У входа в галерею прохаживался Алэн Бёрлинер. Фотограф. Снимать было некого — ни одной американской знаменитости не появилось. Даже похожего на знаменитость — людей с особенным «блеском звезд», которых вы не узнаёте, но уверенно думаете, что видели по ТиВи, в журнале, в фильме… За исключением скуластой девушки, вышедшей из подъехавшего «Мерседеса» — Бёрлинер отщелкал кадров пять на нее. В основном приглашенные на вернисаж — Бёрлинер все никак не мог выговорить фамилию художника — появлялись из-за угла, из соседних улочек, несколько женщин перебежали Ла Сиенегу, оставив машину напротив галереи, у ресторана «Оранжери». Парни мексиканцы, в коротеньких оранжевых курточках, похлопывали фосфорными зазывалками в паркинг о бедра и стояли без дела.

Люди с местного — 9 канала — ТиВи засняли для последних новостей не художника, а армянина, задумчиво глядящего на холст из санкт-петербургской серии «Девочка на катке». Теперь у холста стояла заснятая Бёрлинером. К ней все время подходили прибывающие в галерею — кто-то просто здоровался, кто-то приносил стаканчик с шампанским. Высоченный седой старик с перхотью по плечам и лоснящимися локтями таксидо попыхивал трубкой и говорил ей на ухо. Немного, впрочем, наклоняясь — девушка была высокой. Она смеялась, приподнимая плечи в накинутой на них норковой пелерине. Волосы у девушки были такого же цвета, что и мех. Наблюдающий за ней из противоположного угла парень подумал, что и глаза у девушки, наверняка, как у норки. Хотя, он никогда не видел живой.

Он все хотел подойти к девушке, но не знал, что сказать, чтобы не быть еще одним из подходящих. Он уже стоял совсем рядом и мог слышать ее — по-русски, с еле улавливаемым акцентом, она рассказывала седому, что, когда была маленькой, бабушка водила ее в парк, в центре Белграда, на фигурное катание. Но у нее были хоккейные коньки ее старшего брата, и она очень стеснялась. Так что бабушка сшила специальные чехлы для коньков. Из белых шерстяных носков с пуговками сзади. И она очень хорошо каталась на коньках — «Бабушка! Бабушка, смотри!» — кричала она мерзнущей под огромным деревом, посередине катка, бабушке в валенках и в шапке с опущенными ушами. Но, видимо, уже тогда у нее была плохая координация, и она часто падала, даже разбила себе подбородок. Девушка закинула голову назад — волосы совсем слились с мехом. Парень не увидел шрама, но заметил голубую вену на ее шее. Ему даже показалось, что он видит, как она пульсирует. Он подошел — девушка уже опустила голову и пила шампанское — и спросил на своем смешном русском, говорит ли она по-русски.

— Неужели кто-нибудь здесь не говорит?! Покажите мне! Пожалуйста!

Она громко засмеялась. Глядя прямо в лицо парню. Он подумал, что она уже опьянела и он должен воспользоваться этим. Пригласить ее куда-нибудь. Увести отсюда. От всех этих русских, так вот, запросто, к ней подходящих.

— Вам нравятся работы Шемякина? — спросил он уже по-английски. Обрадованно перейдя на английский.

— Да, нравятся. И сапоги его тоже мне нравятся.

Шемякин стоял с армянином, заснятым ТиВи. Художник — виновник торжества — был весь затянут в черную лайковую кожу. Черная оправа крупных очков, казалось, тоже была кожаной.

— Если бы в тридцатые годы Коти выпустил свой одеколон «О де куир» Шемякин первым бы его «носил»… Как вас зовут?

— Вильям Даглас… Билл. А вас? — Он зажег спичку, забрав коробок из ее рук. Она взяла его за запястье и приблизила спичку к самой сигарете.

— Мое имя… — выдохнула она дым первой затяжки, — пусть будет очень русским… Маша Петрова!

— О, милая! Вам совсем не идет. Правда, ваше настоящее имя вам тоже не подходит. Славица! Вы представляете? — сказал седой Вильяму. — Вы не «славите», а все низвергаете! — добавил он и выпустил клуб дыма.

Девушка отмахнула дым рукой, выскользнувшей из-под норки, из янтарного плиссированного рукава блузы.

— Почему бы нам не выпить, Даглас? Пожалуйста, принесите. Не хочется идти в тот угол, со всеми этими людьми, готовыми целовать хозяина галереи неизвестно за что.

Вильям Даглас, Билл, пошел.

Шампанское и пластиковые стаканчики стояли на приемном бюро галереи. За ним распоряжалась девушка в слишком летнем платье. Тощие руки торчали из коротких рукавов. Он сказал — два, она в свою очередь попросила его приглашение. Приглашение он отдал кому-то при входе и вообще ему не понравилась ни эта «летняя» девушка, ни ее вопрос. Он сделал вид, что не знает ничего больше по-русски и отвернулся. Югославка уже пила шампанское, стоя с армянином и Шемякиным, который только что освободился от старушек в белых сатиновых палантинах, пожелтевших со времен революции. Говорили они на таком же старом, как и палантины, русском.

Подошел Нахамкин — владелец галереи — полный и лысый и, извинившись, сам налил шампанское Вильяму. Он шепотом сказал «летней» девушке — та оказалась американкой, — что она не должна спрашивать приглашений у американцев, а лучше пусть следит, чтобы русские приглашенные не очень часто подходили за стаканчиками. Этих приглашенных было уже довольно много. Тем более что все они приводили «друга» и приходили на час позже — знал по опыту посещений русских мероприятий Вильям Даглас.

Это были в основном упитанные мужчины с чуть опухшими лицами, в костюмах и галстуках. Некоторые с маленькими дурацкими сумочками, как итальянцы — для ключей, портмоне, еще чего-то. Здоровающиеся за руку и тут же направляющиеся к столу за шампанским. Мощный парень в узковатом костюме, с яркими губами остановился около Славицы, но она отвернулась к «Девочке на катке».

Вильям подошел к ней, протянул стаканчик, и она вставила его в свой, уже пустой.

— Я вижу, вы почти всех здесь знаете, — Вильяму не понравился яркогубый парень.

— О, да! Ха, к сожалению. Могу представить. Заочно. Вон тот, здоровый, с дамским ртом, мой бывший любовник. Тощенький, так близко разглядывающий картину, художник Следков. Тоже мой бывший. Растопыривающий пальцы, да-да, рядом со здоровым — мой бывший муж. А за столом, выдающая шампанское, Барбара, его бывшая любовница. Может, и настоящая. Ее подруга, та, что в кимоно, и она принимают активное участие в жизни бывших граждан восточной Европы. Спят с мужской половиной. Они даже русский подучили. Кстати, это они помогли Нахамкину организовать этот первый вернисаж в Лос-Анджелесе. То есть — пригласили фотографа, местное ТиВи… Статью сами, наверное, напишут… Я не могу уйти, приехала на машине знакомых… Вы что-то сказали?

Вильям не сказал ничего. Но после вопроса, заданного тоном явно ожидающим, спросил:

— Вы бы хотели уйти? У меня есть машина. Можем пойти поесть, если хотите… Вы любите суши?

Скуластая девушка в два глотка допила шампанское и сунула в руку Вильяма стаканы.

— Кто-нибудь в эЛ.Эй. не любит?! Извини за агрессивность. Я действительно люблю и знаю потрясающее место. Я выйду тихонько и буду ждать на углу, по правую руку от галереи. О'кей?

И она пошла в сторону дверей. Он видел, как она остановилась рядом с армянином, потом протолкалась сквозь старушек и встала перед яркогубым парнем. Он что-то сказал ей, она ответила, и парень взял ее за плечо. Она вывернулась, оставив у него в руке норку. Блузка вздрогнула, и плиссированный рукав совершил глиссе с приподнятой руки — она ударила его куда-то между подбородком и плечом. Он отдал ей норку, и она вышла.

Вильям Даглас в свою очередь сунул стаканчики старушке, сказавшей «сударь милостивый», и быстро пробрался к выходу.

Он взял машину из паркинга и проехал блок по Ла Сиенеге, до угла. Ее не было, и он свернул — на Розвуд. Югославка шла на несколько ярдов впереди. Слегка балансируя. Вильям медленно подъехал и, остановившись, распахнул дверцу с ее стороны. Он думал, что она плачет. Но она не плакала; села в машину, сказав «спасибо», и хлопнула дверцей.

— Поедем отсюда. Эти люди не меняются. Раз ты позволишь при них… расслабиться, они моментально и навсегда записывают тебя в свои. Они не отделяют частную жизнь от публичной. Может, потому что и та, и другая у них недоразвиты…

Настоящий суши-бар, как сказала она, «не для позеров», находился почти в даунтауне, на Первой улице, переходящей в Беверли бульвар.

Входя в «Хамаёши», казалось, что входишь в предбанник. Температура резко отличалась от уличной (хотя и зимой в Лос-Анджелесе пар не шел изо рта…), эта теплота, смешанная с тонким запахом еды, сразу облепляла лицо. Особенно глаза. Они будто ояпонивались.

Бар был занят шумными и чем больше выпивающими, тем шумнее, японцами, забывшими о заповедях самураев, и пару посадили в заднюю залу. Они все равно могли слышать команды по-японски — «хай! си ма са! орегато! хай!» — и музыку с вечным соло сентиментального саксофона.

Она сняла норку и бросила на соседний, пустой, полукруг дивана. Вильяму нравилась эта ее блузка. Она будто вторая кожа вторила движениям чуть приподнимающейся от дыхания груди. Девушка делала большие круглые взмахи — янтарное шампанское ткани лилось вниз по руке, — убирая со лба волосы. Она выпила одну за другой две маленькие чашечки сакэ.

— Каким образом ты там оказался, Даглас?

Он не знал еще, нравится ли ему ее манера называть его по фамилии. Но ему было куда лучше здесь, с ней вдвоем.

— Я слежу за всевозможными русскими мероприятиями в городе… А что, ты тоже там была…

— Ох, это моя болезнь, если хочешь. Каждый раз я надеюсь, что будет что-то новое, другое… Глупо. На здоровье! — Она приподняла высокий стакан с пивом. — Откуда ты знаешь русский?

Маленькая японка принесла им дощечку с сашими.

— Я могу сказать, что русский для меня тоже что-то вроде ахиллесовой пяты. Мой отец родился в России.

Смешивая горчицу с соевым соусом и облизывая палочки, югославская девушка поглядывала на Вильяма. «Он вполне может быть славянином — со своими широкими скулами, с широко расставленными глазами…» Он был светлым, и темно-зеленый свитер с чуть преувеличенными плечами очень шел ему, подчеркивая зелень глаз. Славица улыбалась, приподняв левую бровь — «Одето ли у него что-нибудь под свитером?» Две острые косточки ключиц виднелись над воротом. Она откинулась на спинку дивана, все так же играя палочками. У нее был странный маникюр — длинные ногти были покрашены перламутрово-синим лаком только посередине.

— Ты родился в Америке?.. Зачем тебе быть русским? В России все не хотят быть русскими или мечтают о родственнике за границей. Русский эмигрант, русский язык… на котором нечего читать в современной литературе. А классиков ты наверняка читал по-английски. А?

Вильям сделал вид, что не заметил ее насмешливости.

— Говорить по-русски для меня вроде долга перед отцом. Ну и вроде последней связи с ним. Он сам стопроцентный американец, но никогда не забывает свои корни и очень сентиментален по этому поводу. И… так как моя мать с ним развелась, чего я никогда не одобрял, я поддерживаю его присутствие тем, что говорю по-русски. Ух, длинная речь…

— Ничего. Но твоя мать… она, должно быть, не очень довольна?

— Она недовольна… она нервная. Она сама никогда не одобряла свой развод… Хотя ее муж, мой отчим, классный мужчина. И женаты они уже десять лет. Развод с моим отцом был ее великим шахом — как принято говорить в семье.

Славица курила. Вильям не очень любил курящих.

Вообще, он заметил, что почти все, что она делала, он не любит в людях — громкий смех, то, что она много пьет… Но он либо не обращал внимания, либо его это не злило в ней. Она как-то все делала по-своему. Он мог даже сказать, что ему нравится. Он слегка запутался.

— Ты замужем, Маша-Слава?

— Была. Три раза! Откуда твой отец из России?

— Родился в Москве, а в 31 году, по счастливой случайности, когда ему было всего пять лет, его родителям удалось уехать. Сначала в Европу, потом сюда, в Штаты. Они долго жили на восточном побережье. Но я-то родился уже здесь, в эЛ.Эй.

— Наверняка ты в детстве ходил в русскую церковь на Аргайл. Да?

Вильям кивнул. Японка принесла им еще сакэ. Славица встала и пошла к туалету. Вильям посмотрел на нее сзади и будто только сейчас увидел ее полностью. Так он все время смотрел на ее верхний торс. Она была в узкой юбке, на высоких каблуках. Он взглянул на сидение — не оставила ли она чего-то, будто ей чего-то не хватало. Но нет, неотъемлемого женского атрибута, сумочки, у нее не было.

К туалету вели три ступеньки. Когда девушка поднималась по ним, ее бедра сделали зигзагообразное движение. Вильям подумал, что именно это хотел увидеть — ее бедра, грушеобразные ягодицы, делающие зигзаг. Вправо, влево, вправо… Она скрылась за дверью. Он почему-то подумал о Вуди Алене. У того в фильме подросток наблюдал бы за большим задом женщины — зигзаг! — и это было бы объяснением, по Фрейду, его тяги к женщинам-мамам во взрослом возрасте. Вильям отмахнулся от сравнения. Она не была с большим задом, он терпеть не мог Вуди Алена. И вообще он хотел делать с ней love… Он выпил пива и подумал, что хотел бы выебать ее.

Когда она вернулась, на столе стояло главное их блюдо. Деревянный кораблик, наполненный рыбой, украшенный декоративно нарезанным огурцом, нежно-розовым женьшенем. Октопус — спасательный круг — был резиновым не только на вид. Она села — не на свое место, а рядом, близко к Вильяму. Он почувствовал ее плотное бедро, прижимающееся к его. «Зигзаг! — мелькнуло у него в голове. — Какого черта люди не могут делать то, что им на самом деле хочется…»

— Даглас, ты стал красный, как тунец! Тебе не жарко в свитере? Сними его.

— У меня ничего нет под ним. Моя дорогая мама мне подарила. Е-е, имеется в виду, что я должен был его сразу же надеть. Мама, мама…

— Очень красивый свитер. И тебе идет. Твоя «дорогая мама» тебя, видимо, очень хорошо знает, раз дарит такие подходящие подарки.

— Лучше бы она не знала. Давай есть.

— Да, и не говорить о твоей маме. А то я буду чувствовать себя, как твоя сестра или тетя.

Славица подумала, что Вильям, должно быть, очень хороший сын.

— Тебе, Даглас, стоило бы подстричься.

— О, пожалуйста. Моей маме тоже так кажется… Чем ты занимаешься в Лос-Анджелесе?

— Я… нахожусь в постоянном процессе разводов и замужеств. А в промежутках пишу стихи. Да, ну и, конечно, я актриса, как и все хоть чуточку привлекательные женщины Лос-Анджелеса! — она рассмеялась.

Они ели некоторое время молча, потом девушка улыбнулась, будто чему-то приятному, но грустному.

— Странно, что я сказала о твоем русском. Сама я много читаю по-сербски и пишу тоже на сербском свои стихи. Немного похоже на мои походы на русские мероприятия, на дружбу с югославами…

— Ты, по-моему, вполне свободно говоришь по-английски, чтобы писать.

— По-английски я не чувствую ответственности. Все как-то легче. И не финально будто, не окончательно. Хотя, в современной югославской литературе я себя чувствую, как, я не знаю… как в гей-баре! Не в смысле обвинения, а по отчужденности. Ничто меня не трогает, не касается, но и какая-то надежда. Ха! что кто-то не гей?

— Ты что же, воспринимаешь все только на уровне личного и интимного? Самец-самка?

— Не знаю. Но то, что я читаю, должно меня волновать. Все равно как — в смысле ненависти или обожания, отвращения или восторга… У наших писателей все какое-то второстепенное, провинциальное. Им, впрочем, как и большинству здешних, не хватает выхода за пороги своих домов. Чтобы стать более зрячими к своим же домам.

Вильям дотронулся до ее руки, до пальцев со смешным маникюром. Она улыбнулась:

— Хочу нового, а маникюр у меня шестидесятых годов… Твой свитер с плечами из тридцатых…

Вильям приподнял свой стакан с пивом: «За прошлое с новыми деталями?!»

— Вот, ты можешь подстричься, как Юкио Мисима, носить черные костюмы с белыми рубашками и черными же галстуками…

Вильям почувствовал, как она покачивает ногой под столом и непроизвольно взглянул вниз. У нее были узкие лодыжки и высокий подъем. Он бы хотел провести рукой по подъему, потрогать… он встал и пошел к туалету.

Раковина была напротив двери в кабинку — одной для мужчин и для женщин. Вильям включил воду и ополоснул лицо — ему было жарко. Он брызгал себе на лицо, поглядывая в зеркало, и через несколько минут вошла Слава-Маша, как он мысленно уже называл ее.

— Извини. Можно? Это из-за пива…

Вильям тряхнул воду с рук. Полотенца не было. На стене висела сушилка-автомат. Он включил ее, а Слава вошла в кабинку. Он все равно слышал ее — тонкую струйку — за шумом автомата. Он не знал — выходить ему или нет. Автомат выключился. Она спустила воду и открыла дверь кабинки. Он видел ее в зеркало. Она стояла за его плечом и тоже смотрела в зеркало.

— Ты хочешь делать со мной love, Даглас?

— Здесь?

Она засмеялась и вышла из кабинки.

— Нет.

Он тронул ее за плечо. Его пальцы были еще влажными и оставили пятна на блузке. Она включила автомат и подставила плечо под горячий воздух. Ворот отлетел в сторону, обнажая ее грудь. Вильям видел мягкие соски ее груди. Расплывающиеся и набухающие из-за горячего воздуха. И ткань касалась их, дрожа.

Они вернулись к столу. Допили пиво, сакэ. Вильям расплатился с японкой. Они все сказали «орегато». Японка кланялась.

Из ресторана они вышли под провожающие возгласы поваров бара. Машина стояла на заросшем травой пустыре, служившем паркингом. Они молча сидели в машине, и она курила. Потом Вильям повез ее к себе.

— Ш-ш. Пожалуйста, тише. Не смейся. — Вильям шел впереди, по узкой дорожке между стеной дома и стеной из кустов.

— Мы что, захватываем чей-то дом? Ты не живешь здесь? — Слава поймала его руку.

Он остановился и обернулся. В темноте ее глаза казались больше — она во всю пыталась разглядеть, где они. «Норка на охоте», — подумал Вильям.

— Я не живу здесь один. Так что просто тихо войдем в мою половину. — Он сжал ее ладонь. — Хорошо?

— Хорошо. Я буду тихо, — прошептала она.

Вильям открыл дверь из тонюсенькой сетки против насекомых. Потом повернул ключ в замке основной двери. Они прошли короткий коридор и вошли в комнату. В спальню — большое ложе темнело посередине. Больше Слава ничего не смогла различить. Она сбросила норку и сама легла, откинувшись на спину. Вильям запер дверь и подошел к ней. Встал над ней. Она потянула его за руку на себя.

На ней были чулки, держащиеся за счет резинки на изнанке, по верхнему краю. Вильям почувствовал эту резинку на руке, просунув ее под юбку, под чулок. Он хотел касаться ее тела. Он высвободил руку, и резинка щелкнула о кожу ее ляжки. Скуластая девушка громко засмеялась, и он положил ей на губы ладонь. Она укусила его.

— Даглас, мы что-то противозаконное делаем? Что происходит?

Он не сказал, что отчасти да, против закона этого дома. Он давно хотел нарушить этот неписаный закон, но не знал, к чему это приведет, что последует. Он поцеловал ее в губы и подумал, что так хотел это сделать, и теперь, делая, думает о каких-то законах. Она трогала его волосы, перебирала их пальцами со смешным маникюром. Он опять поцеловал ее, стараясь думать не о законах, а о трех ступеньках, на которых она делает зигзаг бедрами.

— Может, тебе не стоит стричь волосы. Они у тебя мягкие и не будут стоять, как у ежа. Ты не японец. Ты русский, — она все трогала его волосы.

Он положил обе свои руки ей на бедра и, держа их, двигал ими вправо и влево, под собой. Она чувствовала на лобке его давящий член — он перекатывался вправо-влево. Он хотел задрать ей юбку, но она была слишком узкой. Сам он не вставал, а все сильнее давил на ее лобок. Она громко вздохнула и закинула голову назад. Он увидел ее вену и поцеловал, представляя, что прямо в пульсацию.

— Билл! Билл, ты дома? Ты вернулся? — это был голос женщины. Из-за двери. Не той, через которую они вошли, а двери напротив.

— Да. Я сплю. Спокойной ночи.

— О'кей, дарлинг. Спокойной ночи… Тебе ничего не надо?

— Нет. Пожалуйста, иди спать. — Вильям так и лежал на Славе. Он только приподнял голову, чтобы ответить.

Они услышали мягкие, удаляющиеся шаги, глухо захлопнувшуюся дверь. Потом Слава высвободилась из-под Вильяма и села, откинув с лица волосы. Рукав упал ниже локтя с приподнятой руки.

— Это твоя жена, Билл?

— Нет. Это моя мама. Шш. О, черт! Извини.

— Ничего, Билли. Ты обычно спишь с мамой?.. Отвези меня домой.

— Нет. Нет — я не сплю с мамой и нет — я не отвезу тебя. Я хочу, чтобы ты осталась спать здесь. Я имею в виду… Извини.

Слава встала и, расстегнув молнию на юбке, дав ей упасть на пол, вышла из нее, перешагнув. Она сдернула с себя блузку и бросила на матрас. Но та, как янтарное шампанское, полилась на пол. Вильям откинул покрывало, и девушка, сняв чулки и оставшись будто в черной набедренной полоске, легла, повернувшись на бок, спиной к Вильяму. Он все равно сам отвернулся и расстегнул ремень на брюках. Его член, ему казалось, коснется живота. Он разделся и, прикрываясь рукой, прижимая член к животу, скользнул в постель, накрыв и себя, и ее простыней.

— Спокойной ночи, Билли. Сладких снов, — девушка засмеялась.

Он видел изогнутую линию — от талии к бедру. Дюну. Слава-Маша опять засмеялась, и «дюна» вздрогнула. Вильям сдернул простыню и, обеими руками взяв ее за бедра, за таз, рванул вверх, на себя. Прямо на свой вздрагивающий член. Он тянул ее вверх, чтобы, повернув на живот, приподнять и поставить на колени. Сам он уже обеими ягодицами сидел на пятках, глядя вниз, на свой член, тянущийся к ее темноте между ягодиц. Слава что-то сказала, но он протянул руку к ее лицу и, найдя губы, закрыл ей рот. Она все равно что-то говорила. Уверенная, что за дверью кто-то стоит. И ей хотелось, чтобы ее слышали. И через несколько секунд раздался стук в дверь:

— Билл! Что происходит? Ты не один? Билл!

Вильям пихнул ее лицом вниз, в подушку.

— Мама, уходи. Пожалуйста, уйди, оставь меня в покое!

Женщина все стояла за дверью, что-то говоря. Слава высвободилась от Вильяма и, закутавшись в простыню, превратившись в куколку бабочки, отвернулась. Вильям опять извинялся, и ей даже показалось, что он сказал что-то по-русски.

Откуда-то с улицы доносилась музыка шарманки. Видимо, по улице ехал фургон с мороженым — этой музыкой он оповещал жителей, детвору, что есть мороженое, что можно выбежать из дома и, захватив с собой монеты из копилки, закрывающейся на ключик, купить эскимо или сладкую, холодную, 99 процентов артифишиал флэйвор[2] воду и, может быть, увидеть других детей, сказать им что-то, похвастать… Этот фургон с мороженым был происшествием в районах резиденций Лос-Анджелеса.

Слава встала — Дагласа не было в постели — и в сумерках, из-за плотно задернутых на окнах штор, подошла к зеркалу в углу комнаты. Овальное зеркало в деревянной раме на ножках — country style. Лизнув палец, она стерла темные пятна от размазанной вокруг глаз туши. Скуластая девушка вошла в ванную и, обернув голову полотенцем, чтобы не мочить волосы, встала под душ.

Кто-то вошел и сразу вышел. Через несколько минут дверь опять открыли. Слава стояла под водой, за плотной занавеской. Она почувствовала какой-то идиотский страх и крикнула: «Даглас, это ты?» Да, это был он.

— Зачем ты встала? — Он отодвинул занавеску в сторону и заглянул.

— Не волнуйся, я только на минутку, Билли. Можешь пойти сказать своей маме, что я почти ушла, — она задернула занавеску и подставила лицо под воду.

— Не торопись. Она уехала. Должна была уехать вчера. Но… Ты хочешь что-нибудь? Сок, кофе?

— Пиво! Если тебя интересует.

— Е-е, славянская привычка избавляться от похмелья. Знакомо.

— Вот и хорошо, что тебе знакомо. — Слава вышла, уже без полотенца на голове.

Она поискала расческу у раковины. Волосы ее были немного влажными, спутавшимися. Вильям стоял сзади. Он обнял ее, и влажные волосы коснулись его лица. «Норка промокшая», — подумал он.

— Ох, слушай… — она не закончила, что хотела сказать, подумав, что он, видимо, не первый раз в такой ситуации, что какое ее дело и что, в какой-то степени, это было оригинально и необычно. Она завернулась большим полотенцем и вышла в комнату.

На одном окне штора была отодвинута, и из него был виден кусок участка с кустами и деревьями. Березами. Слава захохотала:

— Это ты, Билли? Пытаешься создать атмосферу России?!

Вильям сказал, что его отец посадил эти березы двадцать лет назад. Он и его отец.

— Удивительно, что твоя мама их до сих пор не уничтожила.

— Не волнуйся, она это делает. Время от времени. Сейчас это не так часто, и она стала цивилизованной. Пользуется электропилой.

— Она настолько «нервная»? Вы должны положить ее в госпиталь.

— Она только шесть месяцев как оттуда. Я принесу тебе пиво.

Слава стояла у окна, думая, что это сумасшедший дом. Она нашла сигареты в кармашке пелерины и открыла штору на другом окне. Оно выходило на бассейн, полный опавших листьев, падающих с дерева на самом краю бассейна, трогающего воду ветками. Вода была мутной.

— Почему это так? — Она обернулась к вошедшему с кружкой пива Вильяму.

— Его надо очистить. Ну, вот придут и очистят его. Тебе не нравится так? Лучше с опавшими листьями, чем хлорированно-голубой, нет?

Слава оглядела комнату. В ней почти не было мебели, за исключением кровати «вечного студента» — матраса. Зеркало, два кресла. Высокая ваза с сухими цветами. Рядом — что-то вроде колонны с широким верхом. Какие-то мелкие предметы лежали там: фото, часы, пепельница. Она подошла сбросить пепел с сигареты и взглянула на фотографии. На одной Даглас был с высокой рыжей женщиной. Она была очень худая, и все мышцы ее были напряжены. Включая и мышцы лица. Взгляд казался заиндевевшим, как стекло, схваченное инеем.

— Это твоя мать? — Слава показала ему фото, и Вильям кивнул. — Ты не похож на нее… Она совсем не… старая.

— Я похож на отца и да, она не старая, ей… Ты хочешь выйти?.. Вот, на. — Вильям принес из ванной комнаты и протянул ей апельсиновый халат.

Они вышли, прошли по коридору и оказались в большущей комнате. Со множеством окон. И со шторами на них.

— Какое противоречие. Это, видимо, безумно светлая комната. И в то же время — все эти занавески, шторы… — Слава стояла лицом к стене с огромным зеркалом в позолоченной раме, с антикварным буфетом под ним, наполненным хрусталем, серебряными подносами, ведерками, тысячью мелочей. — Как… — она не закончила, потому что не совсем поняла свое впечатление: буржуазно, мещански, богато?..

В зеркале отражалась картина с противоположной стены — хорошая работа, в шикарной раме. Другие стены тоже были в картинах.

— Твоя мать любит живопись?

— Моя мать любит все, что дорого.

— А ты? — Она глядела на Вильяма чуть прищурившись, ожидая, будто он должен был дать ей решающий ответ.

— Я не люблю ее стиль. Удовлетворена?.. Пойдем, выйдем. Туда, где я люблю. Пока еще.

