, защитные очки влажно блестят. Но ведь наловчился, справляется, толстяк чертов!.. У Андрюхи даже руки зачесались — самому попробовать... И он было подошел к Шушакову, заговорил с ним, но Шушаков его прогнал:

— Не отвлекай, не отвлекай, Андрюха, а то пролью!..

Проглотив обиду — чего с Шуши возьмешь! — Андрюха пошел от вагранки вдоль конвейера.

Сцепленные друг с другом тележки конвейера медленно катились по узеньким рельсам, дымились на них залитые формы. Андрюха долго шагал вдоль конвейера, пока не оказался там, где из форм извлекаются уже отвердевшие отливки.

Тут орудовал огромный Сысоев.

Вот очередная форма подъезжает на тележке к упругому, из пластмассы, флажку, поворачивает его и тем самым включает пневматический толкатель. Пш-ш! — вздыхает пневматический цилиндр, и шток-толкатель своим лемехом, как у бульдозера, сталкивает форму с конвейера на вибрационную решетку. Конец форме! Она рассыпается, превращается в горку земли, земля же проваливается сквозь бешено трясущуюся решетку, а на решетке остается новорожденный — красное огненное колесо.

Сысоев, в распахнутой рубахе, тоже в больших серых валенках, подхватывает отливку совковой лопатой и швыряет в железный ящик, где лежат уже остывшие серые отливки.

А в это время снова: пш-ш! — и из кучи сухой формовочной земли показывается другое, малинового цвета колесо. И снова Сысоев подхватывает трясущуюся отливку, и она летит, искрясь, в ящик. Рубаха на широченной спине Сысоева потемнела от пота. Работал он без передыху, и Андрюхе даже неловко стало торчать здесь и глазеть. Он отправился дальше, отыскивая в нагроможденных там и тут отливках детали своей машины.

В заготовительном цехе Андрюха еще издали увидел грязно-синий пресс-великан, напоминающий чудовищную голову, вытянутую до потолка, с разинутой пастью. Владька засовывал в эту пасть лист железа, челюсти пресса сжимались — хрум! — и Владька вынимал из вновь раскрытой пасти уже не лист, а раму наподобие оконного переплета. Отбрасывал обрезки в кучу, раму же клал на стопку точно таких же рам-переплетов.

Рядом с прессом на гильотинных ножницах работал Петро. Вдвоем с рабочим они направляли в щель между ножами толстый лист железа; нижний нож прямой, верхний скошен. Засунули, Петро нажал на педаль, верхний нож, блеснув, как бы упал на стальной лист и отстриг от него, словно от бумаги, полосу. Бесшумно отстриг, культурно.

— Классная у тебя машина, — сказал Андрюха, когда Петро заметил его.

— Классная, — согласился Петро, — пальцы вмиг оттяпает, только зазевайся.

— Дай поработаю, — попросил Андрюха.

— Не разрешается, — заважничал Петро. — Правила техники безопасности…

Тут и Владька подскочил, и туда же:

— Что, Андрюха, все еще гуляешь?

— Гуляешь! — возмутился Андрюха. — Вы же нам деталей не даете. Что мы собирать-то будем, воздух?

— Как это не даем, как это не даем?! — запетушился Владька. — Ты что на нас бочку катишь!

— А какая машина? — спросил напарник Петра.

Андрюха назвал.

— A-а, — вспомнил Владька. — Делали, делали! Я вам вот такой рычаг вырубал.

— Они теперь уж в механических, — Петро махнул рукой, мол, ищи свои детали в механических цехах, мы свое дело сделали.

Все трое: и Петро с напарником, и Владька — были чумазые, в грязных рубахах, в общем, работяги, трудящиеся люди; у Андрюхи зависть шевельнулась, самая что ни на есть зависть.

Игнат обслуживал два агрегатных станка. Транспортер подавал корпусную деталь в центр станка, и тотчас же на деталь со всех сторон: слева, справа, сверху — начинали наползать агрегатные головки. Они ползли, хищно нацелив на деталь, как на жертву, разящие сверла, фрезы, расточные блоки с торчащими резцами. Подползли, впились, минута-две, дымком окуталось место пиршества, и вот «сытые» головки двинулись назад, на исходные позиции, а преображенная, расточенная и рассверленная деталь отправляется транспортером дальше.

Игнат покосил узким черным глазом на Андрюху, кивнул на свои станки:

— Ну как?

— Здорово, — вздохнул Андрюха.

— А у вас что, все еще спячка?

— Спячка, — нехотя ответил Андрюха.

Наконец, он увидел то, что искал. Неподалеку от Игната, в углу цеха, стояли два револьверных станка, а на тумбочках возле станков лежали знакомые по чертежам фланцы, на земле валялись заготовки этих фланцев. И видно было — только что кто-то работал здесь: все разбросано, не прибрано, стружка, грязные рукавицы, мятая пачка «Севера»…

В большом, открытом настежь окне виднеется густое переплетение кленовых веток, а за ними серая оштукатуренная стена. Стена старая, и прямо напротив окна в ней выщербина сверху, а под выщербиной штукатурка вся в каких-то продолговатых черных пятнах и царапинах…

Не успел Андрюха сообразить, кому это вздумалось так разрисовывать стену, как увидел такое, от чего и рот раскрыл. В выщербине над стеной показалась белобрысая голова; человек лег животом на стену, заглянул внутрь заводского двора, повертел головой направо, налево (Андрюхе сквозь ветки все отлично видно), потом перевалился через стену, и ноги его в замасленных ботинках заскользили по штукатурке, оставляя на ней грязно-синие от резиновых подметок полосы. Спрыгнул, еще раз огляделся и крикнул:

— Никого. Давай!

И вот через стену летит бутылка, потом, мелькнув красной наклейкой, другая. Белобрысый ловко поймал их и спрятал у себя под пиджаком.

А вот и вторая голова: лысоватая, с бегающими глазками, показалась в выщербине над стеной. Тоже перевалился и, задирая штанины, заскользил растопыренными ногами по стене…

«Вот оно что… — думал Андрюха, глядя на дружков, которые, схоронясь в кленах, уже срывали зубами жестяные пробки. — Вот оно что…» — думал он, обходя молчащие револьверные станки и пробираясь к главному проходу.

Гришка Самусенко поднимался по железной лесенке с перилами на антресоли, где располагался пульт управления громадным токарно-карусельным станком. П-образная станина его возвышалась над круглой планшайбой как гигантские ворота. Планшайба размером с добрую танцплощадку вращалась, а вместе с ней поворачивалась заготовка, этакое колесище, опрокинутое набок. Резец снимал с обода колеса стружку толщиной в руку. Такой резец — Андрюха однажды видел — закрепляют на станке с помощью электроподъемника, иначе не поднять, не закрепить этот «резечик».

— Привет, Андрюха! — закричал Гришка с антресолей. — Все еще кейфуешь?

«Какие-то глупые вопросы, — рассердился Андрюха. — Видит же… Так чего орать об этом на весь цех!..»

— Лезь сюда! — снова крикнул Самусенко.

Андрюха не полез. Настроение у него окончательно испортилось, он повернулся и пошел искать мастера, чтобы сказать ему — какого черта! Нет работы, пусть переводят в другой цех.

В громадном заводском механизме, где десятки цехов и отделов, сотни участков и служб, тысячи людей, станков и приспособлений, произошли какие-то, пока неведомые Андрюхе сдвиги, изменения, и сложнейший этот механизм начал наконец набирать скорость, выбрасывать на склады готовые детали.

Слесари в бригаде оживились, рассредоточились по верстакам и принялись теперь уже по-настоящему за сборку узлов. Андрюхе мастер велел нарезать резьбу в отверстиях корпусной детали.

Андрюха отправился в инструментальную кладовую, отдал пожилой деловитой кладовщице медную бирочку и взамен получил комплект новеньких метчиков, завернутых в промасленный пергамент; на другую бирочку кладовщица выдала вороток, которым эти метчики поворачивать.

Возвратившись из столовой, вся бригада собралась в уголке, отгороженном от цеха листами железа. Здесь, у стены, на стыке с соседним участком стоял небольшой столик, покрытый жестью, которая была отполирована игроками в домино до зеркальности. Имелась в закутке и кадка, врытая в землю; в кадке плавали разбухшие окурки сигарет и пожелтевшие мундштуки от папирос.

Расселись кто на чем: кто на скамейке, кто прямо на полу.

— Что в столовой-то не был? — спросил Гена-солдатик у Пашки.

Пашка (здоровенная щекастая физиономия, грязно-красный берет набекрень, чтобы рыжеватые кудри торчали облаком; блестящие, как хромовые, штаны и куртка) пожаловался, что жевать совершенно не может: язык распух.

Это сообщение развеселило бригаду:

— Почему язык-то, интересно?..

— Пил, поди, вчера?

— Ох, Пашка…

— С перепою не только язык опухнет…

— Был грех, — признался Пашка со вздохом. — Ходил вчера к знакомым. День рождения… — Пашка поморгал голубыми глазами , оживился: — Да-али шороху. Вместо закуски, братцы мои, я свой собственный язык изжева-ал!

Рассмеялся мастер, улыбнулся Гена-солдатик, чуть насмешливо глядел на Пашку громадный сварщик, которого все почему-то называли Багратионом; ухмылялся Мрачный Тип Панкратов; от души хохотал Сеня-школьник.

— Гадом буду, братцы, вместо соленого помидора изжевал, — заверил Пашка, хотя никто вроде бы и не сомневался в правдивости его рассказа.

Тут по железной лесенке, что прилепилась у самой стенки цеха, застучали каблучки, и Андрюха впервые увидел вблизи девушку-крановщицу. Он привык видеть ее под потолком, в кабине крана, а как она туда поднимается и как оттуда спускается, ни разу не видел. И вот, оказывается, по лестнице.

Тук-тук-тук, ближе, ближе красные туфельки, черные брюки, синий свитер, голубая косынка, светлые волосы, на вздернутом носике — крупные веснушки.

— Девушка, вы как с неба, как этот самый… ангел, — начал было Пашка.

Но она только скользнула рассеянным взглядом по бригаде и прошла мимо, легко лавируя между верстаками, между валявшимися на участке недособранными узлами.

Пашка оскорбленно хмыкнул: мол, подумаешь, краля, и стал рассказывать о своих успехах у женщин. И выходило, с его слов так, что ни одна женщина, будь хоть красавица из красавиц, не устоит перед Пашкой. Потому что видит он их, Пашка, насквозь и имеет к ним подход… Сеня-школьник восхищенно слушал, и было видно, что он завидует Пашке и старается запомнить подробности его похождений.

Сварщик, усмехаясь, поглядывал на рассказчика, на Сеню-школьника, разинувшего рот, а временами и на Андрюху. Взгляд у сварщика умный и как бы говорящий: «Ох, детки вы мои, детки, что-то из вас получится?» Сам сварщик квадратный, хромой, лицо в крупных оспинах, большеносое; глаза зеленые; на голове — черная шляпа под вид треуголки, не потому ли «Багратион»?

«Кличка это или имя такое?» — подумал Андрюха.

А крановщица между тем вернулась, и позади нее шагал пожилой рабочий в брезентовом фартуке; в руке он нес ящичек с набором инструмента.

— A-а, так у вас, девушка, что-то с краном, — догадался Пашка и поворошил рукой кудрявый рыжеватый чуб. — Может, вам помочь? Мы таким хорошеньким всегда готовы.

Она ноль внимания.

На лестницу и снова: тук-тук-тук.

— Девушка, ну почему вы такая? Ведь с вами же разговаривают! — Пашка легонько ухватил крановщицу за ногу повыше туфельки.

— Ну? — и последовал сердитый поворот головы и строгий взгляд сверху вниз.

— У вас такие ножки…

— Пусти, горластый, кому говорят!

«Горластый» — это она верно сказала. Когда на участке нужен кран, чтобы поднять и переместить какую-нибудь тяжелую деталь или узел, кран обычно зовет Пашка. Причем кричит так, что голос его перекрывает гул в цехе, все эти стуки, скрипы, визги, рокоты и скрежеты: «Кра-а-ан!!»

Слегка покачивая бедрами в обтягивающих брюках, крановщица поднялась уже высоко, и Пашка, перестав задирать голову и чувствуя, что как «знаток женских сердец» упал в глазах бригады, поспешил отвлечь внимание на другое. Помидор, братцы, это еще что-о! Вот он, Пашка, ездил однажды к родственникам в деревню… Свадьба там была…

— Просыпаюсь вот так же, да, — повествовал Пашка, — лежу на полу. Кости болят, шея и того больше. Ну, на полу, на досках — ясное дело. Пошарил вокруг себя и нащупал что-то мягкое. Вот хорошо-то, думаю, хоть под голову положу. Подтянул к себе, голову положил, удобно, мягко, тепло. Только стал засыпать — уползло. Опять подтянул, опять уползло. Что, думаю, за хреновина такая!.. И всю-то ноченьку, братцы мои, промаялся! Подползу сам — оно уползет, подтащу к себе — опять же уползает. А утром открываю глаза, гляжу — мать честная! Теленочек махонький, и я с ним в уголке за печкой!..

Сеня-школьник хохотал до слез.

— Заливаешь ты здорово, — заметил Гена-солдатик, — а что касается женщин…

— Спать тебе, Пашка, всю жизнь с маленькими телятками, — подхватил Багратион.

— А мы вот так же… — без всякой, однако, связи с предыдущим заговорил Панкратов. — Валили лес в Урмане. Друг у меня был, Вася… Набрели с ним как-то на пасеку… Старик один живет, борода белая. Мы с Васей — давай меду, дед. Он закуражился: колхозное, мол, не мое… От, хрыч, думаем, чего жмется! Обидно стало. Я уж пришить хотел папашу… — С этими слова Панкратов посмотрел в сторону Андрюхи, мол, учти, студент — со мной шутки плохи. — Вася не дал. Связать, говорит, лучше. Связали. И пошли гулять! Меду там было… Нажрались вот так! — Мрачный Тип чиркнул ладонью по горлу и замолчал.

И все молчали. Неловко как-то стало.

— Брюхо не болело потом? — серьезным тоном спросил сварщик.

— С чего? С меду-то? — не понял Мрачный Тип. И не без гордости возразил: — Не-е. У меня желудок в порядке. Гвозди переварит…

Сварщик хотел еще что-то сказать, но только крякнул, вытащил из кармана заводскую многотиражку, развернул, расправил ее своими большими руками и углубился в чтение.

— Что там новенького пишут, Багратион Петрович? — спросил Гена, заглядывая в газету.

— Да вот… про пьянчуг опять. Сколько ни продергивают их, а… — И Багратион негромко, но каким-то торжественным голосом начал читать стихи заводского сатирика:

В пятницу под конец рабочего дня Андрюха стал свидетелем того, как Сеня-школьник поцапался со сварщиком Багратионом...

Орудуя гайковертом, закрепляя крышки на ведущем барабане к конвейеру, Андрюха обратил внимает на то, что Сеня щепочкой наталкивает в отверстие на корпусе редуктора загустевшую краску и при этом воровато поглядывает по сторонам.

Вот натолкал он этой краски, взял щуп-маслоуказатель и заткнул его в отверстие. Попробовал — держится.

«Это он резьбу в отверстии ослабил, не иначе», — подумал Андрюха. И чтобы щуп не выпадал и не болтался, он его на краску; мол, засохнет, и порядок, никакой контролер не разглядит… А то не понимает, дурная башка, что, как только машина начнет работать, краска раскрошится, и вот она — дыра в редукторе, вот он и песок полез в масло... А тут уж и до аварии рукой подать, потому что песок в подшипники попадет и во все соединения налезет. «Без понятия малый, совсем без понятия!» — Андрюха с досады грохнул гайковертом по гладкому цилиндру-барабану. Сеня обернулся, встретился глазами с Андрюхой и торопливо вытер запачканные краской руки о свои трикотажные штаны.

Неожиданно около сообразительного «школьника» появился разгневанный сварщик. Он выдернул из редуктора щуп, бросил его на верстак перед Сеней и сказал:

— Ты, паразит, уж лучше бы вообще не делал, чем так. Самому бы тебе понравилось?.. Купил бы ты, к примеру, магнитофон, а у него вместо предохранителя — таракан засушенный. Понравилось бы?

— Какое ваше дело? — Сеня вскочил на ноги, круглая физиономия покраснела, пошла пятнами. — Я же не лезу к вам!..

— Иди и сейчас же выточи новый щуп, вахлак длинноволосый! — взревел Багратион. — Да чтоб резьба точная была, понял?!

— Черт знает что за человек такой, — провожая грозным взглядом ленивую спину «школьника», ворчал сварщик, обращаясь уже к Андрюхе: — Ни стыда ни совести, ни ответственности. — Багратион сплюнул. — Не знаю. Может, я уже старею, старческая воркотня. Но у нас, помню, в таком возрасте было это чувство ответственности. Гордость рабочая была. Мы как-то понимали — мы вот этими самыми руками делаем все: машины, дома, заводы. Мы. И никто, кроме нас, не сделает, не построит, не запустит. Так как же мы можем делать плохо, халтурить? А эти… — Сварщик махнул рукой. — Похабят, понимаешь, само это звание-то — рабочий человек.

«Ого, разошелся старик», — подумал Андрюха.

— Не все же такие, Багратион Петрович, — мягко возразил он. — Взять хотя бы вон Гену…

— А что Гена? Что Гена? — поморщился сварщик. — Гена, конечно, слесарь что надо, дай бог каждому. Но ведь он учится. Получит диплом, и поминай как звали. Уйдет. В отдел уйдет. Конструктором, технологом. Цех — это у него временно, перевалка вроде бы.

— Что ж в этом плохого, если человек учится... Вы же сами недавно сказали…

— А кто говорит, что плохо? — возразил сварщик. — Хорошо. Да только грустно как-то, знаешь. Утечка мозгов получается. Кто поспособней да поумней, в науку уходят или, на худой конец, в конструктора да технологи. Вот и остаются в цехе такие, как Сеня, как этот головорез Панкратов, ну, да Пашка еще. Эти никуда не уйдут, разве что на другой завод, в другой цех… Им бы побольше заколотить, попить да погулять.

«Ну, а что ты на это, интересно, скажешь?..»

— Вы, Багратион Петрович, наверное, давно работаете в цехе?.. — как бы меняя тему разговора, спросил Андрюха.

— Давно, — ответил сварщик. Он уже заметно поостыл от схватки с Сеней и теперь присел на верстак и достал мятую пачку «Севера». — Лет с шестнадцати. Как ФЗУ закончил, так и… — Багратион в задумчивости вынул из коробки спичку, закурил и продолжал: — Был и токарем, и слесарем, и фрезеровщиком, и... Молодой, знаешь, все надо попробовать, — он усмехнулся над собой, молодым. — Вот здесь, думаю, наверно, интересно… и пошел в театр. Заведовать механизмами, которые, знаешь, сцену поворачивают, декорации поднимают... А то думаю, как это они мелкоту такую, часы эти ручные, ремонтируют? Дай попробую. Работал и часовых дел мастером, и автослесарем. Сейф тебе любой вскрою, если ключ потерян, ружье повороню, рисунок на стали вытравлю…

— Вот-вот, Багратион Петрович, — вставил Андрюха, — столько вы работали, столько умеете, знаете. А почему же вы не продвинулись-то, не пошли дальше? Ведь могли бы, наверное, стать мастером, начальником участка, институт закончить?..

— A-а, — понимающе протянул сварщик. — Предлагали. Ты что думаешь — не предлагали? И мастером, и начальником, и учиться предлагали. А я… хоть верь, хоть не верь — не хочу. Я, понимаешь, люблю, когда вот в руках что-то преобразуется, когда я руками что-то делаю. Возьми сборку… Чем она мне нравится? А есть в сборке, как бы это сказать… что-то от игры, что ли… Вот они, железки, никакого в них проку. А взял их, собрал, подключил, отладил, глядишь — задвигались, поползли, завертелись, и вот уже машина или там прибор готов. Полезная вещь, одним словом. Ну, чем я тут не академик?..

На это Андрюха возразить ничего не мог. Слова сварщика о любви к металлу, к машинам, к работе не пустые слова. Сварщик Багратион может все, только позови его, расскажи, вот мол, Багратион Петрович, вал задевает за раму, надо подрезать, подчистить…

Багратион, хромая и шелестя зеленой брезентовой робой, притащит черные шланги, подкатит на тележке баллоны-торпеды с ацетиленом и кислородом, устроится поудобнее и начинает… Не спеша открывает на медной горелке краники, подносит к изогнутому концу горелки зажженную спичку — щелчок! И бешено гудящий, бело-синий язык пламени вырывается, выстреливает из сопла горелки.

— Три тысячи двести градусов, — с достоинством ответит Багратион, спроси его, какова температура пламени.

Ответит, опустит со лба защитные очки, наведет белый огненный язычок на планку, на уголок или швеллер; язык нагреет, размягчит металл, потом прожжет, отрежет, откромсает лишнее. В свете гудящего пламени адски поблескивают стекла Багратионовых защитных очков, снизу, из-под горелки, сыплется огненный град — разлетаются раскаленные добела капельки железа. Жутковато и красиво!

А когда нужно варить, Багратион берет из пучка коричневых прутков-электродов один, вставляет его в трехрожковую вилку-держатель, садится на корточки, нагибается над соединяемыми деталями, и в таком положении он похож на какую-то птицу с клювом-электродом. Долбит, долбит диковинная птица клювом по железу, и вдруг из-под клюва — треск! Взрыв колючего огня — стр-р-р! И вот уже плещется трескучее электрическое пламя, и словно крыло птицы, протягивается от Багратиона тень, протягивается на пол, на стены цеха — трепещущее крыло большой странной птицы. Трансформатор гудит, дым сгорающей электродной обмазки окутывает Багратионову голову в черной треуголке.

— А блоху, Багратион Петрович, смогли бы подковать?

— Хм, блоху… — усмехнулся сварщик, затаптывая каблуком сапога окурок. — Блоха — это... как бы тебе сказать… символ. Это придумано. А вот что-нибудь на таком же уровне — пожалуйста.

