Однажды, привлеченный заманчивым объявлением, я попал на собрание лиги изобретателей. Докладчик Петр Иванов (имя его я прочел в афише) говорил о своем изобретений: международном печатном шрифте, понятном для всех народов мира. Кратко говоря: то, что предлагал изобретатель вместо букв, было похоже на кинематограф и отчасти на буквари с картинками, по которым обучают чтению на родном или иностранном языке. Если показать ребенку две картинки: сначала — девочка несет кувшин, а потом — она же стоит и плачет над осколками, — дитя, наверно, скажет:

— Девочка разбила кувшин!

Французский ребенок скажет на французском языке, немецкий — на немецком, китайский — на китайском. Вот подобными упрощенными знаками-картинками изобретатель и хотел заменить современные письмена. Он приглашал нас вернуться на правильный путь, на котором стояли египтяне и остановились китайцы. Петр Иванов думает, что наша революция должна дать великому Интернационалу народов мира и новые, всем понятные письмена.

Во время перерыва мне захотелось поговорить с изобретателем один-на-один.

Он был в комнате для «артистов», курил, глядя в окно… Он был обрадован, что я заговорил. Мы сразу заспорили. Он возражал мне и все почему-то улыбался, спрятав руки в широкие рукава рубашки. Звонок президиума настойчиво звал нас в зал для «обмена мнений».

Мы простились. Он мне сказал:

— А вы, Сергей Тимофеевич, так меня и не узнали? А я вас сразу.

— Нет, я не помню…

Он, широко улыбаясь, протянул ко мне обе ладони: я увидел на них белые пятна и рубцы.

— Неужели это вы, Петя, Петр Три Пункта? — спросил я радостно.

— Я самый, он.

Мы обнялись и поцеловались. Я записал его адрес… Условились, когда сойдемся, и я покинул дом собраний.

Я навестил по адресу Три Пункта. Мы до ночи, до свету проговорили с ним о книге, о революции, о литературе. Я узнал, что Петр Васильевич Три Пункта заведует одной из словолитен[1] Мосполиграфа[2].

На свои идеи и приемы работы Три Пункта не думал брать патента и мечтательно говорил мне:

— Вот если бы украли у меня американцы или немцы, — они бы сделали!

— Узнают! — утешил я его.

— Да! У них ведь как? Не то, что у нас: «Стой! Беги!»

Мы рассмеялись и стали вспоминать былое.

— Стой! Беги!

Так, бывало, кричал мальчишкам в типографии наш метранпаж[3] Василий Павлыч.

Стой! — значило: брось работу.

Беги! — значило: беги бегом в казенную винную лавку за пол бутылкой водки.

Петька охотно отрывался от черной горки «сыпи» на доске и бежал.

Юркий, маленький, как мышонок, и глаза острые, зоркие, как у мышонка. Василий Павлович его любил. Верстают[4]. Я выпускаю[5] номер и стою у метранпажа «над душой». Он дышит перегаром. Передовую — было говорено — взять на шпоны.

— Петька! Три пункта! Три пункта, говорят тебе!

Подзатыльник. Петька роется в кассе, гремя материалом, набирает в пясть шпоны, короткие в длину нарезанные линейки из гарта[6]. Вставляемые меж двумя строками набора, они изменяют внешность отпечатка с этого набора: строки реже и их легче читать. Шпоны бывают разной толщины — один, два, три пункта[7]. Вот эта книга напечатана шрифтом в «12» пунктов, и набор взят на шпоны в «2» пункта.

Метранпаж кричит:

— Петька, три пункта!

Время шло. Петька рос мало. Обратите внимание: большинство наборщиков ниже среднего роста. Почему? Быть может потому, что они всю жизнь, с малых лет, проводят на ногах и наживают в старости особый геморрой: ниже колен вскрываются и кровоточат вздутые вены. Но, быть может, и оттого, что с детства в типографии дышат свинцовой пылью, и это замедляет рост. Знаменитый цирковой предприниматель Барнум воспитывал для своих американских балаганов карликов, примешивая к пище детей-приемышей в течение нескольких лет малые дозы ртути… Возможно, что подобно ртути действует и свинцовая пыль типографий.