— Что-то должно там измениться? — Слава пошла за Вильямом, обойдя маленькие, хрупкие стулья, ступая по мягкому ковру.

На диване, среди множества подушечек лежала забытая рыжей, видимо, книга Трумана Капоте. «Конечно, она читает его книги, воображая, что тоже принадлежит к светским дамам, «лебедям», думая, что это немного о ней…» — скуластая девушка хмыкнула, но Вильям открыл двери главного входа в дом, и она замерла от неожиданности.

Громадный дуб стоял посередине. Чуть левее от открывающегося перед домом участка, но, конечно, он был центром. Неподстриженная трава, мелкие колокольчики, дикие ромашки тут и там, все это клонилось к подножию дуба, плыло будто к нему. Преклоняясь. Ветви дерева были почти без листьев, и эта голость делала дуб страшным. Торжественным. Солнце стояло невысоко и проглядывало сквозь ветви. Его можно было принять за луну. Оно светило бело-перламутровым, осенним, чуть прозрачным светом. Слава разглядела тропинки из разбитых кирпичей, сквозь которые прорастала трава и желтая, как измена, мать-и-мачеха. Кусты были высажены оградой. Но Слава уверенно представила, что за ними есть и настоящая. Чугунная.

— Подожди, я возьму себе пива. — Вильям ушел в дом, а Славка шагнула на дорожку из битого кирпича и с нее — в неподстриженную траву.

В Лос-Анджелесе, где символом города помимо смога и вечного движения фривеев мог быть такой же вечный, с утра до вечера, треск подстригающих траву машин… здесь эта трава была оставлена… быть.

Вильям вернулся и, обогнув дом, они вышли к бассейну. На одном его краю стояли металлические резные скамейки и стол — белая краска трескалась. На другой стороне, прямо под ивой, роняющей листья в воду, стояло металлическое же кресло. На самом краю, падая почти в воду, как и листья.

— Здесь так мистично… Знаешь?.. Конечно, поэтому тебе и нравится здесь, — она села на скамью и обернулась: дуб был сзади, но все равно влек к себе, оставаясь главным. — Я бы сняла здесь фильм… Здесь и так, как в фильме. Было бы очень странно, — она сделала кольцо из пальцев и посмотрела, как в объектив камеры, «пройдя» полукруг бассейна и остановившись на Вильяме.

— Сколько лет ты живешь в Америке? — Вильям открыл банку пива, и шипучая пена заполнила полстакана.

— Ох, полжизни!.. Представляешь?!

— Ты уже успела три раза выйти замуж.

— Да, вечный поиск.

— Разве для этого надо выходить замуж?

— Для меня, видимо, надо. Таким образом я конкретно фиксирую неудачи. А вообще, я, видимо, женщина в первобытном смысле. Цивилизация и прогресс меня сбили столку. Вообще, люди, мне кажется, потеряли ощущения своих конкретных ролей.

— Вчерашние люди в галерее, совсем как не эмигранты.

— Конечно, Даглас, они больше американцы, чем эмигранты первой или второй волны. Но это не их заслуга, а времени и обстоятельств. Как не эмигранты… зачем художник, приехавший из Парижа, где, как говорят, да и он сам повсеместно об этом заявляет, он был очень известен, выставляется теперь в галерее у эмигранта, никому не известного? Почему не у известного всем в Нью-Йорке Фельдмана? Это, кстати, как насмешка — напротив галереи Нахимкина действительно Фельдман — только не галерейщик, а продавец электроламп. Очень по-лос-анджелесски.

Вильям усмехнулся. Он оглядел бассейн и сказал, будто себе самому напоминая: «Я снял здесь фильм. Двенадцать лет назад».

Она встала и, подойдя к краю бассейна, чуть присев, опустила ногу в воду.

— Ой, совсем не холодная!

— Конечно, нет. Она подогревается.

— Но вы же не плаваете в нем! И все равно обогреваете?! — Скуластая девушка смотрела на Вильяма, как на классового врага.

Тот встал и засмеялся:

— Почему это? Я плаваю! — Он снял джинсы и прыгнул в воду.

Прямо в листья. Она сейчас заметила, что там плавали маленькие цветочки, черт знает откуда появившиеся, и в руке у Вильяма уже была лилия. Слава увидела еще несколько таких, плавающих на воде.

— Это ты их туда… поместил? — Она присела у края.

— Да. Тебе не нравится? — Он подплыл к ней и протянул лилию. На щеку ему приклеился лист.

— Ты сентиментальный парень, Даглас. Романтик. Поэтому тебе и русский нравится.

— Я химик, Слава-Маша! Это ты должна быть романтиком, если пишешь стихи. — Он подтянулся за край и вылез из бассейна.

Ей показалось, что последняя фраза была им сказана в насмешку. Он подошел и, наклонившись, вытер лицо о полу апельсинового халата. Он чуть раскрылся, и Вильям увидел черную полоску трусов и кусочек треугольника волос Славы.

— Вчера, когда я тебя увидел, я сразу стал представлять тебя норкой. Я никогда не видел живой.

— Ты видел мертвую на мне. — Она забрала полу халата, и они пошли в дом, через боковой вход, как ночью.

— А что ты делаешь, как химик? Работаешь над бомбой против Советского Союза? Ах, я все забываю, что его уже нет, отменили.

— Работаю в химико-исследовательском центре. Остальное секрет. — Вильям ушел в ванную, и Слава подумала, что вчера он был совсем мальчишкой, сегодня нет…

Зазвонил телефон. Она оглянулась — аппарата нигде не было. Вильям вышел и достал телефон из-под «матраса». Значит, это была-таки кровать, а не матрас, и образ Билла — вечного студента совсем исчез из сознания скуластой девушки.

— Вот, они придут чистить бассейн. Чтобы сделать его безукоризненным.

— Раз ты химик, то должен знать, как сделать его грязным, ой! прости! романтичным, но не опасным для здоровья…

Вильям открыл стенной шкаф. Он потянул за малюсенькие, незамеченные до сих пор Славой шайбочки, и стена разъехалась. Он зашел внутрь и крикнул:

— Сначала его надо очистить, избавиться от воды. Найти кольцо моей матери… Поэтому они и придут, чтобы поставить какие-то фильтры, чтобы его не засосало с водой. — Он вернулся в комнату в джинсах и свитере. Не вчерашнем. Шотландском, крупной вязки. — Как насчет завтрака, Маша-Слава?

— Ты уверен, что твоя мать не вернется? Матери, говорят, обладают колоссальной интуицией, даже на расстоянии чувствуют, если с их детьми что-то не так…

Вильям сел на кровать, рядом со Славой. Но она встала, взяла свои вещи и ушла в ванную, одеться.

Пока они сидели на кухне и следили за кофе, капающим через фильтр, пришли двое и стали возиться вокруг бассейна. Слава видела их в окно. На кухне тоже было много окон и много занавесок.

После кофе девушка попросила отвезти ее домой. Вильям не настаивал, чтобы она осталась, — подал ей норку, и они вышли из дома.

Конечно, здесь был гараж, но сегодня Слава знала, почему Вильям не оставил в нем машину — чтобы не разбудить свою маму. Когда она увидела его авто — она-таки была хорошо поддатая, раз не помнила — BMW, то подумала, что из-за этого он живет с матерью — у нее есть деньги. То, что он сам может зарабатывать достаточно денег и получать удовольствие, живя с сумасшедшей матерью, ей не подумалось. А уж то, что он может исполнять сыновний долг — вообще в голову не пришло.

— Куда прикажете, лэди?

— Де Лонгпри. Уверена, что ты не представляешь, где это. Совсем в другом конце города.

— Я знаю где. Одна из моих лаб недалеко от Кайзеровского госпиталя, недалеко от Де Лонгпри. — Он включил зажигание и отъехал от дома, свернув налево.

Дом был угловой и, обернувшись, Слава увидела крону дуба. Одинокого и самодостаточного.

— Лаборатория, где ты разрабатываешь химикаты для отравления окружающей среды? Впрочем, сейчас тебе это прощают. С русским отцом, сам наполовину русский — вы наверняка очень популярны.

— Мой отец уважаемый профессор и без русскости, он директор исследовательского центра. А я ведущий специалист этого же центра, в одной из особенно важных для новой программы лаборатории.

— Для новой программы, одобренной сенатом? Твой папа недруг Буша?

— Мой папа друг с теми, кто друзья с ним — его политика…

Слава не знала почему, но он стал раздражать ее. Она хотела поскорее расстаться с ним и попросила остановить, не доезжая до ее дома, а на углу Вилкокс и Санта-Моники. У кирпичного здания неизвестного назначения. Как и многие здания Лос-Анджелеса. Мимо них всегда ехали, никогда не забегая в подъезды — спрятаться от дождя, выпить, пописать, научиться курить или ебаться — для всего этого в мире было создано множество специальных инстанций.

Вильям написал на обороте своей карточки домашний телефон и протянул скуластой девушке:

— Мне кажется, что вчера я тебе нравился больше.

Слава промолчала, потом сказала, что она ему, наверное, тоже.

— Всегда так, когда что-то приобретаешь, жалеешь потом о желании приобрести.

— Кроме желания, я ничего так и не приобрел. Потом, я знаю о тебе только то, что ты старомодно-авангардна.

Она дернула плечами — норка соскользнула с них — и, сунув ему в руку клочок с написанным еще у него дома своим номером телефона, вышла из машины.

Вильям видел ее в зеркало ветрового стекла. Она будто подросток, одевший материны туфли, вихляла лодыжками. Они, казалось, подломятся. Она шла, как по канату.

Еще год назад ей стыдно было бы идти пешком даже такое короткое расстояние в этом городе. Но сейчас она привычно проходила мимо, как всегда, закрытого офиса выкупа из тюрьмы. На зарешеченном окне, правда, висела большая доска с номером телефона. Мимо частного дома, у которого, как всегда, возились бездомные на вид дети. А рядом человек в ватнике возился с мотоциклом. В ватнике всегда. Первый дом на углу Де Лонгпри представлял собой трехэтажное строение из трех зданий вокруг бассейна, с потрескавшейся, как пирог из слоеного теста, краской фасадов. Четвертая стена вокруг бассейна состояла из грязных кустов и низких потрепанных пальм. Калитка, как всегда, грохнула и издала вторичный скрип, более жалобный, чем первый — храп! и апп… Как и месяц назад, когда муж девушки с перевозочной компанией — два студента и грузовик — завезли сюда телевизор.

Славица тоже жила не одна. Разведясь наконец с последним мужем, она оставалась в их квартире четыре месяца. Но потом деньги кончились, муж, вопреки обещанию, за квартиру платить не стал… Она переехала к русской знакомой Раисе. Что по-американски значило Речел.

Дверь в квартиру из двойного, полого внутри, картона была пробита посередине. Вместе со Славицей к двери подбежала кошка. У Речел их было две — сиамской расцветки дворняжка Кошка и черный кот Гоша. Подбежала Кошка. Она не умела мяукать и беззвучно разевала пасть, глядя на Славу.

На редкость, открыв двери, Слава не увидела в комнате Раисы. Та вышла из спальни, придерживая у щеки компресс. Тихо поздоровалась и тихонечко же засмеялась.

— Вот, Славочка. Разукрасил меня и дверь. — Она убрала компресс от лица. Синяк был слабенький, почти незаметный.

— По сравнению с дверью ты хорошо отделалась. Это Джо тебя навестил?

— У кого еще такие ладони, чтобы двери проламывать? Подлец. Я вызвала полицию, но они слишком поздно приехали. Он, конечно, убежал. Трус. Ах, как глупо…

Слава сбросила пелерину и села на диван. Диван служил ей всем — ночной постелью, дневным креслом, рабочим столом… «Диван мой — дом мой», — шутила девушка. Помимо нее, на диване спали и просто сидели кошки. Помимо Раисиных, ее, Славин, кот Кузя. Белоснежно-пушистое существо производства филиппинской фабрики, куда, видимо, отправили талантливого дизайнера без опыта работы: Кузя был как живой.

Между окном и диваном, стоящим сразу у входной двери, было втиснуто «антикварное» бюро, выигранное Речел в телеигре. Оно было заставлено книгами Раисы — Нострадамус, «New Аде», «Элвис, Присцилла и я», гороскопы и обязательная книга молодой женщины, живущей близ Голливуда — «Путь к актеру» М.Чехова.

— Раиса, глупо не убегать от полиции. Сейчас бы ты сама металась в поисках денег для выкупа Джо из полиции. Зачем он только дверь пробивал? Не на чем тренироваться?

Раиса сидела в кресле, напротив дивана. Между ней и Славкой стоял длинный низкий стол — единственная граница, раздел их двух миров.

— Какой там тренироваться?! Он опять на героине. В нормальном состоянии он бы не позволил себе применять приемы. Это против их чести, что ли, если у тебя есть пояс.

У Джо был какой-то пояс. По каратэ или джиу-джитсу… Раисин друг Джо был несостоявшимся Чаком Норрисом, его соперником и его приятелем, его завистником. Помимо этого он был джанки[3], поэтому и не был сам «Чаком Норрисом».

— Тем более правильно сделал, что убежал. Они бы взглянули ему на руки… Он бы не отделался моей школой. Не могу без смеха называть это заведение «школой»… А как еще понимать программу пьяного вождения? Чему вы учитесь? Ах, как пить и водить машину!

Вильям в общем-то был прав — он ничего не знал о скуластой девушке, напоминающей ему почему-то норку. (Может, потому что он слишком много времени проводил с грызунами? Впрочем, хорошо, что она не напоминала ему хорька, например, который подох на прошлой неделе…)

«Норка на охоте», «промокшая норка», помимо разводов, писания — урывчатого — стихов, нерегулярного актерства — вообще, очень редкого — была привлечена окружным судом Лос-Анджелеса, отделом охраны здоровья, к алкогольной программе, как условие ее условного освобождения. Заключение, правда, длилось одну ночь. В 7.40 утра бывший — последний — муж уже выкупил ее из шериф-департамента эЛ.Эй.

Затем последовал суд, на который большая сербская девушка, почувствовав себя маленькой, явилась с адвокатом — 550 долларов — и штраф — подсудимая признает себя виновной, по совету адвоката, и вместо тюремного заключения в уик-энд платит 529.10 долларов.

Славица иногда жалела, что не пошла в тюрьму. Ночь, пусть и третья уже по счету, проведенная в камере шериф-департамента, не могла дать представления о настоящей тюрьме, по ее мнению. Во-первых, это был обыкновенный полицейский участок, ну, чуть больше обыкновенного. Во-вторых, она-таки была пьяная, а следовательно, неочень-то помнила о впечатлениях…

Подсудимая «норка» подписала обязательство пройти 52-недельную программу, состоящую из еженедельного посещения Алкогольно-Наркотического Образования под кодом Охраны Здоровья плюс 26 Анонимных Алкогольных митингов[4]. Она обязалась явиться в суд через 13 месяцев и предъявить доказательства завершения программы. Судья стукнул молотком и перешел на мексиканца без адвоката, согласного на наказание, заключавшееся в Обслуживании Общества, а именно в сажании деревьев.

Наказание программой как раз и распространялось на задержанных в третий раз. А тут еще население Лос-Анджелеса было в панике и во главе с женским обществом начало активную кампанию по усилению мер против пьяного вождения. То же общество почему-то не вело кампании по улучшению общественного транспорта… Кампания заключалась в том, что задержанный выпивший расплачивался за выпивку, как если бы он слетал в Париж, посетил бы Ритц и прилетел обратно. Помимо адвоката и штрафа, школа стоила 899 долларов.

— Славочка, я теперь тепло держу у синяка. Это правильно?

Будучи сама не раз бита бывшими мужьями, и не только югославскими, Слава знала, что холод надо прикладывать первые несколько часов, сразу после удара. Так же рекомендуется приложить к синяку филе телятины. Мясом в этом доме и не пахло, даже не понятно, на что эти две девицы жили.

Раиса одно время работала продавщицей в Беверли-Хиллз. Но затем, живя с Джо, они решили полностью посвятить себя актерству. Они вместе ходили на классы, вместе занимались гимнастикой, вместе репетировали и курили марихуану, вместе нюхали кок. Джо, помимо этого, ходил на тренировки по каратэ (или джиу-джитсу), снимался иногда в сценах драк и кололся героином. Время от времени Раиса ходила к сайкик[6]. Она сделала себе подробный — 258 долларов — гороскоп и узнала, что Джо ей противопоказан. Они перестали жить вместе. Раечка перестала нюхать кок, но иногда ходила на репетиции. Она опять стала работать в Беверли-Хиллз, замещая подружек-продавщиц; хостесе[1] на вечерах; переводчицей для стариков-эмигрантов в суде — за классы надо было платить. С вселением Славы плата за квартиру сократилась вдвое, поэтому Раечка могла снова усиленно заняться актерским мастерством. Джо тем временем классы совсем забросил и полностью перешел на героин.

Что касается Славы, то впервые за многие годы она жила, не думая о деньгах. Их не было. Все попытки устроиться на нормальную работу были заранее провальными. Но сербская девушка будто хотела доказать и себе и окружающим, что к жизни непригодна. К жизни нормальной.

В магазинах ей отказывали из-за отсутствия пятилетнего опыта работы. В официантки тоже требовались с опытом. «Сервировать с семнадцати лет!» — думала она и представляла себя девочкой-служанкой. В секретарши ее не взяли не только потому, что она медленно печатала, но и из-за ее уверенного вида; «Это к вам должны приходить и просить работу, а вы — отказывать!» — засмеялась проводящая интервью.

Несмотря на то что у нее был опыт игры на сцене и в кино, войти в роль просящей ей никак не удавалось. На этой самой игре заработать на жизнь в Лос-Анджелесе тоже было невозможно. Поэтому, кстати, так сложно было найти вакантное место официантки!

Свою биографию она могла бы рассказать Вильяму, связав с эпохами. Считая себя не жертвой, но их продуктом. В возрасте, когда она не помнила себя, «весь мир» скандировал «Тито! Тито! Тито!», улыбался, как Юрий Гагарин, потому что маршал Тито стал большим другом Хрущева. А маленькая Слава дружила с соседской девочкой, которую бабушка обзывала «хорваткой», но Слава не знала, что это такое, потому что все были югославами. До тринадцати лет она была прилежной ученицей, но после обнаружила, что у нее слишком длинные ноги. Это заметили и другие — в кожаных куртках, на «мерседесах» и в Сейках. Тито уже был старым, и его самого обзывали иногда хорватом, спилившим святую гору Ловчен.

Америка ее встретила сменой декораций — Форд уводил покачивающуюся супругу, Картер ввозил орехи и качающегося брата Билли. Панк мувмент[7] прошел стороной, так как муж девушки был из приличной — закомплексованной — семьи эмигрантов. Избавиться от своего акцента она решила, выйдя замуж за американца. Все это посыпалось щедрым количеством агентов, классов, опять агентов и опять классов. В конце концов скуластая девушка убедилась, что может играть роли только акцентированных женщин и перестала бороться со своими положительными качествами, выйдя замуж опять за югославского человека. Последний развод пришелся по времени к уходу с престола нарумяненного старца, увидевшего из своей резиденции в Пасифик Палисайдз рекламу мест на кладбище: «The time is right and the time is now!»[8] Впрочем, эту фразу повторяли все президенты Америки. Впервые для себя ее произнесла Слава и стала писать стихи.

Друзья из прошлого — семейные — считавшие, что она всегда жила за спиной мужей, были рады, что жизнь огрела ее по голове. Ни один из них не сказал: «Да зачем же тебе быть продавщицей, секретаршей?.. Их много…» Они были рады ее как бы снижению к ним. А то что это за жена, думали они, которая сидит на диване и читает свои стихи. Думали они, поедая Славой приготовленный ужин, — это она тоже умела. Славица не пыталась им объяснить, что у мужей ее спин не было, что, проще говоря, были они бесхребетными. Мужья напоминали ей мерзких детей, которые, чтобы отстоять свою правоту, топают ногами и визжат, орут и стукают кулаками по мебели. Для нее роль мужа заключалась в лидерстве. О, все мужья пытались «поставить на место» скуластую девушку, но безуспешно. Она очень быстро теряла к ним чувство уважения, необходимое ей для совместной жизни. А расставалась, вообще презирая. Как после боя, в котором обеим сторонам было дано одинаковое оружие, но проигравший — муж — даже не воспользовался им, а пустил бой на самотек.

В этот период жизни, когда она стояла, будто на перекрестке, ей показалось, что главное — выбрать глагол. И она выбрала — наблюдать. Помимо наблюдения, она примкнула к агенту Речел и, как и та, работала иногда хостессна вечерах; продавала сигареты новой марки на празднествах; что, впрочем, только способствовало главному в жизни глаголу.

Славица еще жила на деньги с сэйвинг эккаунта[9]. Само это слово приводило ее в умиление. Принадлежность к среднему классу с последним мужем оказалась искусственной, держащейся за счет кредитов. Да ей и не хотелось принадлежать к среднему — однообразному и посредственному. Как и последний муж, который иногда давал девушке плоды этого однообразия — деньги. И ей вполне хватало. То есть она решила, что будет хватать. Как она решила, что идти пешком в Лос-Анджелесе не стыдно. И как то, что общаться с соотечественниками уже — через семнадцать лет жизни в Америке — не опасно. А подчас даже полезно — иностранец, он всегда сохранит этот «иностранный» взгляд на страну, предоставившую место жительства, но не ставшую Родиной, как, может, страна того бы и желала.

Занятия в алкогольно-наркотическом центре — SPAN — начинались в пять вечера. Была утренняя группа, но представить себе день с посещения класса, в окружении опухших и заспанных физиономий, когда еще приходилось включать электрический свет, Славице было не под силу. Вообще, она считала себя ночным человеком. А электрический свет для нее приобретал какой-то вторичный смысл. Не «да будет свет», а наоборот — конец, смерть… Если Раисы не было дома, она предпочитала сидеть на диване в сумерках до тех пор, пока действительно нельзя уже было разглядеть, что пишет рука в тетради.

В такие часы на память ей приходила одна и та же сцена из детства: она сидит, оседлав невысокую табуретку-пуф, перед трюмо, и брат ее старший говорит, что так сидеть нехорошо. Девочке не следует так сидеть. Она что-то ему в ответ говорит, огрызается, а он добавляет — а может, это уже было позже?.. — что у нее в жизни будут проблемы с мужчинами. У нее таки они были, всю жизнь. Так что пророческое что-то было в словах брата. Вообще, оттого что вспоминался брат всегда в сценах детства, то есть, когда сама Славица еще не совсем понимала, кто он, какой — но уже оттого, что просто взрослый, на тринадцать лет ее старше, умный, большой и просто-напросто красивый, он таки был красив — брат приобрел качества какого-то идеала мужского. Стал кем-то, чье признание, оценка и одобрение были бы очень важны, она к ним стремилась. Оттого что отец ушел из семьи, когда она была совсем маленькой и она почти не помнила его, брат, конечно, заменил фигуру отца-мужчины. Лидера. Но все-таки фрейдистское объяснение это, что женщины, мол, не знающие пап, ищут всю жизнь в мужчинах папу, ну, а в случае Славицы, брата, ей казалось слишком примитивным. Тем более она не очень доверяла авторитету Фрейда. Он там во время своих экспериментов оставил в носу у пациентки неимоверной длины бинт, тампон из бинта. Да и при чем здесь нос? Якобы дело было в носу, якобы все комплексы сексуальные были связаны с носом. Вот он и оперировал ей нос, а тот стал гнить. Вообще, абсурд какой-то. А воспоминания о брате абсурдными не были. Тем более о брате — из детства — хорошем. Сейчас он там в Белграде просто-напросто спился. Сейчас ей от него сегодняшнего признания были не нужны. Тем более в нем появилось что-то очень неприятное. Он вот никогда не мог просто выразить своей любви к Славице, к сестре, к близкой, и все его даже симпатизирующие комментарии сопровождались шутками, подколками, саркастическими иголками. Будто она не была с ним одной крови! Он, видимо, этого не понимал… А может, это было от алкоголя. Она с грустным смехом вспоминала, как однажды он ее выпорол. Предупрежденная за час до порки о том, что ей предстоит, она не убежала, не спряталась, а с какой-то даже гордой готовностью, в назначенное время, стянула штаны и легла на диван. Почему? Она сейчас думала, что, наверное, таким образом проявляла свое доверие ему. Наверное, еще и потому, что ей не хватало его — мужского, лидерского — внимания, и она согласна была даже на порку, чтобы только ей занялись, обратили бы на нее внимание. Сегодня, наверное, он сам нуждался в ее внимании. Но сегодня он Славице не нравился. «Пьянчуга», — думала она о нем и просила мать припомнить, были ли у них в роду алкаши: «Это наш семейный, родовой бич, может быть…»

Алкогольно-наркотический центр помещался в трехэтажном здании, на углу Аргайл-стрит, недалеко от русской церкви. Слава как всегда опаздывала, долго разыскивая место для машины. Совсем недалеко от входа в центр она увидела машину с открытой дверью; внутри спал тип из ее группы.

— Хэй! Ты не идешь?

Тип вздрогнул, проснувшись, и Слава сразу поняла, что он пьян.

— Ааа, как я теперь пойду? Ты же понимаешь… Скажи, что у меня машина сломалась, а?

— О'кей. Надеюсь, они не пошлют кого-нибудь помогать тебе ее починить…

«Ученик» выругался и захлопнул дверцу машины. «Какого черта он вообще приехал, так наклюкавшись? Кошмар… Работает дух противоречия?» В лифт со Славой забежали еще двое опаздывающих учеников. Они были так веселы, так рады видеть Славу. Тут же, в лифте, успели сказать, на сколько лучше она стала выглядеть! Это было неписаным правилом среди посещающих SPAN. В принципе все они подписали обязательство не пить в течение обучения. То есть подразумевалось, что организм очищается от алкоголя и все они должны «цвести и пахнуть». От одного опоздавшего таки пахло. Пивом! Тем более он разевал свою пасть, увлеченно рассказывая, что похудел на пару паундов… бросив пить!

В классе уже вели перекличку и опоздавших приветствовали радостными возгласами — вот, мол, молодцы! не напились, а набрались мужества и силы воли: пришли в школу! Когда назвали имя пьяного в машине, Слава сказала, что тот просил не отмечать его отсутствие, так как ждет авторемонтную службу. Это послужило началом занятий — все стали рассказывать о своих авариях. В пьяном состоянии. В этой школе приветствовалась любая инициатива, любые истории, если основой их было опьянение. На примере их ведущий класса делал психоанализы.

Сегодняшнее занятие вел парень корейского происхождения. Его звали Чан, и он был алкоголик. Это первое, что он о себе объявил, после переклички. В SPAN стремились к эгалитарности. Вы, мол, алкаши, но и ведущие не лучше вас, тоже алкаши, только осознавшие это и борющиеся с этим злом. Сорок пять минут первой части занятий Чан рассказывал об алкоголе — в каком напитке какой процент чистого алкоголя. Затем о витаминах, помогающих бороться с алкоголем, и о диетах, полезных при прекращении потребления алкоголя. Он рисовал схемы на доске, и ученики перерисовывали их в тетрадки.

Класс был из восьми-десяти человек. Славица была единственной женщиной. Кроме мужчины в очках и совсем молоденького парнишки, остальные были испитыми мужиками в стиле шоферюг и рабочих-пропойц. Они совали свои шершавые ладони для приветствий, хлопали по плечу и лезли в душу, стараясь быть дружелюбными. Все они ужасно обрадовались, когда кореец объявил о задержании полицией Джонни Карсона. Они рады были этому равенству. Вот, мол, Джонни Карсон — один из богатейших людей Голливуда, знаменитость, шоу которого смотрит вся Америка, на него мечтают попасть все-все-все! Шутки Джонни входят в жизнь и становятся национальными анекдотами — ОН тоже должен ходить на АА митинги. Правосудие для всех!

«Ну и что, что он Джонни Карсон?! Он поддает, еще как! Посмотри на его лицо, когда шоу не в записи, а напрямую! Отекший!» — кричали они друг другу в перерыве, выйдя в коридор и толпясь у автомата с кофе. Все они теперь знали, что отечность является признаком пьянства. (То, что это может быть из-за болезни почек, они не думали). Они будто хотели всех уличить и разоблачить, приравняв к себе, — таким образом они не выделялись, не были чем-то из ряда вон выходящим. Они чуть ли не с восторгом приветствовали цифры аварий на дорогах в пьяном состоянии, количество смертей от пьянства, разводов и увольнений с работы — они таким образом не были одиноки. Армия алкоголиков стояла за ними! Это их утешало и придавало бодрости духа. Потому что быть одиноким, непохожим на всех было страшно.