Этот разговор с Багратионом снова заставил Андрюху крепко задуматься. В лице сварщика Андрюхе виделась славная «старая гвардия», которая столько сделала, столько вынесла на своих плечах, что и подумать страшно... Да и сегодня они еще гвардия.

На таких вот Багратионах и держится все. Но, пожалуй, только сегодня. Не завтра. Поставь Багратиона наладчиком на большую автоматическую линию — ничего не выйдет, несмотря на золотые руки. Потому что понадобятся расчеты, знания высшей математики, электроники, программирования… То есть, надо, видимо, навсегда расстаться с представлением, что рабочий — это только умелые руки.

А после памятного разговора с Геной-солдатиком Андрюха все чаще стал думать о своей будущей работе. Ведь не заметишь, как пролетит время, и его, Андрюху, направят на завод уже как инженера. И ему придется иметь дело с рабочими, долго иметь с ними дело. Даже когда кончится двадцатый век и начнется двадцать первый. Так на кого же он, Андрюха, потом будет опираться в своей работе?.. Не на Багратиона — это ясно. И тем более не на Пашку, не на Сеню. Отпадает и Панкратов. Остается Гена-солдатик…

Но ведь Гена уйдет в отдел. Уйдет, как только получит диплом, Багратион тут прав. И все-таки… И все-таки именно они, парни, прошедшие армию, а теперь стоящие у станка, студенты-вечерники, наверное, и составят «новую гвардию». У них чертовски хорошая закалка. Да, они пока уходят, пополняют, так сказать, ряды ученых, инженеров, но ведь на смену им приходят другие такие же «солдатики». Багратион не принимает их за рабочих, не видит в них новой гвардии именно потому, что они уходят «в верха». Но тут, наверное, надо заглядывать в завтра. А завтра — автоматические линии, автоматические участки и даже цехи... Тогда Гена уже не уйдет из цеха, он сам говорил, что хотел бы работать на большой автоматической линии.

Пошла вторая половина месяца, и в кладовые, а значит и на участки сборочного цеха хлынули недостающие детали. Лицо мастера сделалось более озабоченным, он стал поторапливать: «Поживее, товарищи, поживее, кончайте с узлами, пошевеливайтесь».

Андрюха с Геной-солдатиком присверливали крышки к чугунному корпусу головки: Геннадий размечал, Андрюха сверлил. Геннадий смачивал тот фланец корпуса, где нужно провести разметку, раствором медного купороса, и поверхность фланца на глазах краснела, покрывалась тонким слоем меди.

«На первом курсе ставили такие опыты, — вспомнил Андрюха, — писали уравнение реакции: железо вытесняет медь из купороса, и меди ничего не остается делать, как выделяться в чистом виде».

— Сверли, — бросает Геннадий, а сам снова откупоривает бутылку с зеленым купоросом, опрокидывает ее, смачивает ватный тампон, натирает им другой фланец, и тот покрывается красной медью. Быстро у Геннадия получается и точно. Никакой суеты: крышка, чертилка, кернер, молоток — бам! И — сверли.

Пальцы у Геннадия тонкие, сильные, они, как по клавишам, по инструменту, выбирая нужный; глаза же и левая рука в это время заняты крышкой, чтобы она не съехала с фланца, чтобы разметка получалась высший класс.

Андрюха подключает резиновый шланг к сверлильной машинке, по форме напоминающей пистолет, нажимает на спусковой крючок, и сверлышко, зажатое в цанговом патроне, начинает вращаться.

...Все глубже, глубже вгрызается сверло в чугун, вокруг сверла растет подвижный, неспокойный холмик мелкой стружки, пистолет гудит, подрагивает, и дрожь его передается Андрюхиной руке — ощущение что надо! Андрюха улыбается. Сверлит отверстие за отверстием, в перерывах любуется работой Геннадия.

— Сверли, — командует Геннадий.

Во время краткого перекура он рассказывает, как вчера к ним в интерклуб приезжали поляки и как он, Геннадий, славно поговорил с ними, поупражнялся в произношении.

Оказывается, служил он в Польше, и вот теперь ходит на занятия польской секции областного интерклуба, основательно изучает там польский.

— Ну как тебе прославленные польские девушки? — спросил Андрюха. Спросил просто так, к слову, но Геннадий полез за второй сигаретой, стал вспоминать, как однажды во время увольнительной познакомился с пани Магдой.

— Волосы у нее, ты бы видел!.. Есть такое выражение «льняные волосы». Так вот, они у нее именно льняные. Да и сама она…

Сначала Магда все смеялась над тем, что он, Геннадий, пытается говорить по-польски. Но потом, когда она попробовала говорить по-русски, настала его очередь смеяться и поправлять ее. Так они и объяснялись на смешанном и всегда при этом смеялись. А потом Магда познакомила его со своими родителями…

— Сели обедать, — рассказывал Геннадий, потягивая сигарету. — Поставили, знаешь, передо мной, противень, а в противне что-то прозрачное, вроде воды, и, как живой, карп стоит. Перышки в стороны торчат, ну, сейчас хвостом пошевелит и поплывет... Я даже немного растерялся, что такое, думаю… Гляжу, две вилки по бокам кладут. Ага, соображаю, рыбку-то, стало быть, есть нужно.

Рассказывал Геннадий просто и хорошо. Андрюха уже представлял себе и дом под острой черепичной крышей, и Магду, и ее родителей, и братьев, и сестер, и как они все за стол уселись, и как на Геннадия исподтишка посматривали — гляди-ка, не растерялся пан солдат, не ударил в грязь лицом, держится с достоинством, вежлив, обходителен, ест рыбку да похваливает; пошутить умеет, и к месту...

А в одно из воскресений они отправились с Магдой в горы к лесному озеру…

Геннадий задумался на минуту, глядя куда-то далеко, и Андрюха впервые заметил, что у Геннадия большие и красивые глаза.

Но вот настал день демобилизации.

— Как мне не хотелось уезжать, кто бы знал... Остаться на сверхсрочную?.. Так ведь мать же здесь. Старуха уже… — Геннадий замолчал, задумался опять.

Андрюха осторожно спросил, переписываются ли они с Магдой.

— Переписываемся, — очнулся Геннадий. — Каждый раз что-нибудь присылает: то открытку, то пластинку с песенками или музыкой. А то игрушку, петуха какого-нибудь из соломы или из щепок.

— А ты купи турпутевку, да и поезжай во время отпуска. Не хватит денег — одолжи.

— А так и сделаю, наверное.

И видно было, что решил Геннадий это давно, что забыть свою Магду из Шецинека, Магду с льняными волосами он никак не может…

И опять Андрюха почувствовал легкую зависть. «Как-то у него все по-настоящему, серьезно, — подумал он о Геннадии. — И в работе, и в мыслях, и вот… Какое-то равновесие, не то, что у меня, у растрепы… Пусть даже у них ничего и не будет с Магдой, пусть драма, страдания, все равно это как-то правильно и хорошо. А у меня…» — И, загоняя дрожащее сверло в податливый металл, Андрюха стал думать о Наташке.

Она заглянула на участок вскоре после их разговора в табельной, когда рассказывал ей о пещерах. «Мне, говорит, надо точно знать, по каким видам выступишь на спартакиаде, я сегодня должна подать заявку от нашего цеха…»

Спрашивала, а сама теребила в руках чистенький, пахнущий свежей материей клок ветоши, что лежал на верстаке перед Андрюхой.

Этой ветошью, или «концами», как говорят сборщики, в цехе вытирают руки, протирают детали перед сборкой. А копаться в ворохе белых чистых пучков ниток, красных, синих, зеленых и желтых лоскутков материи, — одно удовольствие. Глазам надоедают серые и темные тона в цехе. Привозят ветошь, видимо, со швейных и трикотажных фабрик, сгружают в склад, а уж там сборщики набирают себе целые вороха.

Нежные Наташкины руки перебирали эти нитки и лоскутки, Андрюха же, машинально завладев другим краем разноцветного кома, тоже копался в нем; несколько раз пальцы их нечаянно соприкасались, и игра эта обоим нравилась.

— Чего тут только нет, — тихонько говорила Наташка. — Смотри, вот этот лоскуток явно от пальто. Этот от костюма. А это платье кому-то шили, а может, сарафан…

— Пошли, — предложил Андрюха, заметив, что Панкратов бросил работу и окаменело уставился на них, — я тебя пирожками угощу.

Отправились в дальний угол цеха, где белел халат лотошницы.

— С повидлом, — приветливо ответила она на вопрос Наташки. И поддела на вилку два золотистых пирожка.

Пирожки оказались хрустящими, сладкими и даже еще теплыми. Андрюхе нравилось смотреть, как Наташка ест; как она держит пирожок в руке, отставив мизинчик; как жует, посмеиваясь одними глазами; как у нее поблескивают губы, оттого что она касается их кончиком влажного розового языка…

Неподалеку располагалось покрасочное отделение, и, покончив с пирожками, они заглянули туда. Собранные уже и прошедшие испытание машины покрывались здесь сначала бурой грунтовкой, а потом серой, салатной и оранжевой красками. Повязав тряпицей нижнюю часть лица, работница направляла пульверизатор на бока машины, и из пульверизатора струей била краска. Ацетоном воняло так, что глаза начинали слезиться.

— Батюшки, батюшки, — тихонько сказала Наташка, — как подумаю, что скоро и мне здесь придется…

— Тебе?

— А понимаешь, они не успевают, — кивнула Наташка в сторону женщин. — Столько машин в конце месяца пойдет, что и нас бросают на подмогу.

На обед решили не ходить. Вместо этого Наташка предложила заглянуть в цеховой красный уголок. Там стояли стулья, скрепленные планками по пять штук, с той, видимо, целью, чтобы стулья не растаскивали кому вздумается. На столе, накрытом зеленым сукном, лежала слегка затертая подшивка «Комсомольской правды»; были тут и шахматы, причем одна пешка была самодельная, кто-то взял и выточил из дюраля. В застекленном шкафу стояли кубки, завоеванные цехом в спортивных соревнованиях; на стенах — таблицы, плакаты, портреты лучших людей цеха.

Наташка расспрашивала об институте, слушала, не скрывая зависти; клялась, что лоб разобьет, а в будущем году обязательно сдаст вступительные в педагогический, и в конце концов, вздохнув, призналась:

— Знаешь... мне всегда кажется, что где-то идет интересная необычная жизнь, а я тут… — Помолчала. — Если б не комсомольская работа, так вообще тоска. А комсомольская мне нравится.

— А мне, Наташ, кажется, что именно здесь, на заводе, и есть настоящая интересная жизнь. Смотри…

И Андрюха вспомнил слова Багратиона: «Мы вот этими руками делаем все: машины, дома, заводы. Мы. И никто, кроме нас, не сделает, не построит, не запустит. Без нас ничего не может быть, жизни не может быть…»

— И я с ним согласен, с Багратионом. Действительно, «без нас жизни не может быть». Возьми машину, которую мы сейчас собираем... Да без нее же просто невозможно обойтись в больших литейках. Представляешь, люди до сих пор вручную насыпают землю в большие формы, а трамбуют ее пневматическими трамбовками. Это наподобие пневмозубил, которыми асфальт на улицах скалывают, ты видела, конечно. Так вот, представь, целый день с этой адской машинкой в руках. Руки трясутся, зубы стучат, пыль, грязь и прочее. А наша установка будет швырять в форму сорок тонн в час. Причем так натрамбовывать, что ни лопат, ни трамбовок, ни самих формовщиков не понадобится. Один-разъединственный оператор будет сидеть в кабине у пульта управления и нажимать на кнопки. Здорово?

Наташка глядела на него и слушала внимательно.

— Наверное, я сама такая, — сказала она грустно. — Вот ты рассказывал о спелеологии, о пещерах — интересно. Об институте тоже. Теперь вот о заводе… Понимаешь, наверное, эта интересность, что ли, она в самом человеке. Я боюсь, ох, боюсь: а вдруг буду им неинтересна? Ребятишкам. Вдруг они меня не полюбят?.. Это же ужасно, когда...

— Да ну, — убежденно сказал Андрюха, — полюбят! — И чуть было не добавил: «Ты ведь хорошая…» Но вместо этого сказал: — Педагогический, Наташ, это тоже здорово. Делать из пацанов путевых людей — это, может, поважнее, чем… У меня же мама воспитательницей работает. В садике. По-моему, она без ума от ребятишек, а они от нее. Хотя, бывает, и скандалят...

Спохватившись, что разболтались, что обед-то уже кончился, заторопились вниз, в цех.

— Не забудь, — напомнила на прощание Наташка. — В субботу соревнования. Готовься.

Постепенно руки у Андрюхи становились более умелыми и ловкими. Правда, давалось им это нелегко: все они были в ссадинах, заживающих ранках, царапинах, порезах. Особенно доставалось костяшкам-казанкам, кожа на них была сбита по нескольку раз; это ведь всегда так — именно больным местом и задеваешь обо что-нибудь, ему-то и достаются новые удары. Руки плохо отмывались от масла и металлической пыли, ладони раздались, кисти стали тяжелее.

Зато мастер теперь уже не смотрел на Андрюху как на пустое место, и настал день, когда он доверил «студенту» сборку целого редуктора.

Андрюха расстелил на верстаке сиреневый чертеж и даже разулыбался, как будто встретил старого знакомого. Точно такой же редуктор, только двухступенчатый, он проектировал недавно сам, когда выполнял курсовой проект по деталям машин. Вспомнил, как делал расчеты, составлял пояснительную записку, чертил вот такой же сборочный чертеж, деталировку; как их комната 308 тогда превратилась в настоящее конструкторское бюро: пять чертежных досок, ватманские листы, рейсшины. А Владька на защите проекта уморил преподавателей своим «экономическим финтом». В пояснительной записке нужно было привести технико-экономические обоснования проектируемого объекта, иными словами — похвалить свой редуктор, отметить его положительные стороны. Владька думал, думал, да и загнул: «Основное преимущество моего редуктора — это то, что он на три килограмма двести граммов легче, чем редуктор студента Самусенко».

— Ну, братец, нашел ты образец для сравнения! — смеялись преподаватели, при защите проекта.

Коротко прозвенела судейская сирена, и все шестеро подались вперед, застыли. И вот он взвивается и летит с той стороны, из-за белой натянутой сетки, черный, идеально круглый мяч: вот он принят «центром», остановлен его стремительный полет, погашена в сильных пальцах его энергия. Мяч плавно перемещается по воздуху к парню у сетки; тот, слегка присев, еще более плавно посылает мяч вверх, точнехонько на сжавшегося как пружина и ждущего Андрюху. Толчок! Андрюха бросает себя вверх, навстречу увеличивающемуся мячу, и, будучи уже над землей, над сеткой, над игроками, видит разом и как бы остановившийся в полете мяч, и площадку противника, и «дыру» в ней, то есть лицо, на котором написаны растерянность и страх. Зафиксировав все это в мгновение, Андрюха с выдохом лупит по тугому мячу, направляя его в «дыру» — бац! И уже пружинно касаясь ногами земли, слышит рев болельщиков: «А-а-а!», видит, как за сеткой, на той стороне, принимая мяч, валится на спину один игрок, второй, третий, и что мяч-таки поднят в воздух и медленно, «пешком», опять переваливается на эту сторону. Игра продолжается, кузнечный ведет в счете, и надо вырвать у них инициативу, надо вырвать. Этого ждет принаряженный по случаю выходного дня Багратион, стоящий у самой судейской вышки с двумя своими мальчиками; этого ждет Геннадий; мастер с женой и дочкой; этого ждут все болельщики за сборочный цех; этого ждет Наташка…

Подходит к концу большой спортивный праздник. Заводской стадион, расположенный в березовой роще, залит нежарким уже, предвечерним солнцем. Он, конечно, не то чтобы классический стадион «Динамо» там или «Спартак» с их идеально зелеными футбольными полями, с трибунами и душевыми. И все-таки это стадион: есть и футбольное поле, на котором уже отгремели страсти и на котором сборщики позорно продули инструментальному цеху; есть и ямы для прыжков, и баскетбольные площадки, и беговая дорожка, по которой еще недавно в числе многих девчонок бежала Наташка…

Андрюхе сделалось ее жалко, когда он глядел на нее, такую вроде бы потерянную в толпе голенастых девушек, ждущих старта. На Наташке были желтые шелковые трусики, белая маечка и белые беговые тапочки; она заметно нервничала и то и дело касалась ладонями своих порозовевших щек.

Бежала она где-то в середине растянувшейся по дорожке группы, но Андрюхе казалось, что бежит она лучше всех и красивее всех, что нет на всем огромном стадионе быстрее и стройнее этих загорелых крепких ног. Он не отрываясь смотрел на них все время, пока они мелькали в стремительном и естественном, как колесо с мелькающими спицами, беге.

А надо уже было идти к яме для прыжков в длину, и Андрюха пошел туда, так и не успев сказать Наташке, что она молодец, что...

Неподалеку от ямы самые сильные люди завода выбрасывали штангу и отжимали двухпудовую гирю. Пашка, потный и красный, под поощрительные и насмешливые окрики зрителей отжимал чугунную гирю, и мускул на его правой руке вздувался, как сдобная булка. Багратион же, стоя неподалеку от Пашки, подбадривая, считал: «тридцать один, тридцать два...» И ворчал негромко: «Не займешь первого места — лучше не появляйся в бригаде!..»

Когда-то Андрюха неплохо прыгал в длину. Надо вспомнить технику разбега, толчка, полета и приземления… А парни у ямы собрались как на подбор. Атлеты что надо...

Разбег по дорожке, разбег короткий, таранный! Внизу под ногами мелькнула доска, заделанная в землю заподлицо с нею; толчок, толчок изо всех сил, почти удар ногою в доску, и сердце точно взбухло, заняло всю грудь, и ты уже в полете, ты весь сжался, сложился в ком, коленки выше головы. И так, комком, летишь секунду, замерев, застыв, в глазах промелькнул пестрый от флагов и транспарантов, от спортсменов и болельщиков стадион, березы за его забором, поблескивающая за их стволами река. Втыкаешься пятками в ровную, взрыхленную граблями землю с опилками, рывок всем телом вперед и в сторону, чтобы не упасть, не опрокинуться назад.

Финальный прыжок Андрюхе не удался.

Гришка Самусенко, в белой футболке, в белых штанах, с красной судейской повязкой на предплечье, только руками развел: мол, ничего, Андрюха, не поделаешь — прыгал ты, как зверь, но сейчас, увы, переступил через планку, «заступ», — не считать.

— Ты почему не ходишь на тренировки, понимаешь? — напал на Андрюху занявший первое место Геловани из конструкторского. — Какой отдел? Какой цех?.. Обязательно ходи! Мы тренируемся каждый вторник, каждую субботу.

Андрюха в ответ только улыбался: досадно было, что переступил…

— Да ничего, ничего! — утешала его Наташка. — Что ты!.. Ты знаешь как выручил! Нам только бы еще очков пятьдесят набрать, и тогда…

Она была вся взвинченная, то и дело подсчитывала эти самые очки, то и дело убегала куда-то, подбадривала, утешала, огорчалась, и Андрюха уже почти ревновал ее к парням и девчонкам, ко всем этим возбужденным бегунам, прыгунам и пловчихам, к тому, что везде и всюду она свой человек, для всех она «ох ты, рыженькая!»

И только когда на теннисных столах начались решающие поединки, Наташка оказалась рядом.

За кого болеть? — разрывался Андрюха. То ли за Игната, своего товарища, а значит, за свою 308-ю комнату, за свой родной институт; то ли за Генку-солдатика, а значит, за бригаду, за свой сборочный цех.

Андрюха знал: Игнат собаку съел в этом настольном теннисе. И хладнокровен же, дьявол, и коварен! Видит своими глазами-щелками малейшую Генину оплошность… Но и Геннадий не промах. Работает ракеткой и шариком, будто слесарным инструментом.

Слегка, словно перышко, прихватив ракетку худыми сильными пальцами, Геннадий производил ею неуловимые для глаза движения, и шарик, цокнув о зеленую доску стола, вдруг летел обратно, неистово крутясь и выписывая в воздухе какую-то фантастическую траекторию. Цок-цок! Цок-цок! Темп игры нарастал, и уже не раз на невозмутимом азиатском лице Игната мелькала тень растерянности. А Геннадий, будто резиновый, скручивался корпусом и раскручивался, был то у самой кромки зеленого стола, то в трех шагах от него, то слева, то справа, резал, атаковал непрерывно; на маленьком невзрачном лице горели большие быстрые глаза. Цок-цок! Цок-цок! Игнату, обороняясь, пришлось сделать чуть ли не акробатическое сальто и он отбил-таки шарик, однако не успел распрямиться, как шарик летит на другой угол стола. Цок-цок! Цок-цок! Глаза у Андрюхи не успевали уже следить, а мозг осознавать это стремительное метание белого шарика, и наступало ошеломление, казалось уже, не один шарик мечется от Геннадия к Игнату и обратно, а несколько; не по одной ракетке в руках у игроков, а по нескольку; и летает шарик по законам, немыслимым с точки зрения классической механики.

Когда Игнат, диковато блеснув белыми зубами, снова принял, почти уже в падении, пулей летящий шарик и сравнял счет, Наташка, ахнув и пробормотав: «Батюшки, батюшки!», стиснула Андрюхину руку. От этого он совсем перестал замечать подпрыгивающие и взлетающие шарики, стоял и дышать забыл…

Но тут, как назло, прибежала Надька, Наташкина сменщица, и затараторила без запятых:

— Прохорова отказалась плыть если нам поставят «картошку» не видеть нам призового места как своих ушей.

Наташка, отпустив Андрюхину руку и тотчас же забыв и о нем и о настольном теннисе, побежала на берег реки, на ходу переговариваясь с Надькой.

А на столе продолжался поединок. Но уже видно было, что Игнат сдает, измотал его Геннадий своими непрерывными атаками. Андрюхе было жаль Игната, но, с другой стороны, он не мог не радоваться за Геннадия, за свой цех, за то, что очков у них теперь прибавилось.