Петька с другими мальчишками в полутемном закоулке наборной разбирал «сыпь». Так называют в типографиях рассыпанный шрифт. Его приходится сначала сортировать по кеглям, т.-е. по высоте букв в строке, и уже потом разбирать, просматривая каждую литеру. С разбора сыпи начиналось тогда учение каждого печатника. Сыпи у нас было много. Может быть, и все они росли медленней своих сверстников, которые резвились на воле, но Петька был заметно меньше всех. Кто-то сказал однажды:

— Так ты, видно, больше трех пунктов и не вырастешь.

Все засмеялись. И стали звать его:

— Три Пункта! Стой! Беги!

Время шло. Все так же стояли у касс наборщики, и клевали литерами в верстатки[8]. У Василия Павловича в волосах — седина. И Трем Пунктам время прибавило росту в корпус, но прозвище осталось.

Газета наша перешла в другие руки. Ее купил бугурусланский помещик Рычков, получив внезапное наследство. Он любил литературу и сам писал стихи. Газету он купил для того именно, чтобы в ней печатать свои произведения. Денег у Рычкова было много. Он торопился их прожить, а потому у нас начались реформы. Он провей в типографию электричество и поставил моторы к машинам. Потом купил и поставил в типографию газеты ротационную машину[9], хотя в этом не было никакой нужды: тираж[10] газеты был всего 1200–2000. Пока отбивали щетками вручную матрицу[11], сушили, отливали, обрезали, заключали, приправляли, — мы для сравнения пускали номер в печать на двух плоских машинах (шестой номер) и успевали отпечатать весь тираж. К тому же «рота»[12] была старый рыдван и, пущенная в ход, начинала иногда внезапно рвать бумагу и кидать ее фейрверком в разные стороны — как ни бились над ее регулировкой… Скоро ее бросили, и она стояла, покрываясь ржавчиной и пылью.

Тогда Рычков решил по чьему-то совету заменить ручной набор машинным, чтобы в газете всегда была свежая, четкая печать. Он выписал из Германии от Леопольда Геллера два линотипа[13].

Над ротационной смеялись, — там дело касалось только двух наших машинистов и двух их подручных, накладчиков; над наборными машинами задумалась вся мастерская — сорок человек с мальчишками и девчонками; на линотипах четверо могли в две смены набрать самый большой наш номер — шесть полос. Сплошнякам[14] грозил расчет. Три Пункта в это время был уже на разборе. Он стоял перед кассой на опрокинутом ящике из-под марзанов[15] и сеял из правой руки литеры набора по отделениям кассы. Три Пункта говорил товарищу, который, стоя рядом на полу, также сеял литеры в свою кассу у окна:

— Ну, ладно, набирает, — это понимаю я. Допустим так: сколько литер, столько ящичков, и я ударил по клавише «наш», — «наш» и выпадает из своего ящичка в верстатку, так ведь это я ударил по букве «наш», — а ты мне объясни, как она будет разбирать. Ну, например: «пролетариат Германии» — вот я прочел: покой, рцы, он, люди, есть, твердо, аз, рцы, иже, аз, твердо — и сыплю, куда надо, — а как же она прочтет, кто ей прочтет… Почему машина знает, что это «покой», а это «рцы». Нет, товарищи, без наборщиков — это можно, а без разборщиков никак нельзя…

— Ну, ты, твердо, рцы, иже — три, не ври, чего не знаешь! — прикрикнул на Три Пункта метранпаж.

Когда пришли машины, их ставить приехали два инструктора-монтера. Для машины в наборной отгородили особый почетный угол из застекленных переборок с дверью на замке. Должно быть, кто-то подсказал хозяину опасение, что наборщики могут испортить машины — мальчишек в первое время и близко к машинам не подпускали. Три Пункта добыл одну из первых отлитых машиной строк и с удивлением рассматривал еще горячую отливку: буквы были слиты вместе в блок. Как же разбирать: не распиливать же по букве!

Три Пункта подмазался к Головину, которого поставили учиться машинному набору:

— Разбирать-то кто будет?…

— Никто. Отпечатали — и металл в котёл. Она, видишь ты, набирает не литеры, а в строку матрицы, а потом строчку по ним отливает сразу…

— Поглядеть бы надо.