Вторая часть занятий состояла из демонстрации фильмов. Либо в стиле антиалкогольных реклам ТиВи — «Джон! Не бери ключи от машины! Ты убьешь себя!» — и крупным планом дается искаженное ужасом и криком лицо женщины. Либо это были документальные фильмы. Кроваво-жуткие, будто прошедшие через мясорубку трупы; сплетенные с остатками автомобилей части тел. Кого-то выпиливали через крышу машины, раздавившей в ней сидящего. Чью-то руку находили в кустах, руку, сжимающую уцелевшее горлышко бутылки. В основном действие фильмов происходило ночью и придавало им еще большую жуть и мистичность.

В поучительном фильме Слава узнала двух актеров, посещающих АА митинги. «Так вошли в роли, что стали алкашами на самом деле!» Фильм был в стиле гиперреализма. Лос-Анджелес. Чей-то дом с бассейном. Хозяева и их гости, средний американский класс. Женщины-жены в платьях из Булокса[10]: плиссированные юбки, облегающие лифы; веревочки жемчуга на шеях. Мужчины-мужья — продавцы страховок. Дети, прыгающие в бассейн. Яркие краски пластика и синтетики. Дымок барбекью. Американская мечта, ставшая реальностью.

Один из гостей советует всем пить «Блади-Мэри»: «Это очень хорошо для тебя! Томатный сок — витамин Цэ!» Другой говорит, что в водке с апельсиновым соком еще больше витаминов Цэ, и эти двое начинают соревнование. По мере приближения конца веселья лица жен становятся грустнее, мужей — веселее. Они гогочут и поедают поджаренные ребрышки. Дети в своей невинности кричат: «Мама, мама! Почему папа улегся под кустом?!» Перед самым уходом тот, что выпил десять «Блади-Мэри», падает в бассейн. А предпочитающий водку-орандж рвется к рулю — у него жажда приключений, он хочет куда-то ехать, обзывая хозяев, которые не дают больше выпить. Он-таки залезает в автомобиль и, включив зажигание, жмет на газ. Но не тут-то было! Около дома посажено много деревьев — «теми, кто наказан за пьянство «обслуживанием общества»!» — усмехается Славица. Жестоко раздавив детскую игрушку — трехцветный (красный, синий, белый!) паровозик, олицетворяющий, конечно же, американское счастье, то есть паровозик ехал к счастью! — алкаш врезается в дерево. Упавшего в бассейн тем временем вылавливают более трезвые. Затем фильм разбивается на две параллельные истории.

Апельсиново-водочный, вовремя спохватившийся, собирает в чемодан пижаму, зубную щетку, бритву, Гэрольд Робинса и отправляется в алкогольную клинику. Там у него не спрашивают ни имени, ни фамилии, потому что все очень конфиденциально, хотя он и достает портмоне, но это, видимо, чтобы заплатить тысячи, пусть и кредитной карточкой. «Блади-Мэривский» же продолжает мучить семью. «Джак, ты опять выпил!.. Джак, дети!.. Джак, нас ограбили!» Все напрасно. Джак пьет «Блади-Мэри» и сам сияет, как помидор. На одной из вечеринок, где Джак уже весел, у стеночки стоит вылечившийся алкаш. Улыбающаяся скромно жена, рядом. «Привет, Питер!» — «Привет, Джак!» В руке у вылечившегося — стакан с соком. «Ты тоже «Блади-Мэри», Питер?» — «Нет, Джак, я только сок. Без водки в нем больше витаминов!» Джак хохочет. Но не долго. Иначе это не был бы поучительный фильм. Переломный момент в жизни Джака, встреча с вылечившимся, который рассказывает: он увеличил продажу страховки на 5 и 8 десятых процента, он купил жене новую машину (жена кокетливо улыбается), он получил от банка кредит и собирается приобрести новый дом, в этом году он позволит себе лишнюю неделю отпуска (впервые за несколько лет!) и, возможно, поедет на Гавайи! Лицо Джака постепенно меняется, и он застывает в кадре — стакан «Блади-Мэри» в одной руке, веточка сельдерея в другой — ужасно похожий на Бенни Хилла[11].

Обсуждение фильмов в основном заключалось в споре: достаточно ли достоверно актеры изображали пьяных? Может, они на самом деле поддали? Как в действительности человек себя ведет после десяти «кровавых Мэри»?

После занятий Славица обычно торопливой мышью пробегала коридор, мимо двери директора SPAN и к лифту. Если лифта не было на этаже, она не ждала, а спускалась пешком. За школу можно было платить сразу, в три приема и, в крайнем случае, еженедельно по пятнадцать долларов. Ну, скуластая девушка и заплатила — единственные пятнадцать долларов. А остальные — требуемые директором при каждой встрече — остальные деньги ей было жалко. Да их и не было!

Выйдя из здания, она опять увидела пьяного ученика — он спал на заднем сидении своей машины. «Эта программа, она ничегошеньки не стоит, если ты сам не решил, что она тебе нужна. То есть она стоит денег! Американское наказание — деньгами. Похвала — деньгами. Выписал «пустой» чек — плати проценты с суммы, на которую выписал. Выпил лишнее пиво — плати, как если бы пил Дом Периньон. Чем крупнее преступление, тобой совершенное, тем больше сумма выкупа тебя из КПЗ. То есть ты можешь нарушать, если у тебя есть деньги, оплачивающие нарушение!»

Слава села в свой «заплатанный» «Мустанг». Уменьшительно-ласкательно она называла машину «мой маленький личный танк». Помимо того что она не была докрашена, в ней была куча всяких неполадок: при включении зажигания она рычала, призывала к атаке при переключении скоростей, жутко скрипя и визжа стершимися колодками тормозов. И все это сопровождалось «музычкой» трубы выхлопных газов, держащейся чуть ли не на веревочке.

Проезжая бензоколонку, Слава увидела грузовик мексиканцев с овощами и фруктами. В последнее время эти мексиканские грузовики стали очень популярны во всем городе. Мексиканцы привозили продукты своих тихуанских огородов и продавали на бензоколонках — куда дешевле, чем в супермаркетах. Ну и конечно, помешанные на здоровье, экологии калифорнийцы во главе со знаменитым Мистером Робинсоном — один из владельцев фирмы натурального мороженого «Баскин энд Робинс», миллионер какой-то безумный — они все утверждали, что мексиканские овощи и фрукты натуральные и не опасны для здоровья, их, мол, не опрыскивают пестицидами и удобряют настоящим навозом.

«Настоящим коровьим или куриным говном!» — утверждал один из друзей Речел, член партии Зеленых. А у Славицы была знакомая югославка, которую она окрестила «говнястой миллионершей»! — муж ее экспортировал из России это самое настоящее говно курочек и коров! Так в последний их визит в Москву, рассказывала миллионерша, какой-то русский бизнесмен пошутил грустно: «А человеческого вам не надо? У нас сколько хотите, по дешевке…» Да-а-а, таким образом подтверждалась поговорка «из говна конфетку»… Абсурдность того, что эти экологически чистые продукты продавались на местах антиэкологических номер один — бензоколонка, а?! — никого не смущала.

Славица заехала в супермаркет и купила галлон Шабли, два стейка и куст салата. Она вернулась в машину и сидела, глядя на пакете продуктами, поставленный рядом, на переднем сидении. Паркинг супермаркета был слабо освещен, и, оглянувшись, она, в конце концов, вытащила из пакета бутыль Шабли и, отвинтив пробку, выпила прямо из горлышка. Она держала бутыль на коленях, накрыв бортом пиджака, куря сигарету и покачивая мысленно головой: «Я, конечно, алкаш. Но для меня это, видимо, не есть трагедия. Вот в этой школе, на АА митингах, для них признаться, что ты алкаш, — что-то невероятное, героический поступок. А половина моих знакомых, соотечественничков, они все, хихикая, говорят про себя — пьяницы мы, славянские алкаши… Ни они, ни я не считаем это трагедией жизни. Пока, видимо, не считаем…» Она уже выехала из паркинга и возвращалась домой.

Она слишком быстро поехала, не рассчитала и перед самым перекрестком, где на светофоре уже «вопил» красный, чуть не врезалась в машину перед ней. На амортизаторе той был приклеен лозунг «Тэйк ит изи!»[12] Славица извиняюще улыбнулась оглянувшемуся на нее шоферу. Он уже был в «воротнике» после столкновения. Эти воротники были отчасти униформой калифорнийцев. Слава перестроилась в другой ряд, подальше от уже засудившего кого-то, и теперь перед ней ехала машина с признанием «I♥L.A.» Чуть впереди кто-то с наставлением «Смайл»[13] и рядом, перегоняя, кто-то, советующий быть позитивным. «В чем-то американцы психически ненормальны. Их оптимизм и позитивность когда-нибудь их по голове и огреют, припомнив помешательства на психиатрах, дающих только позитивные результаты, на адвокатах, делающих всех правыми, на страховках жизни, машины, дома, собаки, гостей, пожара и черта в ступе… Придут вот эти вот непозитивные мексианцы… или местные черные…»

— Мясо! Мя-ааасо! Ой, Славочка, мы будем мясо кушать! — Раиса двумя пальцами держала стэйк, вытащенный из пакета, и разевала ротик.

Тараторящая, выкрикивающая возгласы восторга, мешая американские с русскими, всегда готовая застыть перед объективом в одной из отработанных перед зеркалом поз — «объективом» мог служить любой гость! — Раечка ужасно хотела быть американкой и мечтала о кинематографе. Собственно говоря, она и была американкой, если не сказать больше — она в себя впитала все самое-самое калифорнийское, став таким образом просто концентратом этих знаменитых блондинок, которых Славица в общем-то не любила. И в то же время — благодаря этой американизированное™, Раиса не была, как большинство русских, да и югославов, хмурой занудой. «Ее, конечно, много, этой вслух рассуждающей Раисы. Но она хоть такая… непосредственная и веселая, черт, дура! Каждый выбирает в чужой нации самое близкое себе. Вот у нее эта безумная американская поверхностность. Наверняка в русской каждодневной жизни нет достоевщины, как и у нас — не все прямо-таки отмечено битвами при Косово! Но во всех русских и югославах есть что-то тоскующе-трагическое. Или тоскующее по трагедии?» — Слава отрезала по куску от стэйков и дала кошкам.

— Вау! Славочка, я слышала, что это опасно! Они становятся дикими от сырого мяса. Особенно мужчины коты. Будут на нас бросаться. Вау! Гоша так урчит…

Глаза кошек налились кровью. Они кусали мясо боковыми зубами, хищно скалясь. В то же время поглядывая на двух хозяек слегка испуганно — вдруг отберут!

— Ты с кровью хочешь, Раиса, стэйк!

— Да, Славочка! Может, я тоже стану дикой и буду бросаться на людей? На мужчин! Хватит. Они нами пользуются, а мы как дурочки их развлекаем. И потом, они любят, когда их о чем-то просишь, то есть пользуешься. Они себя таким образом больше мужчинами чувствуют.

Славица ни о чем не любила просить. И особенно мужчин. Вообще, она предпочитала, чтобы все делалось непроизвольно и натурально. Но то ли у мужчин не было интуиции, то ли такие вот мужчины ей попадались… Из них все надо было вытягивать — признания, эмоции (как положительные, так и отрицательные! Скандалы приходилось разыгрывать, чтобы только их растормошить, вызвать кжизни!), страсти. В конце концов ей поднадоела эта роль раздражителя и возбудителя. «Хоть бы меня кто-нибудь на что-то спровоцировал, вызвал бы во мне бури…»

— Я тут попросила у Майкла кое-что, так он так обрадовался, нахохлился от гордости, как петух… Я ему не даю… Ой, я даже не знаю, как вот сказать по-русски… Я поставлю пластинку… Какую ты хочешь, Славочка?

Слава не слушала Речел; делала салат, попивая вино: «И что за интерес тому же Майклу с Речел, если она ему даже не дает. Я вот всем даю! Когда надо и не надо… Насилую просто всех». Майкл был связан с кино и что-то обещал Раисе. Раечка же из кожи вон лезла, подражая своим любимым Мэрил Стрип, Фэй Дановей и еще одной русской, Чурсиной, что ли. У нее даже была фотография последней с автографом, который она получила в десять лет, на каком-то кинофестивале. Раечка потащила Славу на старый русский фильм, в котором эта самая Чурсина брызжет из груди, полной молока, в харю солдату из отряда, собирающегося ее расстреливать! Несмотря на то что Раиса и брови сдвигала в гневе, и ноздри у нее вздрагивали, как у лошади в предчувствии беды, а «крылатые глаза» уносились в бескрайний простор полей российских… за всем этим был какой-то пробел, то есть ничем внутренним все эти проявления не были обоснованны, подкреплены. Может, потому что ничего внутреннего и не было? «Может, Раечка хороша была бы в роли Попрыгуньи Чехова. Или в какой-нибудь другой пьесе, «Вишневый сад» например. Он же настаивал, что это комедия, в письмах актрисе какой-то писал, что вы, мол, там обхохочетесь… Раечка вычитала где-то, еще в ужасе была. Как и та актриса — мы тут рыдаем, писала, на каждой репетиции…»

Раиса поставила пластинку «Би Джиз» и стала изображать перед зеркалом Оливию Ньютон Джонс. Что в принципе было резонно. «Субботняя лихорадка» семидесятых с Джоном Траволтой, снявшимся позже в «Гриз» с Оливией — и все это под «Би Джиз», — так они и остались в истории диско вместе. «Как это было давно и глупо. Господи, мой муж тогдашний всеми силами рвался походить на Траволту! Да и все!.. А мне что-то не очень все это нравилось. Уже тогда… Мне всегда это казалось ненастоящим, невсамделишным».

— Ой, Славочка! Я совсем забыла, какой кошмар… Тебе звонили! Джизус[14]! Из студии! По поводу дубляжа… Вот, телефон, я записала. — Раиса протянула листок из блокнотика для записок со штампом на каждом: «Улыбайся, могло быть хуже!»

Слава тут же позвонила, и ассистент главного звукооператора с сожалением сказал, что голос Славицы слишком молод и недостаточно прокурен. Они оба засмеялись по поводу сожаления. Голос же был нужен для дубляжа Симоны Синьоре.

— Рая, я все-таки не перестаю удивляться Америке. Симона Синьоре актриса первой величины, знаменитость. Эти сумасшедшие американцы приглашают меня, никому не известную югославку тридцати лет! Поистине страна неограниченных возможностей! То есть это здорово, что мне дается такой вот шанс. Но с другой стороны, это значит, что либо они совершенно не знают и не ценят европейских звезд, им наплевать, значит. Кэтрин Хепбёрн надо было пригласить… Либо все опять и как всегда упирается в деньги: Хепбёрн дорого стоит, а европейские фильмы не делают кассовых сборов, так что зачем же, мол, тратиться…

Через час в квартиру принесли букет цветов. Побивший Раечку Джо таким образом извинялся. Раиса тут же бросилась звонить ему, и Слава, как иногда она поступала в таких случаях, пошла посидеть к бассейну. Джо и Славица недолюбливали друг друга, как люди, что-то друг о друге знающие. Что-то скрываемое. Тайное. Может, свои привязанности: у Джо к наркотикам, у Славицы… Впрочем, она ни разу не пыталась бросить пить, поэтому не могла с точностью сказать — привязана она к алкоголю, зависима ли… Но скуластой девушке Джо еще не нравился и тем, что не достигнув ничего в карьере, о которой мечтал, он был нагло самоуверен. Казалось, только стоит ему захотеть и он тут же станет звездой всех этих чокнутых фильмов с каратэ, джиу-джитсами и прочими трюками. Тут же затмит Чака Норриса. Он только не хочет, мол, пока.

«У меня какое-то чувство стыда перед тем парнем. Вильям Даглас, Билл. Это потому, что я не выеблась с ним. Если бы все состоялось, он был бы уже пройденным этапом. Он бы уже был кем-то, признавшим меня, что ли… Ну да. Ебля, как экзамен. Результат только не важен, важно, чтобы он состоялся и все. Атак получается что-то незаконченное, повисшее в воздухе… Какой ненормальный дом у него, бассейн…» — Славица лежала в шезлонге, глядела на бассейн Раечкиного дома. Да, она так и говорила всегда — Раечкина квартира, Раечкин дом… Потому что она подселилась к Раечке, та уже жила здесь, и все было Раечкино. И Раечка была везде и

всегда. «А мне вот никто цветы не присылает… Я… легкодоступная женщина! Но я-то честно. Да, а вот не надо, оказывается… Надо не давать и тогда цветочки будешь получать!»

— Слава! Славочка! Мы приглашены! Вау! Крайст[15]! Эту пати устраивает Американский Институт Фильмов. В честь русских. В честь американских фильмов о русских… — вбежавшая в квартиру Речел тараторила и взвизгивала, оттопыривая попу.

— А советских-то они пригласили?

— Конечно! Теперь они их всегда приглашают. Но и американских русских. Как я! Я, конечно, буду самая русская… Ах, надо готовиться… Я попросила Майкла заехать, а то на побитой машине… Это в Редондо Бич, в Антикварном Центре… Что ты наденешь?.. Ой, а что я надену, Джизус! — Раиса уже кричала из спальни, видимо, стоя перед шкафом. — Ах, надо волосы помыть! Ты хочешь первая?.. — Она вышла. — Майкл сказал, что это шанс. Может, я скажу какую-нибудь речь… А что в таких случаях говорят? Спасибо и как я счастлива?

— Раиса, но ты ведь не счастлива: тебя не приглашают на роли русских!

— Вот я им и скажу, смотрите, мол, какие есть русские и приглашайте их, а не ваших толстых американок!

— Они тебя не послушают. Клише всегда удобней. А сейчас они все бросились искать настоящих, оттуда, аутентичных русских. Ну да, те еще не так продезодорантились, нетак вымыты, еще с душком!.. Какая все это глупость, вообще-то. И в «Парке Горького» сняли польку! Русский, татарин — главное агент.

Раиса уже в третий раз прошла из ванны в кухню, в спальню, обратно, взмахнула какой-то тряпочкой — юбкой? засмеялась, опять убежала в спальню и затараторила оттуда, опять выбежала.

— Я поставлю русскую пластинку, для создания атмосферы и настроения…

«Неужели ей никогда не хочется тишины? Чтобы подумать… Она вслух думает!» — Славица сидела на диване в окружении кошек.

— Там, наверное, будет что-нибудь вкусное из еды. Хорошо, не надо идти в магазин сегодня. Можно будет даже что-нибудь оттуда взять. Я всегда беру, Славочка. Ах, они такие богатые, не обеднеют, если мы у них украдем креветку. Четыре — тебе, мне и кошкам, — Раиса скрылась наконец в ванной, и Слава выключила пластинку. Когда зазвонил телефон, она взяла аппарат и побежала с ним в ванную. Она была уверена, что это звонит Вильям, и ей не хотелось отвечать. Раиса высунулась из-за дверцы и сказала в трубку «ес!» деловое. Слава оказалась права.

— Он уже третий раз звонит, Славочка. Вау, у него такой голос секси! Вау! Я становлюсь вруньей. Может быть, потом когда-нибудь ты у него узнаешь, правдоподобно ли я звучала…

Майкл пришел на полчаса позже, но это не меняло дела — Раиса все еще наряжалась. Скуластая девушка уже жалела, что сказала ей: «Если ты пойдешь в своей беверли-хилловской униформе, то такой тебя и запомнят — продавщица из бутика», — и Раечка теперь демонстрировала всевозможные одежды, прося Славу говорить, на какую роль в них она подходит. Уже была продемонстрирована официантка — черные капоновые брюки и белая кофточка с бантиком у горла; девочка с Венис-Бич — купальник, поверх которого одевается юбка; секретарша из Сити-Холл — удешевленный вариант продавщицы из Беверли-Хиллз. Волосы Раисы то стягивались на затылке, то развевались по плечам. Пришедший Майкл посоветовал Раечке быть натуральной, и та выбежала из спальни в купальнике. У Раисы было мускулистое тело. Особенно руки. Это было видно и на фотографиях, украшающих стены комнаты. После еще десятка возгласов «Джизус!» и «Крайст!» и «ДжизусКрайст» вместе, Раиса надела, наконец, красный комбинезон и повязала волосы разноцветным шелковым шарфом. Они вышли, обогнули бассейн и остановились перед машиной Майкла. Раечка не знала, где ей лучше сесть.

— Боже, Рая, да садись где хочешь! Что ты из всего делаешь грандиозное событие.

— Крайст, Раиса! Действительно, — засмеялся Майкл.

— Хорошо, хорошо. Джизус Крайст, но где же мне сесть?

Слава села на заднее сидение «Кадиллака». Все они упомянули Бога машинально, не думая и не веря. Но каждый, видимо, своего.

Они приехали, как желала Раечка, — на красивой машине, дверцы которой распахивают швейцары в ливреях, и фоторепортеры слегка ослепляют вспышками. Раечку таки отщелкали. Она, как Джоан Мэнсфилд, оттопыривала попку, а вместо знаменитого писка последней выкрикивала «Хай! Вау!» Среди фотографов скуластая девушка узнала типа с вернисажа Шемякина. Тот тоже узнал Славу и протянул свою карточку, сказав, что у него есть прекрасные фотографии для нее. На карточке значилось, что он Алэн Бёрлинер, фотограф. Так же на ней был представлен портрет фотографа — в таксидо и бабочке, глядящего несколько ошарашенно, будто его неожиданно засняли. Видимо, этим портретом он хотел сказать — снимаю я неожиданно, но получается потрясающе. В жизни фотограф был старше.

Славица глядела за распахнутые двери Антик Гилд[16] и думала, что какой-то бессознательный символизм есть в том, что вечер, посвященный русским, проходит в Антикварном Центре. При входе, где Майкл отдал пригласительные, стояла женщина в русском сарафане, приветствующая всех: «Хай!», и старички в русских рубахах, говорящие: «Ласкаво просимо!» Раечка тут же захлопала в ладоши — «Они украинцы!» — и затараторила по-украински.

— Майкл, однажды Раиса сорок минут читала какую-то поэму на украинском языке. Я тогда очень хорошо поняла, как американцы должны себя чувствовать во всех наших славянских компаниях. Я, может, обрусела с Речел, но не обукраинилась еще… Ох, эта Украина еще устроит русским, это бомба замедленного действия. Также, как хорваты наши…

Из зала гремела музыка Бородина «Половецкие пляски», известная американцам, как «Стрэнджерз ин Парадайз»[17]. Иначе привить любовь к классической музыке американской массе было невозможно. Зал для вечера был настолько громаден, что устроители очень правильно сделали, расставив бары и кадки с пальмами далеко от стен. Центр все равно мог вместить катающихся на роликовых коньках. Таких приглашенных не было, но можно было встретить старушек в креслах на колесиках. Помимо них были старушки, поддерживаемые с двух сторон внуками — крепкими американскими бизнесменами.

Люди, разносящие закуски на подносах, были в русских рубашках. Бармены — в папахах и черкесках. Тут и там слышались приветствия, происходили знакомства и рассказывали о том, что кто-то русский. Русской могла быть четверть Америки, потому что у нее обязательно была еврейская бабушка из Чопа, Винницы, Черновцов.

Речел уже беседовала с тоненькой старушкой — сгибая ноги в коленях, оттопыривая попку и выкрикивая: «Россия… Павлова… Иисуси!» Старушка, видимо, была в прошлом балерина. Рядом с ними Слава узнала типа с классов музыкального театра. Она три месяца усердно ходила на занятия, которые начинались поздно вечером, давая возможность «актерам» заехать после работы домой и переодеться в актерские одежды — рваные майки, трико, штаны на веревочках… На занятиях надо было воспроизвести сцену из известного мюзикла. Слава хотела сделать инсценировку из «Голубого Ангела», песни «Опять влюбляюсь». Она все никак не могла достать корсет и перо в волосы, как у Марлен Дитрих в фильме. А одна из учениц — здоровенная тетка — без всяких атрибутов три месяца пыталась изображать Мерилин Монро. Она все старалась помягче прыгать — «Даймондз[18] — лучшие друзья девочек»… Скуластая девушка грустно сидела под разбитым пианино и все наблюдала — «Все равно она никогда не будет приглашена на эту роль. Все равно этот фильм никогда не переснимут. Все равно Мерилин Монро останется единственным и лучшим вариантом…»

— Майкл, мы не должны быть все время вместе? О, я не потому, что не хочу быть с вами, а просто… у тебя, наверняка, здесь много знакомых, с которыми ты хочешь поздороваться?..

— О'кей. Встретимся к началу приветственной речи…

Она отошла. Ей не хотелось быть с Раечкой. «С ней на меня никто не обратит внимания. Я не могу соперничать с ее непосредственностью в оттопыривании задницы и в выкрикивании Вау!» Слава подошла к столу-бару и попросила шампанское. Бармен оказался армянином, работавшим когда-то в русском ресторане «Миша».

— Миша тоже здесь! Он будет выступать! Приходи все время ко мне, шампанский брать… Концерт будет. Танцевать будет, петь будет, говорить… Дай еще тебэ шампанский налью. Пей, бесплатно… бери бутерброд… вон идет Натали Вуд… бери больше…

Славу уговаривать было не надо, она, собственно, и ходила на пати — какими бы они ни были, — чтобы бесплатно, то есть побольше выпить. Так, ей казалось, поступают и все идущие на пати. То есть идут с целью выпить… Натали Вуд подошла к пожилой паре. Слава их знала — это были старшие Смальцофф. У них была своя балетная школа на Сансет бульваре, недалеко от несуществующего больше «Миши», где преподавал их сын.

— А где же советские? — спросила Славица у армянина, опять наполняющего ее бокал.

— А вон, там, кучкой. Они всегда вместе толпятся, а? Раньше их не приглашали американцы, раньше с ним фильмы не делали, ха…

Доперестроечные фильмы, связанные с русским сюжетом, каким-то странным образом всегда были против русских. И русский в них всегда предавал своих, русских. Главный персонаж, тот, который хочет остаться заграницей. Он всегда предавал и продавал, закладывал и не хотел больше быть русским. По фильмам с русским сюжетом, особенно по джеймс-бондовским, можно вообще было проследить за американо-советской политикой. Когда отношения этих стран были сносными, то в фильмах всех называли русскими, когда же натянутыми — советскими, «совьете». Плохих русских всегда играли эмигранты, хороших — тех, кто хочет остаться на Западе, — американцы. Теперь на Западе необязательно было оставаться, и на роли, по всей вероятности, должны будут приглашать настоящих «совьете», а русские эмигранты…

— Славочка! Ну, как? Ой, здесь Теодор Бикель! Он на костылях! Он будет петь! — Подбежавшая Раиса улыбалась и подергивала плечиками. — Ой, я вас знаю. Вы у Миши работали, да? Дайте мне, пожалуйста, сок. Я уже со столькими познакомилась, Слава!

Армянин был очень рад, что его узнали, и налил Раисе полный бокал шампанского.

— Ой, я не пью.

Армянин обиделся:

— Ты что, сок сюда пришла пить? Пей шампанское. Бесплатно.

— Дайте мне ее шампанское, а Раечке налейте сок. — Славица взяла бокал Раисы.

— Славочка, мне предложили что-то сказать. От лица третьей эмиграции, от актеров. Что же мне сказать?

— Рая, не говори ни от чьего лица. Скажи сама от себя.

Музыка прекратилась, и из-за кадок с пальмами появились музыканты с балалайками, скрипками, аккордеоном. Одна, со скрипкой, была знаменитая Римма. Ее почему-то считали русской и приглашали на все мероприятия, связанные с русскими. Римма была венгерского происхождения и, как большинство венгров, Россию ненавидела. Среди балалаечников был Миша. Он, правда, не играл, а стоял для украшения. Оркестрик исполнил «Расцветали яблони и груши» — песню об охране советской границы, принимаемую за фольклорную. Приглашенные медленно стекались к центру зала. Сцена не была установлена, но она предполагалась вдоль стены, не занятой столами-барами. Там же стоял микрофон. Музыкантам принесли стулья, и они уселись на них, перестав играть. Миша, правда, долго не усидел и убежал за кадки. Перед микрофоном появилась высокая дама. О ней среди приглашенных прошел шепот, что это директор Американ Фильм Институт, что это секретарь президента института, что это главная на кастинге[19] в грандиозном фильме, готовящемся для съемок на 2 °Cенчури ФОКС. Старичок рядом со Славицей вытягивал голову и, сказав, что надо показаться, стал проталкиваться вперед. Последовала приветственная речь и перечень имен, которым объявлялась благодарность. Вывели под руки старушенцию, тут же усадив ее на стул, освобожденный балалаечником, принесли ей букет цветов — она была главным ассистентом на съемках русских сцен в двенадцати фильмах. Потом вышел толстенький дядечка, сыгравший пять или семь раз майоров, капитанов и даже генерала советской армии. Наконец вышел представитель советской группы — настоящие американцы приветствовали его с энтузиазмом, американцы русские — с недоверием. Он что-то сказал о демократии и свободе, назвал имена никому еще не известных советских актеров…

— Ааа, кого я вижу! — Миша стоял рядом со Славицей, уже с бокалом белого в руке, вместо балалайки. — И ты здесь! — узнал он армянина.