Когда сборщики подбрасывали в воздух горячего и взмокшего победителя, по радио были объявлены результаты заплывов: сборочный цех занял предпоследнее место…

— Вообще могли «картошку» получить, — говорила Наташка, вороша мокрые волосы: ей пришлось проплыть дистанцию вместо «этой эгоистки Прохоровой».

Всем скопом, и спортсмены и болельщики сборочного, направились к волейбольным площадкам, где начались заключительные игры.

«Ну если еще и в волейбол продуем…»

Андрюха изо всех сил старался не волноваться, брать мячи почетче, поточнее, давать пасы другим, бить самому, когда набросят, слышал ободряющие голоса Багратиона, Пашки, Геннадия, Сени-школьника, пришедшего болеть с оравой таких же длинноволосых, по-бараньи орущих дружков; слышал также выкрики Панкратова: «Ха-ха, мазила! Он своим подыгрывает! Студентам!» Слышал, как Наташка кричала Мрачному Типу: «Заткнись ты, чучело!» Слышал он это все краем уха, осознавал краем сознания; внимание было сосредоточено на мяче, на товарищах, на игроках по ту сторону сетки. Надо вырвать у них инициативу, иначе позор!

А как ее вырвешь, инициативу, когда за кузнечный играет этот нескладный, долговязый «драндулет» Владька. Наградила же природа костями!.. И удар-то у него получается какой-то костяной или даже чугунный: до того жесткий, что не мяч летит на тебя, а чугунное ядро из пушки:

— Примай, Андрюха!

И Андрюха «примает», но уже чувствуется боль в суставах пальцев, и вся надежда на то, что… знает Андрюха одно слабое место в характере Владьки. Натура у Владьки на редкость азартная, и когда Владька входит в азарт, то уж перестает замечать, что на площадке он не один, что, кроме него, там еще пять игроков…

— Держи, Владя! — поддразнивает Андрюха, посылая «прострельный» мяч на ту сторону. Однако посылает не Владьке, а, конечно же, опять в «дыру». И знает — Владьку это бесит, и Владька все чаще начинает хватать не свои мячи, подминает под себя своего товарища.

«Еще немного, и ты у меня заведешься, — думает Андрюха, повторяя удар. — Еще немного…»

А вот он и подходящий момент — совпало так, что Владьке бить, а у сетки как раз Андрюха.

— Примай! — запальчиво кричит Владька и взвивается над сеткой и заносит руку — этот свой сокрушающий рычаг.

Мгновенно туда же, к мячу, взлетает и Андрюха и на какую-то долго секунды видит совсем рядом перекошенное Владькино лицо. Бац-бац! — дуплетом простучали страшной силы Владькин удар и «железный» Андрюхин блок. Мяч, косо отскочив от соединенных Андрюхиных ладоней, ударил в землю у самой сетки. Владькин партнер не успел даже глазом моргнуть.

— А-а-а! — стонут болельщики, плотной стеной окружившие площадку.

И с этой минуты наступает перелом. То, что он никак не может «прострелить» Андрюхин «блок», окончательно вывело Владьку из равновесия. Он уже не слышал просьб товарищей: «Пас! Дай пас!» Он был красив, что там и говорить, Владька: то бросался на мяч, распластавшись во всю свою длину, то перекатывался через спину и мигом вскакивал на ноги, готовый к отражению нового удара; то посылал с самого края площадки отвесные «пули». Одним словом, был черт, а не Владька, но, увы, он был один, игра команды кузнечного цеха разладилась.

— Держи, Владя! — кричал Андрюха нарочито насмешливым тоном и, поддерживаемый командой, «садил» один за другим отвесные мячи.

Минут через десять все было кончено.

Когда их шестерых окружили болельщики, и жали руки, и хлопали по плечу, и улыбались, и поздравляли, Андрюха чувствовал — семья! Единая хорошая семья. Отличные и парни и девчата. А глядя на смеющееся лицо Наташки, вдруг решил: приглашу ее в кафе поужинать.

— Давайте устанавливайте мост, не тяните, — слышит Андрюха требовательный голос мастера.

— Кра-ан! — тотчас же кричит Пашка, сделав ладони рупором.

И кран, неподвижно дремавший под самым потолком, под паутиной потолочных ферм, вздрагивает, будто просыпается, и начинает приближаться, громыхая всем своим железом. Останавливается, повисает над участком, словно громоздкое металлическое облако; цокают контакты в кабине у Лены-крановщицы, опускается сверху стальная леска с крюком.

Раму моста, громадину, сваренную из уголков и швеллеров, опутали тросами, навздевали эти тросы на крюк. Пашка вытянул в сторону руку ладонью вверх, будто хотел узнать, нет ли дождя:

— Вира помалу!

И рама отделилась от автопогрузчика, на котором ее привезли в цех, отделилась и поплыла по воздуху, будто чудовищная рыбина, пойманная на крючок. Замерла на месте и согласно Пашкиному дирижированию опустилась прямо в центре участка. Все. Теперь установить на раму четыре колеса, двигатель, редукторы, и мост готов. А мост — основа всей машины, он понесет на себе главные узлы, которыми завалены сейчас верстаки и многие из которых до сих пор недособраны.

— Студент! — зовет мастер. — Поставь-ка сюда вот этот кожух.

И Андрюха берется крепить к раме железный кожух, этакое жестяное корыто, которое оградит, прикроет ленту конвейера.

А вокруг все меняется, меняется; на опрокинутую раму уже ставят ведущие колеса, двигатель, редукторы. Пашка подтаскивает из кладовой ящики с новенькими болтами, шпильками, гайками, с подшипниками, которые упакованы в пергамент и покрыты густой смазкой.

Геннадий на верстаке собирает последнее колесо для моста; глаза сосредоточенны, брови сведены, цепкие пальцы проворно работают... И вот колесо собрано. Крутнул колесо — вертится! Геннадий даже что-то такое пропел потихоньку, что-то вроде «парам-там-там», глядя на легко и весело крутящееся колесо.

Да и вообще парней не узнать — повеселели, собрались, даже Панкратов перестал поглядывать на Андрюху угрюмо: работа пошла, некогда. И Панкратов, сосредоточенно сопя, загоняет солидол из шприца в шариковые масленки на осях, будто ставит мосту оздоровительный укол.

— Кра-ан! — опять кричит на весь цех Пашка, задирая голову вверх, туда, где под голубенькой косынкой белеет лицо Лены-крановщицы.

— А-ан! — наверное, слышится ей там.

И Лена — за рычаги и рукоятки, Лена пальчиком — на кнопку, и вот уже переворачивается и становится на рельсы четырьмя своими колесами, словно лапами, только что сработанный мост.

И Андрюхе вспоминается недавний случай, когда Лена удивила всю бригаду. Нужно было завинтить огромную, с человеческую голову, гайку на колонне-стойке. Как с такой гайкой сладишь? Тут не возьмешь ключик да не завинтишь играючи. Ключ Пашка с Панкратовым еще смогли поднять, а вот повернуть им гайку не могут. Оба повисли на ключе — и ни в какую. Позвали Сеню-школьника, попробовали втроем — безрезультатно.

Тут над Пашкой, стоящим в раздумье, повис стальной крюк. Крюк медленно опустился и осторожно дотронулся до красного Пашкиного берета. Пашка поднял глаза на Лену: что за шуточки?..

«Цепляйте! Цепляйте, дурни, крюком!» — кричала Лена сверху, из своей кабины и показывала рукой, как переставить ключ и как зацепить его.

Так и сделали. Переставили огромный ключ, надели его разинутой пастью на гайку, подцепили второй конец крюком, и кран, словно могучая рука, повернул, подвинул гайку по резьбе. И снова переставили ключ, и снова повернули. А когда гайка стала на свое место, Пашка опустился на колени посреди участка, развел руки в стороны и, подняв глаза на Лену, воскликнул:

— Волшебница! Медуза Горгона! М-мх! — и послал Лене смачный воздушный поцелуй.

Лена смеялась и качала головой: ай, какие дурни!..

Так вот и сейчас Лена мастерски установила громоздкий мост, попав колесами точно на рельсы.

Теперь нужно попробовать катнуть мост, пойдет ли, закрутятся ли колесики, нет ли перекоса, заедания? А как это сделать, как сдвинуть мост, пока не подключен мотор?

— Сюда, бригада, все сюда! — поразмышляв с минуту, требует мастер.

Оставили всяк свое занятие, сошлись возле моста и под «раз-два-взяли!» навалились на него, уперлись в раму, и мост, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, гудя колесами, покатился по широко расставленным и закрепленным на полу рельсам. Покатился, покатился, пока не стукнулся, не споткнулся о специальные упоры — ограничители хода.

Снова навалились разом и катнули мост в обратном направлении. И весело было смотреть, как Пашка вдруг догнал погромыхивающий мост, подпрыгнул и уселся на нем. Сдвинул свой промасленный берет так, чтобы облаком торчали рыжие кудри, и покатил, подбоченясь и этаким женихом поглядывая на Лену.

Однако сварщик Багратион поймал «жениха» за штанину.

— Слазь, холера, — притворно сердясь, ворчал сварщик, стаскивая Пашку с моста. — Нашел карету!

Убедившись, что мост получился что надо, снова принялись за узлы.

Андрюхе мастер велел опилить и зачистить компенсирующие стальные прокладки. Уяснив, зачем понадобились пластинки-компенсаторы и какой они должны быть толщины, Андрюха порылся в тумбочке, отыскал там драчевый напильник, зажал одну из прокладок в тисках, что установлены у цеховой стены на верстаке, и начал зачищать края пластины. Левая рука впереди, на шершавом брусе напильника, в правой — деревянная ручка; ноги на полшага расставлены. Из-под напильника посыпались опилки, Андрюха подналегает, размах на всю длину напильника, сталь поскрипывает, края пластины заблестели, оседают, выравниваются…

Время от времени Андрюха переводит дух, разглядывает ладонь левой руки: на ней отпечаталась насечка от напильника; вытирает рукавом рубашки пот со лба и снова ритмично двигает руками, подналегание всем телом, и это чувство податливости металла, эти струйки серых стальных опилок, этот размах на всю длину новенького острозубого напильника!.. «Хорош-шо, хорош-шо!» — слышится Андрюхе в поскрипывании стали. Хорошо, что детали подаются без задержек и есть что собирать; хорошо, что сборочный победил вчера в волейбол; хорошо, что есть на свете Наташа; хорошо чувствовать себя в семье, которая занята одним общим делом. Совсем рядом трещит и сверкает сварка Багратиона, и Багратионова треуголка, торчащая из металлических ферм тележки, окутывается белесым дымом. А там постукивает молоточком Геннадий, пригоняет крышку на одном из катков тележки. Сеня-школьник, открыв от усердия рот, сверлит «пистолетом» отверстия под штифты. На краю площадки грохочет Пашкина кувалда, выпрямляя искривившийся кронштейн…

Стук, гром, вой, визг — работа пошла, хорошая работа! Огромный сборочный цех шумит все мощнее и мощнее. Он простирается от инструментальной кладовой, от Наташиной табельной, что примостилась скворечником у самых ворот, до покрасочного, едва различимого в дымке отделения. И куда ни посмотришь, верстаки, детали на них, станки, конторки мастеров, чумазые сборщики у своих машин. По воздуху плывут чугунные и стальные отливки, сигналят вверху мостовые подъемные краны; вдалеке полыхает электросварка, и на закоптелых стенах встают, вырастают от полу до потолка гигантские трепещущие тени сварщиков. Бегают, суетятся в цеховых проходах снабженцы, учетчики, мастера в черных сатиновых халатах…

И Андрюха вдруг почувствовал, ощутил всей спиной, что сейчас, в эту минуту, не только их участок, их цех, но и весь завод шпарит — «ай да ну». Представил литейку, представил, как из вагранки льется в ковш огненный чугун и как краснощекий Шушаков направляет белую струю металла в земляную форму. Как в заготовительном цехе солидный, при шляпе, Петро на своих гильотинных ножницах аккуратно стрижет стальные листы. Как в первом механическом вращается карусель-танцплощадка огромного токарно-карусельного станка и как Гришка Самусенко с антресолей следит за сизой отскакивающей стружкой. Представил Игната, как тот, все еще сердитый после вчерашнего поражения в настольном теннисе, косит глазом на свои агрегатные головки, которые ползут со всех сторон к детали, ползут, нацелив на нее резцы, развертки, сверла…

Все в работе, всё в работе, тысячи и тысячи людей, станков, механизмов, служб, транспорт, телефоны, компрессоры — весь огромный механизм завода напряжен, идет колоссальное сражение с металлом, создаются машины.

У Андрюхи мурашки побежали по спине, впервые в жизни так вот отчетливо он чувствовал себя частицей чего-то громадного, главного, несокрушимого…

Мысленно он уже заканчивал институт, получал диплом; видел себя на заводе сначала мастером, потом начальником участка, потом цеха, директором завода, а потом, потом… А что? Не боги горшки обжигают. Только работать, только вкалывать, не жалея себя…

До конца месяца оставалось девять дней, из них всего лишь семь рабочих, а дел у бригады было невпроворот.

Тогда-то они и появились на участке: главный инженер завода и начальник сборочного цеха.

Мастер позвал всю бригаду к себе в конторку.

— Я думаю, товарищи сборщики, — начал свою речь начальник цеха, пожилой, с усталым лицом человек, — что вы пойдете навстречу… поддержите просьбу администрации завода и к тридцать первому числу сдадите машину.

— Да, товарищи рабочие, — заговорил и главинж, крупный, лысеющий мужчина, — бригаду мы вашу знаем как одну из лучших. — Он оглядел сборщиков, тесно усевшихся на скамейках, и на его полном большом лице появилось некое подобие добродушной улыбки. — А что касается оплаты, то за нами дело не станет. За работу в выходные дни — каждому по червонцу сразу же, наличными. Деталями вас обеспечим, сейчас все на это брошено, даже конструкторов и технологов ставим на станки. Я сам вот вторые сутки не выхожу с завода.

— Ну почему каждый раз такая история? — сердито сказал Геннадий. — Полмесяца баклуши бьем, а полмесяца загибаемся. Ни выходных тебе, ни праздников, с темна до темна… Занятия приходится пропускать, а потом переписывай конспекты, нагоняй… Проект по технологии надо уже сдавать, а я его только начал. И то ошибка где-то в расчетах, придется пересчитывать. А когда пересчитывать?

— Что поделаешь, товарищи… — вздохнул главинж.

— Да уж видно, — как бы про себя, негромко сказал Геннадий, — что ничего не можете поделать…

Однако главинж услышал и был явно уязвлен.

— Если бы у нас с вами было массовое производство, где из года в год идет одно и то же изделие, где жесткий ритм конвейера, где можно на сотню раз все выверить и рассчитать с точностью до секунды. Но у нас мелкосерийное и даже единичное производство. А это означает, что в механических цехах каждый день и даже час обрабатывается великое множество самых разных деталей. Здесь ежеминутно все меняется, меняется. Вот и попробуй спланируй, попробуй учти все случайности. Их тысячи!.. То снабженцы подвели, то станок сломался, то запороли сложную отливку, то в отделах чертежи задержали. Один что-нибудь напутал в бумагах, у другого на складе беспорядок, у третьей ребенок заболел — с работы ушла… Но самое страшное — прогулы. Как, каким планированием, каким графиком можно учесть, выйдет завтра на работу какой-нибудь Иванов или загуляет? На конвейере не страшно. Там этот Иванов дырку, скажем, делает в детали. Не вышел, ну и черт с ним, я вместо него вон уборщицу поставлю. А у нас нельзя. У нас большинство рабочих высокой квалификации. Не вышел, загулял... вот и полетел наш график, полетела наша ритмичность…

— Погодите, — крутнул головой Геннадий. — Вы все говорите об обычном планировании. А почему бы не наладить оперативное планирование? Да еще автоматизировать его. Вы же, наверное, знаете, что такое автоматические системы управления?..

— А как же.

— А если знаете, так почему же не внедряете АСУ? Ведь электронно-счетная машина за секунду переварит вам тысячи фактов информации и выдаст оптимальное решение...

— Согласен с вами, — лоб главинжа покрылся потом. — АСУ, видимо, даст возможность улучшить оперативное планирование. И на заводах с массовым и крупносерийным производством эти системы уже работают, я видел… Но попробуй внедри их у нас. Тут одного оборудования понадобится… еще один такой же завод! Я нисколько не преувеличиваю!.. А как это сложно — составить программы для ЭВМ в наших условиях! А специалистов где возьмешь? И потом, опять же... сможет ли ЭВМ учесть, предсказать, — главинж иронически усмехнулся, — что тот же Иванов во время рабочего дня перелезет через заводскую стену и сбегает в гастроном за бутылкой?.. В результате чего простой станка, брак и прочее и прочее...

— А вы внедрите сначала, — резонно заметил Геннадий, — наладьте оперативное планирование так, чтобы этому Иванову и некогда было о бутылке думать. Поставьте его в такие условия, зажмите в такой ритм, чтобы он все восемь часов, как это и положено кстати, от станка не отходил...

Андрюха напряженно следил за спором, смотрел то на главинжа, то на Геннадия и думал: « А я ведь тоже сначала только рабочих обвинял… Геннадий прав насчет планирования, сто раз прав…» И, улучив момент, Андрюха тоже подал голос:

— Я, может, и не силен в философии, но... сваливать все беды на Иванова — это не… антимарксизм ли получается? Ведь Карл Маркс как говорил?..

— Ну, товарищи! — воскликнул начальник цеха с упреком в голосе. — Не хватало еще, чтобы мы тут семинар по философии устроили! Мы к вам с просьбой, а вы…

— Да, да, товарищи, сейчас дорога каждая минута, — напомнил и главинж. И снова обвел глазами всю бригаду: — Так как ?

— Надо — стало быть, надо! — твердо сказал Багратион. — И о чем тут говорить. Поднажмем.

Мастер, во все время разговора молча стоявший у входа в конторку, облегченно вздохнул.

— Тогда за дело, товарищи, — подытожил начальник цеха и поднялся со стула.

И начальство направилось на соседний участок, где тамошний мастер тоже собирал своих людей в конторку.

— Конечно, и наш брат рабочий виноват, — говорил по дороге Геннадий. — Но главная причина, я считаю, — хреновая организация. Ты слышал — он даже козыряет тем, что вторые сутки с завода не выходит. Мол, жертвую собой ради общего дела, мол, на войне как на войне. Смех. Время-то давно не военное и даже не послевоенное… Если тогда необходимость заставляла, обстановка… то сейчас-то к чему такие «подвиги»?

— Шестьдесят процентов месячного плана за семь дней, — Андрюха покачал головой.

— Кондрашка может хватить! — добавил Геннадий.

На участке уже суетились электрики. Они тянули из железных шкафов к машине множество разноцветных проводов, опутывали, пронизывали ее этими проводами, словно жилами; везде понаставили выключателей, реле, предохранителей.

А сборка еще продолжалась.

Продолжалась остервенелая борьба с металлом и собственной усталостью, борьба с самим собой. Вся бригада заросла недельной щетиной, Пашкина борода была настолько жесткой и рыжей, что в ней, казалось, стояла радуга. Глаза у всех стали красными, как у студентов во время экзаменационной сессии.

Стр-р-р-р! — трещал сваркой и слепил всех голубым пламенем черный прокочегаренный Багратион.

Бам-тах-тах! — гремел кувалдой Пашка.

Дзинь-тюк-тюк! — пригонял крышку тормозного устройства Геннадий.

З-з-з-з! — звенела шлифовальная машинка Сени-школьника, он зачищал за сварщиком швы.

Ш-ш-ш! — шипел воздухом шланг в руках Панкратова, выдувая стружку из только что просверленных отверстий.

Р-р-р-р! — ревела дрель в руках у Андрюхи.

Ему бы радостному быть, Чагину, ему бы с самого утра очинить карандаш и быстро, раз-раз, закончить обводить чертеж. Ведь утром так работается! Голова свежая, сам отдохнувший, бодрый, пешком на работу шел, апрелем надышался. И песенку бы можно помурлыкать, ведя карандашом черту на ватмане, мол, все прекрасно в этом лучшем из миров... Так бы надо.

Но все не так у Чагина сегодня. Он даже не побрился, отправляясь на работу, не расчесал свой чуб, а рукой пригладил волосы, прошел к столу и сел. И сидит вот уже часа два...

Ведущий конструктор, обходя рабочие места, заглянул и к Чагину.

— Ну как, Сашок, закончишь к вечеру? — Ведущий кивнул на порядком замусоленный лист ватмана.

— Постараюсь, — сказал Чагин, а сам подумал, что вот уже пятый год изо дня в день одна и та же процедура...

«Ну как, Сашок?..» — Это ведущий.

«Ну как, Сан Палыч?..» — Это начальник бюро.

«Пора заканчивать, товарищ Чагин... сроки, сроки!..» — Это главный.

«Катитесь вы!..» — думает Чагин всякий раз, когда они подходят, спрашивают, «заряжают».

Сегодня вот ведущий, Колька Погорелов, институт кончали вместе...

— Так, так... — соображал Погорелов, глядя на чертеж. — Значит, договорились, мембрану ставим?

— Да, да мембрану, — сказал Чагин, еле сдерживая раздражение, и посмотрел на Погорелова: чего не уходит?

А Погорелов, потоптавшись у кульмана, вдруг доверительно сообщил:

— Между прочим, поздравляю... Вчера у главного был разговор. — тебя ведущим ставят.

«Одно к одному», — уныло подумал Чагин. А вслух спросил: — Тебя-то куда?..

— Черепанова переводят в ОГТ, меня на его место, а тебя вот... — И, хлопнув Чагина по плечу: — Растем, брат, в гору лезем! — иронически говорил он, Колька Погорелов. Так принято — скрывать эмоции во что бы то ни стало, иначе скажут: Погорелов рад повышению по должности...