— Приходи, гляди… Во вторую смену приходи, никого нет.

К вечеру Три Пункта пришел смотреть наборную машину. В типографии был перерыв меж сменами дневной и ночной. И только щелкали в пустой наборной за стеклянной переборкой линотипы…

Около одного линотипа возились инструктора-монтеры. За вторым сидел Головин и, ударяя пальцем по клавишам, набирал.

Три Пункта тихонько подошел и стал рядом с Головиным.

Жужжит мотор, похожий на серый арбуз. Гудит под котлом с металлом голубое пламя. От каждого удара по клавише из магазина с матрицами — плоского ящика, похожего на доску, — выпадала матрица, катилась по узкому ручью под стеклом на ремешок, бегущий по шкивам к верстатке, и становилась в ряд. На спинке матриц Три Пункта прочитал не наоборот, как привык в ручном наборе, а как в книге — слева направо — набранную строку.

Головин прочел строку, выстукнул пропущенную запятую, поймал ее в руку и вставил на место в строку.

— Теперь гляди — я буду набирать вторую строку, а она сама….

Наборщик повернул рукоять, и Три Пункта увидал, что машина сама выключила строку, расклинив ее к бортам верстатки, точно по размеру. Потом зажатая строка приподнялась на короткое время, прильнув к литку котла, откачнулась; машина выставила отлитую блестящую строку, обрезала ее, стругнув неровности ножом. А между тем длинная железная рука схватила матрицы только что отлитой строки двумя цепкими пальцами, подняла строку к верхнему краю магазина, сунула ее туда, а сама потянулась за следующей строкой, уже набранной и отлитой. Три Пункта услыхал, что сунутые железной рукой машины матрицы посыпались в отделы магазина, щелкая, как мелкий град в окно…

— Ну, напутала! — сказал Три Пункта.

Наборщик продолжал стучать по клавишам, делал ошибки, исправлял их, но машина не сделала ни одной ошибки, всегда роняя из магазина тот именно знак, который вызвался ударом наборщика в клавишу. Три Пункта простоял около машины целый час и ушел из наборной, нагнув голову к земле и сдвинув брови.

Был у нас в типографии еще один человек, который не скрывал своего волнения от реформ, затеянных новым издателем, — Чернов, сторож при типографии, старый солдат; он дрался на Балканах; под Плевной потерял один глаз. Был он небольшого роста, коротко стриг щеткой седые волосы, вина не пил и не курил, а нюхал табак из серебряной с чернью табакерки. Писал четкой и красивой писарской скорописью; у прежнего хозяина он был в фаворе: Чернову были доверены ключи от типографии. Когда ночью уходили из типографии накладчики, машинисты и фальцовщицы — девчонки, а отпечатанный номер сдавали в экспедицию, Чернов поливал пол мастерской и чисто-начисто подметал шваброй, запирал типографию и шел к заутрене с шабашкою подмышкой.

Шабашкой в те поры называлось у плотников, маляров, штукатуров, ремесленников, вообще, то, что они уносили с работы, пошабашив, домой в плюс к своей заработной плате: плотники шли домой с обрубками бревна или вязанкой щеп; маляры в углу фартука несли горсть купороса или бакана; штукатуры — вязку драни.

У Чернова были шабашки разные: то он несет скатанный в трубочку остаток бумаги (он ее счетом отпускал на машины), то бидончик с керосином, то новую мочальную швабру или аккуратно перевязанную пачку сыпи, гарта — типографского материала. Поставит бидончик или швабру в уголок за икону своего «ангела» — Николая, Мирликийского чудотворца — и молится, проливая тихие слезы из глаза.

Новости Чернову были совсем не по душе. Провели электричество, а раньше керосин бочкой покупали. Чернов заправлял лампы «молнии». Теперь частенько приходилось уходить из типографии с почти пустым бидончиком. Чернов радовался, когда электричество мигало, сгорали почему-то в предохранителях пробки, и внезапно мастерская погружалась во тьму. Наборщики кричали:

— Чернов! Лампу!

Он бранился, зажигая, взбирался на табуретку и вешал «молнию».