На Мишу зашикали, и он потянул Славу за локоть, поближе к бару-столу.

— Миша, вы будете еще выступать? Мне предложили что-то сказать, после танцев Смальцова. Вы их знаете? — Раечка искала глазами танцоров.

— Будет Бедная Наташа, хе-хе-хе, ее пригласили…

— Слава, ты видела, какие знаменитости? Старых, правда, много… Я там видел твоих, югославов… Чин-чин! — Миша тихонько стукнулся своим бокалом о вновь наполненный Славицы.

Она взглянула в сторону, где должны были быть «ее» люди, югославы. Они-таки стояли там, трое, все с бокалами… На «сцене» уже выступало трио. Публика несколько рассеялась. Видимо, выступления не предполагали внимательного, специального наблюдения, а служили фоном. Музыкальный номер закончился, трио удалилось под скромные аплодисменты. Рояль отодвинули и в микро объявили группу Смальцофф-младшего. Жена Смальцофф-старшего и еще три старушки яростно зааплодировали. Младший Смальцофф очень выделялся. Веки его переливались как павлиний хвост, щеки горели кирпичами. Как в одной из серий «Мишион импосибл», где он танцевал лезгинку, якобы в советском посольстве.

За спиной у Славы кто-то шумно задышал. Мишино лицо расплывалось в улыбке, глаза сужались, как у китайца. Славица обернулась — это пришла «бедная» Наташа. Так она сама себя придумала называть — в смысле, несчастная. Наташа была очень обеспечена — на участке у нее нашли нефть, так что она жила с нефтекачания уже лет двадцать, и нефть не кончалась. Была она неимоверно толста и страдала одышкой. Она очень любила танцевать. Хотя танец ее был больше похож на катящуюся куда-то медленно под гору, забытую в порту бочку.

— Ууууу, бедная я Наташа. Мишенька, дай же мне джин-джерэль. Оооо, Славица-красавица. Бедная Наташа была тоже красавица… — Дальше «бедная» Наташа говорила по-английски и пожаловалась, что ее только в последний момент предупредили и она не знает, сможет ли танцевать: она не в форме и кто ей будет аккомпанировать…

Смальцофф-младшему аплодировали чуть дольше, чем трио, и он, вдохновленный этим, исполнил соло — танец джигита. Смальцофф-старший передал ему связку ножей. Жена Смальцофф-старшего стояла за кадками, с полотенцем наготове. Там же стояли оттанцевавшие уже молдавский танец. Их было восемь, американцев русского происхождения. Когда-то названные своими русскими родителями Сергеями, Иванами, Мишами. Несознательность родителей исправило время — теперь детей называли Сержами, Джонами и Майклами. После взмокшего Смальцофф-младшего к микрофону подошел мужчина с бокалом и долго что-то говорил. Но так как его выступление не предполагалось, из усилителей уже неслась музыка, и понять речь выступающего было невозможно.

Речел стояла в другом конце зала и извивалась перед человеком с седой бородой по грудь. Скуластая девушка его знала. Она помахала рукой и отвернулась, смутившись. Она была на единственном уроке господина Осетинского — поляка лет семидесяти. На бесплатном уроке.

Предупрежденная заранее одеться поудобней, она не удивилась, застав класс актерского мастерства за физкультурой. Она присоединилась к их упражнениям. После села в угол на пол по совету г-на Осетинского — посмотреть, — который сидел в углу напротив.

Группа ходила по комнате кругами — то поворачиваясь друг к другу, то озираясь, то вдруг забегая вперед другого и заглядывая в лицо. Лица у всех были одеты в предмученические маски. Вскоре обозначились лидеры — девочка почти без волос, в рваной майке и парень с большим родимым пятном на руке. Темп все ускорялся, и группа почти уже бегала по мысленно начерченному кругу — девочка без волос, отталкивая всех и пробиваясь к парню. Она хватала его за руку с родимым пятном — сильно, отпечатки от давящих ее пальцев белели на руке, когда она ее бросала. Потом она рвала майку на себе. Опять бежала по кругу. Остальные, закатив глаза так, что видны были только белки, тоже разделились на пары. Одни превратились в обезьян, ищущих в головах друг у друга что-то. Другие ровными колбасами катались по полу, попадая под ноги бегающим, но не показывая вида, что больно. Девочка без волос вскоре одна бегала по кругу, а парень сидел посередине, закинув голову и глядя на нее.

Скуластая девушка сидела в своем углу, глядя на зарешеченное окно, повторяя в уме: «I am like in a mad man's house And I'm wearing my mink coat out…»[20] Она подумала, что эту сцену можно было бы назвать плохо схореографированным балетом. Она не хотела быть балериной, да и роста была слишком большого. Осетинский объявил, что урок закончен, и посоветовал безволосой, стоящей перед ним, тяжело дыша, в следующий раз пойти еще дальше в расслаблении. «Она, наверное, недостаточно изорвала на себе майку», — подумала Слава. Осетинский уходил с той же девушкой, что и пришел. Безволосая девочка чуть не плакала. «Наивысшим достижением у него на уроке, наверное, считалось бы вызвать рвоту без помощи знака «виктори» — сострила в уме Славица и, вернувшись домой, вычеркнула из списка классов актерского мастерства те фамилии педагогов, которые кончались на «ски» и «офф».

Сейчас, вспомнив класс Осетинского и многие другие, Слава подумала, что всех их объединяло то, что созданы они были будто для дефективных людей; что готовили в них либо для фильма «Муха», либо для спектакля «Метаморфоза». Славица взяла бокал с водкой — орандж.

Соотечественники скуластой девушки стояли теперь с американцами, и она решила, что это менее опасно для общения, и подошла. Но надежды не оправдались, оживленная беседа была о Югославии.

— Эта гора для нас, как Синай! Вы просто не понимаете… В 72 году часовенку на Ловчен разрушили, просто верхушку горы спилили… Якобы такая могила слишком скромна для Негоша. Да это все равно, что снести в Ясной Поляне толстовский надгробный камень!..

— Ну, как жизнь? — Слава взяла под руку менее вовлеченного в национальный спор Петра. — Кто это? — Она кивнула на незнакомого ей парня, тоже уже поглядевшего на нее исподлобья, поверх бокала.

У того были набриолинены волосы; темные, они таким образом приобрели цвет вороного крыла. И ресницы тоже как крылья мягко летали вверх и вниз — он все поглядывал на Славицу. «Пойти и выебаться с ним где-нибудь здесь. Сейчас же», — она улыбнулась своей хищно-самской улыбочкой, дающей понять, что от вас хотят. Соотечественник, видимо, думал приблизительно о том же и принял условный знак, ответив улыбкой, обнажившей ровные белые зубы.

— Вы когда-нибудь раньше здесь бывали?.. Я нет. Это же огромное помещение… Можно пойти посмотреть, что тут есть… Вы хотите? — Она даже не расслышала его имени.

Подбежавшая вдруг Раиса зашептала, что будет выступать и что же ей делать, как быть…

— Речел, ты уже столько лет ходишь на классы! Вас же там учат, что делать перед выступлением. Надо позевать, рот широко пооткрывать, чтобы нёбо открыть, — Слава изобразила зевок, но не столько для Раечки, сколько, видимо, для набриолиненного мужчины; тот так и смотрел на нее, тоже уже хищно-кобелино, на ее открытый рот. — На классах актерского мастерства вас не учат разве? — Славица достала сигарету и ждала спичку.

Дыханию, впрочем, лучше было учиться на классах вокала. На фабрике пения, которую скуластая девушка посещала. Гигантский дом семьи Закс действительно был как фабрика — механизм там не останавливался ни на минуту: деньги поступали с 7.45 утра до полудня и с часу дня до 21 вечера. За посещение туалета тоже рекомендовалось вносить плату в свинью-копилку у дверей. По уик-эндам семья Закс устраивала платные концерты для друзей и родственников учеников. Так же они проводили записи на кассеты. То есть ученик мог записать свою как бы пластинку-кассету. Заксы просто накладывали голос ученика на существующие уже инструментальные записи песен. У них была целая коллекция — несколько сот вариантов «Май Вэй», «Лав сгори», «Путники в ночи». Только в исполнении всевозможных Джонов, питеров, Джимов, кэрол и так далее и так далее… Разница между капитализмом и социализмом заключалась в том, что при последнем посредственность выпускали за счет государства, на Западе — за свой собственный.

— Здесь, по-моему, никто не курит, — сказал соотечественник, уже доставший спичку. — Может, выйдем или отойдем куда-нибудь?

Славица усмехнулась углом рта, «возьмем выпить?» — Взглянула на югослава, и они пошли. А Раечку тем временем позвали на выступление. Она несколько раз разинула рот, будто говоря «вау! вау!», и побежала.

— Я тебя никогда раньше не видел, — сказал югослав.

— Я стараюсь поменьше общаться с нашими. Всегда одно и то же. И все кончается руганью. Разделением на лагеря. Коммунисты, антикоммунисты. А сейчас все стали сербы, хорваты, мусульмане, босняки… Ну, там-то понятно, у них война. А здесь…

Они вышли уже из залы, прошли коридор мимо туалетов и завернули в следующий, более прохладный — он, видимо, вел на улицу. В самом конце его, действительно перед дверью эмёрдженси экзит[21], стояли пирамиды стульев и в небольшой как бы нише — стол. Югослав зажег и поднес Славице спичку. Она не прикуривала и смотрела на него. Он дунул на спичку, бросил и приблизился к Славе, заставляя ее сделать несколько шагов назад, в нишу, к столу. Славица быстро как-то успела подумать, даже сравнить, что вот, Раечка там сейчас выступает, а она, Слава… тоже вроде выступления, тоже вроде для того, чтобы получить одобрительные аплодисменты… Она, впрочем, была уже достаточно пьяна, чтобы, не анализируя и не сравнивая, просто — обвить ногой поясницу югослава, стянувшего с нее колготки до колен, потом стянувшего вообще одну половину, положившего ее на спину на стол — смотреть, как ее ебут. И оттого что волосы его были набриолинены, она не обнимала его за шею, и его лицо не было близко, и оттого что она не знала его имени — он был просто самец и от этого было хорошо. Получалось, что не именно он, а вообще как бы мужчина: берет ее, принимает, ебёт, одобряет.

Оттого что был страх — кто-нибудь мог прийти, — все произошло быстро, и югослав только нежно-извиняюще как-то поцеловал ее, кончив. Она тихонько засмеялась, натягивая колготки — надо было пойти в туалет, взять салфетку, югослав оказался спермообильным «давно не ебался, может», — посмотрев на него, уже в застегнутых брюках, наигранно сказала: «А где же спички?» Они оба усмехнулись, выкурили по сигарете и пошли обратно.

— Ты возвращайся в зал, я зайду в туалет… Встретимся. — Славица потрепала его по плечу и скрылась за дверью.

Повизгивания Раисы заглушала музыка, которую почему-то не выключили на ее выступление. Когда Славица появилась в зале, из репродукторов раздался вопль Раечки уже без музыкального сопровождения.

— …русские! Мы вас любим! И хотим быть, как вы! Мы хотим быть вами!

Слава захохотала, подходя к бару-столу армянина. Там уже стояли русские-советские и несколько эмигрантов третьей волны. Армянин дал ей бокал, и Слава почти моментально опустошила его — у нее была жажда: хотелось пить и хотелось еще больше опьянеть, чтобы не думать, что она делает… Прибежавшая Раечка была раскрасневшейся и возбужденной.

— Раюшка! Ну, ты им дала! Вот это я понимаю речь! — Один из эмигрантов лез к Речел целоваться. — Не хорошо только обманывать. Я тебе звоню, звоню…

— Я же вам сказала, что очень занята!

— Знаю я, чем ты занимаешься… — Эмигрант взял бокал с приготовленным уже напитком, не дав армянину положить в него лед.

— Что вы имеете в виду? Да, я выбрала эксайтинг лайф[22]. Но я не блядь! — Раечка красиво взмахнула волосами и, повернувшись, ушла.

Из репродукторов полилась мелодия «Коробушки», и на «сцену» выкатилась женщина-шар. Миша тем временем готовился к своему сольному номеру — он залпом выпил два бокала вина и настраивал балалайку. Не успела задыхающаяся «бедная» Наташа отплясать, как он выбежал на «сцену» и рванул струны балалайки под аккомпанемент фортепьяно. «Мун шайн брайтли» — успел Миша выкрикнуть перед своим номером. В пассаже, где он обычно сбивался — аккомпаниатор даже шею вытянул, — Миша напряг все мышцы, крякнул и не сделал ошибку. Среди публики, видимо, было не мало тех, кто когда-то посещал «Мишу» и знал этот коронный номер хозяина. Не услышав обычных ляпсусов, зрители горячо приветствовали Мишу. Тот был в восторге и, закончив «Светит месяц», вырвал микро из стойки и запел «Гори-гори!»

— Ваша подруга права, таких русских, как она, редко приходится видеть. — Подошедшая к Славице американка как бы загородила ее от взглядов соотечественников в другом конце зала, что, в общем-то, было на руку скуластой девушке: идти к выебавшему ее югославу не хотелось.

— Моя подруга… она уже и не русская. Она вообще гибрид! Правда, с большим уклоном в американскую сторону. Знаете, как вот выращивают абрикосы с персиками и получаются нектарины.

Американка засмеялась: «Только если принять абрикос за американский фрукт, а персик за русский, ваша подруга получится все-таки больше абрикосом!.. А у вас есть агент? Вы же актриса?» Слава не стала углубляться в тираду «Американское общество и его агенты», сказав, что на данный момент нет.

— Я ничего не обещаю, но, может, вы бы подошли… дайте мне ваш телефон, хорошо вас показать мистеру Брокколи.

Если бы рядом стояла Речел, то на весь зал разнеслось бы ее «Вау! Крайст! Джизус! Вау!», как реакция на упоминание продюсера всех почти джеймс-бондовских фильмов. Но Раечка стояла в окружении югославов, а Славица… Ну, она была уже настолько пьяна, что и не поразилась. Спокойно написала свой телефон — долго и старательно вырисовывая пьяные цифры — на листке бумаги. В микро объявили Теодора Бикеля, который сидел уже на стуле посреди «сцены». Кто-то забирал его костыли, кто-то заботливо нес гитару. А жестикулирующая Раечка, в окружении югославов, тем временем шла к Славице, показывая рукой то на Бикеля, то на себя. Напоминая, видимо, Славе — «Помнишь, я ставила его пластинку?!»

— Это прекрасный исполнитель русских романсов. Старинных песен. Цыганских тоже. Но он не русский. Представляете?! — объясняла уже Раечка американке.

— Интересно, он понимает слова, которые так страстно поет? — Славе хотелось язвить, хотелось даже обидеть кого-нибудь. — А где же наши напитки? — Она взглянула на набриолиненного парня.

— Славуля, он очень хорошо поет, честно! — защищала Раиса Бикеля.

— А я и не сомневаюсь! Он интерпретирует только эмоциональную сторону, только мелодию, а на текст ему наплевать. Он с таким же успехом, может быть, мог бы петь песню о вашем Ленине! — Она резко взяла бокал, протянутый ей.

— …В двадцать лет он уже был Владыка! Да он вашему царю, Николаю I, сказал, что только Бог выше русского царя, это когда тот удивился высоким ростом Негоша… — неугомонный соотечественник уже русским рассказывал трагедию горы Ловчен. — Хорват был выбран архитектором для нового захоронения, для позорно-фашистского мавзолея… Слава, ты же там была, видела, скажи!

— Да, ну и что? Теперь спиливать мавзолей? Это до бесконечности так может тянуться… — Славица взяла под руку набриолиненного пария. — Я забыла ваше имя, простите…

— Да это же символ! Символ нашей… наших отношений. Еще в Первую мировую войну эту часовенку разрушили немцы и с ними, конечно, хорваты. Этому Саркотичу дали титул! Фон Ловчен!

— Лазарь, — сказал парень, и Славица захохотала.

— Какой кругом символизм! Сплошные символы! Я буду изображать убитую лошадь, знаете, как на картине Адама Стефановича «Битва при Косово», там у царя Лазаря лошадь убивают…

— Это кощунство просто! Пьяная дура!

— Э! Ты, не дурак, чего ты сидишь тут в Америке? Езжай сражаться, патриот… Болтуны… фу, надоели все болтуны, — она освободила руку Лазаря и пошла к столу-бару армянина. Качнувшись и задев слегка Раечку, шепнувшую ей: «Скоро поедем, да?» Но это «скоро» длилось еще около двух часов.

Раиса сняла телефонную трубку и, выдохнув из легких воздух, шепотом сказала «хеллоу». Она варьировала свои «алло» и исполняла «ес» на бегу — предполагалось, что она очень занята и буквально подбежала к телефону, оторвавшись отдел. Было «хай» игровое, за которым должно было следовать что-нибудь вроде «ну, что, баловник?», «хеллоу» шепотом предполагало Раечку в постели.

— Да, пожалуйста… Славочка, это не тот американец. — И Раиса передала через границу-стол телефонную трубку Славе.

Но она ошиблась.

— Я два часа тренировался произношению без акцента… Почему ты прячешься?

— Честно говоря, не знаю, — Слава звякнула колокольчиком на шее игрушечного Кузи. Одна его лапа была обожжена сигаретой — следствие совместных походов со скуластой девушкой. Эта сумасшедшая, находясь неделю в опьянении, всюду таскала кота с собой!

— Можно, я заеду? Проедемся… Не знаю, что угодно…

Раиса встала с кресла, подпрыгнула, сделала гримаску, будто Слава сидела с камерой наготове, протанцевала в ванную.

— Да, Даглас. Приезжай за мной. Я тебя не приглашаю, извини, так что подожди на улице, я выйду в восемь…

Раечка вышла — волосы обеими руками подобраны с затылка наверх.

— Ты уходишь, я слышала?.. Тогда я скажу Джону, чтобы он приехал ко мне репетировать, правда?

— Да, Раечка, скажи…

«Джон, дарлинг…» — Раечка уже звонила соученику по классам актерского мастерства. Слава так и не знала, что они репетируют. «Ситуации» — говорила Раечка.

Слава взяла кошелек, накинула куртку — «Рая, я сейчас вернусь» — и открыла дверь, за которой уже давно скреблась Кошка. Она ворвалась в квартиру и бросилась на кухню. Есть кошкам было нечего. Как и их хозяйке. Как и сожительнице.

Она дошла по Де Лонгпри до Хайленд-авеню. Мексиканцы с грузовиком «натуральных» овощей и фруктов уже уехали с угловой бензоколонки. В корейском мини-маркете было как всегда пусто. Слава купила галлоновую бутыль вина. С отвинчивающейся пробкой. Разжалобившись, купила и кошачьих консервов. Возвращаясь, у закрытого уже парка, она отвинтила пробку на бутыли и выпила вина. Облившись. То, что парк — площадка с плохорастущей травой, несколько скамеек и столов, питьевой фонтанчик (кран, торчащий из трубы в земле) — закрыли, было ясно по выключенным фонарям.

Раечка отодвигала стол, освобождая место для «сцены». Она переоделась в одежду для актерских классов и подвязала волосы. Слава налила себе вина. Кошка опять была на кухне. Раечка захлопала в ладоши, увидев кошачьи консервы. А Кошка уже делала восьмерку между ногами Славы, открывающей банку, шелковисто щекоча хвостом. Кошачий мотор, исполняющий нарастающее «рррр», замолк, потонув в миске с едой.

— Славочка, я поставлю пластинку. Какую ты хочешь?

— Ой, мне все равно. Только не громко.

— О'кей, о'кей! О, я забыла позвонить Рею!..

Слава ушла в ванную. С бокалом и сигаретой. Дверь не запиралась, и через несколько минут ее тихо открыла Кошка, пропихивая облизывающуюся еще морду. Она залезла в свой ящик и, сделав свои дела, сев посредине ванны, стала мыться.

За то, что Раечка раздражала скуластую девушку, та пользовалась ее косметикой. Но, как и одежда, косметика Раисы была приличной — палевых тонов. Слава замазала сиреневые круги под глазами и лопнувшие капилляры по крыльям носа, став бледно-печальной. Она вышла на кухню еще за вином. Она будто торопилась побольше выпить к приезду Дагласа. Чтобы быть подшофе. Чтобы свободно суметь сказать ему: «Ну, повези меня ебаться, Даглас Вильям, Бил».

«А трезвая я не могу[23]? А как же AIDS? А чего же этот химик сам не думал? AIDS я могла подхватить восемь лет назад, от Володьки, он как раз сидел на крэке. Сейчас все куда осторожней».

Раечка танцевала перед декоративным зеркалом — это было панно из кусков зеркал и если смотреть только в них, то можно было видеть десяток Раечек, мотающих головами в такт музыки. Какого-то с трудом понятного рэпа. Десяток головок, похожих на Джэйн Фонду, Фэй Дановэй, Чурсину, были очень довольны собой, любовались на свои отражения. Поблескивая серыми глазами, головки даже будто удивлялись — неужели это я, такая хорошенькая? Славице было неловко — «Это вот называется быть актером? Любоваться собой… И других, зрителя, заставить быть увлеченным твоим самолюбованием, гримасничанием, твоими ужимками…» Русские знакомые не зло посмеивались над Раисой: «Столько лет репетирует! Когда же выступать будет?!» На что Славица, если была в хорошем настроении и не раздражена Раечкой, отвечала, ее защищая: «Для Раисы игра, как для многих женщин секс — важен не итог, то есть оргазм, а процесс — репетиция. Раиса в состоянии вечного либидо!»

Слава накрасила губы ярко-красным. В тон платья из джерси, надетого задом наперед. Так, что декольте не надо было застегивать — длинное «V» опускалось к копчику. Волосы плавно вились со вчерашней завивки. Вчерашний вечер в Антик Гилд казался смесью советского детектива Юлиана Семенова с Чеховым одновременно.

Даглас стоял у своей машины, положив руки на ее крышу — в белой рубахе, волосы подстрижены. Похожий на брата Славицы. На того брата, который больше всего нравился, поэтому и запомнился. Свет с бассейна не доходил до улицы, загороженной кустами и низкими пальмами, ближайший фонарь светил на углу, но уже Вилкокса, не Де Лонгпри — было темно. Она близко подошла к нему.

— Твоя мать дома?

— Нет.

— Поедем к тебе? Я хочу… Не важно. Поедем?

— Как ты хочешь. — Он провел рукой по ее волосам. Она слегка тряхнула головой, и его рука уже коснулась ее щеки.

— У тебя есть дома выпить? Хотя… в таких домах всегда есть что выпить, чем опохмелиться. Да?

Он не ответил, открыл ей дверь.

— Твоя мать рада, что ты подстригся?

— Нет. Она знает, что это не из-за нее. И еще, она боится, что на этом изменения не кончатся…

Сразу за Сан-Висенте бульваром на Вилшире он заехал в паркинг маркета.

— Что ты хочешь выпить?

— Шампанского! — вызывающе сказала Славица, но тут же подумала: «Если я буду так себя вести, то никакого удовольствия от встречи не получу. Я будто с ним на поединок еду», — и она повторила дружелюбней:

— Давай, а? Шампанское хорошо…

Он усмехнулся и вышел.

«Почему же мне грустно, вспоминая братика моего, вот такого вот, в белой рубашечке, перед армией, в середине шестидесятых. Время-то было веселое, он был веселый, я пела-плясала маленькая. Может, потому что, по сравнению с тем временем, сегодня он хуже. То время как эталон. И он будто не выдержал экзамен. Не оправдал каких-то моих представлений о нем. А я сама оправдала, о себе представления-мечтания, а?» Даглас вернулся, поставил пакет в багажник.

— Как твоя лаборатория, Даг… Вильям?

— О'кей, если не считать, что померла моя любимая мышь.

— Фу, ты мышей любишь?!

— Ну, это была специальная. Это же не уличная какая-то мышь. Они у нас чистенькие. Та была беленькая с черным хвостом. На задние лапки смешно вставала… Я, правда, после знакомства с тобой очень захотел иметь живую норку, какая-то идея фикс. — Он потрогал пелерину, лежащую на коленях Славы.

— Чтобы пытать ее, представляя, что это я!

— Я об этом не подумал. Может… Мне просто хотелось, чтобы она там была. Я часто остаюсь ночевать в лаб. Ну, вот она бы там со мной была…

— В клетке.

— Без клетки она бы убежала. Как ты.

Они ехали маленькими улочками лос-анджелесской резиденционной озамоченности. Слава забыла дом Дагласа, и сейчас, приближаясь к нему, в памяти возникали не визуальные образы, а мысли и фразы, которые приходили в голову, когда она была в нем, — «сумасшедший дом… поэма По «Ворон»… я никогда не видел живой норки… ты видел мертвую на мне…» Она увидела черный, как бы немного вне фокуса, дуб с голыми топорщившимися ветками.

— Вы нашли тогда кольцо твоей матери? — Они уже шли по дорожке из битых кирпичей, и безумная трава росла вокруг, нежно-колко касаясь, задевая ноги.

Даглас включил свет — желтые лампы, спрятанные в траве вокруг бассейна, прожектор на углу дома и напротив, на дереве: опущенные вниз, они осветили бассейн. Он был без воды.

— Работа не закончена. Там оказалось что-то неисправно. Так что он такой вот.

В углу бассейна, в кучу, были сметены листья, падающие с ивы на краю, да и со всего участка, видимо.

— Давай здесь посидим. Выпьем здесь. — Слава уже сидела на металлической скамье. — Дааа, жутковато тут. Я тебе тогда сказала, а ведь был день, сейчас, вообще, «триллер»…

— Я принесу бокалы. — Даглас ушел, оставив на столе бутылку шампанского, унеся с собой пакет, в котором, Слава заметила, было еще две бутылки.

Со скамьи ей не было видно дна. «Ничего не стоит убиться насмерть, бросившись вниз, на кафель… Почему такие мысли приходят мне в голову?..» Даглас нес два бокала и вазу с цветами. Низкая, он держал ее под самое горлышко, будто просто букет.

— Как можно быть химиком, если так любишь… флору и фауну? — Слава потрогала головку лилии, букет был из лилий и синего ириса.

— А может, и надо именно быть химиком, чтобы по-настоящему любить. — Вильям уже открывал бутылку, и шампанское пеной выплеснулось на стол, забрызгав низко опущенные цветы.

— Ну, та к тебе достали норку?.. Должно быть, дорого живая. Неужели ты бы отказался проделать на ней какие-нибудь опыты?! Превратить, например, ее мех в синий! Как эти вот ирисы. — Слава выдернула цветок из вазы, понюхала. — Ты помнишь цветочную революцию шестидесятых годов?

— Я как раз в университет поступил в шестьдесят девятом году.

— Недавно по ТиВи была передача о тех временах. Интервью с бывшими студентами… Какие они, в большинстве своем, сделались жирными, не внешне, а духовно. Сытые продавцы страховок. А в хронике тех лет* безумные, вопят, с ума сходят, протестуют! В университете, в Беркли…

— Ну, я-то скорее принадлежал к ребятам типа… Джона Вотерза, знаешь, «Пинк Фламинго» фильм его? Так что мне уже тогда все их вопли казались детским садом. И «Битлз» тоже…

— У меня шестидесятые вызывают смешанное чувство любви и раздражения. Как будто что-то, что я очень любила, на что надеялась, не получилось, не оправдало себя. И грустно. Как вот, когда понимаешь, что мечты… они только мечты. То есть необязательно, чтобы они осуществлялись. Мечты, чтобы мечтать… Конечно, разве можно пройти через жизнь, то есть через все в ней дерьмо и лицемерие, сохраняя, так сказать, блеск глаз и души юности? А для меня, наверное, идеалы юности вечны… Покажи мне фильм, который ты здесь снял. — Слава допила шампанское в бокале, сама налила себе еще.