— Осчастливил ты меня с утра пораньше... — угрюмо сказал Чагин.

— Я буду руками-ногами! — заверил Погорелов, не веря угрюмости Чагина и все-таки, опять же из ложной скромности, подстраиваясь под него: — Зачем мне такая ответственность! Чуть что случись — кого за шкирку? Начальника бюро.

«Именинник! — усмехнулся Чагин, когда ведущий ушел по проходу между кульманами. — Так и рвется в начальники...»

И оттого, что так плохо подумал о товарище, о работящем и, в сущности, неплохом парне, настроение испортилось окончательно. Он почувствовал, что все ему здесь надоело. Надоел чертеж, который он, Чагин, мусолит с самого Нового года, надоел постоянный шелест бумаг, на которых здесь чертят, пишут, черкают; которые рвут, режут, колют кнопками, мнут, бросают в корзины. Надоела духота, от которой становишься вареным, от которой дрябнут мышцы. Открыть бы форточку, что ли, апрель ведь на улице. Так нет, не откроешь: сразу женщины заноют: «Чагин! Опять открыл! Неужели человек не понимает — сквозняк же!..»

Он заставил себя вынуть из стола скальпель и начал чинить им карандаш, он еще надеялся, что это не яма, что еще разработается понемногу, втянется...

Но тут, как назло, подошел Михайло.

— Представь, Саня, вчера мы давали концерт в самой консерватории. — На круглом, пухлом лице Михайла улыбка человека, довольного жизнью. — Слушали нас и студенты и преподаватели. С важными, знаешь, физиономиями: куда, мол, вам, любителям, до нас, профессионалов! А мы с парнями решили — утрем, братцы, нос профессионалам! И как поддали, как поддали!.. «Половецкие пляски» помнишь? Ну вот, начало... — И Михайло стал папамкать мелодию. Здоровое, крупное тело его, руки, ноги, язык пребывали в каком-то излишнем оживлении и самодовольстве. — Как поддали, как поддали, знаешь, откуда что взялось! Гляжу, заперешептывались, запереглядывались. Ага, думаю, пижоны, поубавилось спеси-то!..

Чагин подумал, не сунуть ли Михайлу под нос вчерашнюю «Комсомолку»?.. Смотри, сказать, — смотри. Узнаешь Клару Смолину?..

Но тут же решил, что не стоит этого делать, что Михайло в своем самодовольстве все равно не поймет его, Чагина. И промолчал. А оттого, что промолчал, стало еще хуже. Потому что друг же Михайло, душа в душу еще с института...

«Яма, определенно яма, — думал Чагин, когда Михайло отошел к своему кульману, мурлыча «Половецкие пляски». — Давно не было этих ям...»

«Ямой» Чагин называл вот такое свое состояние, когда опостылеет все, когда наступает самоедство, когда опускаются руки и немил становится белый свет.

Так вот, давно уже не было подобного. Последний год прошел совсем хорошо и спокойно. Жена сообщила, что ждет ребеночка, и Чагин искренне обрадовался, стал думать: «А что. Не так уж это и мало в жизни — вырастить хорошего сына. Да и с работой... Ведь делаю же я что-то. Есть и похуже меня работнички».

«Ну а что ты, собственно, сделал путного? — спрашивал себя Чагин теперь. — Этот счетчик?»

Три месяца портил бумагу, чертил схему за схемой, придумывал, как максимально упростить счетчик ударов для формовочной машины. И вот подошел Колька Погорелов, ведущий, посмотрел, поскреб в затылке. «Слушай, — говорит, — а что, если мембрану поставить вместо цилиндра с поршнем, а?»

«Смотри-ка! — ехидно усмехнулся было Чагин. — Подошел, глянул и выдал решение. Какой талант, черт побери!»

Но ведь именно мембрана оказалась единственно правильным решением...

«Да и все, что я сделал за пять лет, — думает Чагин, заканчивая чинить карандаш, — не мое, а Колькой Погореловым подсказанное. А что и мое, то ни к черту негодное, топорная работа. Просидел пять лет, прополучал зарплату... А в институте мы, помнится, насмехались над Погореловым, говорили, что Погорелов не головой берет, а... другим местом. Но чем бы он ни брал, теперь он твой начальник, и толку-то в том, что ты считаешь себя более способным. Делай так, как он тебе скажет, ты всего лишь конструктор средней руки, серость... Но самое страшное в том, что у тебя и зависти-то нет. Была бы зависть, было бы задето самолюбие — возникло бы желание догнать, доказать. Честолюбие — отличная пружина... Но нет в тебе даже этой пружины...».

Чагин глянул на Михайла и, убедившись, что тот дремлет с умным видом за своим кульманом, достал из тумбочки газету. Вот что выбило его из колеи. Клара Смолина. Смолка... Он сразу же узнал ее на снимке, хотя она и изменилась здорово, хотя и фамилия у нее теперь другая....

Они сдружились в институте: Саша Чагин, Смолка и Михайло, сдружились потому, что было у них нечто общее... Будучи уже на третьем курсе, они поняли, что попали не в тот вуз, ошиблись. Смолка, например, пошла в машиностроительный по настоянию родителей, Чагин — по совету соседа-инженера; Михайлу, как он признался, вообще было безразлично куда, лишь бы вуз, лишь бы диплом.

... — Что касается доэвтектоидных сталей... то здесь перлит, а также и феррит, — доносилось издалека, с другого конца аудитории, где по кафедре расхаживал доцент Безбородов.

Сотни спин впереди гнулись к конспектам, а они трое сидели сзади, на «камчатке», и спорили о том, как называются ветры, дующие с моря на сушу: пассатами или муссонами. В подобных спорах всегда побеждала Смолка, переспорить ее было почти невозможно: чуть что, она пускала в ход свое главное оружие — эмоции.

Клара Смолина, а попросту Смолка, была одной из самых ярких девочек на факультете. Высокая, стройная, челка до бровей, глаза зеленые, большие, а нос с горбинкой. Такая крохотная горбиночка, что будто ее и нет совсем.

— Не умываешься, поди, как следует, — подтрунивал над Смолкой Михайло, имея в виду ее смуглоту.

— Да у меня мама, если хочешь знать, чистокровная цыганка! — заявляла на это Смолка и поводила остреньким плечом. — Погадать, красавчики? Всю правду скажу, не совру. Хоть на картах старинных, хоть на счетной машине. Скажу, что будет, что случится, чем сердце успокоится, чем все прикроется. Не возьму ни гроша: стипендию получаю, соколики алмазоглазые.

Чагину нравилась Смолка. Михайло же называл ее заполошною, подтрунивал над ней, задирал; взрывы Смолкиных эмоций не производили на него ни малейшего впечатления. «Ветер ты — не человек», — спокойно резюмировал он после того, как Смолка, жестикулируя, горячась, битый час доказывала, что в жизни нужно все изведать, все познать, все!

Михайло придерживался одного постоянного увлечения — музыки; Смолка же, а вслед за ней и Чагин, разрывались между различными кружками самодеятельности, поэтическими вечерами, конкурсами, диспутами и концертами. Застрельщиком была, конечно, Смолка. Раз увлеклась она драмой, то нельзя было и в себе не почувствовать тягу к театру; раз заинтересовалась настольным теннисом, то у обоих из карманов и сумок выскакивали веселые прыгучие шарики и цокали об пол, о стены, о столы... Заделались оба юнкорами, и в областной молодежной газете появилась заметка за подписью: «Смолина, Чагин». Была полоса кинолюбительства, полоса поэзии, и, наконец, оба заболели путешествиями. И надолго.

Тогда-то и появились камешки... Тем летом Смолка гостила у тетки на Урале и, облазив окрестные горы, насобирала различных камешков. И вот теперь, разложив их на столе во время лекции, разглядывала, поглаживала, сортировала.

— Вот скажи, Михайло, что это по-твоему?

Тот с минуту размышляет, вертит в руках камень и делает солидное предположение:

— Вероятнее всего, это... асфальт.

— Сам ты асфальт! — сердилась Смолка. — Такой же серый. Это ильменит, усек? Иль-ме-нит. А это дымчатый кварц, посмотри на свет, посмотри!.. А вот черная слюда, Сань, гляди.

И обязательно тронет Чагина за руку или за плечо — такая привычка у нее была.

Игра камешками затягивалась... Видимо, на сей раз в Смолку вселилась особо сильная бацилла. Все жарче и жарче шептала Смолка, как это здорово — геологи, как необычно, интересно!..

Неспокойно становилось на «камчатке», неуютно: временами уже и Чагин чувствовал «озноб», и он стал запоем читать книги про изыскателей и геодезистов, и ему уже виделись горы, звериные тропы, бородатые волевые лица, рюкзаки, легкокрылые палатки, пенистые речные пороги...

— Вот это да! — подхватывала Смолка, когда Чагин рассказывал ей о прочитанном. — Скажи, Сань, что за люди! А между тем заканчивался первый семестр, и Михайло уже корпел над шпаргалками: была его очередь. Смолка же принесла новость — оказывается, старшекурсники готовят к каникулам агитпоход...

— Представляешь, Сань, они едут в горы! Высаживаются на станции и дальше — на лыжах. До поселка горняков. Через тайгу. Я уже в принципе договорилась, меня берут. Хочешь, и насчет вас с Михайлом поговорю?

В ответ Чагин только хмыкнул — какой, мол, разговор!..

Вдвоем они навалились на Михайла: это же агитпоход, Михайло! Значит, нужны музыкально одаренные лица, концерты же придется давать...

Так или иначе «камчатка» и на этот раз выдержала зачетно-экзаменационное цунами, не сгинула. И вот уже стучат, стучат колеса поезда, сплошь залепленного вихрящимся снегом...

Чагин помнит крошечную станцию в горах, в заснеженном распадке. Там они высадились довольно шумно и беспечно. Пока разбирали снаряжение, пока то да се, Смолка вызвалась разведать насчет дороги и насчет всего прочего. Подошла к бородачу дежурному в красной фуражке, покивала на его объяснения и вернулась к группе. Сказала, что дорога до поселка вообще-то есть, но заносы сделали ее непрохожей и непроезжей, да вдобавок по ней дальше на целую сотню километров.

— Как же это? — удивился было руководитель похода, студент-пятикурсник. — А продукты, товары всякие — по воздуху?

— Говорят тебе: не ездят! — вспылила Смолка. — А если боишься через горы, так и скажи: боюсь, мол, ребята, поджилки трясутся...

Поспорили немного и решили — идем напрямик! Оно действительно короче да и интереснее, чем по дороге. А ориентир прекрасный есть — самая высокая вершина хребта, по карте пик Поднебесный.

Взвалили тяжелые рюкзаки и двинулись цепочкой — двенадцать лыжников в брезентовых штормовках. Жители от мала до велика высыпали из домиков единственной улочки, покачивали головами, сочувственно поглядывали, а одна женщина сказала соседке испуганно и жалеючи: «Гляди, кума, и девки с ними...»

А вскоре группа забралась в такую глухомань, что и не верилось, что где-то есть большие города, асфальт, трамваи, теплые уютные квартиры. Вдобавок пошел снег и никак не унимался. Его мельтешенье скрыло ориентиры, сократило видимость шагов до двадцати вокруг. Все чаще стал начальник похода заглядывать в карту и бестолково хмыкать. «По всем расчетам, — говорит, — мы должны уже быть у Поднебесного...»

— По всем расчетам, — ворчал Михайло за спиной у Чагина. — Какие тут, к чертям, расчеты! Подохнем все — и только. От одного бурана можно психом стать...

Чагин, проламываясь через сугробы и оставляя идущему следом Михайлу глубокие, пропаханные лыжами борозды, неопределенно тянул: «Да-а...» Говорить и спорить не хотел — что от этого изменится?

На привале им с Михайлом пришлось таскать бревна для костра. Заваливаясь то вправо, то влево, барахтались в снегу, выволакивали себя и лесину, делали шаг-другой и вновь проваливались. Михайло молчал-молчал, пыхтел-пыхтел, и вдруг его прорвало.

— В гробу я видал такую романтику! — выкрикнул он визгливым от злости голосом. Уселся на бревно, сбил с себя снег и выругался.

— Что, сдал, старик? — сочувственно спросил Чагин.

Излив свое недовольство организацией похода, питанием, начальником и завхозом, Михайло обрушился на Смолку:

— И чего кривляется! Чего из кожи лезет вон! Показывает, что прекрасно себя чувствует, что от всего в восторге. «Смотрите, смотрите, какой кедр! Вот красавец!» «Соболь! Соболь! Эх, чудо!» И этот дурацкий смех: Ха-ха-ха! Михайло опять нырнул!» Ну, падаю. Так не я один, все падают. Какого тогда черта...

— Устал ты, вот что, — сказал Чагин. — Смеется... Ну и пусть себе смеется, все на душе полегче...

— Полегче! — перебил Михайло. — А зачем это «полегче»? Гляди-ка, гражданский подвиг совершаем! Во имя великой цели трудности переносим! Идиотизм... Нет дороги — не надо было лезть. Обождали бы. Так нет, напрямик давай... д-дура! Только б выбраться отсюда... и чтоб я хоть раз поддался на ее провокацию! Ша. Сыт по горло.

— Давай, старик. Нас ждут, — напомнил Чагин и ухватился за бревно.

Озадачил его Михайло. «В самом деле, — думал он, вытягивая застрявшие в снегу ноги, — зачем это самоистязание? Ради чего мучаемся, устаем, мерзнем?..»

В ту ночь Чагин должен был дежурить после Смолки, и легли они поэтому рядом: удобнее будить сменщика. Так близко с ней он еще не был ни разу. Чтобы общее тепло, чтобы плотно друг к другу, чтобы чувствовать всю ее, горячую... Попробуй усни! Поневоле начнешь воображать то да се, пятое-десятое...

Однако усталость брала свое, веки тяжелели; Чагин осторожно прикоснулся губами к Смолкиным волосам и уснул намертво.

Очнулся от холода с той стороны, где должна была быть Смолка. Ее не было. Пошарил фонарь, глянул на часы. Выходило, что дежурит Смолка уже часа три бессменно... В голове был туман не туман... так бывает, когда проснешься посреди ночи, да еще непонятное начинается... Подвесная печурка почему-то была совсем холодной, и он машинально стал разжигать ее, подкладывать чурочки, запасенные с вечера. А когда возле палатки послышался шорох лыж, громким шепотом спросил: что это она, Смолка, делает, ведь в палатке хоть волков морозь...

— А-а, проснулся! Вылазь-ка, посмотри.

Натянул ботинки, штормовку, шапку, вылез и... зажмурился. Опостылевшей мглы больше не было. Подморозило, выяснило, вызвездило. Шагах в ста от стоянки виднелся крутой склон, снежный покров там, казалось, был изодран выпирающими из земли скалами. А выше вообще были одни темные скалы, и снег прилепился между ними белыми заплатами. А над всем этим нагромождением камня и снега возвышался чистый белый зубец, неправдоподобно четкий на фоне черного неба. Так вот он какой, Поднебесный...

— Ну как? — спросила Смолка и повела вокруг себя рукой, будто это она, Смолка, так устроила, будто это ее владения: и лес, и горы, и спокойный искрящийся снег. И она их только что обежала, свои владения; от нее валил пар, ресницы, брови и волосы в инее.

Чагин потер кулаками заспанные глаза и пробормотал что-то насчет лесных фей...

— Ты зачем, ласковый, целовал мои волосы? — спросила Смолка, тотчас же принимая игру и приближая к нему свое лицо. — Думаешь, не знаю?.. Я все-о-о знаю, я ведь... причастна. — И она поводила у самого его лица растопыренной пятерней.

Нереальным каким-то все это казалось Чагину. Или спал он еще наполовину?..

— Встань на лыжи, душа моя, — продолжала дурачиться Смолка, — и ступай за мной. Да смотри в оба — такое бывает раз в жизни...

Чагин и вправду зачем-то прикрепил лыжи и пошел за ней.

Они углубились в лес, вышли на поляну, заскользили по ней. Их четкие тени опрокинуто шагали рядом, белый снег шуршал под черными лыжами, переливался холодными чистыми огоньками.

— А варежки ты забыл с собой взять, соколик? — спросила Смолка, заметив, что он дышит на руки. — Обморозишь пальцы, чем лекции будешь записывать?.. — Зашла спереди своими лыжами между его, Чагина, лыжами и расстегнула куртку. — Давай-ка их сюда... — взяла его руки и поместила у себя под мышками. Помолчала с минуту, а потом шепотом заговорила: — Слушай, Сань, что я тебе скажу... Я ведь нарочно сказала про заносы и про то, что по дороге не ездят. Там, на станции, помнишь? Он мне сказал, этот дежурный, будто бы за нами выслали трактор... Но я подумала — что по дороге! Скукота. Вот через горы бы — это да. И еще... понимаешь, Сань, мне очень хотелось проверить себя...

Стояли деревья, боясь шелохнуться и уронить с ветвей пушистый утепляющий снег, от деревьев на поляне лежали косые тени, впереди и слева в самую гущу звезд упиралась гора, а вокруг нещадно искрились снежинки. Теперь уж Чагин чувствовал себя окончательно сбитым с толку. Возмущение Смолкиным поступком перемешалось в нем с восторгом перед этим же ее поступком — это надо же, какая отчаюга! Кроме того, он отчетливо чувствовал своими отогревшимися руками упругую Смолкину грудь, и от этого у него кружилась голова.

— Ты такая... такая... — непослушными губами начал было он, глядя на нее во все глаза.

— Слушай, слушай, — не дала она ему договорить. — Пока вы все спали, я все ходила тут и думала, думала... и.. только ты не осуждай меня так вот сразу. — Торопливо, сбиваясь, будто кто-то мог помешать ей высказаться до конца, Смолка продолжала: — Понимаешь, я решила уйти из института. Насовсем. Навсегда. Осточертело. В печенках у меня эти автоматы-сопроматы!.. Давай уйдем вместе. Станем геологами. И тогда — жизнь! Чтобы трудно и интересно. И чтобы всегда вместе, ты и я. Ты ведь любишь меня, да? Любишь?

— Да...

— Эх, ты! — И она, прильнув, поцеловала его куда-то в правую бровь. И Чагин, к удивлению своему, не растерялся, обнял ее, прижал к себе и часто-часто стал целовать.

— Ну что ты, что ты, — горячо шептала Смолка, — увидят же...

— Кто увидит?.. Кто?.. Кто?..

— Зверюшки разные...

— Фантазерка... фантазерка... фантазерка...

— Саня... отпусти... пожалуйста... задушишь.

Потом они еще ходили вокруг лагеря, протоптали глубокую лыжню. Смолка все говорила о том, что главное сейчас для них обоих — это быть сильными, готовыми ко всему. Их, конечно же, никто не поймет, все будут осуждать... Чагин соглашался с ней, ему казалось, что он сможет пройти через все трудности, вынесет черт знает что, лоб расшибет, а станет твердым, сильным, железным! И он говорил, говорил... Говорил бестолково, горячо, в основном девизы и клятвы...

О нем заговорили сразу же, о новом секретаре райкома партии. И директор, и главинж, и начальники отделов — в общем, все наши старики. Необычное беспокойство началось, разговоры, стихающие при посторонних; нарядные, ухоженные женщины (а их у нас великое множество) тревожно заперешептывались, запереглядывались, будто близились какие-то перемены, будто синоптики обещали циклон небывалой силы...

Причины для беспокойства, разумеется, были. Я представил, как он пойдет (а он обязательно пойдет, другой бы по телефону справился о делах, а этот непременно сам пойдет) между рядами кульманов и начнет дотошно расспрашивать: «А вы над чем трудитесь?» Зайдет и в многочисленные клетушки, в которых сидят эти ухоженные женщины: «Ну а вы над чем трудитесь?»

Добрая половина из них, я уверен, не сможет ответить что-нибудь мало-мальски вразумительное. Просто они «сидят на окладе»... Выражение, по-моему, великолепное, прямо щедринское выражение — «сидят на окладе».

Так вот, представил я, как он пойдет от одного рабочего места к другому и... подойдет к моему кульману:

«Савелий Иванович! Вы что же, здесь работаете?..»

А может:

«Савик! Вот не ожидал...»

Но уж обязательно:

«А ты над чем трудишься?»

Об этом он пусть спросит у нашего директора. В родственном нам институте, говорят, спросил: «Скажите по совести, а где ваши машины работают?» У того директора будто бы нервный тик начался... Ну а мы — что они. Только название у нас подлинное, и у старика нашего не тик, а повышенное давление. И за те семь лет, что я здесь, не слышно было, чтобы наши машины где-нибудь работали...

Секретарь райкома партии... что ж, я это предвидел, я был уверен, что он далеко пойдет, Забродин...

В тот памятный день с самого утра я был «во власти гнусной иностранщины»: просто напал зуд выражаться не по-русски. Подходит ко мне Лиля Кузьмина, задумчивая такая — что-то ей, видно, непонятно в чертежике, который она держит перед глазами.

— Здравствуй, Савва (имя-то мне дали, ч-черт!).

— Гуд дэй, фройляйн! — приветствую я.

— Разъясни-ка мне, пожалуйста... — И тычет пальчиком в чертеж.

— Тутто пэр ля донна! — восклицаю.

— Что, что? — переспрашивает.

— Тутто пэр ля донна! — повторяю. — Ах да! Пардон, мадам, по-итальянски это означает: «Все ради женщины!»

— Пошел ты! — фыркает Лиля.

— Неужели вы индифферентны к языкам? — спрашиваю в нос. — Ах, зо шаде, зо шаде! — И тут же. — Ун момэнто, ун момэнто, доннерветтер! — И придерживаю ее за руку, так как Лиля, потеряв, наверное, терпение, повернулась спиной и сделала было шаг к моему соседу Гене Гулину — шаг весьма нежелательный... Возвращаю ее, походя ввертывая афоризм: — Как говаривали древние греки: милая барышня, не вертухайся.

Объяснял ей устройство распределителя, а сам краем глаза смотрел, как главный провел новичка по отделу, а потом указал на пустующий кульман.