— Ну, — тужили товарищи, — нынче Чернов опять без шабашки молиться пойдет…

Ротационную машину Чернов тоже не взлюбил: хотя она и рвала бумагу, но обрывки с роля лавочники не так охотно брали, как в листах, — значительно дешевле!

Наборная машина не понравилась Чернову: сыпи не было, строки с талера шли опять в котел. Конец и шабашке в виде пакета сыпи, которую старик сбывал мелким скоропечатням.

Чернов задумывался. Над ним шутили и смеялись. Он молчал, не огрызаясь на шутки. Однажды мне издатель показал аккуратно разграфленный листок, исписанный по графам. Я сразу узнал изящный почерк Чернова. Это был полный список рабочих типографии, конторских служащих, редакции. Все были разбиты по рубрикам: меньшевики, большевики, эсеры, анархисты, кадеты.

Лукаво прикрыв листок ладонью, издатель подмигнул мне и сказал:

— Теперь я знаю, кто вы.

— Ну-ну?

— Индулист!

— Что?!

Он показал мне список. В отдельном столбце с надписью наверху «индулисты» стояло одно мое единственное имя.

— Что это за партия? — спросил меня, смеясь, издатель. — «Индулист», — что это значит?

— Надо полагать: ин-ди-ви-ду-а-лист.

— Ага!

Тогда под именем «индивидуалистов» военно-полевые суды царского министра Столыпина присуждали к виселице бандитов-анархистов, совершавших налеты в одиночку. Почему Чернов причислил меня к лику бандитов — не знаю: мы с ним никогда не ссорились. Я с интересом прочитал весь список. Чтобы его украсить, Чернов наверху по бокам перевел две ярких картинки: слева розу, а справа охотника, трубящего в рожок.

— Что с ним делать? — спросил меня издатель.

— Выгнать вон.

— Нет, что вы! Я не о Чернове, а о списке.

Он аккуратно сложил листок и спрятал в карман.

Вскоре после этого издатель показал мне первомайскую прокламацию, на полях которой почерком Чернова было приписано: «Набирали — Петров, Головин, тискал — Семенов».

Очевидно, Чернов искал доверия у нового хозяина, но зачем — я тогда не мог понять и теперь не знаю. О доносах Чернова стало известно в мастерской. Как-то, стоя в редакции перед раскрытым на двор окном, я увидал Чернова. Он вышел из типографии — сутулый, задумчиво опустив голову, в белом летнем пиджачке; за ним высыпали из типографии наборщики и смеялись; за Черновым побежали дворовые мальчишки и кричали:

— Бесшабашный шпик! Бесшабашный шпик… Дядя — гляди сзади! Эй, дядя, гляди сзади! Бесшабашный шпик!

Чернов нёс какие-то листки в редакцию. Я услышал, что появление его в конторе вызвало движение и смех. Он вошел ко мне в комнату, отдал мне листки и повернулся. Я взглянул ему вслед: на спине у него был приколот отпечатанный плакат:

— Бесшабашный шпик!

— Погодите, Чернов, у вас что-то на спине пристало!

Я сорвал и, скомкав листок, сунул в карман и сказал:

— Мальчишки вам привесили на спину клок бумаги…

— То-то я иду, — ребята за мной со свистом…

Когда Чернов ушел, я вынул из кармана скомканный листок и, кроме крупной в бабашку надписи, прочел внизу и «фирму»: «Набирали X, У, Z, тискал О, разбирал Три Пункта». Типографские мальчишки набрали, тиснули и прикололи Чернову на пиджак плакат, и тот, должно быть, все утро, пока не вышел на двор, ходил в типографии с плакатом на смех всем.

Три Пункта все свободное время вертелся около наборных машин. Оставался, пошабашив, и вглядывался в работу машинных наборщиков; они начинали день позднее. Монтеры уехали, и тайну машины — как она разбирает сама — не мог Петьке Три Пункта объяснить и Головин: он выколачивал на машине на зависть «ручникам»[16] сдельно шестьдесят рублей, и его мало занимало то, что машина делала сама. В конце мая Три Пункта выходит раз из клетки и смотрит: на пороге наборной сидит Чернов. Не посторонился пропустить Три Пункта, — видимо ждал его.

— Ты зачем это в машинный набор все ходишь? — спросил он Три Пункта.