Даглас сидел, опершись локтями о колени, перебирая пальцами тонкую ножку бокала, глядя за бассейн, на другую его сторону, где стояла ива.

— Навряд ли тебе понравится. Главный персонаж в нем моя мама.

— Наоборот! Мы о ней столько говорили. Я ее хоть увижу в действии.

Они пошли в дом, через боковой вход, как тогда. Комнату освещал неяркий свет, идущий из ламп вдоль стены, снизу. Как вдоль рампы. Что-то театральное было во всем здесь, как и на улице. На столе Слава увидела журнал, открытый на статье о Мисиме, с его фотографией. Несколько книг его лежали рядом.

— Ты решил стать самураем, Вильям? — Она перелистала «Убежавшие лошади», роман, который так никогда и не дочитала.

— Да нет, мне интересно стало, что может восторгать югославскую, славянскую женщину. Утебя-таки восторг был в глазах, говоря о нем. — Даглас вынес из стенного шкафа проектор.

— Наверное, мне надо было тебе сказать иначе: подстригись, как мой брат в шестьдесят четвертом году, и рассказать о нем. Все коротко подстриженные мужчины в белых рубашках напоминают мне моего брата перед армией. Мой тогдашний идеал.

— Видимо, и сегодняшний, раз глаза горят… — Он уже установил экран.

— Ну, сегодня… как в передаче о шестидесятых, я же тебе сказала, стали все «жирными». Даже если мой брат и не стал, он тоже чего-то не смог. Или оказался не тем, кем представлялся… Как странно сейчас видеть такие бобины фильма, когда все пользуются видеокассетами… — Славица повертела в руке металлическую круглую коробку с пленкой.

— Да… прогресс! А мне все равно нравятся старые пленки. Шестнадцатимиллиметровые. Я бы и сейчас так снял. — Он выдвинул кресло на середину комнаты, перед экраном, и Слава села.

На экране шли кадры с кругами и цифрами — 6, круги, 5, круги, 4, 3,2,1,0… Слава увидела только что оставленный бассейн. Наполненный водой, он был будто моложе, и все вокруг было в разгаре цветения: яркое, новое. Она узнала кресло и стол под ивой — они еще не были облупленными. В кресле сидела рыжая женщина и раскачивала ногой в шлепанце. Она то закидывала голову назад, то резко роняла вниз, низко. И страшно становилось — будто она не удержится и упадет в бассейн, в воду.

В воду упал шлепанец. И смех ее — зычно-ореховый — раскололся над вступительными аккордами музыки. Рыжая замахала рукой — Славе стало не по себе. Будто та махала именно ей и только. Смотрела она в камеру, прямо в глаза зрителю, что редко в фильмах. Помимо рыжей были еще участники фильма, но они не смели будто войти в кадр. Стоящие на другом краю бассейна, где была, видимо, установлена и камера, они не проходили перед ней, расплываясь на экране крупным планом, но появлялись только намеками — вот чья-то рука с розовым сачком. Сеточка взвилась, на секунду закрыв рыжую, которая замахала рукой, и расслышалось «ноу». На сачок. Потом она закричала «ноу» на длинную палку, которой хотели выловить шлепанец. Прорезиненный, он не тонул, покачиваясь на воде.

— Что это за музыка, Вильям?

— Прокофьев. Ромео и Джульетта.

Слава удивилась, что не узнала. Вступительная сцена — Монтекки и Капулетти. Но голоса рыжей и других создавали как бы вторую мелодию, написанную совсем в иной тональности. Или исполняемую участниками самовольно, на свой лад… Появилась чья-то светлая голова — среди листьев с лилиями. Это был Даглас — резче и моложе. Он брызнул водой на рыжую и, поймав шлепанец, подплыв близко к ней, высунулся высоко из воды, повернувшись в профиль, стал лить на свое лицо воду из шлепанца. Его голова была совсем близко к ногам рыжей. Она наклонялась, что-то быстро говорила; невозможно было понять что, но видно было, что та недовольна. Она закричала наконец, и крик ее заглушил «форте» в музыке. Даглас на экране все лил воду, высоко поднимая туфлю рыжей, все изображая пьющего из пантуфли богини, рыжая была-таки похожа на разгневанную богиню. Она вытянула ногу без шлепанца и, достав ею до головы Дагласа, стала давить на нее. У нее была тонкая нога с высоким подъемом, узкой лодыжкой и оранжевым педикюром. Слава опустила глаза на свою ногу — они были нервно похожи. Косточка у большого пальца будто делала пальцы еще длиннее и нервозней. Голова'Дагласа скрылась под водой. Видимо, от неожиданности. Видимо, от желания сыграть повинующегося. Или оттого, что он таки повиновался… Но вот ему стало не хватать воздуха, и он появился над водой. Рыжая закричала, озлившись непослушанию, и Даглас сам уже нырнул под воду. Рыжая теперь прямо смотрела на зрителя, будто бы говоря — «Вуаля!». «Джульетту-девочку» сменили «Монтекки и Капулетти». Зритель покорно не появлялся.

Декорация изменилась — зрительный зал с камерой развернули к дубу. Он был здесь — самодостаточный свидетель. Но помимо него росли тонкие березы, совсем близко друг к другу, предполагая, видимо, рощу в будущем. Слава видела только два дерева. Она взглянула на Дагласа рядом — он хмуро смотрел на экран. Лоб его был будто обручем затянут хмурой складкой.

— Этому фильму двенадцать лет. За такой срок многое можно уничтожить…

— Зачем, Вильям?

— У всех своя система жить — одни строят, другие разрушают.

Рыжая на экране ходила вокруг берез с бокалом в руке, жестикулируя свободной. Объясняя что-то. В этом был какой-то садизм. Она обращалась то к камере, то к наблюдателям сцены. И они, именно как наблюдатели, а не участники, игнорировали рыжую, никак не реаги-

руя на нее. Наблюдая. Присутствуя. Она прислонилась к стволу, и дерево вздрогнуло как-то судорожно, будто всхлипнув.

Рыжая опять была на краю бассейна. Цветы уже не цвели. На кусты и воду падали длинные, медового цвета тени и свет от заходящего солнца. Волосы рыжей горели. Она была пьяна. Ее качало. Она ходила по краю бассейна, грозя упасть, взмахивая подолом фиолетового платья. Останавливаясь, наклоняясь вперед, приподнимая платье, прижатое к телу руками с раскрытыми пальцами, с оранжевыми ногтями. Выкрикивая на другой край бассейна. Зрителю. Опять ходила. Как рыжий зверь.

В кадр залетали клочья дыма. Слава не успела спросить, как камера со «зрительным залом» развернулась опять на дуб. Рядом с ним был разведен костер. Одно из березовых деревьев было спилено — электропила валялась в траве. Само дерево было уже частично распилено. Тип с седыми волосами, в безрукавке сидел рядом и отмахивался от дыма.

— Это мой отец. Пришел в гости. Тогда он еще ходил в гости…

— Ты действительно похож на него, Даглас.

Седой тип смотрел прямо за камеру, туда, на другой край бассейна. И отмахивался от дыма веткой. Или от того, кто был на другом краю… Опять пошли кадры с кругами и цифрами.

— Какой странный фильм… Психически не здоровый какой-то… У тебя есть отдельно музыка? Ой, мы оставили шампанское у бассейна! Выйдем? — Ей очень захотелось взглянуть на «декорации» фильма сейчас, увидеть все в сегодняшнем виде, уничтожив двенадцатилетний разрыв. «Что я делала двенадцать лет назад? Боже мой… пила шампанское тоже, только как-то иначе. Не так фатально, что ли. Как вот в фильме — все было в цветении, новое, обещающее…»

Они вышли через ливинг[24], оставив двери открытыми, и музыка была слышна на улице. Тревожно она звучала над пустым, будто вспоротым, бассейном. Музыка одного из Председателей Земного Шара. В Правительство входили Маяковский, Брик, Асеев, Пастернак, Хлебников… Был 1917 год. И все было новое и обещающее…

Слава выпила и, не говоря ни слова, спустилась в бассейн. Внизу было холодно. И звук шагов, ударяясь о кафель, возвращался эхом. Она подошла к куче листьев и, увидев среди них засохшие лилии, присела. Вильям уже был сзади нее. Она обернулась, посмотрев на него вверх, и легла на листья. Голой спиной она чувствовала влагу их. «Я не пьяная. Не так, как всегда. И с ним мне не хочется как всегда. Хочется чего-то еще… Что-то еще уже есть…» — Она протянула руку к нему, зовя его.

Рубашка плотно обтягивала его спину… Пятнадцать ударов в барабан объявляли о смерти Тибальда, заканчивая такт шестнадцатым — аккордом оркестра… Ее лицо было между его плечом и ухом. И она смотрела на край бассейна, где стояли облупленные стол и кресло, где в фильме металось «рыжее животное». «Выеби меня, выеби… Ты знаешь такие русские слова? Такие ужасные, страшные слова… Такие смертельные слова…» У нее в голове промелькнула целая тирада — что да, конечно, они смертельны, потому что сейчас, в наше время, секс может быть смертелен, и как хорошо, она, в конце концов, сможет умереть, и не надо больше будет бороться неизвестно за что, за выживаемость, а ради чего выживать… все равно стихи никто не читает, а рожать детей нес кем… Она зажмурилась, как отдирая корочку с царапины, когда он медленно и туго входил в нее, и выдохнула, облегченно, когда он был в ней. И в этом была какая-то тоска жуткая. И ей было важно, что вот сейчас это происходит. А не как всегда, уже в прошедшем времени думая, произошло… Вильям приподнялся на руке, потонувшей в листьях, и она видела уже только его белую рубашку, вздрагивающую от быстрых движений, не успевающую уже приближаться-отдаляться из-за быстрых и коротких волн. И он вливался уже в нее, а она торопилась прижать его к себе. Чтобы он лег на нее, чтобы его лицо было между ее щекой и плечом, а ее рука на его затылке с короткими волосами. Чтобы стать миллиардным символом Земли, увиденным сверху, глазами другой Галактики.

Она держала руку на его затылке и видела себя маленькой, провожающей своего брата в армию. Он был в автобусе с парнями, уезжающими в армию. И они наклонялись внутри автобуса к окнам, улыбаясь провожающим, и кругом были их коротковолосые затылки. А маленькая Слава махала ему рукой, и он улыбался грустно. Не ей, а девушке, невесте, которая не дождалась, конечно. А потом маленькая Слава зло и радостно в то же время напевала, открыв дверь другой девушке, не успевшей на проводы и вообще опаздывающей к нему: «А он ушел в армию! А он ушел в армию!» Радостная, что он не достался ни этой девушке, ни невесте. Никому. А только армии.

Вильям встал, чуть отвернувшись, застегнул брюки и посмотрел на скуластую девушку, так и лежащую на куче листьев — черная полоска трусов обвивала ногу, к ляжке прилипли листья и на щеке у нее были грязь и листья. Он хотел было сказать ей, что у него было ощущение, будто она хочет отомстить ему, хотела. За тогдашнее присутствие его матери, и что, в таком случае, можно было это делать во время фильма, было бы более символично. Но тут же он как-то ясно подумал и представил себе: «может, мы еще сделаем… Перед ней живой». Он на секунду зажмурился от ужаса, и, будто отгоняя от себя этот образ, протянул руку Славе. Она встала и отряхивала платье, опустив голову. Он взял ее за подбородок и, приподняв ее лицо, поцеловал. И она смотрела на него, все так же слегка наклоняясь вниз — снизу вверх. «Мужчина ниже женщины не может взять ее за подбородок, не может так поцеловать… Еще поцелуй меня так, еще…» — думала она. И наверное, у нее в глазах было столько просьбы об этом, что он рванул ее к себе, и они стояли так, целуясь, будто после долгой разлуки, будто наконец-то встретившись. Но тут же стало неловко, волна эта прошла, заряд электричества спал… Слава подошла к перилам и, взявшись за них, стала подниматься. Он успел рукой провести по ее талии, вниз к бедрам, вспоминая «зигзаг».

— Почему ты живешь здесь, в одном доме со своей… со своими родителями? — Они были уже в его комнате, Слава сидела в кресле, и Вильям убирал экран. — Расскажи мне про свою мать. Она странная, да? — сказав это, она подумала, что ненавидит его мать, как ненавидит женщин вообще.

«Потому что я, видимо, ненавижу свою мамашу. За то что она не смогла сделать так, чтобы у меня был отец. А сама она знала моего отца, была с ним, жила с моим отцом. А я нет! Я его не помню. Совершенно. Это, как если бы его вообще не было. То есть он был, но мне не достался. И в этом почему-то виновата моя мама…» — так ей подумалось, глядя на колечко, надетое на средний палец правой руки. Колечко дала когда-то мама. А ей подарил отец. Серебряное с александритом, меняющим цвет в зависимости от освещения. И колечку было больше лет, чем Славице. Теряя все, по пьянке, конечно, его она не потеряла и не потеряла бы никогда.

Вильям вышел из стенного шкафа, фотоальбом под мышкой — «Вот, если тебя так интересует моя семья…» — Он бросил альбом на постель. Слава встала и, подойдя, полулегла, раскрыв альбом.

Первые страницы были заполнены фотографиями отца Вильяма. И было такое впечатление, что Слава уже их видела. Ну да, у нее тоже были фотографии родителей этого времени, послевоенные. Когда Славы еще не было. Были отец, мать и ее брат был. А ее — нет. И даже когда она родилась и отец еще был, на фотографиях с ней его не было. Он фотографировал! ее с мамой. Кругом была мама с ней. А его — не было.

— Где-то до конца пятидесятых мир был так похож… У меня такие же фото есть. Вот даже качеством они такие же, хотя сделаны где-то в Югославии, в Белграде. Странно… — Она перевернула страницу и увидела Москву и в ней отца Вильяма, его мать и самого Вильяма, мальчишкой. — Так ты был все-таки в Советском Союзе?

— Да, в пятьдесят седьмом году, на Всемирном фестивале молодежи! Отец тогда впервые туда поехал взрослым. Что-то безумное это было, он все вспоминал, вспоминал, носился там как сумасшедший, а мама моя как сумасшедшая ревновала. К Москве! К России! К прохожим, с которыми он заговаривал, умора… Я ничего, конечно, не понял, но помню, мне понравилось, и вовсе оказалось не таким все ужасным, не таким бедным, как предполагалось, как рассказывали, во всяком случае, а тогда рассказывали черт-те что, маккартизм старательно прививал страх и ненависть, и бедный отец не знал, как бороться, чтобы его Родину не так уж ненавидели, хотя бы в семье собственной. Поэтому и поехали…

— А я была в Москве в семьдесят четвертом, зимой. Я устроилась поработать, так хотелось своих денег, в дом моделей. Была манекенщицей! И нас послали в Москву… Помню какой-то тоже дом моделей, на Калининском, что ли, бульваре, ну, самый их современный… И я тогда поняла, насколько мы лучше, югославы, живем. Что, вообще, у нас просто рай! Даже наши одежды, коллекция привезенная, они были невероятны по сравнению с тем, что показывали русские, советские. Их манекенщицы с такой завистью смотрели… большие такие, помню, девчонки, то есть даже женщины. Это сейчас их девчонки приезжают сюда, а тогда-то никого не пускали. А у нас всегда ездили за границу, подработать. И это тоже, конечно, было для них поводом для зависти. Югославов воспринимали, как высших, что ли… Для них было большим делом выйти замуж за югослава… А я, помню, вернувшись домой, с такой любовью и нежностью ко всему относилась, будто по-настоящему поняв, оценив… Не долго, но все-таки… — Она перевернула страницу, и здесь уже Вильям был молодым человеком с девушкой в джинсах. Но Слава уверенно подумала, что девушка была русской, в ней было что-то даже похожее на Славицу, неуловимое, но было.

— Таня Свиридова звали девушку. Я собирался жениться на ней… Таню выгнали из института, а меня больше никогда не пустили в Москву, тогда, в семидесятые… А отца пускали! Он, когда развелся с матерью, то сразу уехал, и она подумала, что поэтому он с ней и развелся. Из-за Москвы, из-за кого-то в Москве. Поэтому она и ненавидит все русское.

— Так она и тебя должна… не очень любить, раз ты так любишь русский!

— Меня она обожает. И даже придумала какую-то историю о любовнике, который и есть якобы мой настоящий отец. Американец, конечно! Всё, чтобы только свою слабость прикрыть…

— Прикрыть, но не побороть!

— Я поборол! Забыл Таню Свиридову, ха!

— Действительно или придумываешь, что забыл?

— Придумал я скорее любовь… Какая любовь в двадцать лет? Первая, временная… Я так хотел сохранить свою русскость, то есть не так — присутствие отца хотел сохранить, поэтому и русский язык… А в детстве я ненавидел! Ну, как все дети эмигрантов в детстве ненавидят, потому что боятся быть отличными, не похожими на других, а потом хватаются как за спасательную палочку, потому что это придает веса индивидуальности, личности…

— Ну, это не только о детях можно сказать, но и о самих эмигрантах. Когда я только приехала в Америку, ни в коем случае не хотела общаться со своими, югославами, мне казалось, это будет плохо влиять на мою «американизированность», ох, комедия!.. Но как все-таки эти вот старые фото похожи на мои, моих родителей… Да, где-то только с шестидесятых мир резко разделился. То есть Америка достигла своей цели и стала влиятельным, диктующим центром западного мира. Ой, я помню, как мой брат отплясывал твист! Какие у него были узкие брюки! Он учился играть на саксофоне… Там не осталось больше шампанского? Мы так и не забрали…

Вильям пошел к бассейну, а Славе стало как-то неловко. После сказанного «мы так и не…» Неловко, потому что, вот ведь, они были так близки, ей казалось, что как-то специально не только для нее это было, а теперь они сидят, разговаривают, будто ничего не было, не было этой близости. И наверное, в этом была ее вина, потому что она себя чувствовала задающей тон, настроение их отношениям… Вот Вильям вошел в комнату — бутыль под мышкой, два бокала в одной руке и ваза с цветами в другой, так же держа, как букет. И Слава опять вспомнила брата… прибежавшего с букетом на ее свадьбу. Она неожиданно выходила замуж. И еще — не за того, за кого брат предполагал. «Не только же мне разочаровываться!» — сказала она ему тогда, стоя у окна, глядя во двор своего детства… «Нет, пожалуй, я ему этого тогда не сказала. Это сейчас я так думаю». Славица закрыла альбом с фотографиями и взяла протянутый ей бокал.

— Я не должна вернуться домой, Вильям?

— Я не знаю, должна ли ты… Я бы не хотел. — Он сел рядом со Славицей. — Если ты из-за моей любимой мамы, так она не приедет.

Слава засмеялась, поцеловала его и, встав, выйдя на середину комнаты, закружилась, вытянув руки в стороны.

— Как здесь много места! А у меня в комнате кругом мебель, кошки и подружка! У тебя есть что-то из еды? Я могу приготовить…

— Да, можем пойти на кухню. Полный холодильник еды… Как и положено в таких домах, такты сказала? Маша-Слава…

— Славочка, а если они унюхают, что ты пила вино? — Одетая в купальник, Раиса искала пластинку «Би Джиз», спрятанную Славицей.

Было одиннадцать утра. Славица только вернулась, завезенная Вильямом. Она не напилась вечером, нет. Но выпить утром, опохмелиться, стало уже для нее каким-то обязательным делом. Без этого было как-то не по себе. Ночью она вставала и сидела на кухне «сумасшедшего дома» Вильяма. Курила, пила коньяк, найденный в ливинг, в заставленном хрусталем баре, и, глядя за окно, на бассейн, думала: «Как было бы хорошо здесь жить, да, с этим вот парнем. С не совсем американцем, лучше, конечно, чем с безумным сербом… Все действительно стали безумцами со своими национальностями. А я, что же, выродок?»

— Ну, обратят на меня внимание. Тут-то я им скажу, что я о них думаю!

— Может быть, эти АА митинги кому-то из них помогают…

— Конечно. Многие все дни проводят в разъездах по церквям, клубам. В одной встреча в восемь утра, в другой в полдень, то есть в полдень по всему городу встречи, обязательно. В четыре часа еще где-нибудь, в клубе женском. Самое ужасное — это вечер. Потому что последняя встреча в восемь тридцать. Кончается около десяти. Ну, можно протянуть до одиннадцати. А потом? Что потом делать? Снотворное принимать, чтобы до утра протянуть? Так это тоже тогда — зависимость. Ты идешь на АА митинги, чтобы не думать, отвлечься, забыть алкоголь. А если ты и думаешь о нем, там ведь только об алкоголе и говорят, ты не можешь выпить. Я только всегда удивляюсь — на что же люди живут, если проводят все дни в разъездах по митингам, то есть не работают…

— Может, они на социальном обеспечении? Если алкоголизм приравнен к болезни, к инвалидности… Как трансвеститы, они же получают пособия от государства. Может, так и алкоголики? И наркоманы, наверное. Джо мне звонил, Славочка. Он решил бросить драгз[25]. Поедет куда-то к матери своей, совсем деревня. Меня зовет, а то ему одному тяжело… Может, ему тоже ходить на АА митинги стоило бы?..

— Наверняка для наркоманов есть специальные. Для всех есть. Для психов, для алкашей, для наркоманов, для сексуальных перевертышей… И это называется независимое общество, свободное! И кстати, безволие поощряется, зависимость поддерживается — все безвольные знают, что они инвалиды и общество за них в ответе! — Слава взяла из папки розовую карточку, на которой отмечали посещаемость; карточку она должна была принести в полицию после окончания посещений Алкогольно-Анонимных встреч.

— Ой, Славочка! Я забыла! Кошка-то беременна! Представляешь? У нее теперь будут маленькие котятки. Вау! — Подпрыгнув, Раечка захлопала в ладоши.

— Какой ужас. Кошмар! Что же мы будем с ними делать?! Ты должна срочно найти людей, чтобы отдать кошек! Слышишь, Раиса? Сумасшедшая, чему ты радуешься?..

— Ой, да, правильно… Надо найти людей… Ой, я позвоню… Кому же их отдать?

Славица с ужасом посмотрела на Кошку, действительно «пополневшую». Она взяла ключи от машины — «Пластинка «Би Джиз» под диваном, Речел!» — сообщила она Раечке, уже стоя у дверей. Та хихикнула, поняв трюк Славицы, но не обиделась, а сделала рукой жест «пока, счастливо!» Слава вышла, подумав: «Что-нибудь эту девушку может обидеть, вывести из себя, оскорбить? Нет, наверное. Она всегда улыбнется и засмеется. Вот какой хороший характер, сказала бы моя бабушка… А я думаю, что в этом есть что-то ненормальное!»

В зале при церкви на Якка стрит давали крепкий кофе. Но не было таких вкусных кукиз[26], как в женском клубе на Оксфорд. На Якка под конец встречи всегда демонстрировали кекс, принесенный кем-то из «именинников» — 10, 15, 20 и т. д. дней трезвости. Но кто и когда его съедал, оставалось загадкой.

В большом зале с длинными скамьями вдоль стен, с длинными столами, сдвинутыми в центре, с неразобранными пирамидами стульев, как всегда, было полно людей. Они, видимо, приходили сюда задолго до начала митинга, как и оставались многие, долго после. Сегодня здесь была уйма балетных. В шароварах на веревочках, в шортах и высоких шерстяных гольфах — они будто пришли на репетицию мюзикла — балетные толпились вокруг одного, сидящего на столе: он показывал какие-то движения рук. Некоторые повторяли в сторонке. То есть, может, многие собирались на пробу после митинга. Слава села на скамью вдоль стены. Рядом сел толстяк с бананом.

Кое-кто несколько раз звал Нэнси, которая вот-вот должна была прийти, как отвечали из другого конца зала, или которая еще на кастинг, или которая получила роль, как кричали другие. Все, казалось, знали Нэнси. Слава тоже ее знала — это была проститутка из спектакля «Сумасшедший Винсен». Сам «Винсен» сидел в углу, в кожаном кресле. С полузакрытыми глазами, он тем не менее увидел вошедшую Нэнси и показал ей на стул рядом. Нэнси послушно села.

Встречи на Якка можно было бы назвать актерскими классами. Здесь была вся труппа из спектакля, на пробы которого и Славица, и Раечка ходили когда-то. Потом они ходили на премьеру «Сумасшедшего Винсена», а труппа тем временем, видимо, спивалась и вся становилась «сумасшедшей». Режиссер и он же исполнитель Ван Гога получал колоссальный кайф от проводимых им проб. Хотя вся труппа была уже набрана! Слава точно помнила, что все занятые в спектакле были уже там, с ним, вокруг него: на пробах! Зачем же он проводил набор актеров?! «Может, для запугивания, так сказать, своих актеров, чтобы те стали более зависимыми от него, режиссера! — так разглагольствовала Славица после премьеры, объясняя Раечке, что их обманули. — Раз этоттип себе такое позволяет, то где же гарантия, что другие так не делают?» Раечка была как в столбняке и только моргала глазками: «Какой ужас! А мы-то старались… Я еще, помню, спиной выходила на сцену… Помнишь, Славочка? Чтобы как-то выделиться, отличиться… Вотдурочки-то…»

Толстяк предложил Славице банан, достав его из-за пазухи гавайской рубахи. Шкурка банана поблескивала — видимо, толстяк потел, это был его пот… Слава отказалась от банана.

Председатель митинга просил собравшихся рассаживаться. Председательский стол стоял под сценой с опущенным занавесом. По обе стороны сцены были укреплены флаги — американский и калифорнийский, с медведем. Вот председатель объявил сегодняшнюю ведущую, и к столу выбежала тоненькая старушка.

— Герлз энд гайз, хай![27]

И весь зал закричал «Хай! Хай!» Толстяк сказал шепотом, а Слава прошевелила губами свое «хай!»

На опаздывающих, разбирающих пирамиды со стульями, шикали. Зал был полон. Громадный зал, человек на двести, был полон добровольными алкоголиками и алкоголиками, привлеченными судом.

Старушка тем временем рассказывала, что уже пятнадцать лет ходит на АА митинги, что видела она приходящих и уходящих, но потом опять возвращающихся, как в свою семью, людей. И что поженила она не одну пару посещающих АА и не на одном крещении детей этих пар была. Она не села за стол, а, взяв микрофон с подставкой в руки, прыгала вокруг и потом села на стол. Она сказала, что упустила свое личное счастье, то есть никогда не вышла замуж, а все ходила на митинги. Но что она все равно счастлива и что все присутствующие это ее большая семья. Она забыла уже, как алкоголь выглядит, не то что пахнет, но встречи АА никогда-никогда не бросит.

Она назвала несколько таких же, как и она, членов АА, помахала им рукой — они были в зале — и пригласила первого выступающего. Все зааплодировали, а к столу уже пробивался здоровый мужик в костюме тройка. Старушка спрыгнула со стола и, еле дотягиваясь до плеча мужика, стукнула его кулачком: «Ты, я вижу, проказник!» — засмеялась она. Мужик сел за стол и обеими руками схватился за микрофон, поставленный перед ним. За секунды он покраснел и заблестел выступившим на лбу потом.

— Меня зовут Майкл, и я алкоголик!

Все зааплодировали. «Ну и что, что я алкаш? Я тебе мешаю? А, я вам мешаю?» — вспомнила Славица приятеля Богдана, действительно алкаша. И ничего ему не стоило сказать, что он алкаш. Да и многим ее соотечественникам ничего не стоило, наоборот! Они соревновались, кто больше выпьет. Она если и не соревновалась, то старалась всегда выпить много. Еще больше! Чтобы… опьянеть. Да, быть пьяной! Иначе — зачем пить?! «Мы не можем быть социальными поддавальщиками. Для нас пить, значит, выпить все, чтобы быть пьяным, чтобы забыться; от чего?., от горя? Но не все ведь несчастны!»

— Я знаю, что многим из вас моя история покажется скучной, ординарной… Но для меня она ночной кошмар моей жизни. Когда-то я был женат, работал продавцом страховки… Мне тяжело рассказывать, для меня это очень трудное решение — рассказать. Так что извините, если я буду не очень художественен…

Многие засмеялись, подбадривая криками «давай, Майкл! Мы с тобой!» Слава вспомнила фильм с Джаком Леммоном «Вино и Розы», он играл агента страховой компании. Ланч с клиентами — «Блади-Мэри»; файв о'клок с клиентами — водка-оравдж; предобеденный аперитив с клиентами, послеобеденный коньяк с клиентами… В двенадцати заповедях (шагах) Анонимных Алкоголиков Бог, как мы понимаем Его, должен был устранить все дефекты характера (6-й шаг) — для агента страховой компании Богом или, по крайней мере, Ангелом Хранителем был алкоголь — он помогал продать страховку.