Новенький был высок и сухопар. Лицо имел, как сказал бы старый романист, энергическое, а жесты сдержанные. Одежду его составляли узкие черные штаны и серая блуза настолько грубого сукна, что казалось оно домотканым. «С такими длинными конечностями, — подумал я, — ему бы за сборную играть. По бейсболу. Скажем, от Калифорнийского университета...»

Обычно новенькие у нас врастали незаметно и постепенно, этот же сразу пошел по отделу и начал со всеми знакомиться.

— Федот Забродин, — подошел он и ко мне. В вяло поданной моей руке хрустнули суставчики. — Над чем трудитесь, если не секрет? Я... чтобы войти, как говорят, в курс, — мягко пояснил он, заметив, видимо, мое недоумение.

— А-а, — протянул я. — Что ж, пожалуйста... — И принялся объяснять.

Он слушал, порою коротко поглядывал на меня. Я почти физически чувствовал, что наряду с чертежами он изучает и меня. Это мне не понравилось.

— Федот, да не тот, — пробормотал я, когда он отошел. И вдруг мне захотелось что-нибудь этакое выкинуть, чем-то привлечь всеобщее внимание. Со мной такое бывает. А желание есть желание, его нельзя подавлять, загонять внутрь: рано или поздно подавленные желания дают о себе знать... И я тут же атаковал свою первую жертву:

— Лиля, Лиля! — зашептал я. — Предлагаю викторину. Вспоминай пословицы и поговорки с цифрой семь... Давай!

— Ну... — наклонила она головку набок. — Семь раз примерь, а один отрежь.

— Из заповедей портнихи-любительницы, — подмигнул я Лиле и продолжал: — Семь бед — один ответ.

Лиля уперла карандашик в оттопыренную губку и красиво задумалась, помаргивая. Этакая ягодка, право!

— Семеро одного не ждут, — буркнул из-за кульмана Гена Гулин.

— Один с сошкой — семеро с ложкой, — подхватил я.

— Семь верст до небес — и все лесом, — не выдержала Рита Шляхман, высунув из-за чертежной доски стриженую голову.

— У семи нянек дитя без глазу! — парировал я. — Лиля, твоя очередь.

— Семью семь — сорок семь! — в отчаянии пролепетала Лиля и тут же испуганно добавила: — Плюс два.

Все, заинтересованные, прыснули.

— На дню семь пятниц! Семеро по лавкам! Семи пядей во лбу! — торжествовал я.

Однако пожать плоды победы не успел: в проходе между кульманами появился заместитель главного конструктора, тот самый, про которого я сочинил: «Не так страшен Сам, как его свирепый зам».

— Опять вы, Савелий Иванович (это он меня по имени-отчеству), не делом заняты?!

— Со стороны оно, конечно, виднее, — огрызнулся я как можно невнятнее и уткнулся в чертеж, добавив про себя: — Делу время, а потехе час...

Не любил я зама, не любил потому, что был он человек без хобби, скучный, несовременный, этакий человек-винтик. С таким и поговорить-то при случае не о чем.

У нас в отделе их было несколько, винтиков; с утра до позднего вечера торчали они на работе, трудились, почти что не вставая. И, конечно же, они перекрывали план, были на доске почета. Все, казалось бы, отлично, дай бог! Но я-то знал, что ими при этом движет. Одни из них рвались, так сказать, «грудью в капитаны», другие медленно, но верно «гибли за металл», добро бы за идею...

Нет, мне лично нравились люди, умеющие наслаждаться жизнью, увлеченные чем- нибудь, люди, имеющие хобби, пусть даже пустяковое, вроде домино во дворе. Или рыбалка... Он весь преображается, заговори с ним о клеве, о закидушках, о потаенных местах на реке. И чувствуешь — живой человек. Например, Лиля Кузьмина. Любимое ее занятие — швейное дело. Страсть Гулина — математика, Рита Шляхман рисует, Василь Петрович — турист.

Сам же я собирал анекдоты, фельетоны, сочинения Нушича, Чапека, Гашека, выписывал «Крокодил», «Шпильки», «Перец».

«Интересно, какое хобби у этого Забродина? — думал я, ведя карандашом линию вдоль линейки. — Скажи твое хобби — я скажу, что ты за человек...»

Однако новичок оказался не из тех, у кого душа нараспашку. Что я пока подметил, так это то, что работает он зверски быстро. Длинные руки с костлявыми, тоже длинными пальцами ходуном ходили над ватманом. Казалось, что с рычагами кульмана они составляют единое целое: бумага быстро покрывалась сетью тонких и точных линий.

Наблюдал я за ним и в коридоре, где среди курящих всегда можно посмаковать свежий анекдот, услышать рассказ о проведенном за городом воскресенье, послушать спор на политическую тему. Забродин в разговоры вступал редко, все больше слушал, правда, небезучастно: глаза его под выпяченными смоляными бровями выдавали живой интерес ко всему, что говорилось.

Встречал я его и в цехах. Стоит и наблюдает за работой какого-нибудь автомата либо за сборкой какой-нибудь машины. А то расспрашивает о чем-нибудь рабочих. «Играет в демократию, — думал я, — или хочет показать, вот, мол, интересуюсь производством, расширяю кругозор... Ну поначалу-то все выпендриваются...»

А между тем подошел день, на который было назначено отчетно-выборное комсомольское собрание; яркое, красочное объявление об этом уже неделю висело на доске объявлений. «Однако забывчивые комсомольцы, конечно же, найдутся, — соображал я, подписывая чертеж и замечая, что около двери курсирует парторг Петр Степанович. — Это он на всякий случай, чтоб не разбежались... Бесхарактерного комсорга Калачева могут и не постесняться, а когда сам парторг...»

Вот и звонок, и «забывчивые» заспешили к выходу... Ага! Так и есть! Хлопают себя по лбу при виде Петра Степановича, мол, как это я забыл, сегодня же собрание... Хлюсты! Удрать хотели? Не выйдет. Петр Степанович вас насквозь видит!

Заставили стульями проход между столами, расселись, а те, кто не поместился в проходе, остались на своих рабочих местах за кульманами.

Илья Калачев, комсорг, начал:

— За отчетный период вся наша страна...

Люблю я незаметно наблюдать за людьми на таких вот собраниях. Всегда ведь найдутся несколько человек, которые, помимо того, что слушают, участвуют в собрании, еще и занимаются каким-нибудь своим делом... Это-то и интересно. Вот Гена Гулин достал блокнот и карандаш, посмотришь — стенографировать собрался человек. Наморщил лоб, написал что-то, подчеркнул, обвел и... пошел интегрировать. Жить не может без математики!..

Илья Калачев между тем перечислял положительные стороны работы бюро: ряды пополнились на столько-то, металлолома собрали больше, чем в прошлом году, все указания комитета комсомола выполнялись, культпоходы в кино и в цирк были, правда, без последующих обсуждений.

А что поделывает Рита Шляхман?.. Ага, да она никак рисует Гулина... Что же, в самый раз. Когда он уминает интегралы, тут-то его и взять на карандаш. Стриженая, в кожанке, ну прямо комиссарша эта Рита, не хватает только маузера на боку. И рисует здорово, особенно дружеские шаржи, карикатуры. Прищурилась в прицеле, а карандашик хлопочет, хлопочет над гулинским носом, ушами, очками.

— ...Наряду с положительными сторонами в работе бюро, — шпарит Илья Калачев, — были и отрицательные, так сказать, стороны. Так, некоторые комсомольцы нерегулярно платили членские взносы, бюро крайне недостаточно занималось воспитательной работой…

При этих словах красивые губы Льва Печенина дрогнули. Но в следующий же миг лицо стало опять каменно-спокойным, глаза снова уставились в чистую чертежную доску. Хотел бы я знать, какие строки слагаются сейчас в этой поэтической голове?.. Уж наверняка не для печати... Лев Печенин — отдельский аристократ и поэт. Всегда в безукоризненной темной паре, белый до голубизны воротничок рубашки, лицо, над которым природа трудилась в белых перчатках. И — стихи. Собственные и преимущественно полузабытых поэтов. Причем читал Печенин с чувством, можно сказать, даже со слезой...

— ...И я уверен, что вновь избранный состав бюро, — заканчивал свою речь Илья Калачев (кое-кто уже постукивал по часам, закругляйся, мол, регламент), — учтет эти недостатки и будет работать лучше...

А что же новенький? А новенький слушал. Но, судя по всему, слушал невнимательно. Откинувшись на спинку стула, он посматривал то на оратора, то на соседей, и выражение лица было такое, будто у него нещадно болит зуб. Помнится, я еще посочувствовал ему: у меня у самого зубы ни к черту...

— Неужели, товарищи, никто не хочет выступить в прениях? — председательствующий в который раз обвел глазами собрание. — Выступайте, товарищи, не тяните, у себя же время отнимаете.

— Разрешите, я... — поднялся секретарь заводского комитета комсомола Коровин. — Что, товарищи, я хотел бы сказать...

А по лицу Коровина и по вялому началу было видно, что сказать он ничего не хочет, что правильно строить предложения ему, ученику-вечернику, перед сотней конструкторов — каторга; что этот участок работы с комсомольцами-инженерами для него, Коровина, самый трудный. Другое дело в цехах, там полно знакомых, там тебя поймут и ты поймешь, а тут... Вот и выступили капельки пота на лбу и на верхней губе...

«Нет, братец Коровин, — думал я, слушая прописные истины, выдаваемые к тому же топорным языком, — юмор, а не комсомол у нас получается».

А у новичка между тем лицо стало такое, что я догадался — не зуб у него болит, а, наверное, желудок, что у него по крайней мере язва, и дело его хана, коль это так.

Совсем по-другому выглядит Лиля Кузьмина. Как мило шепчет она о чем-то Мане Шошиной, тыча пальчиком в журнал «Польские свитера»! На щеках легонький румянчик, сама ядрененькая, налитая (бюстик в норме, коленочки круглые) — ягодка, и только.

После Коровина выступал зам и говорил, что не надо забывать о роли комсомола в деле повышения производительности труда...

Но лучше всех все равно говорил парторг Петр Степанович. Его рокочущий басок напомнил нам о славных традициях комсомольцев тридцатых годов, о целине, о Братской ГЭС, о строительстве дороги Абакан — Тайшет, о походах по местам боевой славы, о том, что никто не забыт и ничто не забыто. И что нам надо брать пример с наших отцов и дедов и с таким же энтузиазмом жить и трудиться...

Гена Гулин остервенело интегрировал. Рита Шляхман перешла к профилю Коровина, в глазах у Льва Печенина не горел энтузиазм строителей Магнитки, и не комсомольскими традициями были заняты головки у Лили и Мани.

Работу бюро признали удовлетворительной. Приступили к выборам нового секретаря. Кто-то предложил кандидатуру Гены Гулина. Тот даже не услышал, а когда его толкнули в бок, он, будто разбуженный среди ночи, завертел своей кудрявой головой:

— Что? А? Кого-кого? Меня-а-а?

Собрание оживилось.

Маня Шошина, лукаво поглядев на свою соседку, поднялась и предложила ее кандидатуру. У Лили округлились глазки-алмазки.

— Я же заочница, товарищи! Ты, Маня, соображаешь?.. Я вот тебя сейчас... Товарищи, я предлагаю Шошину!

Собрание почти развеселилось. Уголки рта у Льва Печенина снова иронично дрогнули.

— Товарищи, посерьезнее! — стучал председательствующий карандашом по графину.

Парторг Петр Степанович предложил оставить комсоргом Илью Калачева, мол, работал человек и пусть работает...

«Ну, Илья, — подумалось было мне, — носить тебе шапку Мономаха еще год...»

Как вдруг слова попросил новенький. Услышав: «Пожалуйста, товарищ Забродин!», — стремительно встал, кашлянул, собрание заинтересованно притихло. А он молчал, будто колебался, потом громко и твердо сказал:

— Я смогу... быть комсоргом. И постараюсь сделать комсомольскую жизнь в отделе интересной. Если, конечно, вы меня изберете и станете мне помогать.

У Коровина отвисла челюсть.

Карандаш Риты Шляхман звонко треснул, и графитное зернышко, прошуршав по бумаге, упало на пол.

У Льва Печенина в глазах «вспорхнули птички любопытства».

«Ну и отмочил ты, брат Федот!» — мелькнуло у меня.

Неловкая тишина установилась в отделе. Многие сидели, опустив глаза, чувствовалась растерянность, напряженность.

— Шокированы? — вскочила тогда Лиля Кузьмина. — Немая сцена? Не по форме? Самозванец? Слыхано ли? А я считаю — правильно. Я — за. Ну что мы, на самом деле! Развели доклады, все по бумажке, по стандарту — скукотища! Да комсомольцы мы или не комсомольцы? Ну, изберем Илью Калачева, так ведь опять будет сон в Обломовке. Правильно я говорю?

И тогда заговорили все разом, зашумели, мол, чего уж там, все верно, все так, действительно болотом у нас попахивает. И в конце концов разнесли «удовлетворительную работу» Ильи Калачева в пух и прах, досталось и Коровину на орехи, и всему его комитету...

Забродин смотрел, слушал, внешне был спокоен, но в глазах у него, я заметил, «горел адский пламень».

«Любопытный малый, — размышлял я, шагая домой после собрания. — Молчал, молчал и вдруг заговорил. Интересно, зачем это ему понадобилось?..»

Мы стояли лагерем на берегу Телецкого озера и отдыхали после трудного горного перевала.

Только что закончился обед, посредине лагеря у костра возились с посудой дежурные, в соседней палатке негромко пели под гитару, в нашей — занимались кто чем.

— Собака?.. Смотрите, собака.... — сказала вдруг Женя, отрываясь от зеркальца, в котором изучала свой шелушащийся нос. — Откуда бы ей взяться?..

И правда, у палатки появился большой черный пес с желтыми крапинками над глазами. Он обнюхал Тереху, развешивающего на кустах выстиранные носки, потом Женю, потом всех нас подряд, радостно повизгивая и виляя хвостом.

Мы ждали, что из лесу вслед за собакой покажется ее хозяин, но никто не появлялся. Тогда мы решили, что нес скорее всего бродячий, что давно не видел человека и здорово стосковался по нему.

— А кроме того, он, по-моему, не прочь пожрать, — сказал Тереха и, присев возле пса, погладил его.

— Ты бы поосторожней все-таки, — резонно заметил Боря Крещинский. — Кто знает, где он шатался. Понацеплял, поди, всякой заразы...

— Да ну уж... заразы, — возразил Тереха. — Он еще почище кое-кого из нас... — И выразительно покосился сначала на Борю, а потом на Женю.

Тереха и Боря Крещинский не упускали случая уколоть друг друга, потому что оба были неравнодушны и белокурой студенточке Жене. Причем Борины «шпильки» бывали, как правило, тоньше, острее, он умел просто умолкнуть вовремя или хмыкнуть, и это было неотразимее, чем прямые грубоватые Терехины наскоки.

Вот и сейчас. В ответ на Терехин выпад Боря только хмыкнул, мол, что с тебя, «простолюдина», возьмешь! Отвернулся и принялся листать томик Блока.

Тереха сбегал к костру, принес оттуда на куске фанеры еду и опустил ее перед собакой.

Нам понравилось, как собака ела. Голоднющая была — факт, но ведь не бросилась же с рыком на еду, не стала хватать, как свинья. Культурненько так уплетала картошку с тушенкой и при этом извинительно посматривала на нас: не осуждайте, мол, меня, обжору, давно не едала ничего подобного...

И вообще за те два дня стоянки на берегу озера мы убедились, что пес нам попался порядочный, даже стеснительный. Он никому не докучал, лежал себе в сторонке или сопровождал кого-нибудь за хворостом или за водой. Не попрошайничал, а деликатно ждал, когда мы поедим и кто-нибудь отдаст ему остатки.

Ночь перед отплытием в Артыбаш мы провели у костра. Поплотнее усевшись на бревнах, вполголоса пели, разговаривали, читали на память стихи.

Вот тогда-то нашему псу и было дано имя. Читая стихотворение «Собаке Качалова», Тереха вдруг оглянулся и позвал: «Дай, Джим, на счастье лапу мне, такую лапу не видал я сроду. Давай с тобой полаем при луне...» — и гавкнул раза два.

Надо было видеть, как рассердился новоиспеченный Джим! Вскочил на ноги, зарычал, залаял басом, и все поняли — на Тереху. Извини, мол, Тереха, ты меня кормишь, ласкаешь, но непорядок это — лаять тебе, человеку.

Беспорядков он вообще не любил. Начали как-то двое парней барахтаться на поляне, и пес забеспокоился, сердито забегал вокруг, заворчал.

...Возвратившись в Артыбаш, мы отдыхали, отмывали в турбазовской бане походную грязь, играли в волейбол, по вечерам танцевали, готовили стенгазету и прощальный концерт.

Джим поселился за складом, туда ему носили пищу, к тому времени он уже свыкся со своим новым именем и стал всеобщим любимцем.

Однако близился день отъезда, и пора было решать — что делать с собакой? Поскольку мнения были разные, решено было созвать «большой совет». Когда вся группа расселась перед окнами базы на полянке, Тереха потребовал внимания и спросил:

— А ну сознавайтесь, кто из профессорской или генеральской семьи? Чтобы отдельная комната для Джима?..

В ответ мы только рассмеялись.

— Ну а трехкомнатная хотя бы квартира у кого?

Все молчали. Тереха дошел до однокомнатной.

— Неужели ни у кого? — удивился Тереха. — Да что за народ собрался! Голытьба...

Большинство из нас были студенты или молодые специалисты, почти все жили в общежитиях. Кроме Бори Крещинского. У того-то, мы точно знали, есть и трехкомнатная квартира и, что самое главное, дача. Ну не прекрасный ли сторож для дачи наш Джим!.. Однако Боря будто бы и не слышал, о чем речь, любовался панорамой озера, что открывалась взору отсюда, с полянки.

Джим был тут же, с нами, и кто из парней не позавидовал бы ему в эти минуты! Ведь голова его покоилась у Жени на коленях, Женина рука поглаживала его; глаза Джима умиротворенно подернулись влагой.

Решили в конце концов оставить собаку на базе. Разыскали базовского сторожа, угрюмого, с клочковатой бородой мужика, и завели с ним разговор о Джиме. Сторож сразу же согласился оставить собаку у себя. Такой неожиданно добрый мужик оказался: нет, он совсем не против приютить бездомную собаку, ничуть не против.

Стали собираться в путь. Джим тоже суетился вместе с нами: то бежал с завхозом на склад получать сухой паек, то сопровождал Женю на почту, то стерег чьи-нибудь вещи.

Наконец настала пора прощаться с базой, с озером и с Джимом. Подошел сторож, и мы надели на Джима ременный ошейник, чему пес нисколечко не сопротивлялся.

— Ну а все-таки... зачем он вам? — не вытерпел я и поглядел прямо в острые глаза сторожа. — У вас же есть собака...

— А на мохнашки, — отвечал мужик и показал руками, какие пышные мохнашки сошьет себе на зиму из шкуры нашего любимца.

У Терехи, у Жени — у всех нас так и открылись рты, мы так и оцепенели.

А между тем к базе подруливала уже машина, на которой мы должны были уезжать в Бийск.

— Послушайте, а вы из чего-нибудь другого не могли бы эти самые штуки... а — начала было Женя, просительно глядя на сторожа.

— Дак а из чего? — спросил сторож. — Не из чего. А у него шуба-то подходяшша... — Он кивнул на Джима. — Собака-то у меня есть. Пальма. Породистая сука, охотничья, а этот!.. — Он махнул рукой.

— Да вы еще не знаете, — возмутилась Женя, — какой он умница!

— Куда твоей дуре Пальме до нашего Джима! — злился Тереха.

Машина ждала нас. Боря Крещинский уже стоял в кузове у кабины и смотрел на озеро, на горы, видимо, хотел получше запомнить и навсегда увезти с собой память об этих неповторимых местах.

— Садись, поехали! — кричал шофер.

Мы обалдело соображали, лихорадочно искали выход. А в глазах у пса появилась тревога, он забеспокоился, может быть, из-за урчания машины, а может, стал догадываться...

— Думай не думай, — невесело сказал кто-то из парней, — а не повезешь же его в Москву, в общагу...

Как на эшафот, поднимались в машину. Другие группы уезжали веселые, с песнями, мы — в гробовом молчании. Когда полез в машину Тереха, беспокойство Джима достигло предела, он было рванулся за ногой Терехи, но сторож ошейника не выпустил, строго прикрикнул на собаку. Джим заскулил, стал повизгивать, вырываться.

Дверцы кабины захлопнулись, головы поворачивались в сторону Джима и тут же отворачивались. У Жени покраснели глаза, и она некрасиво оттопырила губы.

Машина, осторожно нащупывая колесами ухабы, выкатила на дорогу. Джим не шелохнулся, с тоской смотрел нам вслед. Вот-вот мы завернем за угол, база скроется, и... Но что-то произошло. Джим вдруг стал настигать машину, а сторож, схватившись за колено, крутился на месте, как подстреленный... И тут база скрылась за домом, шофер поддал газку, Джим махал вровень с задним колесом.

Когда кончилось селение и по сторонам потянулась тайга, пес стал сдавать. Дорога, как и любая горная дорога, была извилистая, и после очередного поворота мы ждали, не отстанет ли Джим, не бросит ли свою затею? Но нет, черный комок выкатывался из-за поворота, и мы видели пса, пока следующая извилина дороги не скрывала его. Мы избегали смотреть друг другу в глаза... Наконец Джима не стало видно. Был поворот вокруг лесистой сопки, потом еще поворот, и из-за него никто не появился.

— Сдался... — заметил Крещинский.

«А если нет?..» — подумал я.

Об этом же, наверное, думали и другие, потому что Тереха вдруг стукнул кулаком по своему чемоданчику и закричал:

— Остановите! Остановите машину!

Парни забарабанили по крыше кабины, шины шаркнули по гравию, шофер выглянул из кабины:

— Что такое?