— Пусти ты, не твое дело…

— Я знаю, не мое. А понял ли ты, в чем она? Чем она действует…

— Газом, электричеством.

— Ладно! Ладно! Ты скажи мне, как она разбирает — вот что!

Три Пункта хмуро молчал.

— То-то вот парень. Ты послушай…

Чернов схватил Три Пункта за рукав и отвел в темный угол наборной, где раньше разливал в «молнии» керосин.

— Видишь, Три Пункта; — я давеча слышал в конторе — увольнять вас, разборщиков, будут. Потому что она сама. Понял? Как сама, без человека? Если не человек, то кто в ней сидит? Сидит в ней, парень, бес! Я знаю: они злым духом работают; ну и посадили — по чортику в машину. Махонький такой чортик, мохнатый, он ловит литеры да по ящикам кидает… Вот тебе и сама!..

— Поди ты сам к чорту!

Три Пункта сердито, вырвал рукав из цепких пальцев Чернова и ушел.

Вечером того дня, когда я правил корректуру своей статьи, и мальчишки носились с гранками по двору из редакции в наборную и обратно, Три Пункта, забрав просмотренные мной гранки, сказал мне:

— А я чего-то у вас хочу спросить…

— Ну?

— Вы знаете линотип?

— Да.

— Чернов говорит, в нем бес сидит… И Три Пункта нерешительно фыркнул.

— Зачем?

— Разбирать матрицы.

— А ты как думаешь?

— Я думаю… Да никак не додумаюсь. Все говорят сама, а как же она «сама» может?

— Сама она, конечно, не может. Но сделана она так. И довольно просто. Ты матрицы видал? Они, с зубцами елочкой? У каждой литеры и каждого знака по-своему расположены зубчики. Когда железная рука машины примет строчку, она нижет их на длинную в рубчиках скалку; бесконечным винтом матрицы двигаются по скалке над ящичками магазина.

Я нарисовал на клочке бумаги в упрощенной форме.

— Скажем так: буква «Н» имеет два зубчика наверху, а «О» — один слева и два справа пониже. Матрицы висят этими зубчиками на выступах скалки, и их винтом двигает. На скалке, над местом для буквы «Н», спилены, выемки как раз в тех рубчиках, по которым скользит своими зубчиками буква «Н». Как только она дошла до этого места, ей держаться не на чем, она и падает в свой ящик, а буква «О» пройдет дальше над закромом буквы «Н», потому что она висит выемками своих зубчиков на других рубчиках скалки; в своем месте, над закромом буквы «О», спилены как раз те рубчики скалки, на которых висит матрица «О» — она и падает в свой закром. Понял? Не совсем? Ты пойди, подними у линотипа сзади над магазином крышку и загляни: увидишь и скалку, над которой, вися на ней зарубками, движутся матрицы, и винт, который их движет. И увидишь, что это очень просто: все дело в форме, в различии очертаний матриц.

Три Пункта склонился над моим рисунком, посмотрел, вздохнул, забрал гранки и убежал, застучав по лестнице сапогами, в типографию.

— Все ты, старый чорт, наврал, — говорил Три Пункта Чернову, — никакого в ней чорта нет.

— Ой?

— Да. Хочешь, я докажу тебе ее устройство? Отопри.

В наборной не было никого. Чернов отомкнул клетку, где стояли линотипы. Старик и мальчик забрались на скамеечку линотипа. Три Пункта вызвал из магазина букву, приподнял крышку за разборным механизмом и долго втолковывал старику, показывая, что буква падает всегда в одно и то же отделение магазина, срываясь со скалки. Чернов дивился, говорил:

— Так-так-так! Вон оно что! Ах ты, мать честная!

Но, видимо, не хотел или не мог понять того, что теперь казалось Трем Пунктам ясным и простым. Одно только понял Чернов:

— Это, значит, самая ее душка и есть? Так-так-так! Деликатно сделано. Деликатно! Ты чего, же, просись в ученики на машинный набор, парень, — ты вон до чего дошел. А то ведь я слыхал, в ведомости тебе расчет выписали, — говорил Чернов, навешивая замок на запор клетки наборных машин. — Вот беда: куда я ключ девал?

— В карман клал, я видал, — сказал Три Пункта.