Славица взглянула на толстяка рядом — тот с открытым ртом слушал продавца страховок. Он в своей истории подошел к моменту, когда обнаружил себя уснувшим за рулем на обочине дороги. Штаны у него были мокрыми. Он описался первый раз в жизни. Соседка по правую руку от Славы закивала головой: «Смелый человек!»

— …с мокрыми штанами я шел куда-то по хайвею[28]. Я понимал, что что-то ужасное происходит со мной, но мне нужна была, видимо, последняя капля в чашу моего кошмара.

Продавец страховки вытер лоб скомканным уже клинексом[29] — он приближался к кульминационному моменту. К решению. Он уже трижды описывался. Задерживался полицией. И вот идя по хайвею — Слава подумала, что раз он так четко помнит, то не был, видимо, пьян в доску, — вся жизнь промелькнула перед ним, как машины, проезжающие мимо. Кто-то зааплодировал на аллегорию. «Винсен» так и сидел с полузакрытыми глазами. Откинув голову назад. Проститутка поглаживала его колено. Они будто медитировали. «Может, он использует эту историю для следующего спектакля, хотя все это, видимо, детские сказочки по сравнению с его собственным опытом». Слава взглянула на другую группу. Среди них был чокнутый парень, пришедший на кастинг в один день с Речел и Славицей. Перед своей пробой он ушел во двор и занюхал хорошую порцию бесцветной, воспламеняющейся жидкости (С2Н5)2О — паперз, как называли эфир, он должен был дать ему ощущение творения нового мира. «Винсен», он же режиссер Кеннеди, сидел тогда в зале, закинув ноги на спинки кресел переднего ряда, — он, видимо, уже тогда решил, что сам будет Ван Гогом, и, может быть, искал во всех приходящих на пробы актерах какие-то оригинальные трюки, своеобразные решения ситуаций. Наэфиренный парень долго орал, держа ладонь над воображаемой свечой. Кеннеди его не взял, как не взял никого.

— …я насрал в штаны и решил покончить с алкоголем.

Все зааплодировали. Продавец страховки откланялся и, скрепив ладони, потрясая ими над головой, вернулся на свое место. Его соседи пожимали ему руки, другие тянулись похлопать по спине — все, казалось, хотели потрогать его.

Председатель объявил именинников. Сначала недельных — им давали маленькие значки, потом двухнедельных — этим побольше. И так до месячной именинницы — она вышла стортом, утыканным свечами. Председатель зажигал свечки и жег себе пальцы зажигалкой. Именинница не стала брать микрофон.

— Мое спасение — это вы. Встречи с вами. Вот эта книжечка. — Она подняла вверх книжку с адресами АА митингов. — Я не знаю, сколько в ней адресов… — кто-то закричал цифры, — но все эти тридцать дней, три, а то и четыре раза в день я ездила на встречи. И сегодня, после этой вот встречи, еду. И буду ездить всю жизнь. В этом и в Боге мое спасение.

Все аплодировали. Председатель поднес торт, и под нестройное пение, под хлопки именинница потушила свечи на нем.

Все встали на молитву. Взявшись за руки, неровным кольцом по всему залу, кто-то закрыв глаза, кто-то закинув голову назад — «Господи, дай мне безоблачность принять то, что я не могу поменять, силы поменять, что могу, и мудрость познать разницу. Аминь». Соседка справа крепко сжала Славину ладонь: «Спаси и сохрани нас Бог!» — с участием прошептала она, глядя Славе в глаза.

В одиннадцатом шаге Анонимных Алкоголиков — все двенадцать были напечатаны на задней обложке книжечки с адресами, — говорилось о том, как «через молитву и медитацию мы продумали об улучшении сознательной связи с Богом, как мы понимаем Его…» Последнее это добавление не помогало Славице избавиться от ощущения присутствия именно Бога, Иисуса Христа, от сознания, что все просят Его, Бога, помочь им. И на Него надеются. А у нее не было даже той малюсенькой, но неистребимой искры веры в Бога, остающейся с детства. Нет… Было воспоминание, приходящее иногда из черной какой-то глубины памяти, так никогда и не вырисовывающееся четко, а всегда остающееся будто за фильтром, за тонкой сеткой. Воспоминания о доме недалеко, в часе езды, от Титограда. У истоков речки Морачи. В Черногории. И о девочке, местной, учившей верить Богу.

Палец Аны у губ — тихо… А в доме и так тихо. Все ушли в каньон Платие, ловить рыбу на Мораче. И так тихо все в доме, что слышно биение своего собственного испуганного сердца и половицы в старом доме Аны, кирпичного цвета половицы, оказываются такими звучными. Каждый шаг под нестройный их аккомпанемент-скрип. Каждый шаг в угол комнаты бабушки Аны, где висят образа, иконы и где всегда горит огонек лампадки…

Почему-то она казалась грязной — икона Святого Георгия. И Божья Матерь с Христом была в сальных пятнах. И на обоях, рядом, было сальное пятно. Это сестра Аны сделала. Она, чтобы хвост себе завязать, затягивала волосы на макушке одной рукой, другой обматывала вокруг них ленту и потом, уже держа два конца ленты, прижимала макушку свою, хвост, к стене и завязывала тогда свободными руками бант. Каждое утро эта церемония проделывалась… поэтому и пятно было. Около Божьей Матери. А Святой Димитрий был с луком и стрелами, с мечом… А у Аны волосы были заплетены косой. Ее бабушка заплетала. Бабушка ее была всегда в черном, и только платочки менялись, смягчая или все-таки нет, не смягчая, лица беззубой и с мясистым носом старухи. АСлавица ее поэтому и боялась — из-за ее носа.

Ана шевелила губами, шепча молитву. Славица все хотела ей крикнуть: «Да говори же громче, Ана! Я же ничего не понимаю!», но почему-то никогда, никогдашеньки не крикнула она, ни даже попросила, нет… Ана вдруг останавливалась, испуганная — кошка прыгала с печки, с лежанки, глухо на скамью «ууух», на пол «уххх»… Они боялись молиться? Они же были в Черногории, в центре веры, в Государстве. Как в Ватикане, наверное. К Владыке приезжали отовсюду, ручку поцеловать… Слава запомнила из молитвы только «Отче наш… на небеси…» и что-то про святого Георгия. Наверное, потому что отца ее звали Георгием. Хотя не было уже отца, Славе уже было лет шесть… Ана крестилась, и Слава повторяла за косо глядящей Аной, наклоняя голову. Ей так не хотелось целовать икону за Аной! У нее даже голова тряслась от страха, и дрожь потом переходила на губы — только бы не дотянуться ими, только бы не коснуться, хотя бы на миллиметрик воздушный… А Ана хмуро глядела, и глаз ее правый еще больше косил. У Славицы тоже косил, но ее водили на УВЧ и все прошло. А Ану не водили…

А потом Ана вставала на постель своей бабушки и тянулась к шкафу. На нем были составлены чемоданы, а между ними хранилась бутыль с черно-коричневой жидкостью. Бутыль была закрыта пробкой, чуть обрезанной со всех краев, иначе не вошла бы в горлышко… И еще там был пакетик с печеньем. Специальным. Это все было из церкви бабушкой принесено. Потому что рядом не было церкви и каждый раз надо было просить кого-то везти в церковь. И вот у нее все это было туг, на шкафу освященное в церкви. И была там ужасная ложка. Надо было съесть печенинку — причаститься — и запить черно-коричневой жидкостью из страшной, как казалось Славице, ложки в руке Аны. И Славица закрывала глаза и ждала прикосновения ложки к губам, и всегда тошнота подступала к горлу, и во рту становилось сладко-пресладко, как перед рвотой, и челюсти сводило будто судорогой. Потому что хоть и закрыты были глаза, внутри, на изнанке века, вырисовывалась эта ложка и беззубый рот бабушки Аны, шамкающий, трясущийся, заглатывающий жадно эту ложку.

Все были атеистами в семье. Это сейчас мать Славицы, на старости лет и будто с разрешения, стала ходить в церковь, молиться и ставить свечи за спасение души Славицы, брата ее Драгослава и всех сербов. Хотя… она вот тайно крестила же Драгослава, а? Может, потому что тот родился во время войны и отца рядом, во время рождения сына, не было. Он воевал, был в партизанах, потом на фронте. А когда Славица родилась, он был коммунистом, и ни о каком крещении и речи быть не могло. Речь уже была о разводе, вот о чем.

Долгие годы она ездила летом в этот дом у Морачи. Да и зимой они приезжали в Подгорицу, потому что Тито хоть и любили, старые люди все равно называли город по-старому, и их кто-нибудь отвозил к дому. На горах лежал снег, и Славице даже больше нравилось там зимой. Все было суровее. И даже магистраль над рекой, издали она казалась опасной тропиночкой, как на фотографиях, которые у Славицы были собраны в конверте, фотографии из детства. Но ни одной не было как-нибудь, хоть чем-нибудь связанной с религией. Ведь там же были монастыри кругом, церквухи… А у Славы были фото Морачи в тумане или после дождя — мутной, страшной. Или в каньоне, среди камней и скал она извивалась, бушевала, кипела… И мальчишки в ней купались. Жуть, какая холодная она была в верховьях, в горах. А около дома росли яблони, и ужасная бабушка Аны и бабушка Славицы варили варенье из яблок, которые падали в траву, ранние самые. Получалось повидло. И его мазали на блины…

Ей казалось, что в Америке слишком много Бога. Нельзя было красиво выйти замуж без Бога. Потому что, если не в храме, то в даун-тауне, в суде, стоишь в очереди с мексиканцами, чтобы тебя зарегистрировали. Нельзя красиво встретить Новый год, потому что все отмечают Рождество и даже выкидывают елки к Новому году. Из-за повсеместного присутствия Бога Америка иногда казалась такой провинциальной, отсталой… Хотя католицизм и протестантство были куда более гибкими религиями, чем православие. От православия веяло какой-то дремучестью и забитостью, перед чем надо дрожать в страхе, причитая «Господи прости, Господи прости, прости Господи, споди… споди…» И если и можно верить только из одного страха, то у Славицы вообще преобладала… брезгливость! Ложка эта жуткая из детства! В современной же американской церкви все было доведено до телевизионной истерии и опошлено до бесстыдства пастора, телесвященника, заливающегося слезами и потом орущего на всю страну, раскаиваясь в том, что кого-то… выебал!

К приходящим на АА митинги не по собственной воле, а потому что назначила полиция, относились с недоверием. Вот они все стояли в очереди к председателю собрания — чтобы тот отметил их присутствие на карточках. У кого зеленые, у кого розовые. Эти люди никогда не задерживались, а поскорее спешили к своим машинам. И сейчас председатель попросил парня перед Славицей помочь убрать стулья, но тот, извиняясь, стесняясь, сказал, что не может, что должен вернуться на работу, приехал, мол, во время ланча. Люди с карточками никогда не знакомились с постоянными участниками АА митингов, никогда не лезли с вопросами. Люди с карточками никогда не приносили тортов на свои именины и никогда не получали значков за 10,15,20 дней трезвости… Люди с карточками были как воры! Они не разделяли убеждений Анонимных Алкоголиков. Они приходили сюда, потому что так назначила им полиция. Потому что без карточки с отмеченными посещениями с них не будет снято обвинение! «Полиция совершает предательство по отношению к настоящим членам АА. — Славица протянула свою розовую карточку и тоже извинилась за то, что не может остаться. — Полиция назначила нам Бога раз в неделю, на 52 недели. О'кей, Бога, как каждый Его понимает. Но принеси доказательство своей веры!» И получалось, что в каком-то смысле это «Бог» расписывался на карточке. АСлавица уже несколько раз подделывала «Божью подпись», потому что надо было показывать карточку и в школе, в SPAN. «Вовсе это не поворот воли и жизни к Богу (3-й шаг). Атем более что для многих всю жизнь Богом был и есть алкоголь!»

— …да я себя, может, ненавижу за то, что красивая, а? Что ты вообще понимаешь в моих, моих внутренних… да, в моем нутре!

— Уже даже очень неплохо понимаю, научился. Ты уже можешь через двадцать минут, а не через два часа кончить!

— «Шат ап!»[30] Ты понимаешь в кинокамере! Вот и снимай! — Слава подняла воротник плаща Димитрия, надетого для съемки.

«Все равно у тебя камера валяется, киношник… Меня хоть сними!» — заявила она ему, своему «старому» любовнику, приехав вдруг, не видя его месяцев восемь уже. Не найдя никого подходящего для пьянства, обзвонив всех и не найдя его телефона, явившись без звонка. «Ты должен ценить! Я к тебе, как в Белграде к друзьям приходят. Без предупреждения и с бутылью!» Бутыль была уже выпита. Уже вторая — крепче, виски — на четверть была пуста.

Димитрий жил в половине дома и сзади него был малюсенький дворик. Там они и стояли — Димитрий с камерой на крыльце, яркая лампа направлена на Славу, она у куста с красными ягодами.

— Ягодки-ягодки, — передразнил он, — а сама их пообрывала! Варвар… Читай уже… Э, не пей, ничего не понять, что ты читаешь!.. Чего ты так быстро стала пьянеть, а? Помню, ты была посильнее. Возраст… годы, года-года!

— Я тебе сейчас как дам! Сам хуй старый… Ты даже полысел за время нашей дружбы. Кошмар! Я знала человека, полысевшего на моих глазах! И что тебе не понять? Ты должен наизусть мои стихи помнить, нахал!.. Ой, я пойду пописать…

Она пихнула его, качнувшись, проходя мимо, и он успел сунуть свое лицо между ее щекой и плечом, поцеловать не успел. Она захохотала: «Нежности какие! Надо же!» — и пошла в туалет.

Димитрий решил, что «снимать хватит», и, выключив лампу, тоже вошел в дом. «Чего тебе надо, неугомонная баба? Живи со мной!» — сказал он ей лет… пять назад. Она тогда прибежала тоже вот так, без предупреждения. Они пили, музыку слушали, он ее фотографировал. Какие классные фото получились! Но этой «неугомонной», ей, конечно, все не нравилось. Это не так, то не сяк, тут тень, здесь складка!.. «Тьфу! Перфекционистка хуева!» — ругался он потом. А в тот раз они несколько суток из койки не вылезали. Пили много, но как-то весело было. Сейчас — тяжело. Мрачно сейчас они пили. А потом эта сумасшедшая вышла замуж! «Чего же ты за меня замуж не вышла? Я же тебе жить уже вместе предлагал!» — таращил Димитрий на нее свои черно-карие глаза. И эта баба, она сказала какую-то несусветицу: «Поэтому и не вышла. Ты же мне уже предлагал… чего же замуж выходить?.. А он еще нет, вроде…» Он — это последний муж ее, почти приятель, ну, знакомый Димитрия. Даже в этом безумном городе, на этих безумных расстояниях они находили друг друга, братья славяне! «Ты что — охотник? Охотишься на мужиков? Одного подстрелишь-выебешь, к другому, к третьему, а, Славка?» — он как-то полушуткой это сказал, а она: «О! Это хорошая идея для стиха! Я напишу стих такой. Я — пантера, охочусь на моего охотника! И загрызаю его… много крови… Митя, не беспокойся, я все равно буду к тебе приходить. Мы будем усовершенствоваться в наших отношениях». И она приходила, и они усовершенствовались. Он, так уж точно. Действительно, научился удовлетворять ее даже пьяную. Она пьяная — разговорчивая — всегда настаивала, что не может кончить. «Ну я не могу… как же мне хочется кончить… ну почему я не могу… боже мой!»

— Чего же ты смотал аппаратуру?! Негодяй! Идем в спальню. Ты меня на кровати снимешь… Я что-нибудь прочту. О, подожди, я выпью. Да, давай выпьем…

Славка села в кресло. Огромное, она любила в нем сидеть и… пиздеть, учить разуму, нотации читать! Озвереть можно было от нее. Димитрий выспался с какой-то ее знакомой — Славка-то уже замужем была! — а она приехала, вся красная от злости, трезвая, уселась в это кресло и стала ему читать мораль. Димитрий пил — его тогда с работы уволили, сократили! какая была чудная работа, в фотолаборатории, не кино, но все-таки… «ты, моралистка хуева! Ты что мне говоришь? Я сам могу твоему мужу не мало чего рассказать! Я свободный мужчина! Ты-то ведь замужем! Это ты блядь!» Они ругались, ругались, потом она стала тоже пить, и они жестоко ебались до полночи. И полупьяная, она его все спрашивала: «Ну, с кем лучше, а? Со мной или с ней?.. Еби-еби меня своим прекрасным хуем…» Как будто от того, что она знала о том, что он выспался с ее приятельницей, ей было… лучше! Ебаться с ним было лучше ей!

— …чего ты так много пьешь? Смотри, уже, вон, вторую бутылку кончаем, а еще даже десяти нет… У тебя все сосуды полопались на скулах. Прекрасные славянские скулы… Варвар!

— Ой, не… на хуй! Не твои же скулы! Ты мне так надоел со своими уроками красоты! Не пей, не ешь, беги! Ты бы мог быть каким-нибудь блюстителем в школе для моделей. Но я не модель!

— Ну и дура!

Ей в тягость были его наставления о внешности. И она действительно думала, что это глупо, сравнивать ее с моделью. Она была ею в шестнадцать лет! А он до сих пор говорил о ее внешности — ах, какая линия… очень красивая тень здесь от ресниц, ах, опусти чуть еще глаза, как нереальное что-то… Она ругалась, переставала позировать этому «фотографу-неудачнику, киношнику, снявшему один-единственный фильм… сто лет назад! таки носился с этим фильмом!..» Он как будто ее, как таковую, не воспринимал. Так ей казалось. Ведь, если все о внешнем — о носе, глазах, губах, лодыжках… — то где же она-то во всем этом? Это ведь все, в конце концов, от папы и мамы! От папы, которого она даже и не знала и не помнила, значит, только от мамы… Как она не хотела быть похожей на свою мать! Ужас. Ее ужас охватывал, когда она представляла, что с возрастом у нее будет такое же вытянутое — в плач какой-то! — лицо, как у матери ее, будто она жалуется все время. Ей по пьянке часто снилось одно и то же — как она сидит со своей матерью, вот, как она сидела в свой последний приезд, два с половиной года назад, только во сне она вдруг стукает, ударяет свою мать, будто чтобы лишить ее лица, чтобы только у нее, у Славицы, такое было и неизвестно от кого, раз у матери лица нет… А Димитрий подсчитывал Славкины морщинки! «Мудак! Ты бы лучше подсчитал, сколько стихов я написала за время нашего знакомства и немало тебе, между прочим!»

— Ну, пошли, поэт!

— Смейся, смейся… Мои стихи напечатали в «эЛ. Эй. Викли», между прочим… Хорошие стихи… — она взяла стакан; взглянув, сколько в нем осталось виски, подумала, что быстро выпьет, а они уже будут в постели, потому что она, конечно, хочет с ним в постель, но уже не пойдешь… налила еще.

— Ну, куда? Куда тебе?..

— Молчать! Что хочу, то и делаю!

Димитрий, впрочем, сам уже думал: «Пусть пьет… пьяная она более… ебальна, что ли. Потому что трезвая она хмурая, серьезная и вообще… она трезвая, интересно, с кем-нибудь спит? Ха, вот именно, она спит трезвая!»

Полдома были односпальной квартирой. Старой. Ремонт уже черт знает сколько не делался. Димитрий все думал переехать, найти получше работу и переехать. Все ждал удобного случая… Так и ждал его уже лет восемь. У него бывали запои, и тогда он никуда не хотел переезжать, а сидел один и смотрел свой старый фильм — рассуждал сам с собой: что бы он сейчас сделал иначе, как бы он сейчас снял… Он даже был знаком с Душеном Макавееным!.. Ну и что? Каждый был за себя, сам по себе… Сам, сам… Ему как-то неуютно от этого было и он с тайной ностальгией вспоминал Белградскую студию, где все были вместе.

— Я хоть и не помню твои стихи наизусть, помню общее их настроение и скажу, чего у тебя в стихах нет… Бога. Не Христа, а вообще…

Славка сидела посреди кровати на коленях — юбка кругом, вокруг и сквозь разрезы… она вся была в разрезах, потому что была эпоха, когда надо было показывать много ног и много обтянутого «лайкрой» тела и много жопы, обтянутой каким-то блеском, под кожу, но ни-ни, кожи нельзя, антиэкологично! заменитель; жопа в нем так, пардон, потела… эпоха тела, как сказал Карл Лагерфелд! И все казали свои тела! Даже те, у кого их не было. Эти тетки-боровички вылезали из своих машин и шли в супермаркеты с приклеенными между жоп рейтузами или как там они назывались… А боровичками они были, потому что кто-то сказал, что «фэтиз бьютифул!»[31] И все носили лифчики напоказ! И все делали начесы!!! Напоминая Димитрию маму, тетю и старшую сестру. Потому что это было из шестидесятых, и Димитрий себя чувствовал маленьким — с начесом мама ходила, когда ему было десять лет. Или старым — потому что это было так давно, в Белграде, в Югославии. И всего этого уже не было, была война какая-то нелепая, и Димитрию было сорок лет…

…сквозь разрезы были видны Славкины ляжки.

— Мудак ты! Вообще… тебе не понять моего Бога! — Она раскачивалась и напевала: «Изгоре ми Югославья душо, срдцы за тебе! О-о-ой, лэ-лэ, лэ! лэ! Срдцы за тебе!»

— Чего это, патриотка? Что за песня?

— Во-во, что за песня… — передразнила она Димитрия. — «Шано Душо»! Не знаешь нашего фольклора. Одно слово стоит изменить и все, уже не узнаешь? Вместо Шано пою Югославия!

— Скоро за такие изменения будут сажать… А чего, япошки, вон, местные — все почти побывали в лагерях после Пёрл-Харбора. Так и тебя — патриот несуществующей более Югославии? В темницу!

— Никаких разговоров о родине! Баста! Снимай лучше!

— А я тебя снимаю… Я тебя снимаю, снимаю… и сейчас сниму…

Димитрий уже был у постели. Славка взглянула в объектив, показала язык и откинулась на спину: «Ну, Митя, давай-давай! Посмотрим, что ты можешь…» Она все-таки успела сделать два больших глотка, тут же скопившихся во рту, лезущих наружу — она пила чистое виски, — но, поборов желание организма, видимо, освободиться от алкоголя, она сглотнула его и уже тянула руки к Димитрию.

…ой, у тебя же… ну, подожди, сейчас… не суетись… — У него действительно был слишком вялый хуй, но он именно так и хотел: протиснуться в Славку, в ее горячую пизду и из-за ее тепла, внутри нее уже, чтобы хуй стал сильным… Она морщилась от этого втискивания, она бы хотела, чтоб он в нее вонзился уже готовым оружием. Да, как оружием наказания! Но она-то ведь горячая, мягкая — хорошая! — значит и наказания уже не будет… говори же что-нибудь, ну… что ты всегда, как немой… ааа, что… ну, хорошо мне… зачем тебе, чтобы я говорил?., ты меня не любишь… ой! пряжка, ну! твоя пряжка мне в попу прямо… Она стянула его брюки ниже. «Зачем ей, действительно, чтобы я говорил? О любви! Озвереть…….хорошая… мягкая, теплая… ну, ты меня немножечко любишь? да?., да, немножечко… множечко люблю твою…

Они не слышали, как кто-то вошел, и даже не поняли сразу, что стала слышна музыка. Какие-то барабаны, ритм и резкая гитара, без мелодии и в разных совершенно тональностях. Но оттого, что ритм был постоянный, получалась… музыка, какая-то получалась мелодия… Свет в комнате потушили.

— Кто там? Ой, ну кто это?

— Димитрий, вы это… я свет потушил…

— Ой, не уходи, не уходи… иди сюда… скорее, скорее… раздевайся…

Она приподняла голову и за плечом Димитрия увидела силуэт его приятеля Джима. Почему-то он был Джим, вместо своего имени, Славка забыла сейчас, во всяком случае, он тоже был югослав, ах, так было нельзя уже сказать… А они говорили, все живущие не в Югославии, они так и говорили всегда, и хотели Югославию… Хотя, оказалось, что хорваты не очень хотели, а вроде временно хотели, всё выжидали, получалось. И язык их сербско-хорватский, комедия! уже был только сербский и только хорватский. Один и тот же!.. Она не видела его лица, потому что свет был только в коридоре теперь и она тянула руку к силуэту — сжимая и разжимая кулак, ладонь, получалось в ритме музыки — и Димитрий уже тоже в ритме — там-та-та-там! там-та-та-там! там-та-та-там! — он уже в ритме ебался… подожди же, Славка… подожди… иди сюда, Джим, раздевайся!., я лучше посмотрю… там-та-та-там! там-та-та-там! Пиу! визжала гитара… ааа, ну, давай, еби меня, какой у тебя хуй стал… не уходи, Джим… не уходи… там-та-та-там! Пиу!.. аах, бога душу мать!., нууу! зачем… зачем же ты, Митяааа! Джим, иди сюда… Она тянула руку: к стакану или к Джиму, не понятно; нашла стакан и, приподнявшись, выпила.

— Дайте мне сигарету…

Димитрий встал, натянул трусы, брюки и пошел за сигаретами. Он остановился рядом с Джимом, сидящим на табуретке у двери, курящим и улыбающимся.

— Что ты улыбаешься, «Джим»? Ты слышал, что женщина сказала: ебать! Для тебя слово женщины не закон?.. Дай затяжку…

— А мне?! Проклятые мужики… кошмаааар… Ой, пусть опять эти барабаны… что это такое, откуда это?..

— Да, я был в лофте у Милоша… у него там не студия художника, а настоящий сквот[32], кто угодно живет, и каких-то два типа играли, ну, я и записал. Ерунда, конечно, какофония… Но для этого дела вполне подходит… У вас очень дружно получалось…

— Бляяааадь! Ты же выключил свет, а нас камера снимала!

— Ооо! действительно… надо выключить… матерь…

— Ну, где же моя сигарета?.. — крикнула Славка Димитрию, и тот пошел наконец. — Джиииммиик… иди сюда тихонько… не бойсяааа.

Тот уже снимал сникерсы[33], носки, джинсы. Стал стягивать ти-шорт… Опять зазвучали барабаны со звенящей гитарой. Там-та-та-там! там-та-та-там! Пау! Пиууу там! там! Пау! Пау! там! Джим стоял над Славицей. Он дал ей сигарету, сам глотнул из ее стакана; она тут же выхватила его и допила последние глотки, капельки… Он бросил сигарету в стакан и положил руку ей на грудь — давя, кладя ее на спину. «Тут никакой салфетки нет?» — Его рука была на ее животе и не решалась опуститься.

— А ты что, брезгуешь спермой своего собрата, соотечественника? — пристыдила его Славка, и Джим «махнул рукой».

Огонек сигареты вошедшего Димитрия Славка видела уже за плечом Джима. Она стягивала с него трусы и, еще не касаясь его хуя, она уже чувствовала, знала, что тот должен быть раскаленным, твердым наконечником копья. Он магнитом притягивал к себе ее руку, и она хищно схватила его всей своей ладонью, и от этого — он весь был у нее, вся рука была на этом наконечнике жарком — ей захотелось заорать, издать звериный вопль… там-та-та-там! Пиу! та-та-там! иди, иди в меня, весь иди в меня… Пиу! там! та-та-там! Вааа! та та там! Митя, дай сигаретку… затянуться… не уходи… сними нас… не яркий только свет… там! Пиу! Пау! там! нуууу… — Она затягивалась сигаретой, поднесенной Димитрием, и провела рукой по его груди, животу и ниже, по волосам в паху — ах! я… я вспомнила! Джамиль! ты же мой мусульманский враг! там-та-та-там! Пиу! Паууу там! снимай, снимай, как враги ебутся! там! сними, как насилуют сербскую девушку!., обалдевшая… не мешай ей! она кайфует, Джим-Джамиль! сейчас я включу… О! Славка, твой круп прекрасен… Джамилик мой, как ты хорошо насилуешь меня… Пау! та-та-там! Ааааа! там! та-та-там!