— Дурно мне, вот что! — сказал Тереха. Спрыгнул на дорогу и пошел в кусты.

— А-а!.. — догадался шофер. — Понятно. Тогда так... Лева наша сторона, а права женска — вылеза-ай! — И сам тоже направился в лес.

Мы глядели на дорогу. Серой извилистой лентой спускалась она с перевала сюда, в долину, где стояла машина. И вот по этой ленте, с самого перевала поползла вдруг черная точечка. Мы с Женей переглянулись.

— Ну все, что ли, на месте? — спрашивал шофер, появляясь возле машины.

— Нет, не все еще, — отвечали ему.

— А кого нет-то? — в который уже раз спрашивал шофер, пиная сапогом колеса.

— Двоих еще нет, — отвечали ему.

И тут из-за ближайшего леска показался наш Джимушка. Приостановился на секунду — и прямо к машине. Что у него был за вид! Язык свисал чуть не до земли, шерсть облегла опавшие бока, весь он покрылся серой пылью и дышал так запаленно и часто, как будто подыхал. Не добежав до машины шагов десять, сбавил ход и виновато завилял хвостом: извините, мол, меня, пожалуйста, отстал я немного...

Тереха вышел из кустов, подхватил Джима под брюхо и подал мне. Пес был горячий и тяжелый, я кое-как обнял его и затащил в кузов.

— Ну и куда ты его?.. — спросил кто-то Тереху, когда машина тронулась.

— Отвезу старикам, — сказал Тереха, перебирая в пальцах уши Джима.

И тут началось: и правда, Тереха! У тебя же родители на какой-то станции. И чего же ты раньше-то молчал? Как же так? Столько мороки... Что же ты! Ай-ай-ай...

— Отвезу, — хмуро повторил Тереха, — если они меня не вытурят вместе с собакой...

— Да ну уж! Родного сына... Что они, не люди? Много ли собаке надо! Зато сторож какой!.. Да если бы у меня кто был в деревне!.. Да я бы... — Такие возгласы и упреки посыпались на невеселого Тереху.

— То-то и оно, — сердито пробурчал Тереха, — что могут протурить. Имеют право. Не знаете, так молчите. Это будет уже четвертая. Те тоже были бродячие. Я же и привез... Целая псарня у стариков.

Тут все дружно рассмеялись и ласково смотрели на Тереху.

— Слушай, а они из него мохнашки не сделают? — спросил Боря Крещинский.

— Не боись, — проворчал Тереха, — старики у меня — курицы не зарежут...

Все успокоились окончательно, повеселели. Теперь-то можно было и поорать за милую душу. И мы затянули песню. Машина несла нас то на перевал, то с перевала, мимо проплывали зеленые волны пихтачей. Джим постукивал по борту хвостом.

Борьку послали в командировку в Одессу, и он оттуда позвонил. «Понимаешь, старик, — говорит, — У Таньки завтра день рождения, так ты бы навестил ее, что ли. Цветов там купи, ладно? Она пионы любит. Пионы, говорю, любит!..»

— Вообще-то мне некогда, — кричал я в трубку. — Работы, знаешь, по горло. Но раз такое дело...

— Ну вот и отлично! Значит, договорились?

— Как ты там? — спросил я.

— Да что «как». Одесса же! А уж одесситочки, доложу я тебе... — Тут Борька заржал: — Го-го-го! — Борька есть Борька. — Так, значит, договорились? — кричал он напоследок.

— Договорились...

— Ну, порядок! Привет всем нашим от меня!..

Цветы я понес без особой охоты. Во-первых, дел у меня действительно было невпроворот: уезжая, Борька всучил мне свои кальки — проверь, говорит, после копировщиц, они такого могут наляпать, что...

Во-вторых, жену Борькину я ни разу не видел. Хотя слышать слышал: телефон в отделе стоит на моем столе, и мне иногда приходилось звать Борьку, когда женский голос, о котором принято говорить, что он «приятный», просил:

— Позовите, пожалуйста, Борю Осинцева...

В конце концов, видимо, Борька рассказал своей жене про меня, и теперь она говорила: «А, это вы, Сергей, здравствуйте... а Борю можно?..»

Вот и все знакомство. Точнее сказать — никакого знакомства.

А кроме того, цветы я купил не те. Почему-то пионы мне не понравились, какие-то слишком жирные и самодовольные; купил с десяток розовых и красных гвоздик.

И вот с намерением вручить этой особе цветы, сказать положенные поздравительные слова и откланяться, — с таким намерением я и отправился под вечер по записанному с Борькиных слов адресу.

Вдобавок лифт в их доме не работал, и мне пришлось переться на восьмой этаж пешком.

Стараясь унять в себе раздражение и досаду на Борьку и его жену, я наконец нашел нужную квартиру и позвонил.

По мере того как долго и путано объяснял, кто я такой и зачем пожаловал, на лице Борькиной жены выражение недоумения сменялось неподдельной радостью.

— Вот хорошо-то, — говорила она. — Вот чудесно! А то я сижу, сижу одна и чуть слезки не глотаю. Ни-кого! Да главное — гвоздики! Мои любимые. Это вам, наверное, Борька подсказал?..

— Ага... он... — неопределенно подтвердил я.

— Так проходите, чего же мы стоим-то! — воскликнула она, досадуя на себя, что вот, мол, держу гостя у порога!..

Первое впечатление у меня было такое — я ее где-то видел, эту женщину... Да, да, видел. Или даже был знаком... Причем хорошо знаком...

А она тем временем поставила цветы в вазу с водой, принялась хлопотать насчет кофе, а чтобы не оставлять меня одного, усадила в кухне на стул. Повязав коротенький передничек, она разговаривала со мной, а сама совершала возле плитки привычные действия умелой и ловкой хозяйки.

Я смотрел на эти легкие, естественнейшие движения, слушал, сам что-то говорил, а в то же время во мне работал этакий «оценщик». Почему-то хотелось найти в этой женщине что-нибудь противное, отталкивающее и уцепиться за это отталкивающее, держать его все время в уме. Ну, нечто вроде мыслишки насчет больших ушей или кривоватых сухих ног. Или отметить бы про себя, что хозяйка «глуповата, прости господи...».

Сам я не отдавал себе отчета, почему появился во мне этот «оценщик» и почему он непременно хотел отыскать в ней какой-нибудь изъян... Может быть, потому, что я давно и тайно завидовал Борьке, завидовал его успехам у женщин. А у Борьки в основном всегда были успехи. И не раз я удивлялся и досадовал: «Да как же они не видят, что он шалопай из шалопаев!..»

Самому-то мне давно и упорно не везло, как говорится, в любви. Еще со школы не везло, с первого школьного увлечения. «Ты, Серега, дурачок, — полуобняв меня за плечи, не однажды говорил мне Борька. — Ты идеализируешь их...» — И обычно следовали циничные нравоучения и советы, которые я выслушивал, делал вид, что мотаю на ус, однако в душе-то еще ожесточеннее укреплялся в своих убеждениях, — я найду ту самую-самую, единственную-единственную! Я найду ее!.. Но чем сильнее хотел я найти ее, тем больше было неудач. И вот мне тридцать два, а я все еще чего-то жду, чего-то жду...

У Борьки же все было по-другому... И я завидовал ему и, может быть, поэтому втайне надеялся, что хоть с женой-то ему не повезло... Отсюда, наверное, и желание найти в ней что-нибудь отталкивающее...

— А Борька мне много о вас рассказывал. Я даже, признаться, чуть-чуть ревновала... Он всё: «А вот Сергей в таких случаях...», «А вот мы с Серегой однажды...» «А Сергей бы сказал...» — И она рассмеялась.

«Нет, я ее никогда не видел, — вдруг понял я. — Скорее всего о такой-то вот я и думал, о такой-то, как говорится, и мечтал... У одной были ее глаза, у другой — фигура, у третьей — эта живость ума, приветливость... И вот все вместе, в одном человеке... И не «оценщик» во мне говорит, — с тревогой думал я, — не зависть к Борьке (хотя есть, конечно, и зависть), а скорее всего «тормоз», «сопротивление»...»

Я чувствовал, как тревога разрастается во мне, разрастается, как вспотели ладони и пересохло во рту.

А она делала свое дело, накрывала на стол, резала булку, говорила о чем-то, о фильме нашумевшем, что ли...

Мы уже сидели в комнате и пили кофе, и только крохотный столик разделял нас.

Мысли, мысли...

Разговоры, разговоры...

Взгляды, взгляды...

Жесты, жесты...

Час летел за часом, уже ночь глубокая была, а мы все говорили и говорили, и начинало казаться, что мы будто были в долгой разлуке, истосковались друг по другу, и вот не можем наговориться, наубеждаться, что мы наконец вместе...

«Но это же Борькина жена! — пытался я напомнить самому себе. — Это же — табу, это — нельзя!» — почти кричал я мысленно. Но разве не хотелось мне в то же самое время протянуть руку и поглалить ее волосы? Разве не сладко уже мне было слушать ее голос, смотреть на ее шею, на ее губы, ноги?..

Разговоры, разговоры...

Взгляды, взгляды...

Чашечка кофе, чашечка кофе...

Мысли, мысли. Пятна от мыслей, пятна...

Неясные, размытые пятна...

«Ну а что здесь такого?.. — уже спрашивало меня мое одиночество. — Что тут такого?.. Ведь это так просто и естественно— взять ее руки в свои, обнять, коснуться губами ее губ... Ведь это так естественно! Закон растений... К чертям придуманные условности! Нагородили, понимаешь, условностей...»

Тут мой взгляд упал на их кровать, я представил, как Борька любит здесь свою жену, представил и чуть не задохнулся от ревности, скрипнул зубами.

«Что с тобой?» — спросили ее глаза.

И я не отвел своих.

С минуту смотрели мы друг на друга и внезапно оба покраснели.

— Черт знает что такое... — сказала она одними губами. — Нельзя же так…

— Нельзя... — согласился я.

И мы еще ближе подвинулись друг к другу от сознания, что думаем, чувствуем одно и то же.

И стало так: еще один шаг, еще мгновение, и рухнут все преграды, все устои, все условности рухнут. Все во мне умоляло: сделай шаг, всего один шаг, ведь мы, твои губы, руки, сердце, — мы так истосковались по ней, по единственной, мы так ее ждали... Сделай шаг...

— Черт знает что такое, — повторила она бледными губами.

— Невероятно... — отозвался я тоже почти беззвучно.

Я лихорадочно искал в голове какие-то воспоминания, какие-то доказательства нашей с Борькой дружбы. Я заставлял себя — вспомни хотя бы Чертово ущелье, вспомни, как мы были на пределе сил, на краю отчаяния. Другие наши товарищи уже выдохлись, пообморозились, кончалась еда. Мы третий день блуждали, пытаясь найти перевал; и не находили его. И тогда мы с Борькой пошли в ночь, во вьюгу, в чертову карусель ветра, снега и тьмы. Мы пошли в каменную щель, где, казалось, сам сатана справлял свою пляску. Надо было найти перевал, иначе всем нам будет крышка...

Я заставлял себя все это вспомнить...

«Да зачем тебе вспоминать, зачем? — кричали во мне моя боль, мое одиночество. — Почему из-за каких-то там воспоминаний я должен уйти? Ведь я люблю, люблю ее и она меня, кажется, тоже. И вот уйти... Сделай же шаг, решись...»

Я поднялся со стула, на котором прожил целую жизнь. Прошел к вешалке, косо натянул на себя план.

И не она. Не я. Мы! Сделали по полшага... Поцеловались. Как же иначе? — все-таки день рождения... Дружеский, так сказать, поцелуй...

Но не было на свете с тех пор, как существует человечество, поцелуя мучительнее, горячее, горше.

Стон издали земля, камни, реки, воды, травы. Стон.

Огромная беда, как тяжелый груз, опустилась на наши плечи. Мы стояли оглохшие, ослепшие и сутулые под этим грузом.

Из подъезда девятиэтажного дома в светлый уже двор, где дворник сметал мусор, вышел сутулый, лет пятидесяти человек и, чуть покачиваясь, неуверенным шагом больного или пьяного направился вдоль пустынного тротуара.

Это был я.

Неуверенно нащупывал я ногами поверхность земного шара, будто боясь поскользнуться.

Надо было жить. Надо было идти на работу, делать мелкие дела, жевать пищу, читать газеты. Надо было жить...

Наскоро поужинав, Кочергин с вожделением глянул на диван — сейчас бы переодеться во все домашнее, растянуться на диване, расслабить мышцы, погрузиться бы в культурный отдых... День был суетный: шесть часов лабораторных занятий, а потом еще изнурительное заседание кафедры с бесконечными преподавательскими спорами, распрями, болтовней...

Самое бы то — расслабиться на диване и, чувствуя приятное тепло тяжелого желудка, рассеянно скользить глазами по газетным страницам...

А вместо этого беги по морозу в техникум, целый день работай, а теперь вот еще и прирабатывай. Оклад ассистента. На него только холостяку прожить...

Завязывая шнурки на отсыревших за день ботинках и натягивая пальто, Кочергин заставлял себя вспомнить, что читал на прошлом занятии и что должен читать сегодня; выходило, что о копировальных станках... На вопрос беременной и потому заметно подурневшей жены: «Когда придешь?» — он буркнул: «Как всегда... часов в десять». И потащился в техникум.

Там как раз была перемена, в коридорах и на лестничных площадках курила и переговаривалась разношерстная публика, вечерники. «Кто сюда ходит... — думал Кочергин. — Неудачники разного рода. Нормальные люди вовремя кончают школу, вовремя поступают в техникумы и вузы. А это все отсталыши, — думал он. — Кто-то из них занимает, скажем, руководящую должность, а диплома у него нет. Вот и ходит сюда, чтобы получить диплом. Кто-то в свое время валял дурака, не учился, а теперь поумнел, спохватился... А некоторые, может быть, просто от безделья ходят, некуда себя деть по вечерам, вот и ходят... Да мне-то, в конце концов, не все ли равно, кто сюда ходит?..»

Вот с такими мыслями, с таким настроением он и начал лекцию; рассеянно поглядывая на аудиторию, в полном безразличии к тому, слушают его пли нет, пишут конспекты или же ворон ловят.

И все-таки не мог не заметить, что за самым задним столом, у стенки, сидит женщина, а рядом с ней... а рядом с ней девочка лет трех-четырех. «Всей семьей, значит, пришли на занятия, — едко подумал Кочергин. — Скоро натянут здесь веревку и ползунки начнут сушить... Балаган, понимаешь, из занятий сделали!» — все более раздражаясь, думал он.

Однако и тут безразличие взяло верх над раздражением. «Сидит, — немного спустя думал Кочергин о девочке, — тихо сидит. В кубики вон играет. Ну и пусть сидит. Не один ли мне черт — кому читать? Хотя бы и деткам ясельного возраста, хотя бы и при развешанных пеленках...»

И он продолжал лекцию, тщательно выговаривая слова, с некоторым усилием выталкивая эти слова из гортани в атмосферу аудитории.

Но когда стал аккуратно вычерчивать мелом принципиальную схему копировально-фрезерного станка, то вдруг увидел, что справа от него на возвышении кафедры стоит та самая девочка и выводит что-то пальцем на доске. В аудитории тихонько прыснули. Кочергин бросил чертить и уставился на девочку. Она, приоткрыв рот, смотрела на него, и в глазах у нее не было страха, она, видимо, считала, что ничего плохого не сделала.

Кочергин повернулся и метнул взгляд в конец аудитории. Мать девочки сидела красная, то порывалась встать и делала дочери знаки — мол, немедленно иди на свое место! То опускала глаза и... вот-вот слезы брызнут.

«Писала, значит, конспект, — прикинул в уме Кочергин, — и не заметила, как девчонка выскользнула из-за стола и неслышно (в валенках же!) прошла к доске... Анекдот!» — Кочергин не знал, взорваться ему сейчас или обождать.

Группа тоже ждала — что будет? Что скажет преподаватель? Такое и в самом деле недопустимо — понимали все. Ни в какие рамки не лезет. Этак до чего докатиться можно!..

Одним словом, получилась немая сцена, в аудитории установилась неловкая тишина. Теперь уже и девочка испуганно, во все глаза смотрела на холодное лицо Кочергина.

Позже Кочергин удивлялся себе — почему он поступил именно так, а не иначе. Откуда? Кто или что ему подсказало?

Тем не менее поступил он так. Отломил кусочек мела и протянул его девочке, провел вертикальную черту, разделив тем самым доску, мол, эта часть — тебе, а эта — мне, здесь ты рисуй, а я тут буду чертить.

И продолжал лекцию как ни в чем не бывало, даже голос его, скучный и хрипловатый, не изменился, лицо ничуть не потеплело, не дрогнул ни один мускул на лице.

Группа же облегченно как бы вздохнула, а у матери и впрямь, кажется, слезы в глазах мелькнули...

Так они и работали весь урок вместе: Кочергин на своей половине доски, девочка — на своей. Он писал по ходу объяснения формулы, чертил схемы, она рисовала домик с окошками и с трубой, из которой валил кудрявый дым.

После звонка женщина — сама виноватость — догнала Кочергина в коридоре и стала извиняться и пояснять, что девочку не с кем оставить и так далее...

— Вы где работаете? — спросил Кочергин, замедляя шаги, но не повернув головы.

Она ответила.

— И сколько имеете?..

— Зарабатываю?.. Сто пятьдесят.

— А вы знаете, что, получив диплом техника, вы будете иметь ну, рублей восемьдесят, не больше?

— Знаю...

— Ну так какой смысл (какого черта? — хотел сказать Кочергин) вам уж непременно заканчивать техникум?

— А мне... — запнулась женщина и, помолчав, пробормотала: — Мне, знаете, интересно... — И, как бы извиняясь за свой «порок», продолжала: — Я вот все записываю за вами и... не все сразу понимаю. Но дома стану разбираться — так интересно. Правда!

«Что за народ! — кутая мерзнущий нос в воротник пальто, думал Кочергин по пути домой. — Такие лишения! Да было бы ради чего! Работа... Разве она легче станет? Наоборот, труднее. Так нет ведь, прут учиться!..

Ей, видите ли, интересно, — как можно едче думал он о матери-одиночке. — У нее, видите ли, тяга к знаниям...»

И чем больше он думал об этом, тем отчетливей чувствовал, как что-то оттаивает в нем, оттаивает...

Загорелые, в полуизодранных соломенных шляпах, увешанные фотоаппаратами и транзисторами, с гитарами, в закатанных до колен джинсах, ввалились мы в вокзал станции Коломыя.

— Итак, Карпаты сделаны! — подытожил Славка, наш начальник, и ловко сбросил огромный рюкзак на вокзальный паркет.

Прямо на полу расстелили клеенку, насыпали на нее гору буфетных пирожков, расселись вокруг и принялись жевать.

Еще на первом курсе энергичный Славка сколотил из нас группу, и с тех пор вот уже три года в летние и зимние каникулы путешествуем вместе: семеро парней и пятеро девчат. Штормовки на нас давно утратили свой первоначальный цвет и покрылись пестрыми заплатами, на ногах — рваные кеды, на шеях — амулеты: у кого еловая шишка, у кого ржавая конская подкова...

Подкрепившись пирожками, затянули песню. Бородатый Вовка, перевернув гитару, барабанил по ней, я лихо аккомпанировал. Славка дудел на сопилке, этакой деревянной дудке, купленной в здешнем магазине сувениров. Остальные весело и беспечно пели.

Пассажиры из местных с умеренным любопытством разглядывали нас и слушали. Один из них, смуглый пожилой гуцул, почему-то вдруг крякнул от досады, шагнул к Славке и протянул руку:

— Дозвольте, пан студэнт...

— Эту штуковину? — спросил Славка, перестав дудеть. — Пожалуйста, пожалуйста! — И с потешным поклоном подал разукрашенную дудку.

Развалившись на рюкзаках, мы снисходительно следили за гуцулом. Он подул в сопилку, пробежал по дырочкам пальцами, и нашего слуха коснулись знакомые до-ре-ми-фа-соль-ля-си... Гуцул поморщился и спросил другую сопилку.

— Ширпотрэб, — сказал он, перепробовав все наши «сувениры». Достал из-за пазухи свою, без украшений, порядком затертую сопилку и ловко заиграл какую-то простенькую мелодию.

На нем была безрукавка из светло-серого грубого сукна, по которому черным шнуром были вышиты узоры. На шляпе сбоку — сизое перо; белая полотняная рубашка тоже вышита на груди и на рукавах; брюки заправлены в белые шерстяные носки; на ногах башмаки с острыми, загнутыми кверху носами. Лет ему было, может, пятьдесят, а может, больше: виски седые, у глаз морщины. А вот руки... Да, руки у него были на зависть — подвижные, с длинными сухими пальцами.

И все-таки что он мог выдать на своей примитивной дудке!

«Что ты хочешь доказать, старик, — думалось мне. — И твоя музыка, и твой наряд — все это в конце концов обречено... Как обречены русская балалайка, гармонь, самовар... Чудно́ даже, что вы здесь никак не расстанетесь с этими безрукавками, вышивками да перьями. Наряжаетесь, как персонажи какой-нибудь оперетты... Не то время. И музыка не та. Кому интересно твое тилиликанье!..»

Нас одолела зевота. Сначала Славку, потом меня, а потом и остальные парни принялись нещадно зевать.

Гуцул, конечно, не мог не заметить этого демонстративного зевания, он даже побледнел слегка, но в следующую же минуту упрямо крутнул головой, сильнее подул в свою дудку, пальцы заметались по отверстиям, и послышались начальные звуки венгерского чардаша...

— А-а-ах! — театрально вздохнул Славка. — Так, мол, барышня кисейная вздохнула бы, разомлев от музыки.

По идее я должен был поддержать Славку: «Ах!» — и закрыть глаза с томным выражением на лице. Бородатый Вовка тогда бы еще театральнее воскликнул: «Ах!» — и схватился бы за сердце. И так далее, и так далее. А потом кто-нибудь из парней мерзко захохочет, девушки, конечно же, не выдержат, прыснут, и...