— Нету в кармане. Дивны дела..

Чернов шарил в карманах, прошел между машин, заглянул под реалы, — отодвинул стол, — ключа не было.

Три Пункта сбегал в контору. Чернов; оказался прав: четверо мальчишек — среди них Три Пункта — были объявлены в тот день к расчету.

Как пошабашила машинная смена, Чернов позвал Три Пункта.

— Погоди, пока все уйдут. Иль нет: ты уходи, а потом вернись. Я тебе одну вещь скажу про машину.

— Ладно.

Чернов полил пол из лейки и стал подметать опустелую наборную. Три Пункта скоро вернулся. Чернов оставил метлу, пошарил в своем темном углу, шурша макулатурой[17], достал аптечный пузырек, полный чем-то маслянистым, и, показав его Трем. Пунктам, прошептал:

— Возьми! Капни ей в самую душку.

— Что это?

— Купоросное масло! Облей там сверху-то, где показывал мне. В самую ее душеньку!

Три Пункта побелел. Губы его задрожали. Он хотел что-то сказать, и только шевелились губы.

Чернов совал в руки мальчишке бутылку с серной кислотой и шептал:

— Да ты не бойся. Ключ-то я потерял. Сказал, в конторе — ключ, мол, я от клетки утерял. Ну? Ты спрячься, что ли где, а я тебя как будто и, не видел.

Три Пункта плюнул трижды в бороду Чернова. Тяжело дыша, ждал, что будет.

Старик утерся клетчатым сарпинковым платком и, вздохнув, сказал:

— Придется в контору нам с тобой итти.

— Зачем?

— Да должен я, или нет, сообщить, что я тебя пымал. Скажу: «В кармане у Петра, в пиджаке на вешалке, пузырек с купоросным маслом нашел». Спросят: «А зачем ему?» Скажу: «Да злобится он что-то на машины. А уж чего хотел сделать, — я не знаю. А ключ-то я от клетки потерял!» — «А може он у тебя и ключ украл?» — спросит Петр Львович. «Мысленное дело! — скажу. — Раз пузырек, то и ключ».

Слезы брызнули из глаз Петьки. Он повернулся бежать и крикнул:

— Я сам на тебя докажу!..

Выбежал в коридор и опомнился: хоть и шпик Чернов, а уж очень противно быть доказчиком. Юркнул Петр Три Пункта за бочки с тертой сажей, притаился. Чернов, что-то бормоча, вышел через открытую настежь дверь наборной на двор и, посмотрев из-под руки, закричал:

— Я тебе докажу, собачий сын!

Петька выбрался потихоньку из-за бочек и проскользнул назад, в наборную. Дверь в клетку была открыта. Три Пункта, вбежал туда и спрятался за ящиком. Скоро Три Пункта услыхал шарканье ног Чернова по асфальтовому полу. Старик вернулся, затворил дверь клетки, повесил замок, вынул из кармана ключ, замкнул дверь и, что-то бормоча, ушел. Три Пункта слышал, как затворилась дверь на двор, загремел засов. В мастерской темно и тихо. Чуть рассветает. Из крана четко капает вода. Отбивает маятник. В макулатуре шуршат, пищат, возятся и шлепаются, прыгая на пол, крысы. На соборной колокольне ударил колокол к заутрене. Три Пункта заглянул в окно на двор. Чернов стоял у двери, сняв картуз, смотрел на небо и крестился; потом он накрылся, постоял, понурив голову, пошел было, вернулся к двери, потоптался…

Снова загремел засов.

Три Пункта спрятался за ящик, прижимая рукой сердце: оно, казалось, хотело выпрыгнуть через горло из его груди.

Удерживая дыхание, мальчишка слушал шарканье Чернова. Старик повозился с чем-то и направился к двери клетки, чиркнул спичкой. Три Пункта подумал, что старик догадался и вернулся его искать. Мальчишка метнулся испуганной крысой по клетке и снова за ящик: больше спрятаться негде.

Чернов открыл дверь, вошел в клетку. Три Пункта услыхал:

— Я тебе докажу!