Димитрий включил небольшую лампу в углу, за камерой. Он сомневался, что света будет достаточно, но, будучи сам уже пьяным, ему лень было устраивать что-то серьезное. Он смотрел в глазок и видел задранную к потолку Славкину ногу и под коленом руку Джима, темнее, чем Славкина кожа, Джамиля… и красиво рука выглядела, потому что напряжена…

— Возьми ее так же под другую коленку… нууу, чего… для искусства…

…и вторая рука, смуглая, напряженная, тоже теперь была, и его ягодицы небольшие сжимались, и почти в такт с барабанами он чуть выскакивал из Славки, и тогда видна была ее промежность — страшно-черно там было и блеск от спермы Димитрия, пота Джамиля и Славкиной влаги был…

— Красотища… необыкновенная… еще бы, если можно, вам слегка на бок, чтобы все-таки побольше Славку видно… твою пасть… А! Вот, так-так…

…там-та-та-там! я сейчас! неееет! там-та! Пиу! там! нет-нет! миленькиииий! Ноу! ноу! Пау! там!., не могу, немогунемо… ох, как сладко…

— Ну, что же вы, друзья, так быстро… Вот бы так войну решали…

Джим лежал рядом, и Славка гладила, ласкала его — как-то слишком нежно. Ему стало неловко, потому что она-то не кончила.

— Дай я тебе сделаю что-нибудь… — прошептал он ей на ухо.

Она сжала ноги и свернулась в зародыш: «Дай мне лучше сигарету… и выпить. Мне все равно хорошо было. Правда…» — Она поцеловала его.

— Не волнуйся, Джим. Эта женщина, она специально не кончает, чтобы на утро сделать злое лицо, молчать или читать мораль. Аты себя будешь чувствовать… провинившимся псом, бегать за ней. Славица, может, тебе пива, может, тебя поебать, может, ты хочешь курнуть травки, может, тебе поцеловать писю…

— Заткнись, Димитрий!

— У тебя такой опыт, я вижу… Может, я вас сниму. Сделай ей хорошо…

— Ей никто не может сделать хорошо, если она не захочет.

Славица встала, сняла юбку, майку. «Дай мне халат твой полосатый… Мой! Я его ношу!» Димитрий усмехнулся и пошел к шкафу, где действительно висел халат в якорях, в белую полосу, темно-синий. И его, действительно, надевала только Славка. Поэтому он и висел в шкафу, а не в ванной. Такое вот сентиментальное отношение к халату… К Славке… Она надела его, «бросила» волосы вниз, пошебуршила в них обеими руками, распрямилась: «Идемте в комнату, а? Выпьем, поговорим… надоело здесь…» Она будто протрезвела.

— Во, начинается сцена номер два. Или даже три. Первая, это приехать. Надо же в себе гордость побороть, чтобы приехать к «мудаку» Димитрию. Так ты меня называешь, Славка? — Димитрий поцеловал ее, стоящую уже рядом, у двери.

Она ничего не сказала. Они уже все были в комнате, каждый в своем углу, со стаканом в руке. Славица в кресле, Джим на диване, среди старых, но удобных подушек. Димитрий на кресле-стуле, за столом, заваленным книгами, журналами о кино, вырезками из газет со статьями о Югославии.

— Это у тебя открывается второе дыхание, Славка. Но пить больше нечего, — Димитрий болтнул оставшимся в бутылке виски.

Славка встала, подошла и вылила все в свой стакан. Взглянула на газетные вырезки.

— А моей подружке, руммэйт[34], мамаша присылает вырезки с изречениями великих, всяких писателей… Она их приклеивает на листы бумаги и складывает в папку. Славочка, Славочка! иногда она мне зачитывает — это о нас! О русских и славянах вообще, мол. У нас вроде не так хорошо, как за границей, но каким-то образом получается, что все равно лучше. А лучше, потому что больнее. Это такая особая любовная логика. Культ. Хорошо, потому что больно. Хорошо, потому что плохо… Вот, объясни это американцу, а?

— Это, как эти самые, черногорские мужики. Я их собирался снимать…

— Кого ты только не собирался снимать…

— Так они вечером так нажрались, жуть… Чернуха такая. Матюг, песни безумные, драка, крики… А утром все эти бородатые боговерцы, от которых за километр несло перегаром, пошли целовать руку митрополиту. В ноги валились, лица у всех, как у раскаявшихся падших ангелов, крестятся… А если бы вечером так не напились, такой бы страсти и не было, такого бы раскаяния не было, совесть бы так не мучила… И тебе тоже так нужно напиться, чтобы завтра посильнее себя ненавидеть… А?

— Я могу уйти… Понял? — Она уже сидела в кресле и смотрела на телефон, думая, вороша в памяти все возможные варианты, к кому она может поехать…

Джим встал с дивана, тоже подошел к столу, взглянуть на вырезки из газет, и Димитрий успел шепнуть ему: «Съезди в магазин, действительно. А то она еще рванет куда-нибудь. У нее уже три привода в полицию, вообще лишат прав… в этом городе, сам понимаешь… Пусть лучше здесь сидит… Поедим чего-нибудь…» Джим пошел в спальню и, одеваясь, крикнул: «Я поеду купить выпить, Славка!» Она засмеялась: «Много купи! Чтобы я не смогла от вас убежать!» Джим вышел в комнату.

— Джамилик, а ты Коран читал? — смотрела она на него прищурившись.

— Ох, дорогая… Мой папа был коммунист. Это я здесь научился орать «Аллах Агбар!» А в детстве я пел «Интернационал»! Дааа… А теперь я прихожу на работу в Университет и мне мудак один, коллега мой! вдруг по-английски начинает чего-то говорить. Он! Хорват! Я его уже лет пять знаю! И все это представляет так, будто он не хочет навязывать мне свой язык. Его язык! Наш, сербско-хорватский! Я пошел и в картотеке, в компьютере, поменял в своем куррикулюм витэ[35] родной язык только на сербский! Раз так… О'кей, я сейчас… — Дверь за ним закрылась.

Димитрий затянулся, выпил виски и подошел к Славице. Она раздвинула колени. Он присел перед ней и потянул ее за колени вперед, чтобы она сползла с кресла, чтобы была ближе к нему. Она что-то тихонько просмеяла, а он резко рванул ее колени в стороны, совсем раздвинув их и раздвинув ее уже пальцами. И на него уже глядела ало-черная почти, внутри ее губы были почти черные, пасть.

— Ты не баба, а варвар…

— Это ты лучше сделай со мной что-нибудь варварское…

Он уже делал. Он уже знал, что делать. Но от этого знания интерес не пропадал. Потому что, когда она кончала, она была его, то есть не то, чтобы он до сих пор хотел, чтобы она была с ним, была бы его, но вообще — этот варвар становился как бы прирученным, переставал быть варваром… Получалась чушь — трезвая, она не провоцировала, не делала ничего такого, чтобы хотелось вот так вот сжирать ее, купаясь всей своей мордой в ее влаге, в ее крепкопахнущей пизде и всю ее руками выворачивать и вибрировать, будто превращаясь в машину, в вибратор, в ней-по ней… пьяную, ее хотелось так вот раскручивать. Самому рычать, кусить ее хотелось за это волшебное место, вырастающее на глазах… «Не могу… не могу я…» — «Молчи, что не можешь… молчи…» — он чувствовал, что она сможет, и он весь залез в нее, ему казалось, что вся его голова внутри нее и руки — в стороны, вверх, вниз, опять в стороны… и в голове его пелась какая-то песня, зверская какая-то смесь из барабанов, из «Шано Душо… Шано мори, отвори ми врата», он вспомнил, из Югославии, из ее ахов и его собственного воя, из мусульман, из Ирака, «Аллах Агбар!», и потом все напряглось и рванулось, заорав, и он почувствовал пульсацию внутри и то, что сейчас задохнется, потому что она в судороге сдавила ему голову и шею ногами, ляжками и застыла, как вот-вот умирающая.

— все… ох… сволочь… ты-таки меня изучил… миленький… я тебя чуть не удушила, дай я тебя поцелую. — Славка сползла с кресла на пол, и они лежали рядом, она его целовала-лизала, облизывала его лицо: мокрое от пота, от нее.

Но Димитрий все это уже знал — эта нежная благодарность звериная будет длиться минут двадцать. А потом ей станет скучно. Это уже была рутина. Это как с ее замужеством: «Зачем же мне за тебя замуж выходить?.. я уже с тобой была, могу с тобой… А с ним еще нет…»

Вошел Джим с пакетом, и скуластая девушка с интересом и нетерпением проследила взглядом за ним, поставившим пакет на стол. Поцеловав Димитрия, она встала и, подойдя к столу, вытащила из пакета бутыль.

— В севен-элевен[36] все намного дороже… Там тип, хозяин, наверное — еврей. И у него включено радио, и в «ньюз»[37] что-то объявили, я сначала не слушал, про Израиль и поддержку Изедбеговичу. Этот еврей так одобрительно стал что-то себе под нос бурчать! На кой хер Израилю в центре Европы мусульманское государство?! — Джим открыл Славке бутылку виски. — Может, льда?

— Не-не… Никогда там никакого мусульманского государства не будет. Это временная поддержка и возможность продемонстрировать свое хорошее отношение к мусульманам. К арабам!.. Хочу напиться… Вы, может, хотите дискутировать… А я не могу — никакой справедливости, ни объективности в мире… Как с этим бороться? Вон у тебя сколько вырезок, есть же справедливые высказывания, вот в «Индепендент»… в подвале. А на первых страницах, в «прайм-тайм ньюз»[38] обвинения сербам и Югославии! Ну, раз их никто не слушает, они и строчат из пулеметов… А, давайте пить!

Джим проснулся от воплей из спальни — сам он уснул на диване — воплей Славки.

— Не могуууууууу! Ааааа! Я сейчас все тебе тут перебью!

— Да посмотри, на кого ты похожа! На кой черт тебе еще пиво с утра…

Это был уже Димитрий. Джим встал и пошел в спальню. Славка сидела на постели, голая, в слезах, с разметавшимися волосами, а Димитрий рядом, пихая ее обратно в постель.

— Пусть она пойдет под душ. Или давай ее отнесем… Черт, у самого башка болит…

— Я вам отнесу! Я вас убью! Дай пива!

— Я тебе дам пиво. У меня много пива. Но ты выпьешь, опохмелишься, примешь душ и свалишь. Без криков.

Димитрий принес ей пиво, но она не могла взять в руку стакан. Пришлось открыть ей другую банку, чтобы она пила прямо из нее, так ей было легче.

— Я сейчас тебе покажу, на кого ты похожа пьяная… Ты думаешь, что неотразима… Это для меня ты неотразима, потому что я тебя знал такой, а сейчас ты похожа на престарелое чучело! — Он вставил вчерашнюю кассету в видик, прямо с середины, и там долго все было темно и только вой кошмарный, получеловеческий, мычания какие-то невнятные и возгласы вперемежку с нашептыванием на фоне «там-та-та-там! та-та-там! иди сюда… раздевайся…»

О славе Голливуда оповещает надпись из белых букв — время от времени без одной О — на холме. Да Китайский кинотеатр, куда звезды вынуждены приезжать на премьеры… Голливуд для иностранца все-таки остается отдельным городом, заповедником, экзотической оранжереей. Для жителя Лос-Анджелеса это один из районов гигантского города на колесах. С красивыми домами на холмах, куда приглашают полюбоваться видом. И довольно грязным бульваром внизу.

Как и на любой центральной улице мира, здесь есть места сборищ местной публики — тусовки, джоинты, блядский пятачок, назовите как угодно. По Голливуду все-таки ходят. Ну, в основном, конечно, туристы, но и «странные» — виард пипл — местные жители. Мексиканцы — чекано, черные рэперы, корейцы, израильтяне толпятся у Макдональда, Фалафеля или ЧуКоЧан. Именно здесь можно увидеть этих неимоверно толстых женщин — мэйд ин Америка! — проходящих мимо витрин с никогда не меняющейся одеждой. И десять лет назад в них так же блестели туфли на платформах, поблескивали полиэстеровые костюмы с жилетками, капусгились жабо на рубахах, «щекотали» перышки на шляпах — атрибуты, ставшие почти второй кожей местным пимпам[39]… Ремонты ювелирных изделий и ювелирные изделия. Бриллианты и рубины — фальшивые. Кварцевые часы размером с кулак охранника «Банк оф Америка» на углу Вестерн-авеню. Настоящие бриллианты — с такой же кулак! — золото, сваленное кучами, горками, как лапша в корейском ЧуКоЧан. Поддельные Картье и Гуччи… Как цикады стрекочут электронные барабаны из-за незакрываемых дверей стереомагазинов. Вот паркинг на месте отеля, от которого осталась стена с пожарной лестницей и невероятным на сегодня объявлением «Rooms 15 dollars. Breakfast». Совсем новые здания офисов… Обнаженный атлет в набедренной повязке, шагающий по звездам Голливуда из года в год. Оранжевая группа буддистов, трусящая в Вествуд раздавать «Бхагавад-Гиту» (как она есть!) на всех языках мира и русском тоже. Неизвестного направления группы. Нового времени, нового мирового порядка… Но работники офисов все так же смогут видеть из окон странные автомобили, обитые коврами, с головой рогатого оленя на капоте. А техасцы в поворачивающем с Голливуда на Вайн автобусе успеют увидеть знаменитый ресторан «Браун Дерби» — не пользующийся популярностью, он будет приобретен эмигрантами из Советского еще Союза, ностальгирующими по советским ресторанам на 300 посадочных мест… Кому достанутся сотни фотографий звезд и знаменитостей с их автографами, украшающие стены «Браун Дерби»? Кому досталась салфетка, подписанная Кери Грантом для Мерилин Монро в «Чейсен'з»? Впрочем, этот ресторан уже не в Голливуде, это далеко от бульвара… Хотя, может, в те времена все было далеко от Голливуда. Район не был так застроен, и на месте многих офисов и магазинов были пустыри, а между ними… Гауэр и Сансет студия, Гауэр и Мелроуз, Мак-Каден плэйс студия…

Славица назвала свое имя охраннику на воротах в студию и въехала во двор. По совету Раечки она была одета в белый комбинезон на молнии, проходящей между ног, бегущей от горла до копчика. Эластичная лайкра делала из Славки девушку-гитару. «Надо быть секси, Славочка! Для Джеймса Бонда очень важно быть секси! Вау! Ты будешь шпионкой!» — верещала провожающая ее Раиса.

Американка с вечера в Антик Гилд — она довольно легко запомнилась, даже если вечер помнился плохо, потому что была одна из немногих курящих, — оказалась знаменитой в Голливуде Джин Крафтсмэн. Женщина, делающая отбор актеров! Богиня и фурия! В зависимости оттого, взяла она вас или нет.

Помимо Джин, в офисе находились две секретарши и три ассистентки, отбирающие актрис. Актрисами были манекенщицы. С портфолио и композитами — визитными карточками, — которым предпочитали отдельные фотографии. Манекенщицы нехотя, но оставляли их, в надежде, что это повысит шанс быть взятыми на роль. Славица привезла фотографии, сделанные Раечкиным приятелем-фотографом и Димитрием, на что тот бы, конечно, сказал: «Видишь, дура баба, пригодились тебе мои снимки! Аты фыркала!» Эти снимки поочереди разглядывали секретарши, передавали ассистенткам, и те уносили их за дверь показывать Джин. Актрисы-манекенщицы тем временем заполняли анкеты, в которых первым пунктом был вопрос: принадлежите ли вы к гильдии киноактеров?

Американское общество и агент, Американское общество и союз — водопроводчиков или актеров, неважно. Американское общество и гильдия. Американское общество и общество защиты… диких авокадных деревьев! которые растут в районе Пасадены, это если ехать по фривею и выезжать, еще не доезжая самой Пасадены, и там будет… Короче, живя в Американском обществе, надо было принадлежать к всевозможным другим обществам, составляющим это самое американское, что позволяло бы вести более точную статистику и называть нашу эпоху социологической… Принадлежность, правда, не гарантировала работу. Члены союза кинематографических актеров — потому что был и союз актеров телевизионных, и театральных, и радио — не имели права сниматься в продукциях независимых — бедных — студий. То есть студии тоже должны были принадлежать к каким-то союзам, гильдиям. Если членство в союзе охраны природы не стоило ничего, то в гильдию надо было платить взнос около тысячи долларов. Собственно, то, что многие актеры и зарабатывали на первой — первая! — рольке в кино. Ну и затем они становились членами гильдии, и там вдруг объявляли забастовку, и никто из членов не имел права сниматься! А вас в этот момент взяли на роль! Ай-яй-яй! студия простаивать не может, это сколько ж денег всем платить за ожидание, пока гильдия побастует! и вот берут актеров не принадлежащих, не членов. Даааа.

Джин оглядела Славицу со всех сторон, со всех ракурсов и приняла решение показать ее мистеру Брокколи. Главное, что Славица должна была явиться на встречу с «монстром, гангстером, макаронником, акулой», каким уже представлялся Славке великий Брокколи, в этом же комбинезоне. «Точно также! Обязательно! Точно так же!» — повторяли Джин, ее ассистентки и секретарши. Видимо, боясь, что если Славка наденет что-то другое, то перестанет быть Славкой, девушкой-гитарой.

Она вернулась домой. На ее диване лежали Раиса и Джо. В квартире пахло томатным соусом. Пара не собиралась вставать — они лежали лицом друг к другу, уткнувшись в друг друга и обнимая друг друга. Славке было нервно глядеть на них, она не знала, куда себя деть, и стала убирать оставленную ими после спагетти-динер[40] посуду, гремя тарелками, приборами. Раиса проснулась и смотрела на Славицу из-за плеча Джо, водя по его оголившейся спине наманикюренным ногтем.

— Джо, почему американские актеры такие… чокнутые? Помимо актерских, танцевальных, джаз и вокальных классов они все почти ходят к психиатрам, ясновидящим. Речел все время сверяет дни с гороскопами. Хорошо ли ей сегодня идти на пробы… Ах, Юпитер благосклонен к Скорпиону! И все актеры Скорпионы бегут на пробы!? — Славка подумала, что, собственно, они втроем тоже являются представителями американских актеров и тоже, по-своему, чокнутые.

— Я хожу в спортивный клуб, а не к шизоидным докторам! — пробурчал Джо не оборачиваясь, так и лежа с задранной на спине футболкой.

— Даже ФБР использует ясновидящих! В деле на Чарли Чаплина в тысячу девятьсот страниц! фигурировали показания какой-то Фаты-Морганы и еще журналистки, ведущей колонку сплетен… А он вернулся за Оскаром. И какую плачевную речь произнес — и как он благодарен, и как он тронут, и какая Америка необыкновенная и потрясающая. Они его выгнали! А он… В досье даже никогда не было найдено конкретных доказательств тому, что он коммунист! Он был против цензуры!

— Это как в России, да, Славочка? Диссиденты. Или вот при Горбачеве даже были, когда он объявил кампанию по борьбе с порнографией, правда?

— Да, Речел. В России и без объявления кампаний диссиденты всегда найдутся, по-моему. О, Джо! Тебе надо было видеть Речел на русско-американской пати\ — насмешливо сказала Славица, уверенная, что Раечка, в свою очередь, не скажет: «О, Джо! Видел бы ты, как Славица напилась, с кем-то выеблась и поругалась со всеми сербами и ударила бедного еврея, говорившего на сербо-хорватском, приняв его за мусульманина-босняка! Ой-ёй-ёй!», нет, не скажет та кого Раиса…

— Я покажу Джо фотографии. Надо позвонить тому фотографу… Алэн… Алэн Бёрлинер!

— Он не даст тебе, Раечка, фотографии просто так. Он, наверняка, пытается заработать на модных русских. Я его уже на третьей вечеринке русской вижу… Наверняка, такой воттип, как Чарли Чаплин, сегодня был бы… одним из… А, Джо?

Джо наконец-то повернулся и сел. Собственно, то, чего добивалась своими расспросами Славица. Ей, в общем-то, не очень и хотелось с ним беседовать.

— Чаплин, он как вот эти картинки Речел, как вы их называете? Примитивисты? Во! Или как вот были проигрыватели для пластинок… А сегодня лазерные диски.

— Странное, конечно, сравнение с техническим прогрессом… Люди, по-моему, такого прогресса не совершили. Еслиотобратьу них эти лазерные диски, компьютеры и прочее… они будут такими же, как и тысячу лет назад: жрать, спать, ебать, видеть-глазеть. Нет разве? Только еще, может, жаднее сегодня. Хотя, конечно, если сравнить игру какой-нибудь, не знаю… Мэри Пикфорд с Ванессой Рэдгрейв, у Ванессы, наверное, техника выше. Черт его знает!

— Чаплин и Пикфорд существовали во времена, когда актеров было раз-два-три, то есть компетиции почти не было, — Джо уже стоял и разминал тело каратистскими движениями, и Славка подумала, что вот, Джо принадлежит к актерам-каратистам и есть актеры-культуристы, и актеры-комики, и она, Славка, актриса-югославка. А теперь даже так и не скажешь, то есть ее квалификация еще больше сузилась, она актриса-сербка, а что это такое? Зависит от фантазии или отсутствия ее у сценариста-режиссера-продюсера. И от хода политических событий! Это, конечно, было главным! Быть Славке, актрисе-сербке, или не быть, зависело от решений ООН, от американской политики и от давлений всевозможных лобби.

— Сегодня вообще профессия актера — это что-то странное. Публика, зритель, сама хочет играть! Все эти реалити-шоу[41], видимо, база будущего. Ты пережил какую-то трагедию, смог ее продать и можешь еще раз ее пережить, только уже за деньги и для зрителя. На экране! Так оно всегда в общем-то и было. Только для этого использовались специальные люди-актеры, умеющие якобы воспроизводить страсти других. А сегодня этого не надо. При сегодняшней технике… кого угодно можно снять, то есть заставить сыграть для камеры. Поэтому настоящий актер вообще должен быть каким-то асом! Или его не должно быть…

Джо ушел в ванную, и Славка наконец-то села на свой диван. Наверное, она была согласна с Джо. С тем, что он говорил. Ее только ужасно злило, что вот он такой сейчас весь логически-рассуждающий, а вечером наколется какой-нибудь дрянью и… будет сидеть, распустив нюни, и плакать, что никуда его не взяли… Как она сама! Только она не плакалась, а становилась злобной, агрессивной… либо бежала к кому-нибудь, к кому угодно, чтобы ее хотя бы выебли, раз ничего не получается, чтобы хотя бы в кровати получилось! Это уже было какой-то формулой, рецептом жизненным… И еще всегда можно было воспользоваться этой прекрасной фразой из фильма Билли Уайлдэра: «Я большая, это фильмы сделались маленькими!»

Большая и скуластая Славица и без записанного в книжке адреса хорошо знала, где находились студии МГМ[42]. Напротив размещался гараж, авторемонтная мастерская, принадлежавшая когда-то Славкиному мужу. Последнему. Муж в ремонте автомобилей ничего не понимал. Он владел. И Славица владела. То есть раз в неделю заезжала в этот пыльный и шумный гараж и, посидев в офисе полчасика… уезжала. В общем-то муж ее тоже в основном проводил время в офисе, а не под автомобилями. Поэтому, видимо, и поменял уже третью, что ли, мастерскую. В свои наезды владелицы, Славка всегда думала, что какой-то есть смысл и насмешка в том, что всего вот через дорогу, напротив, МГМ студия, иной мир… а она сидит в гараже. Ну вот, теперь она шла в студию, в личное бунгало мистера Брокколи.

Гигантский паркинг был расчерчен на отсеки, и в некоторых были отпечатаны номера, а в других фамилии. Пришлось долго искать незарезервированное место, и оно оказалось далеко от бунгало мистера Брокколи, которого все, конечно, знали здесь. А Славка нет. Паркинг продувало ветром. В каждом порыве было дыхание жаровни, будто лицо приближалось к духовке. Волосы лениво путались, как и макушки пальм — лениво откидывали сухие свои шиньоны. Была поздняя осень. Но об этом скорее оповещала одежда некоторых женщин — они надевали сапоги. Славка вечерами — норку. Но в этом проявлялась двойственность ее. С одной стороны — вот, норка, значит, не лето, осень и зима, значит. Будто оповещала она, да и себе напоминала. А с другой, шокировала — вот, норка! В то время как все попрятали свои норки в камеры хранения, демонстрируя этим заботу о животных.

В приемной бунгало все ходили на цыпочках и разговаривали шепотом. Здесь были тетки с Мак-Каден плэйс, но и тетки местные. Они бесшумно пробегали коридор и бесшумно скрывались за дверьми, так же бесшумно из-за них появляясь. «Ты урожденная из Восточной Европы, да?» — спрашивали они. «Ты не русская?» — переспрашивали другие. Одна из теток взяла фото Славицы, передала другой, и та, в свою очередь, как по цепочке, вручила их третьей, высунувшейся из-за двери. Затем из-за двери показалась Джин — «Пожалуйста», — сказала она и открыла дверь на вытянутую руку, не выпуская из руки дверной ручки. Будто боясь, что вместе со Славицей кто-то еще, посторонний, непредвиденный! успеет забежать к мистеру Брокколи.

Славица вошла и, сделав пару шагов, оказалась на центральной ковровой дорожке, ведущей к мистеру Брокколи. Вот она пошла по ней к окнам, спиной к которым, за большим столом, в кресле с высокой спинкой, сидел невероятно толстый мужчина.

— Мистер Брокколи, — семенила рядом со Славкой тетка. — Это Славица. Уроженка Белграда… Вам будет интересно взглянуть… — она передала фотографии другой тетке, отклеившейся будто от стены, и та вручила их Джин, и только она уже понесла их к столу.

Мистер Брокколи еле-еле приподнялся и протянул короткую руку Славке. То есть рука, наверное, была нормальной, но из-за невероятной его толщины она казалась коротенькой, толстое тело ее будто не пускало, не давало вытянуться.

По левую руку от мистера Брокколи стояла девушка. Она же была на фотографиях в рамочках, толпящихся на отдельном столике. Мистер Брокколи тяжело дышал и поскорее сел обратно в кресло. «Как можно столько жрать, чтобы так страдать?!» — Славка, улыбаясь, тоже села в кресло напротив. Джин разложила перед мистером Брокколи фотографии.

— Я был не раз на Адриатике. И в Дубровнике, конечно. Райский уголок… Печальные, конечно, времена сейчас… Не для туризма и путешествий…

«Прямо, печально Вам… Вас так же всех и возят туда, как туристов, посмотреть…» — Славка печально улыбалась, ничего не говоря, боясь своим акцентом навредить.

— Еще я был в России. О, давно… С моей дочерью… Это моя дочь, — Мистер Брокколи указал на девушку на фотографиях; сейчас она несла ему стакан воды. — Я хотел там, в Москве, заснять русских женщин, работающих на дороге. Ну, они там что-то делали с трамвайной линией. Но милиционер не разрешил. Камеру хотел отобрать! Да, побоялись, что я увезу такие кадры… О, как они тяжело работали, эти женщины! Большие. Не как вы, а сильные. Вы очень красивая женщина.

«Как дала бы тебе от лица русских женщин!» — Славка улыбалась. Она вспомнила совет Раисиного компаньона по актерским классам: «Когда идешь на важное интервью, видишь перед собой важного продюсера, представь его, эту голливудскую акулу, сидящим на толчке, с куском оторванной бумаги, кряхтящего и тужащегося. Сразу страх и волнение пройдут!» — Славке стало стыдно.

— Вы хотели снимать Джеймса Бонда в России?

— Мы хотели предложить Советскому Союзу совместный фильм, но с нашими звездами, конечно. Но их условия нам не подошли. Да, это было давно… Вы бы очень подошли на фильм «Из России с любовью». Но Вы тогда были маленькой… Сейчас мне нужна женщина с индийским акцентом.

— Мистер Брокколи, я думала, что у Славицы такой типаж джеймс-бондовский… — извиняющимся тоном сказала Джин.

— Жаль. Вы очень красивая женщина… Я помню тех русских женщин… — Мистер Брокколи будто ностальгировал по русским здоровенным бабам, ворочающим ломами булыжники трамвайной линии.

Славке было жарко. Она подумала, что комбинезон прилип к заднице и, когда она встанет, это будет заметно — штанины задерутся. Она поерзала в кресле. Помня наставления Раисы, поерзала сексуально. Но это было уже ни к чему — аудиенция закончилась. Мистер Брокколи опять тяжело приподнялся и опять протянул короткую руку…

Джин проводила Славицу до двери на улицу.

— Жаль, я думала… Спасибо, Слава.

— Спасибо Вам, Джин. Я всегда к Вашим услугам. До свидания.