Я должен был поддержать Славку-начальника, но в самый последний момент передумал. Славка зыркнул в мою сторону — ну! А я молчал. Балдеть мне почему-то расхотелось, даже сделалось жаль старика. «У него, может, кроме этой сопилки, — думал я, — других инструментов-то сроду не было. Где их купишь в этой глуши, в горах? А душа-то, может, просит, ноет, как говорится, да и слух есть, способность к музыке. Вот они, гуцулы, и вкладывали в эти простенькие звуки свои переживания там и прочее... А мы разлеглись тут и паясничаем...»

Словом, я не поддержал Славку-босса, и он на меня выразительно смотрел...

А гуцул все играл, все играл. Пассажиры, что были в вокзале, придвинулись к нам, обступили музыканта полукругом, слушали и смотрели на его пальцы. Мелодия лилась тихая, медленная, и медленность эта уже не давала покоя, она звала куда-то, что-то просило выхода, зарождалось беспокойство, недовольство собой. Лежать вот так расхристанно, стало и вовсе неловко...

А старик между тем оживился, заиграл быстрее, начал пританцовывать ногой, головой, даже бровями; пальцы весело понеслись по инструменту, зазвучали такие трели, полились такие рулады, что по ногам словно бы зуд пошел, а тело как бы запросило движения, встряски...

«Чардаш... Чардаш...», — шептались наши девушки.

Гуцул разошелся, он уже наяривал так, что остроносые башмаки его земляков начали пританцовывать, а два молодых гуцула переглянулись, перемигнулись: а что, мол, не сплясать ли нам?.. И кто знает, не грянул ли в вокзале танец, если бы не смуглый мальчишка с такими же карими, как у музыканта, глазами. Он вынырнул из толпы и стал теребить старика за рукав:

— Тату, зараз пидходыть, тату!

Отец его оборвал мелодию, и как-то растерянно очнулся. С минуту стоял, наверное, уясняя, что он должен делать, потом сунул сопилку за пазуху, посмотрел на нас и, пробормотав: «До побачення...», — направился вслед за сыном к выходу.

— До свидания! Спасибо вам... — поднялись на ноги наши девушки. — Счастливого пути!.. Скажите хоть, кто вы?

— Я?.. — старик полуобернулся. — Я... пастух. — И он показал рукой куда-то в потолок, что означало, видимо, пасу, мол, скот в горах, на полонинах (так называют здесь альпийские луга).

Пассажиры тоже заспешили к прибывшему местному поезду; уходя, поглядывали на наш притихший «табор». Вокзал опустел.

«Карпаты сделаны!» — вспомнилось мне.

А до этого мы сделали Алтай, Саяны, Горную Шорию, Тянь-Шань, Урал...

«Быстрей, быстрей, кадры! — покрикивал Славка. — Пижоны уверяли, что тут неделя ходу. Мы сделаем это за три дня!..»

И мы «делали», мы давили, рвали. А что мы видели, вот вопрос. Да, да, что мы видели, кроме пяток впереди идущего? Что слышали, кроме самих себя?..

Я смотрел на Славку, нашего босса, нашего бога, отца родного, льва, под предводительством которого мы «сделали» полстраны, смотрел и думал: «Если начнет выкобениваться, выступать, я скажу — заткнись!..»

Славка, растянувшись на рюкзаках, делал вид, что дремлет…

Сегодня Дине было не до строящихся домов, которыми она обычно любовалась, шагая на работу через пустырь...

Неизвестно почему, но стройки обошли в свое время стороной этот клочок степи, оставили у себя в тылу, а вот нынешней весной, как бы спохватившись, стали наступать на него.

И Дине нравилось, возвращаясь вечером с работы, отмечать перемены, происшедшие за день: вот этот дом подрос на целый этаж, здесь появилась крыша, а этот уже заселяют...

Но сегодня она ничего не замечала, шла, механически переставляла ноги и думала, как ей быть с Парамоновым...

Работая с недавних пор начальником участка, Дина довольно хорошо изучила своих людей, в большинстве молодых, словоохотливых и открытых парней и девчат. И только Парамонов был для нее в некотором роде загадкой... Более молчаливого и необщительного человека, казалось, трудно представить. К тому же последнее время он стал появляться на работе «под градусом». И Дина собиралась поговорить с Парамоновым по душам, собиралась, да все откладывала, понимала, какое это непростое дело перевоспитывать человека, который к тому же старше тебя.

И вот позавчера Парамонов запорол несколько деталей, и Дине поневоле пришлось вмешаться, вести трудный, неприятный разговор. Остановив по ее, Дининому, требованию оба станка, на которых работал, Парамонов — небритый, крепкий, лет сорока — набычился и во все время разноса не проронил ни слова. Только сопел.

— Ну почему вы пьете? Почему? — уже в отчаянии спрашивала Дина.

В ответ он еще ниже наклонил голову и, медленно подбирая слова, заговорил:

— Баба у меня померла... Год уж скоро... Ребятишек двое. Замаялся... То хоть Петровна помогала, соседка. Теперь и та слегла, не поднимается... Старуха, известно...

Тут у Дины все и перевернулось. Она представила его теперешнее житье и, как-то сразу простив и пожалев Парамонова, почувствовала себя даже виноватой: давно надо было поговорить с человеком, помочь, может быть, чем, а она все тянула...

Участливо стала расспрашивать, от чего умерла жена, есть ли у них, у Парамоновых, какие-нибудь родственники, наговорила утешений, а под конец все-таки сказала:

— Я понимаю... Вам нелегко. Но и вы меня поймите. Ведь я не должна вас даже до работы допускать, не имею права. Уж как-нибудь крепитесь... о мальчиках своих подумайте — вы же теперь им и мать и отец...

Парамонов, все так же с усилием подбирая слова, обещал «нетверезым» на работу не приходить...

Вчера, на минуту освободившись, Дина заглянула на рабочее место Парамонова: ей хотелось узнать, помнит ли он о своем обещании, сдержит ли слово.

Парамонов, как показалось Дине, был мрачен больше обычного, но действительно трезв. Дина поздоровалась и опять заговорила с ним о его мальчиках, отчего он как-то даже разволновался, часто-часто заморгал голубоватыми глазками, зашмыгал носом, стал трогать зачем-то рукоятки станка, пробовать лезвия резцов. Сказал, что оба мальчика ходят в садик, один — в младшую группу, другой — в старшую; что младшенькому купил вчера ботиночки, да оказались малы... Помолчал и, еще более наклонив голову, глухо произнес:

— Ночь не спал. Все думал... Никто еще не спрашивал, как живу. Никому вроде и дела нет... Ты вот что, Дина Львовна... выходи-ка за меня. А?

Это было настолько неожиданным, что Дина сначала решила, что он шутит, неловко, нелепо шутит. И потому пробормотала в ответ:

— Что вы, что вы, Сидор Федорович...

— Я не тороплю... — продолжал Парамонов. — Сразу-то оно, конечно, хоть до кого доведись... Я подожду... А пить брошу... Сказал брошу — значит, брошу.

И тут только полностью осознав, что же он такое, собственно, предлагает, Дина, воскликнув: «Нет-нет, что вы!..» — заспешила прочь, оставив покрасневшего до корней волос Парамонова. У самой у нее жгло уши, сердце сильно колотилось. Никто еще ей, Дине, за все ее тридцать два года не предлагал выйти замуж. Конечно же, она, как и любая другая девушка, мечтала об этом, ей хотелось иметь хорошего мужа, детей... Так хотелось, что, в последнее время в каждой улыбке знакомого мужчины, в каждом добром слове начинали казаться намеки на глубокие чувства. А в позапрошлом году случилось такое...

Парень работал технологом в том же цехе, что и Дина, и, естественно, они часто встречались и разговаривали, так сказать, по долгу службу. Приветливый, веселый, внимательный, он сразу же понравился Дине, а вскоре она поняла, что любит этого человека.

И вот однажды, забежав в ее конторку по делам, он проговорился, что у него сегодня день рождения, а проговорившись, пригласил Дину на пирушку по этому случаю. Дина не могла дождаться конца смены, была как в угаре. И думала лишь о том, какое платье надеть, каким туфлям отдать предпочтение, как уложить волосы и что подарить имениннику. А от мысли, что гостей, кроме нее, возможно, вообще не будет, а если будут, то в конце концов разойдутся, и тогда... От этой мысли Дину бросало то в жар, то в холод. Воображение было бессильным перед тем, что тогда может произойти...

Придя к себе в общежитие, Дина погладила и разложила на кровати лучшее платье, достала из чемодана новенькие французские туфли, белье, чулки и осмотрела все это как бы его глазами, потрогала как бы его руками... Ей было стыдно и радостно...

Потом пошла в магазин и купила небольшой транзисторный приемник. Возвращаясь с покупкой по шумной улице, ома представила себе, как вручит подарок и что скажет при этом...

Вместе с толпой Дина переждала поток транспорта и перешла улицу неподалеку от общежития. И тут увидела их. И не успела ни вскрикнуть, ни замедлить шаги, ни повернуть назад; так, вместе с толпой, переставляя ватные ноги, прошла мимо троллейбусной остановки.

Они стояли там, держась за руки. Дину они не заметили: о чем-то говорили, влюбленно поглядывая друг на друга. В свободной руке он держал сумку, набитую свертками, консервными банками, бутылками с вином.

Какая шершавая у дома стена и холодная. Водосточная труба из ржавой жести. Доска с афишами — сто слоев клейстера и бумаги... «Демон» в театре, «Смотрите на экранах...».

Вот оно наконец, крыльцо общежития. Дина миновала вестибюль, где у стола сидела дремлющая вахтерша, где вокруг колченогого журнального столика стояли грязные кресла, а в огромной деревянной бадье торчал какой-то цветок, миновала все это и стала подниматься по лестнице. Восемь лестничных пролетов, четыре площадки, четыре зеркала четыре раза отразили ее в себе...

«Какое может быть сравнение! — думала Дина. — Юное цветущее создание — и вот я... очки, сутулая, все топорщится... Идиоты! На кой черт понаставили этих зеркал!..»

В комнате никого не было. Дина бросила коробку с транзистором на стол, подошла к окну, вернулась к столу, в руки попала расческа. Дина машинально стала причесываться, опять увидела себя в зеркале. Морщины, отвратительные морщины на лбу и у рта, жиденькие волосенки... Какое сравнение!...

Дина отвела глаза, стала смотреть на кровати, на стены, на тумбочки, на полку с книгами... Почему так душно? Почему на веревке висят чулки, трусы, лифчик? Зачем на стене картинки? Все больше абстрактные... Майка ударилась в живопись, вырезает из журналов и приклеивает над кроватью... А еще живет с ними Таня... Тоже, как и Дине, как и Майке, за тридцать... Как они бывают раздражительны, как много говорят о мужчинах и как пронзительно наблюдательны — ничего нельзя скрыть.

«Смазливая девочка, ничего не скажешь... Может быть, дура из дур, но все-то в ней ладно, юно, красиво... Ненавижу болтовню о красоте душевной!..»

Еще когда Дина училась в школе, у них устраивали вечера на тему: «В чем настоящая красота человека» или «О красоте душевной», «О дружбе и любви»... И выходили на сцену мальчики, и как хорошо, как правильно говорили эти мальчики!.. Однако потом, когда из актового зала убирали стулья и музыка заставляла быстрее биться сердце, эти самые мальчики приглашали танцевать девчонок просто красивых, красивых фигурой, лицом, волосами...

«Почему же так? Почему? Почему?» — думала тогда Дина. Ей было обидно и горько.

Да потому, поняла она позднее, что они, твои сверстники, воспитанные мальчики, они читают книги, а в каждом романе непременно красивая героиня; они смотрят фильмы, а в каждом фильме непременно есть звезда; они слушают песни, а песни о том же... о черных очах, о ножках, о красоте; и опера, и балет, и оперетта — все о том же, о том же... И даже Чехов, ее любимый Чехов, и тот утверждает, что в человеке должно быть все прекрасно: и лицо... И лицо?.. А как это — «должно быть»? Он не сказал. Откуда взять его, прекрасное-то лицо? Он не сказал...

Слезы — вот что ей сейчас надо. Слезы. Но их все не было, не было, а было только душно. Дина рванула ворот кофты, пуговица щелкнула и отлетела под кровать. Дина уткнулась лицом в подушку.

Так она и лежала, закрыв глаза и сжавшись от боли, когда стали возвращаться девушки. Они вяло стягивали с себя юбки, чулки, перебрасывались немногими словами, ходили в душ, курили, рано выключили свет.

Дине вспоминалась смерть тетки, единственного близкого на свете человека, и тот ужас, который она, Дина, пережила, оставшись после похорон совсем одна.

Ее взяли на фабрику, хотя ей и было всего шестнадцать; дали общежитие...

Что было потом? Была работа и учеба, вечная спешка, завтраки и ужины на ходу черствым буфетным пирожком. Было вечное недосыпание и очумелое вскакивание под звон будильника... Учеба и работа, работа и учеба, аттестат, зачеты, проекты, диплом...

А в общежитской комнате никто не скажет: «Ты устала — отдохни». Никто не скажет: «Я постирала и погладила — надень завтра все чистое». Никто не скажет: «На кухне ужин — сядь поешь». И нет маминых коленей, в которые бы можно было выплакать свои обиды...

«Почему же так несправедливо? Почему?» — спрашивала Дина темноту.

И пришли наконец слезы. И плакала она долго, навзрыд, под одеялом, чтобы не разбудить девушек.

Когда загремел будильник, заставила себя подняться, сходила в душ и выстояла там с минуту под холодными струями. Растираясь полотенцем, почувствовала себя свежее и уцепилась за мысль, что на работу сейчас пойдет пустырем. А там ей станет легче... На пустыре ей всегда почему-то делается легче. Почему? Дина не знала... Но вид стройки, наступающей на пустырь, ее шум, радостная возня новоселов, въезжающих в новые дома, — все это вселяло в Дину как бы надежду на лучшее, какая-то непонятная отрада касалась здесь Дининого сердца...

Шла она медленно, смотрела на строящиеся дома, на подъем=ые краны, на штабеля досок и оконных рам; тело было легкое, будто его и не было совсем, будто вся она, Дина, состояла из одной души, а душа устала от боли, притихла, заснула.

Шла она вот по этой самой тропинке и думала о том, что надо наконец понять, что тебе не повезло, что не суждено быть счастливой, как другие; нужно это понять, хорошо усвоить и не воспламеняться так глупо от каждого ласкового слова и взгляда...

«В конце концов, у тебя есть работа, хорошая, интересная работа. У других и этого нет...»

Работа... Дина ушла в нее с головой. С утра и до позднего вечера пропадала теперь на заводе; ее участок, ее поточные линии, план, люди, качество — им отдавала она силы, мысли, чувства.

И линия работали неплохо, и люди подобрались славные, и отношения с ними у Дины наладились хорошие... Исключением был, пожалуй, Парамонов. И вот надо же такому случиться, что именно этот Парамонов...

Весь вечер вчера и всю ночь Дина чувствовала себя взвинченной, ее как-то нехорошо знобило от возмущения и еще от чего-то непонятного. Она пыталась успокаиваться, заставляла себя иронизировать: что ему стоило! Сболтнул, а потом и думать, поди, забыл...

Однако через час мысли ее принимали совсем другой оборот. «А вдруг это не так? — спрашивала она самое себя. — Вдруг у него это серьезно? Почему ты считаешь, что у него не может быть настоящих человеческих чувств? Не высокомерие ли в тебе говорит. Мол, я образованная, начитанная, умная, а он... Да к тому же, мол, пьет... Беда у человека, вот и пьет. И если по-настоящему полюбит, то ведь в твоих руках, в твоих силах сделать его другим. А он полюбит... Он, может быть, уже сейчас... Только говорить о своих чувствах не умеет. Вот и отрубил: выходи за меня, и весь разговор. Тут у него и ухаживания, и признания, и цветы, и вздохи...»

«Да, но ты совсем забываешь, что он не один, что у него мальчики... А вдруг они невзлюбят тебя? Вдруг ты сама не сможешь привязаться к ним, стать их мамой? А что как появится еще ребеночек? Справишься ли? Хватит ли силенок взвалить на себя все это?..»

«Господи, какие могут быть сомнения? Хватит ли силенок... Хватит! Не под матушкиным крылышком росла, не неженка, не цыпочка какая-нибудь!.. Мальчики?.. Да как они могут не полюбить, если я не буду себя щадить ради них?.. Третий появится? Так это же чудесно! Это же... нежные ручонки тянутся к тебе из кроватки, это же милый лепет, первые шаги слабых ножек, мягкая розовая попка, которую так и хочется поцеловать...»

Своя семья, свой угол, свои дети, муж... От одних этих слов у Дины сладко обмирало внутри, голова кружилась, и все сомнения тонули, растворялись в этом ликовании...

Углубившись в свои мысли, Дина ступала прямо по лужам, схваченным ночным морозом; под ногами похрустывал ледок белых воздушных пузырей. По сторонам от дороги зеленели острые травинки, уже вспоровшие пригорки; от земли, от новостройки, что наступала на пустырь, от всего утра пахло весной и обновлением.

Дина торопилась, шагала все быстрее и быстрее. С ожесточением в мыслях она вытравливала из Парамонова его пьянство, обтесывала человека, одевала в приличный костюм, расширяла кругозор; содой отмывала с его зубов налет никотина, подстригала, брила. Наводила порядок в запущенной квартире, обихаживала мальчиков, учила их читать, рисовать, говорить правильным литературным языком.

Очнулась только тогда, когда переступила порог цеха и в ноздри ударил запах машинного масла.

В своей конторке сменила плащ на черный сатиновый халат, поправила жиденькую прическу, сосредоточилась перед тем, как «подключить себя к напряжению», и... завертелось колесо.

Краткое совещание у начальника цеха, потом скорее, скорее к своим поточным линиям; там, как она и предполагала, кончились заготовки. Изловив свободный электрокар, Дина велела молоденькому электрокарщику мчаться в кузнечно-прессовый цех. Возле больших закопченных молотов штабелями лежали голубоватые заготовки для ее поточных линий. Договорившись с грузчиками, Дина побежала обратно на свой участок и вдоль линии валов.

Все станки уже работали. Валики катились по скатам от одного рабочего места к другому, из аляповатых поковок превращались в звонкие блестящие детали, которые накапливались в конце линии на столике контролера.

Дина поздоровалась с согнутой девичьей спиной, над которой торчала буйная копна рыжеватых волос.

— Наташа, — сказала Дина, — проверяй, пожалуйста, все до последней фасочки. Как будто на экспорт.

— Помню об этом, Дина Львовна, каждый миг помню, — не отрываясь от своего занятия, ответила Наташа. — Вам же хуже: браку больше.

— Вот-вот, пусть будет хуже. А то черт знает что за практика. Если за границу, так постараемся, сделаем что надо, вылижем: знай, мол, наших. А коль для себя — сойдет и тяп-ляп.

— Эх, — мечтательно вздохнула Наташа, — если б все начальники участков рассуждали как вы...

Дина улыбалась, но глядела уже на часы. Ритм не соблюдался. Где-то в длинной цепи рабочих мест медлило одно звено, детали здесь, на столике контролера, появлялись не через пять минут, как полагалось, а через шесть и даже семь.

«Иванов?»

И — к нему.

Недавно демобилизовавшийся и еще не снявший своего зеленого «хабэ» Иванов работал одновременно на трех полуавтоматах; сам напросился, скучно, говорит, на одном станке, делать нечего. Дина, стоя в сторонке, смотрела, как Иванов спокойно, без всякой суеты, быстро и точно делает свое дело, как, запустив один станок, неторопливо переходит к другому; как валики поступают на скат один за другим, один за другим. Смотрела и убеждалась — нет, здесь все в порядке, здесь надежно...

А вот возле Светланы опять торчит этот тип в серой кепочке, и надо вмешаться: у девчонки самая ответственная операция и самая опасная.

— Вы же знаете, что здесь — нельзя, — строго сказала Дина парню. — Ведь ваши разговоры могут обойтись ей травмой.

— Да-а? Об этом где-нибудь написано? — Парень нагловато, в упор разглядывал Дину.

— Если вам угодно, то и написано. В правилах но технике безопасности, например.

— Так и написано, что с человеком постоять нельзя? — А узенькие глазки как бы говорили: «Завидуешь? К тебе-то я никогда не подойду...» — Ну а если у меня... чувства, так сказать, любовь?

— Господи, замолчи ты, ботало! — фыркнула Светлана. И даже головы не подняла, чтобы не прерывать пронзительного огня, бьющего из-под вращающегося камня.

— Повинуюсь... — Парень прикрыл веками все, что было у него во взгляде, и, многозначительно повернувшись, ушел. Работал он на соседнем участке.

— Гони ты его, Света...

— Да, Дина Львовна! — Девушка распрямилась, подняла защитные очки и с досадой глянула на удаляющуюся кепочку. — Чего я только не наговорила ему! Другой бы покраснел двадцать раз... И ведь взял моду провожать меня после работы. Идет и мелет, и мелет языком. И квартира у него есть, и мотоцикл «Ява» есть, и зарабатывает он по двести рэ... «Ой, — говорю, — ничего мне не надо, отвяжись только!» — Светлана улыбнулась и поправила цветастую косыночку.

Дине нравилась Светлана. Стройная, легкая, она и дело свое делает как-то изящно и тонко. Разрумянится, словно от искр, что колючим снопом хлещут из-под шлифовального круга, и... душа радуется на нее смотреть. Нет, конечно, и не здесь загвоздка.

«Разве что новенький...»

Длинноволосый, нежнолицый паренек сосредоточенно брал со ската заготовку, ободранную на предыдущей операции, закреплял ее, включал станок, и вот уже вьется синей пружинкой стружка, и поднимается дымок от заготовки, от резца. Остановил станок, берет калибр, дзинь-дзинь, кидает его на валик. Замерил, снял, катнул по скату и берет новую заготовку.