Мальчишка увидал, что прятаться напрасно, приподнялся, чтобы ударить старика в грудь головой и убежать. Но Чернов прошел, не видя ничего, мимо ящика и встал, кряхтя, на скамейку первого линотипа; Три Пункта увидал в руке Чернова давешнюю склянку. Старик перекрестился и приподнял крышку магазина.

Три Пункта свистнул, прыгнул к старику, сбил его со скамьи ударом головы в живот, схватил склянку с кислотой; брызнула, ладони обожгло огнем. Чернов не выпускал бутылки. И мальчик и старик повалились на пол. Хрустнуло разбитое стекло. Три Пункта вскочил и кинулся к крану, — обливать руки, лицо и грудь водой. Ладони были в пузырях. Потом мальчишка бросился назад с ведром воды к Чернову. Старик стонал, валяясь и корчась на полу. На платье у него были от кислоты красные пятна. Три Пункта думал — кровь и окатил Чернова водой; побежал в конторку метранпажа к телефону; найдя в книжке номер скорой помощи, позвонил и вызвал санитарную карету.

Скорая помощь прибыла не скоро. Двери в типографию были открыты настежь. В клетке, около линотипа, подняли в беспамятстве Чернова, жестоко обожженного кислотой; на полу у телефона, скорчившись в углу, привалился тоже без памяти Три Пункта — он прижал обожженные руки к груди. Истлевшая от кислоты рубашка на груди была разорвана, сожженная грудь исцарапана ногтями…

Мальчика и старика свезли в больницу… Лежали они рядом в одной палате.

Когда Петька очнулся, Чернов повернул к нему голову и заговорил примиренно:

— Петюшка! Ты на меня не держи зла. Прости. А если помнишь насчет чертика, то это я тебе наврал, что он там в машине живет, мохнатый. Там чорта я не видал. Машина — Машина и есть. Это я тебя напугать хотел.

— Нашел чем пугать! Ладно уж — коли сам себя наказал, лежи да думай.

Ожоги от кислоты заживают медленно. Три Пункта выписался раньше Чернова. У мальчишки остались на ладонях и запястьях белые пятна и рубцы. Старик захирел от ожогов, и хотя вернулся на работу (судебное дело по просьбе хозяина типографии погасили), но все прихварывал и скоро умер. Я тогда уже уехал в Москву и до последней встречи ничего не знал о судьбе Трех Пунктов…

Мы встретились теперь в собрании изобретателей, вспомнили, что было, и поговорили о том, что будет.

Три Пункта всецело увлечен своим изобретением — шрифтом, понятным для всех народов мира. И вновь, горячась, убеждал меня:

— Чтобы все взглянули, прочли и молча поняли друг друга… Надо всем людям в мире найти общий язык!

Я смотрел на него и живо вспоминал того Петра, что так настойчиво хотел открыть тайну рукастой машины и так горячо за нее заступился.

Фабрика, занимающаяся отливкою и изготовлением шрифта и других типографских принадлежностей.

Московский трест полиграфической промышленности — объединение типографий, переплетных и т. п. предприятий.

Буквально (с французского) — составитель страниц; тот рабочий, который располагает набранные строки, по страницам и полосам.

Верстать — делать из «гранок» с неопределенным числом строк страницы или полосы.

«Выпускать» номер газеты или книгу — наблюдать за тем, чтобы в окончательном виде в работе все было правильно.

Гарт — сплав свинца, олова и сурьмы, из которого отливаются типографские литеры.

Пункт — типографская мера, около миллиметра.

Инструмент, при помощи которого производится набор.

Ротационная машина изобретена в 1846 г. Крупное усовершенствование в типографском деле; печатание производится не с плоских досок, а с вращающихся цилиндров. В час такая машина может выпустить несколько десятков тысяч напечатанных листов.

Тираж газеты — число выпускаемых экземпляров каждого номера.

Принадлежность ротационного печатания, форма из сырой бумаги, которая под большим давлением оттискивается с набора; углубления заливаются гартом, получается сплошная доска с выпуклыми буквами — стереотип.

«Рота» — сокращенное название ротационной машины.

Линотип — наборная машина.

Работающие сплошным набором.

Металлические бруски, употребляемые при наборе.

Наборщики, работающие ручным набором.

Негодные листы бумаги, плохо напечатанные, рваные, грязные.