— Коля, слушай меня...

Парнишка вскинул черные брови.

— ...Вот ты закончил один вал и сразу же ставь на станок следующий. И пока он обтачивается, пока у тебя руки свободные, в это-то время и замеряй готовый валик. Тем самым сэкономишь время на замеры.

— Так, так, так, — хлопая длинными ресницами, соображал Коля. Подергал пушок на верхней губе и крутнул головой: — А ведь и правда что... Усек!

«Забавный какой, — подумала Дина. — Но дело тут, конечно, не в замерах. Ну выкроит он несколько секунд, а ведь теряется-то целая минута... И теряется именно здесь, на этом рабочем месте. Справа вон гора заготовок, а слева ждут не дождутся...»

И снова со всех сторон принялась прикидывать, засекать время. И, уже почти уяснив, в чем дело, все еще не хотела верить своим расчетам...

А ведь если честно, если не кривить душой, то... еще в самом начале обхода подумала: вдруг опять Парамонов? Но все отгоняла, отгоняла эту мысль. И вот убедилась...

Но даже и теперь Дине не хотелось смотреть в ту сторону, откуда надвигалась на бедного Колю гора недоделанных, уродливых валиков.

Дина топталась на месте, в висках стучало, и мысли, обрывочные, путаные, мелькали одна за другой.

«Неужели опять напился?..»

«Ведь я уже решилась, ведь мысленно сказала «согласна...»

«Неужели опять обманулась? Неужели опять?..»

«Господи, господи, я совсем схожу с ума. Как могла решиться на такое?..»

«А что впереди?.. Общежитие... Одиночество...»

«Согласна» — это ты себе сказала, в уме. Ему-то ты сказала «нет», решительно сказала — не мудрено, что напился...»

«Но о чем это я, о чем?.. Надо же о деле. Линию лихорадит, срывается ритм, не дадим сегодня план, не дадим... Надо что-то делать. Надо...»

Стиснув зубы и подняв голову, Дина направилась к станкам Парамонова.

— Остановите сейчас же. Остановите станки. Что вы гоните, не замеряя! Ведь завысили размеры, неужели не видите?

— Завысил... размеры... — повторил за ней Парамонов, видимо, с трудом уясняя, о чем речь. Дремучая щетина, над бровью ссадина: упал, поди, или подрался с кем-нибудь.

— Боже, боже мой! — Дина сама надавила на красную стоп-кнопку, и станок остановился. — Вот вы наворочали их целую гору, валиков. И все они никуда не годные. Коля вон запарился: снимает за вас то, что вы должны снимать. Дайте калибры...

Ни один калибр и близко не был к размерам валика.

— Смотрите, что вы делаете.

Парамонов моргал голубоватыми глазками, и в них была такая тоска и горечь, что казалось — он сейчас может заплакать, зареветь, этот здоровенный мужчина.

Изо всех сил Дина убеждала себя в том, что тоска эта не от чего-то другого, а от выпитого, пьяная тоска, а потому грош ей цена; убедив себя в этом, Дина каким-то изменившимся, глухим голосом сказала:

— Вот что, Сидор Федорович, хватит. Я отстраняю вас от работы. Сегодня же скажу об этом начальнику цеха. Всему есть предел... Довольно! Слышите?..

— Мы бы тебя любили... — произнес он почти шепотом. — Мы бы тебя на руках... — выдохнул он.

— Все, все! Молчите! — воскликнула Дина, чувствуя, как по сердцу жгуче полоснула жалость. — Не хочу! Не хочу! Не могу... — и даже уши руками зажала.

Парамонов неуклюже потоптался на месте, покрутил своей большой головой, потом стал снимать замасленный фартук.

Дина смотрела, как удаляется широкая сутулая спина, и едва сдерживалась, чтобы не броситься вслед и не закричать: «Нет, нет! Не слушайте меня! Не слушайте, ради бога! Не уходите!..»

Кое-как добралась до конторки, присела на стул и оцепенела. Пусто было в голове, пусто на душе.

И только вздрогнула, когда в приоткрывшуюся дверь просунулась голова Светланы.

— Дина Львовна, — встревоженно проговорила девушка, — линия остановилась…

— Да, да, — сказала Дина. — Я сейчас.

...Чем только не приходилось заниматься Дине в эту зиму!.. Доставала заготовки и инструмент, ругалась с ремонтниками, таскала на себе детали, настраивала станки, выслушивала разгоны начальства, жалобы и просьбы рабочих, вникала в каждый пустяк. А вот самой становиться за станок еще не приходилось.

Дина чувствовала, что рабочие с любопытством поглядывают в ее сторону.

Наведя кое-какой порядок на рабочем месте Параменова, Дина заставила себя сосредоточиться, выверила и снова закрепила резцы, установила на обоих станках голубоватые заготовки. Теперь закрепить их... Повернула рукоятку, и станок как бы облегченно вздохнул — это сжатый воздух надежно зажал, закрепил надвинувшимся центром валик.

Теперь... черная пусковая кнопка, щелчок, взвыв мотора, и резцы хищно поползли на заготовку. Еще мгновение, и все четырнадцать резцов впиваются в подрагивающий голубоватый металл. Не отнимай руки от суппорта, и по тебе пробежит напряжение станка, глухой стон разрезаемой стали, упругая дрожь механизмов.

Сверху на деталь тоненькими струйками льется белая охлаждающая эмульсия; четырнадцать сизых локонов, дымясь паром, завиваются над лезвиями резцов. Пошло. Теперь — к другому...

А через минуту уже первый валик, тепленький, весь в капельках эмульсии, будто выкупанный в парном молоке, покатился по скату к Колиному рабочему месту.

Не успела Дина и передохнуть, как новый валик уже поблескивал в чреве другого станка. Поворот черной рукоятки, станок сожалеюще вздыхает, разжимает свои механические руки и отдает деталь Дине. Дина передает ее Коле, тот — Иванову... И еще с десяток рук так же снимут деталь со ската, и, преобразив, отпустят дальше. И валик будет катиться, катиться, пока не достигнет совершенства на шлифовальном станочке Светланы.

Линия гудела, линия работала, гул ее вливался в общий гул цеха. Все свое внимание, все мысли Дина сосредоточила на том, чтобы не ошибиться, чтобы взять, закрепить, повернуть, замерить и поправить именно то, что нужно в данную секунду. Даже не заметила, как подошел конец смены.

Коля вдруг распрямился, вытер рукавом пот, держа грязную ладонь подальше от распаренного лица:

— Ну и ритмик вы задали, Дина Львовна...

Надо было прибирать рабочее место, сдавать смену, идти к начальнику цеха, делать множество необходимых мелких дел.

И когда через час, управившись с делами, Дина направилась к проходной, то, вспомнив Парамонова, почему-то подумала — он ждет ее там, за проходной. Увидев, подойдет, начнет оправдываться, извиняться, заверять...

Но никто не ждал ее за проходной.

Дина постояла немного, посмотрела вокруг и медленно пошла по пустырю в сторону общежития.

«Мы бы вас любили... Мы бы вас на руках носили... — вновь и вновь вспоминалось ей.

А на пустыре шумела стройка, росли этажи, сигналили воздетые в небо краны, рычали экскаваторы, бульдозеры и самосвалы, радостно перекликались новоселы, разгружая шкафы, кровати, зеркала... На куске еще недавно голой, пустынной степи обосновывалась новая жизнь.

Когда глядишь на омытую дождем мостовую, то вдруг открывается, что камни ее очень разные. Даже серые и те разные. Один гладкий голубоватого оттенка, другой зернистый сзелена; этот с черными крапинками, тот с блестками слюды. А есть еще пестрые с четкими вкраплениями, есть розовые с бурыми пятнами, черные с белыми прожилками. Каждый из них как бы хранит память о той горе, из которой его вырвали когда-то...

Их рвали динамитом, потом везли, потом тесали и наконец укладывали. И уложили вразнобой, не соблюдая никакого сродства, заботясь лишь о том, чтоб мостовая вышла поровней.

Так и лежат они, частички скал и гордых пиков. А по ним гремят подводы, шаркают шины грузовиков, клацают подковы солдатских сапог, грохочут гусеницы тракторов и танков, постукивают каблучки нарядных женщин. И никому-то дела до них нет — камни и камни. Серые и твердые. А приглядитесь к ним после дождя, когда с них смыта пыль...

Петухи молодые застыли нос к носу и злятся, и хотят друг друга заклевать.

А из сарая вышел пожилой петух, коренастый, с большими шпорами, с тяжелой кроваво-красной бородой. Сразу видно — пьющий петушище: на гребне ссадина — не иначе как после вчерашнего похода на соседний двор...

Заметив драчунов, сердито подошел к ним и скороговоркой заругался: мол, сейчас же прекратите!

Однако сыновья даже внимания не обратили на грозного родителя. Они были захвачены соперничеством, их с самого утра сжигал вопрос: кто из них первый? Кто сильнее, петушистее?

И уже тряслись всем белым опереньем, всем телом, готовые сразиться не на живот, а на смерть. Сладостная злоба пламенела в гребешках, в едва означившихся бороденках.

Как вдруг от дома донеслось певучее хозяйкино: цып-цып-цы-и-ип!

Петушки очнулись, мигом превратились в голенастых отроков и сломя голову понеслись на зов.

Старик-петух и здесь пустил вдогонку им басистое ругательство. И, сделав вид, что крайне недоволен подрастающим поколением, он — в назидание — не побежал, а важным шагом двинул в сторону крыльца. Поклевать кое-что. А то чтой-то голова трещит после вчерашнего...

За ночь украсило все девять стекол моего окна морозными узорами. На одном стекле — иглистые кристаллы, на другом — веточки, на третьем — настоящий лес, джунгли! А тут вот перышки какой-то белой, снежно-льдистой птицы...

В полдень все эти рисунки Деда Мороза вдруг засверкали, вспыхнули, в комнате стало светлее. Значит, и в наш сумрачный двор заглянуло наконец солнце. Заглянуло и давай хозяйничать на моем окне.

Узоры тают, расплываются, стекло становится прозрачным. Уже видны вершины голых тополей в дворовом сквере, уже зеленый дом, что напротив, почти весь виден. А над его-то крышей и сияет большое белое солнце. Сколько тепла и света льется на мое окно, как быстро исчезает толстая наледь! Со стекол капает, брызги летят — все окно в брызгах!

Лужица на подоконнике образовалась, стала пухнуть, надуваться, дрожит от падающих капель, толще, толще... И вот, осторожно нащупывая дорогу, пополз от лужи прозрачный отросток. Извиваясь и подрагивая, словно живое щупальце, он пролез под внутреннюю раму, а из-под нее — под книги и под рукописи...

Пришлось вооружиться тряпкой. Убрал с окна все лишнее, открыл створки и давай мыть подоконник, смывать водичкой сажу, что накопилась за долгую зиму между рамами. Мою, а солнце сушит, мою, а солнце сушит — так славно мы сработались!..

«Весна!» — сигналит оно мне с высокого синего неба.

«Весна, брат...» — вздыхаю.

Это было на Тянь-Шане, высоко в горах, в зоне альпийских лугов. Тяжело и часто дыша в разреженном воздухе, мы медленно тащились по травянистому дну огромной впадины; вокруг громоздились дикие скалистые склоны.

Еще издали заметили какую-то черную копну, которая, когда подошли ближе, вдруг зашевелилась, приподнялась и превратилась в нечто тяжеловесное, горбатое, с длинной шерстью, с кривыми острыми рогами. Як!

Парни начали было расчехлять фотоаппараты, но бык повернулся к ним косматым лбом и, сверкнув глазами, принял угрожающую позу. Низко нагнул голову, подался вперед, напружился. Сама первобытность стояла перед нами, готовая к обороне.

Как-то сразу позабыв про аппараты, парни обошли стороною грозного зверя. А я остался, меня как магнитом тянуло к нему. С упавшим сердцем сделал я несколько шагов и остановился. Навел на него прицел жужжащей кинокамеры. С минуту мы смотрели друг на друга: я — сквозь стекло видоискателя, он — из-под своей лохматости, как из глубины веков.

Потом я поспешил вслед за группой, а на вершине холма обернулся.

Он стоял на том же самом месте и, казалось, глядел нам вслед. Вокруг простиралось пустынное пастбище; горы да небо, да невысокая пожухлая трава. И он, этот як, — одинокое косматое существо...

Почему он был один? Откуда он там взялся? Где его стадо, сородичи?

Почему — один?

Женщина с ребенком сидела на переднем сиденье, на виду у пассажиров. Ребенку было около года, может, чуть больше, одет он был в комбинезончик бежевого цвета. Малыш морщился и плакал, а женщина как-то отчужденно придерживала его на коленях. Чувствовалось, что она подавлена, напряжена: все видят ее неумение справиться с ребенком. Бледное лицо было сердитым, губы плотно сжаты.

Мальчишка, откинув голову и вытянувшись в струнку, уже не плакал, а кричал.

Девушка-кондуктор перестала стыдить «зайцев», двое влюбленных, до этого непрерывно шептавшиеся, теперь затихли, представили, быть может, свое будущее; парни, громко обсуждавшие хоккейный матч, и те уставились на мать и на ребенка. На лицах так и читалось:

«Да прижми его к себе, шепни что-нибудь!..»

«Дай ему конфетку, что ли. Или пустышку, на худой конец».

«Да поцелуй его, погладь, приласкай — что же ты сидишь как истукан!..»

Ребенок уже закатывался, переходил на визг, резавший по душе. И женщина была почти в отчаянии; казалось, вот-вот с нею случится удар, еще минута, и она упадет в обморок...

Тогда шагнул к ней пожилой мужичок в пальтишке, в сапогах и старой шапке, заглянул ребенку в лицо, вытянул толстые губы и пропел хрипловато: «Тю-тю-тю! — Улыбнулся широко и повторил: — Тю-тю-тю!..»

Троллейбус одобрительно, с надеждой смотрел на добродушного мужичка. Ребенок некоторое время еще тянул одну и ту же ноту, однако уже с интересом разглядывал веселые морщины на физиономии дедули. А тот достал из кармана конфету в цветастой обертке, обдул ее и вложил в руку малыша. Потом почмокал губами и дурашливо надавил себе на нос. Мальчишка подумал с минуту и потянулся пальцем, чтобы сделать то же самое. Дедуля сказал: «Ам!» — и попытался поймать ручонку ртом. Лицо малыша разгладилось совсем, он был готов смеяться.

Троллейбус с облегчением вздохнул — наконец-то! Старичок же, прозевав свою остановку, беспечно махнул рукой и поехал до следующей. Пассажиры переглядывались, улыбались: славный какой!..

Улыбнулась и мать ребенка. Криво улыбнулась, неумело, будто так давно не улыбалась, что и забыла, как это делается. Злой теперь она не выглядела, скорее — усталой.

Что-то у нее в жизни, видать, неладно, что-то не так, ненормально…

Издали дубы показались мне сиреневыми. «Отчего бы это? — думал я, направляясь в пустынный осенний парк. — Ведь листья на дубах сейчас пожухлые, ржавые...» И только подойдя ближе, понял: да ведь это застрял в кронах дубов еще с ночи туман, оттого и получился сиреневый тон.

Сыро в парке, тихо. В траву, еще зеленую, нападали с деревьев листья, испестрили поляны. С желтых берез листья падают скромные, классически правильной формы, с тополей — большие, бледно-желтые, с глянцем. У ольхи они бледно-зеленые, с четкими прожилками. А вот каштаны кажутся раскаленными, от них так и пышет тысячеградусной желтизной. Под ветлой же будто кто кильку просыпал — целую тонну кильки! Столько в траве под деревом узких серебристых листочков, похожих на мелкую рыбешку.

Но самые нарядные все ж таки клены. Их большие, остро распластанные листья выделяются и яркой зеленью, и желтизной, и коричневые они, и вдруг — красные, вдруг — багряные. Широкий лист, сорвавшись с ветки, неловко, бочком проталкивается сквозь листву-братву, падает вниз и оставляет на черной земле красную, как рана, звезду.

А какую пеструю бурю вызвал внезапно подувший ветер! Все вокруг зашуршало, замелькало, защелкали капли росы, пошел шум, шелест, шорох — даже мурашки побежали по спине.

И снова тишина, и вновь лишь медленно падают листья. И если попытаться сердцем понять эту медленность, грусть их падения, то непременно услышишь... Постой неподвижно и долго один, последи за падением листьев и обязательно услышишь...

Как бы вы себя почувствовали, если бы на вас в лесу налетел скворец и стал клевать?

Невероятно?

А между тем все именно так и было.

Мы с товарищем, оставив свои семьи готовить на костре ужин, пошли от палаток в лес, чтобы насобирать валежника. Отошли от берега речки шагов тридцать, как вдруг сверху, с сосны, на нас налетел скворец, покружил вокруг нас, опустился на землю и принялся клевать в ноги. А ноги у нас были голые: мы только что искупались, и натягивать на мокрые ноги носки не хотелось.

Мы оторопело остановились — что такое? А скворец прыгал, перелетал от товарища ко мне и клевал, клевал. Когда его твердый острый клюв касался кожи, было скорее щекотно, чем больно.

— Да что это с ним, господи? — пробормотал товарищ.

И тут меня осенило. Да ведь он склевывает с наших ног комаров!.. Ну, конечно, комаров! Он еще молоденький, совсем молоденький, желтизна вон не сошла с клюва, оперенье не сизо-черное, как у взрослых скворцов, а буроватое. Догонять да ловить комаров и мошек на лету ему еще, видимо, трудно, вот он и усмотрел с сосны, что на нас полно сидячих комаров, что мы, облепленные комарами, представляем собою настоящую кормушку...

Я присел перед ним, протянул руку, на нее тотчас же опустилось несколько комаров. Скворчонок вроде и боялся меня, испуг был у него в черненьких бусинках-глазках, но голод брал свое. И вот он уже клюет меня в руку, он уселся ко мне на запястье. Потом взлетел на плечо, клюнул в шею, в ухо...

Мы «привели» его с собою к палаткам, мы попробовали насыпать перед ним хлебных крошек, лапши, риса — ничего он не хотел, он клевал нас в ноги, в руки, в плечи и даже в лицо. Дети были в совершенном восторге, они готовы были раздеться догола, терпеть на своей коже кровососов — лишь бы скворушка осчастливил их, пощекотал своим остреньким клювом. И когда он это делал, визжали от восторга.

Скворчонок кормился возле нас два дня, пока мы отдыхали. Он сделался как бы домашним, ручным, «нашим скворушкой».

А когда пришла пора собираться домой, когда лодка отошла от берега, он сидел на ветке сосны и жалобно кричал, как бы звал нас.

И сжималось от жалости сердце — что-то с ним будет? Такой он доверчивый…

Вооружившись большими острыми ножами, которые раздал колхозный бригадир, мы растянулись в цепь поперек поля. Конца этому полю не видно, и все оно бело-зеленое от капусты.

На жилистых капустных листьях поблескивают крупные капли — от росы ли, от дождя ли. В одной такой капле я увидел божью коровку. Достал ее, она была без признаков жизни: лапки поджаты к черному плоскому брюшку, оранжевые надкрылья с черными точечками плотно сомкнуты. Покачал в ладонях, подышал на нее, но так и не пошевелилась: может, застыла, а может, впала в спячку...

Однако раздумывать да сокрушаться по поводу какой-то там букашки не время, надо работать, надо рубить. Синоптики обещали похолодание. «Померзнет капуста, ядрена-зелена...» — озабоченно ворчит бригадир. И показывает — как надо. Левая рука обламывает листья, они трещат и ложатся на черную землю, как лепестки большущего цветка. Шейка-кочерыжка остается голой, а на ней — кочан, бело-зеленый шар, чуть сплюснутый, пузатый вширь. Теперь лишь взять, пригнуть его и — ах! — ножом по кочерыжке. Раздается треск, и кочан, как удалая разбойничья башка, летит в канаву.

Нам все понятно, за дело, братцы. Нам подавай тугие кочаны, тяжелые. Пустые здесь не ставятся ни в грош, они — как тунеядцы: жизнь прожита, а головы не нажито. Только много-много зеленых кудрей, пользы от которых никакой. Ну разве что кроликам...

И вот мы разошлись, разошлись. Ножи сверкают, влажные от сока, ребята рубят, рубят, румяные от утра, от свежего воздуха, от того, что им, студентам-электронщикам, — и на тебе! — заготовлять капусту. Простейшее вообще-то дело, но важное и нужное спокон веку.

Теперь уже по всему полю треск листьев, взмахи рук с ножами, хруст кочерыжек; кочаны летят тяжелые, тугие, бьются друг о друга, в канаве куча целая, машину, бригадир, давай!

И вот уже, натужно воя, первая машина выбирается к дороге, и, кажется, в суставах у машины скрип какой-то ревматический... а это в кузове скрипит капуста, один кочан скрежещет о другой.

Везут ее прямо в город. От машин, груженных капустой, всегда, помнится, напахивает холодом, ядреным холодом. Вот он скует скоро землю, сделает мир звонким и здоровым, все станет чище, тверже и прозрачное. В носу защиплет от морозного настоя, как от крепкого хлебного кваса, а внутри что-то замрет в предчувствии лыжни, коньков и румяных щек...

А пока на огромном поле свершается веселая казнь, и куда ни глянь — сверкание ножей, белые тяжелые отлетают кочаны; здесь и смех, и песни, и сброшенные вгорячах куртки, и проворные движения молодых здоровых тел.

А там, в городе, наверное, хозяйки спешат в очередь за нашей капустой. И казнь продолжается в квартирах... Ножом кромсается кочан на части, сечка измельчает эти части в капустную лапшу; руки с прилипшими к ним белыми крошками ссыпают капусту в кадку, добавляют соли, добавляют пряностей, а сверху — крышка, а на крышку — гирю двухпудовую или булыжник поувесистее. Чтобы — сок, чтобы капало с капустного пласта, чтобы под зубами хруст стоял, чтобы гости хвалили хозяйкин засол, ее капусту — самую веселую и громкую закуску!..