«А что я должна была сделать? На голову встать?! Ему это и не надо было. Теперь всю жизнь я могу рассказывать, что сам мистер Брокколи, продюссер Джеймса Бонда, сказал, что я красивая… Как будто без него я этого не знала!» — Славка выезжала из паркинга. Охранник поднял шлагбаум, и она выехала из МГМ, проехав мимо Коачкрафт Калвер Сити, авторемонтной мастерской ее бывшего мужа. «Ни в одно из этих заведений меня, выходит, не взяли. То есть я не подошла — ни в гараж, ни в киностудию… Чего мне надо? Узнавания во мне чего-то особенного? А чего, сама не знаю… Но не просто жить до смерти! Люди обзаводятся семьями, детьми, имуществом, и все это служит подтверждением того, что не даром прожили. Все это остается после тебя — дети, имущество — и свидетельствует, что ты был. У моего последнего мужа есть какой-то другой Коачкрафт, есть ультрамодная спальня, кожаные штаны Монтаны и пиджаки Черутти. Он любит прищелкивать официантам в ресторанах… Но делает он это именно потому, что у него есть все эти атрибуты, приезжает он на БМВ в ресторан! Без них-то — кто он? У меня вон есть мой рычащий зверь — недокрашенная машина — и даже кровати нет. Зато куча тетрадок со стихами… Фотографии Димитрия. Но это вроде не атрибуты, это ведь я сама. Да, только за это мне никто не платит. Деньги являются признанием. А признание свыше? Свыше… Какое, если я даже в Бога не верю…» Она обернулась на студию МГМ. Гигантская Мерил Стрип глядела на Калвер-бульвар с афиши нового фильма. «Реклама, масс-медиа развенчивают мистицизм профессии. Мерил Стрип не только на афишах — она в телешоу, в радиопрограммах, она борется за то, чтобы женщины-звезды получали столько же, сколько и мужчины-звезды! Благородная причина! Или Рэдгрейв… она сочувствовала палестинскому народу… но так же она сочувствует какому-то художнику из России, якобы прижимаемому до перестройки. Но вот Раечка посмотрела его каталог — до перестройки он очень много работал в театрах декоратором, был заслуженным деятелем, то есть соглашался в какой-то степени, значит. А Рэдгрейв лучше бы только сочувствовала, а не высказывала действительно политических взглядов, потому что через них обнажается невежество… Раечка похожа на Мерил Стрип. За какое благородное дело боролась бы она?»

Ее-Ее! ВНИЗ! ВНИЗ! БРАТИШКА! ТЫ СЛЫШИШЬ МОЙ ВИЗГ?

Ее-Ее! ВНИЗ! ВНИЗ! Я ЗНАЮ, ТЫ СЛЫШИШЬ — У ТЕБЯ ТОЖЕ КРИЗ!

Ее-Ее! ВНИЗ! ВНИЗ! ПРИЛИПНИ КЗЕМЛЕ! ПРЕВРАТИСЬ В ЕЕ СЛИЗЬ!

Ее-Ее! ВНИЗ! ВНИЗ!..

Вдоль центральной стены бывшего спортивного зала — может, даже катка для роллеров — на возвышении, за перилами, трое портящих пластинки выбрасывали правую руку со сжатым кулаком вперед, не забывая выкрикивать в микро призывы. Черные были в кепках задом наперед, в майках поверх свэт-шорт[43], в жутких сникерсах, казавшихся на три размера больше нужного. Вообще, они были похожи на лыжные ботинки, и в них, видимо, было жарко — их не шнуровали: языки торчали, шнурки болтались.

В центре зала так же одетые люди отплясывали брэйк. Кто как мог. У некоторых получался русский танец — шпагаты, подпрыгивание вприсядку с выбрасыванием ног вперед, отжимания с хлопком, между грудью и полом, в ладоши. Как танцоры из ансамбля Моисеева. Этот ансамбль, приезжая на гастроли, выступал только в Эбель театре — потому что в зале напротив — дешевле, больше, современней — владелец был американцем… украинского происхождения.

Вокруг танцующих стояли, создавая замкнутое кольцо, зрители — ожидающие своего выхода, ребята с опущенными на глаза капюшонами, вызывающие ассоциацию с ниггер-киллер из Центрального парка в Нью-Йорке. У большинства на левом запястье светились фосфорные зеленые браслеты. Но большинству, видимо, не было и 18.

— Наташка, ты ку-ку! Что мы с тобой здесь делаем? Здесь одни дети! Да к тому же черные! Нас тут побьют! — Славица стояла у колонны, обхватив ее рукой в красном браслете — за 21 год, — в другой руке — пластиковый стакан с водкой-орандж. — Мне даже как-то стыдно… Мы тут как старухи!

Русская Наташка — давняя подружка, сестра Володьки «на крэке», сейчас он, правда, лежал в госпитале после очередной «о.д.»[44] — невозмутимо хмыкнула: «Я сама тут первая кого хочешь побью! Но я же для дела здесь… На пластинках весь этот рэп цивилизован толстопузыми продюсерами, интересно посмотреть, как это в жизни…»

Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! — говорил один из царапщиков.

ПРАВИЛЬНО! ПРАВИЛЬНО! ПРАВИЛЬНО! ПРАВИЛЬНО! ПРАВИЛЬНО! — время от времени орал басом другой, и третий, не портящий главную пластинку, повторял основной текст:

ГДЕ БЫ ТЫ НИ БЫЛ, ТЫ ВСЕ РАВНО В ГОВНЕ! ЧТО БЫ ТЫ НИ ДЕЛАЛ, ТЫ ВСЕ РАВНО В ГОВНЕ! КУДА БЫ ТЫ НИ ЛЕЗ, ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ В ГОВНЕ! ПРАВИЛЬНО! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! В ГОВНЕ! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! В ГОВНЕ! ПРАВИЛЬНО! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! ПРАВИЛЬНО! ЕШЬ ГОВНО! ПРАВИЛЬНО!

— Наташка! Ты хочешь поесть говна? Правильно! А чего им еще делать?.. Если бы я была черной, я бы каждый день мочила кого-нибудь. Но даже не белого, не-а. Корейца или филиппинца. Когда я не жила еще с Раечкой, но приезжала к ней в гости, в ее районе встречались черные. Сейчас же там одни корейцы — ликер-сторз[45], супермаркеты, мини-маркеты, прачечные, ремонт часов и обуви: все принадлежит корейцам! А черных отодвинули подальше, то есть поближе к даун-тауну. И они, рожденные здесь… в говне! Правильно! — кричала уже Славка, вторя царапщикам.

В поисках собутыльника Славка заманила к себе в гости русскую Наташку. Они чем-то были похожи — любили «выступать» в поддатом состоянии. Наташка в шкафу у Славицы нашла ее джинсы с дырой на колене, порвала еще больше и заставила скуластую девушку надеть. Так же была надета длинная майка, подпоясанная ремнем из алюминиевых пластин, а поверх короткая сатиновая куртка. Волосы были стянуты кожаной лентой. «Во! Как раз для рэпа!» — сказала Наташка. На них все равно смотрели, как на забредших куда-то не туда. И все здесь было куда агрессивней, чем на пластинках. Будто в сыром еще виде, не для слушателя. Не для радио. Тем более что по радио слово «говно» орать было нельзя. Нельзя было визжать наперебой «факю» по радио, то, что делали как раз царапщики. Просто по очереди орали в микрофоны «ФАК Ю!»

— Многозначительный текст! Похоже на советских диссидентов. Главное было прокричать, что СССР — ГОВНО! и ФАК ИТ! то есть разрушим… — Наташка поморщилась и глотнула пива из своего пластикового стаканчика.

Наташка была певицей. Сначала она была русской певицей и жила с русским музыкантом, пишущим сентиментальные русские песни вроде: «И ничего не надо, ничего… Был только б взгляд твой нежный со мною рядом…» — последние слова на низах… Но потом она помешалась на негритянках — Сара Воу, Франклин, Фицджеральд, само собой — и целыми днями она училась тому, как они поют, вплоть до выговора и произношения. Очень здорово получалось. Только Наташка ведь не была черной! И джаз петь не хотела. Наташка хотела петь рок. От мужа русского ушла, конечно. Некоторое время жила с приятелем Славицы — югославом. Они пошли на выступление «Блак Рашиан» — это их группа так называлась, когда еще Володька не сидел на крэке, Наташка жила с русским мужем — и приятель сказал Славице: «Она поет, как женщина, которая очень хочет ебаться». Ну и не оставил свое наблюдение без проверки на деле. Так что они вместе жили. Но Наташка потом и от югослава ушла — слишком близко все-таки к русским, ну и… он никак не мог понять, почему Наташка хочет с утра до ночи заниматься музыкой, а деньги делать не хочет! Она в конце концов нашла парня, похожего на нее саму, он тоже хотел заниматься музыкой, а деньги… как получится. Он был непонятного происхождения — наполовину американец, на треть перуанец и что-то еще, смуглое. Короче, они спелись, спились и скурились — все это длилось какое-то время, но разум возобладал, и они постепенно все-таки перешли на музыку без водочно-марихуанного аккомпанемента. Наташка, конечно, была пьянчугой, но не алкашкой, как ее сербская подруга, которой она кричала иногда в телефонную трубку: «Кончай кирять! Пиши английские тексты. Кому на хуй нужны стихи на сербском языке? С ума сошла!» Хоть ей самой и нравились какие-то стихи, прочтенные Славицей из сборника «Песма о Косову». Одно, например, Драгана Лакичевича, 54 года рождения, как Наташка, «Мапа Домовине», то есть «The тар of the Homeland»: «На георгафско] карти отацбине / по-сред школскогзида / име нашег места / било je подвучено толико пута /да je на изохипсама родног kpaja / з]апила само бела рупа»[46].

Славице Наташка нравилась по тем же причинам, что и Раечка, — она не была типичной представительницей своего народа, она давно жила в Америке, и ей не надо было объяснять, как приехавшим знакомым из Белграда, что здесь к чему и что на самом деле таят под собой набившие оскомину «демократия» и «свобода». Значения эти уже превратились в какие-то инвентарные наименования — демократию продавали, покупали, обменивали. Демократизация Африки! и Славке хотелось добавить — в три года! Как в Советском Союзе экономический план на пять лет стремились выполнить в более короткий срок… Свобода иранским женщинам! Но именно иранских женщин видели в первых рядах демонстрантов, скандирующих «Хомейни! Хомейни!» и сжигающих американские флаги: «Смерть Рейгану!» У Раечки был словарь Ожегова, 53 года — из-за даты издания (Сталин умер, словарь «родился») он приобретал реликтовый характер. Особенно забавляли Славицу в нем объяснения слов политическо-социального характера. Но и слову «чадра» давался замечательный пример — «Женщины Советского Востока сбросили чадру — символ женского бесправия». С приходом свободы и демократии эту чадру собирались надеть не на Советском уже Востоке, а в центре Европы… Наташка, как и сама Славица, могла всегда взглянуть на Америку со стороны, со своей не аутентичной, а приобретенной принадлежности к Америке, что делало взгляд слегка ироничным. Американцы так к себе не относились. И русские тоже нет. И соотечественники Славицы нет — не было в них этой отстраненности. Сейчас, правда, такое отношение могло быть расценено как предательство.

ЧЕРНАЯ СИЛА! ЧЕРНАЯ СИЛА! ЧЕРНАЯ! НАА! НАА! ЧЕРНАЯ!

— Когда я была маленькой, тоже любила портить пластинки. Я была авангардистом! — Славка пила уже вторую водку-орандж, и язык цеплялся о нёбо и зубы.

Я САМЫЙ ЧЕРНЫЙ! НААА! Я САМЫЙ ЧЕРНЫЙ! НААА! Я САМЫЙ НЕГР!

— Что, интересно, чувствует Майкл Джексон, глядя на свои детские фотографии? Или он их не смотрит, чтобы не пугаться? Кто это такой, думает, чернющий, с расплющенным носом, губошлеп?! Чего не сделаешь ради…

— Это уже не ради денег, Натуль! Это уже как бы свой собственный прикол. Что хочу, то и ворочу! Даже если это и было посоветовано всеми его людьми, ответственными за имидж. Все равно это получается немного как вызов. Вот, я был черным-черным! Ну, собственно, «Джексон Файв» все-таки и пользовались популярностью у черных в основном. А теперь я вот такой вот — ни черный, ни белый! — и меня весь мир слушает! С таким легче отождествляют себя и белые ребята, в такого легче влюбиться и белой девочке. Или мальчику — потому что помимо того, что он ни черный, ни белый, он еще и ни мальчик, ни девочка. Абсолютная десексуализация! Как и у Мадонны. Это только внешне кажется — секс. Вот он хватает себя за пах — кто-то подсчитывал даже, чуть ли не тысячу раз получилось за концерт. И Мадонна хватает и изображает еблю, и все-таки ясно, что это безсексуально. Ноль страсти. Ноль эмоций. Ноль чувств. Ноль возбуждения. Все выхолощено и прилизано. Это красиво и профессионально. Но холодно.

— Я помню, когда она пела эту мерзкую песню про Целку, по ТиВи была трансляция, какого-то приза вручение, что ли, так она там была очень ничего.

— Конечно, потому что это было наполовину, но все-таки сымпровизировано. Она там на своих каблуках спотыкалась, но это было куда правдивей. А сейчас все вычислено. Собственно, она делает то же самое, что и в начале своей карьеры. Только тогда ее, так сказать, зрителем были считанные покупатели «Плейбоя», а сегодня весь мир. Носюжет-тототжесамый. Жопа, сиськи. Голая баба… Я же тебедала хороший текст по-английски! «Они такие чистые, они такие правильные, когда ты включаешь ТиВи… А когда ты идешь по улице, ты видишь, что все плюются! Плюются на это, плюются на то, не хватает только, на что не плюются, того!» Это был бы клевый рэп\ Разрыв реальности с тем, как она отображена средствами массовой информации. Правильно «Паблик Энеми» пели — Пресли не их герой, Джон Вэйн тоже нет, Битлз тоже нет, Боуи тоже нет. Но точно так же я могу сказать, что «Паблик Энеми» не мои герои и Майкл Джексон тоже нет! И Сэми Дэвис Джюниор не мой герой и твоя любимая Сара Воу тоже нет! — Славка уже почти пела, то есть выговаривала в ритме рэпа.

«Ты видел этих красавиц?» — услышала Славка за спиной и, не успев оглянуться — «Хэй! Бабули!» — тут уже она оглянулась. Два чекано с перевязанными кожей запястьями хихикали, потягивая пиво из бутылок. «Тебе уже поломали руки, весь перевязан…» — буркнула Наташка и потянула Славицу в центр, танцевать.

МИР! НАРОД! ОДИН ЦВЕТ! ЧЕРНЫЙ!!! ОДИН МИР! ОДИН НАРОД! ОДИН ЦВЕТ! ЧЕРНЫЙ! ОДИН МИР! ОДИН ЦВЕТ! ЧЕРНЫЙ!

— Они тут расисты! — Славка не умела танцевать ни рэп, ни брэйк, хоть и садилась на шпагат в детстве.

Они с Наташкой все-таки были воспитаны на музыке, в которой преобладала сексуальность. Черные люди, в принципе, в любых танцах, под какую угодно музыку, делали эти, похожие на ебальные, движения. Но от черных это и воспринималось, как что-то само собой разумевшееся, часть их неотъемлемая. А белые девки получались более сексуальными — подергиваясь, извиваясь, топчась на месте — потому что были неожиданными, шокирующими, вызывающими.

— Давай чего-нибудь отколем! Скучно так… А, Слав?

— А мы и так откалываем. Мы — как две белые вороны тут. В прямом смысле… Они все-таки спортом занимаются. А мы ебёмся! А сегодня нельзя ебаться! — и Славица стала медленно расстегивать ремень.

Она медленно помахала им над головой, взявшись за два конца, и поймала им Наташку. За шею. Они потанцевали так, соединенные ремнем, потом Славка повесила его себе на шею. Все это под старательные вращения бедрами. Остальная публика старательно делала физкультурные упражнения. И видимо, опальную публику эти девки злили.

— Мир Сони, Микки Мауса и голубых касок ООН! — кричала Славка. — То есть нет! Мир Сони, Микки Мауса и голубых касок Вашингтона! Потому что ООН это USA, а не объединенные нации. ООН это лапша! Мокрая лапша, которую вешают на уши! Американская лапша!.. Как тебе мой рэп? Наташка! Раечка бы сейчас визжала: Вау! — Славку кто-то толкнул, но, обернувшись, она не поняла кто и толкнула просто кого-то, кто был рядом.

Еээ! Еээ! ВНИЗ-ВНИЗ! БРАТИШКА, ТЫ СЛЫШИШЬ МОЙ ВИЗГ! Еээ! Еээ!

Собственно, там все толкались и пихались, что-то рявкая друг другу, — это было частью атмосферы, надо было изображать агрессивных и потрясать кулаками.

Яаа! Яаа! ПОКАЖИ, НА ЧТО ТЫ СПОСОБЕН! Яаа! Яаа! ТЕМ, КОМУ НЕ УГОДЕН!

Яаа! Яаа! МАШИ КУЛАКАМИ! Яаа! Яаа! ПЕРЕД ВРАГАМИ!!!

Эти девки махать кулаками не хотели. Они одновременно, сговорившись, стали стаскивать с себя штаны, думая на секунду показать свои белые задницы и тут же натянуть штаны обратно. На них уже давно поглядывали из разных углов и, увидев белые полушария Славки, незамедлительно схватились за ее штаны. Она попятилась и шлепнулась голой жопой на пол. Полузлая, полухохочущая: «Блядь! Наташка! Тряси кулаками перед врагами! Штаны не дают надеть… Вместо того чтобы веселиться и напевать ДАВАЙТЕ ВСЕ СНИМЕМ ШТАНЫ! Еээээ! Еээээ! МЫ СРАЗУ ВСЕ СТАНЕМ РАВНЫ! Еээ! Еээ!»

Хохочущая рядом мулатка дала Славке стаканчик с водкой-орандж. Славица так и сидела на полу, она только приподняла зад и натянула все-таки на него джинсы. Ремень висел на шее. Она сделала несколько крупных глотков: «Спасибо, сестричка! У тебя хмурое личико!» — и вернула стаканчик темнолицей девчонке.

СЛУШАЙ, ЧТО Я СКАЖУ! ЭТО ЗАГОВОР! ЗАГОВОР! ЗАГОВОР! ПРОТИВ ТЕБЯ И МЕНЯ! ТЫ НЕ ПОЛЕТИШЬ! ТЫ СДОХНЕШЬ! ЭТО ЗАГОВОР!

ЗАГОВОР! ПРОТИВ ТЕБЯ И МЕНЯ! НЕТ КРЭКУ! ТЫ НЕ ПОЛЕТИШЬ!

ТЫ СДОХНЕШЬ! ЗАГОВОР! ЗАГОВОР! ПРОТИВ ЧЕРНОЙ РАСЫ!

— И против моей тоже! Нацменьшинства — объединяйтесь! Сербы и… черные! Совокупляйтесь! А русские, суки! Не понимают, кто им друг, а кто враг. Покажи ему конфету и готов уже к минету! Русские сосут у всех! Какие оказались дешевки! Такую нацию предать! Горбачева надо казнить — а ему Нобелевскую премию МИРА! Повсюду войны из-за его политики!!! И этот ваш дипломат! Шеварднадзе! Ему дали АКАДЕМИКА! Моей жопы он академик! Весь ваш курортный Кавказ в крови! И еще где-то он проводил дипломатические переговоры, в Африке, что ли, там тоже война. Бездарные люди! «Знаете, что я вам скажу…» — говорит он и потом не знает, что сказать. Свобода! Демократия! зазубрили они, как раньше марксизм-ленинизм!

Наташка хохотала. Ну да, нормально. Любые серьезные высказывания, в которые хоть однажды вставлено слово «жопа», будут этим словом сведены на нет. Запомнится только жопа. Жопа произведет впечатление. Жопа сильнее любых серьезных высказываний. Поэтому искусствоведы, социологи и философы очень серьезно слушали лекции Сальвадора Дали на тему «Дырка вжопе».

Я НИЧЕГО НЕ МОГУ ДЛЯ ТЕБЯ, ПАРЕНЬ! ПОМОГИ САМ СЕБЕ, ПАРЕНЬ!

ТЫ ДОЛЖЕН САМ, ПАРЕНЬ! ТОЛЬКО ТЫ САМ, ПАРЕНЬ!

— Славка, вставай и помогай себе! Самообслуживание! — Наташка стала вторить движениям Джексона. — Ой, я себя щипнула!

Двум этим хулиганкам не стоило быть вместе. Они подливали масла в огонь друг другу, стараясь перещеголять друг друга. Вот они пошли к бару — уже, уже за ними следили из разных углов и групп; кто из любопытства, кто с неосознанной еще целью наказать, кто завистливо. Да, они сумели обратить на себя внимание. Не танцуя брэйк! А кто-то всю неделю перед зеркалом тренировался!!!

У бара было пусто — денег у танцоров на напитки не было. Тем более что большинство имело право только на кока-колу, а стоила она столько же, сколько и пиво и водка-орандж. Эти девицы, они, конечно, пили спиртное! Несколько чекано стояли позади них и еще группа — черные, мексиканцы — направлялись к девчонкам. Даже люди из секьюрити сказали Наташке, что лучше бы им уйти и что, мол, им интересного тут может быть…

ТЫ ТАКОЙ ЖЕ, КАК Я! ВРАКИ!!! ТЫ ТАК ЖЕ ХОРОШ! ВРАКИ!!! ТЫ ТАК ЖЕ СИЛЕН! ВРАКИ!!! У ТЕБЯ ТЕ ЖЕ ШАНСЫ! ВРАНЬЕ! ВРАНЬЕ!

— А где у вас тут сказано, что после двадцать одного года нельзя?! Тем более, мы вам делаем продажу алкоголя! Дайте мне еще одну водку-орандж1 — Наташка дернула Славицу к себе, потому что сзади на нее еще секунда и повалился бы здоровенный толстяк, которого, конечно же, подставили.

— Вообще, может, действительно лучше свалить отсюда. — Наташка расплатилась за коктейль и достала из «банана» на поясе ключ от машины. На всякий случай.

Кому-то очень по душе пришлась песня про говно или скрачеры израсходовали весь свой репертуар, во всяком случае они опять орали наперебой:

ГДЕ БЫ ТЫ НИ БЫЛ, ТЫ ВСЕ РАВНО В ГОВНЕ! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! ПРАААВИЛЬНО! КУДА БЫ ТЫ НИ ШЕЛ, ТЫ ВСЕ РАВНО В ГОВНЕ! ПРАААВИЛЬНО! В ГОВНЕ! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! В ГОВНЕ! ЕШЬ ГОВНО! ОСТАНЕШЬСЯ В ГОВНЕ! ПРАААВИЛЬНО! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ!

«Это вон та… Снимала штаны? Факаться!.. Избить лучше!.. Прааавильно! Дай пять, Ник!.. Факать, факать, факать!.. Дай курнуть… С акцентом?..» — обрывки фраз долетели до Наташкиных ушей, и ей сделалось неуютно.

— Славка, пошли отсюда на хуй! Я пойду в паркинг и возьму машину, подъеду к выходу на улицу. А ты пойди в туалете подожди, ну, постой там минуток пять и выходи… Все равно там секьюритиу выхода… Ну их в задницу! Давай, допивай…

— О'кей, о'кей, не волнуйся… Натулечка! Я пойду пописаю, а ты за машинкой… Ой, как хорошо, что я не на машине!

Наталья не до конца выпила свою водку-орандж, и Славка незамедлительно перелила оставшееся в свой стакан и с ним отправилась к туалету. Ремень так и болтался на шее. Кто-то побежал за ней, потом передумал, вернувшись к бару, от которого отделилась тройка девчонок. В трусах поверх джинсов, они решительно пошли за Славкой. Наталья тем временем, выбежав в паркинг, матюгалась на «тойоты» и «фольксвагены», шпыняла по их колесам ногой, злясь на себя и все эти автомобили, мешающие ей найти свою машину.*

Славка писала, напевая: «Ай лов рокен ролл! Ай лов рокен ролл!.. А если ты не любишь, получишь в ухо!» Вот она вышла, застегивая на ходу джинсы, вообразя себя мужиком, а в туалете уже стояли девки в трусах. И кто-тО был в кабинке. Славка стала мыть руки, не обращая на них внимания. Но девки очень даже обращали, не знали только, к чему бы прицепиться. Одна наконец прогнусавила: «Рок? Ебаное говно! Смерть року

и рокерам!» На что Славка, конечно, рявкнула: «Настоящий рок — класс! Не то что ваше говно! Ты говно, я говно, мы все говно и едим говно! Прааавильно! Да?» — И она резко тряхнула с рук воду. Девки приблизились, и одна сделала жест, будто хотела схватить Славкин ремень. «Хэй! Что такое?» — Она сама дернула с шеи ремень. Он хоть и был алюминиевым, производил впечатление более весомого, хорошего такого, металлического ремня. «Э, сестрички! Это она что, на нас с ремнем? А!?» — крикнула самая маленькая и гаденькая, вся как велосипедистка, одни мускулы — на икрах, бедрах, на ягодицах, кругом шарики мускулов. Запястья перетянуты кожей и через кисть тоже кожа — прямо на косточках перед пальцами, видимо, чтобы не разбивать, когда даешь в морду, и чтобы удар получался солидней. Давала ли она, эти удары? Славка крутанула ремнем, и он отлетел в сторону. Девки сделали движение назад, как от близко проезжающей по луже машины. На раковине остался Славкин стаканчик — в нем еще было на три больших глотка. Из кабинки выходила девчонка не из компании этой тройки. Они оглянулись на нее, а Славка тем временем схватила свой стакан, быстро и широко распахнула дверь в туалет. Весь туалет теперь был на виду, и тройка немного растерялась. Славка же крутанула еще раз ремнем и уже выходила. Прямо по копчику ей заехали ступней. Довольно сильно. Велосипедная, может, — на ней были эти сникерсы-говнодавы. Секьюрити-типы стояли около туалета и, когда Славка все-таки вышла, решив не давать сдачи, они слегка попридержали девок, чтобы те не ринулись за скуластой, а она уже рванула дверь на улицу, уже свалила. И сразу, выскочив, свернула за угол, где должен был быть паркинг, как ей казалось. Но паркингбыл за другим углом…

— Ну, и где же эта Наташка? Вообще, это и не паркинг, бля… — стакан так и был у нее в руке, а ремень опять висел на шее.

На другой стороне улицы светилась кабина телефона. Но улицу надо было перебежать. Светофора поблизости не было, и машины перли не останавливаясь в двух направлениях, быстро. Была пятница, половина второго ночи… Славка стояла за углом, на маленьком пустыре, в каком-то проеме почти, между зданиями, и, щурясь, чтобы лучше видеть, глядела на кабину телефона. Она вдруг вспомнила, что ни разу за многие годы жизни в этом городе не оставалась ночью одна на улице. Без машины!!! Это было абсурдом. Остаться в Лос-Анджелесе без машины. Одной! Пьяной! Она наконец вышла и, удачно проскочив между машинами, перебежала на другую сторону и вскочила в кабину телефона, как в уходящий поезд, будто он отчаливал отсюда, из этой ночи посреди города! Она старательно глядела на вход в клуб, закрывая один глаз, прищуриваясь-ища Наташку! «Наверное, она уехала, подумав, что я… Куда же я-то могла деться, без машины?!» Славка достала монетку из нагрудного кармана куртки и быстро стала набирать Раечкин телефон, путая номер, еще и еще раз набирая его. Но Раечка, видимо, отключила телефон, как она часто делала, спасаясь от Джо… Машины останавливались у кабины — Славку куда-то звали, что-то предлагали. Она издали была видна в этой светящейся кабине, как маяк! Она держала трубку у уха, делая вид, что разговаривает, думая, что так к ней не пристанут — она ведь говорит с кем-то. Она бы с удовольствием сейчас стала черной девушкой. Ей было бы менее страшно — так она думала. Останавливающиеся в основном были черными… Она вышла и пошла в сторону бульвара, уже плача: «Я где-то совсем недалеко от дома, но хуй я найду…» — Она допила водку-орандж и бросила стакан. Оттого что она не была в доску пьяной, то есть соображала слегка, ей было страшно. В башке у нее толпились монстры-образы из слухов, сплетен и действительных событий, происходящих в Лос-Анджелесе. Банда «Злых мальчиков», беря банки, от нечего делать издевалась над работниками и клиентами, просто ради удовольствия. Банда каких-то «Орлов» или «Коршунов» подлавливала выходящих из дискотек. Банда «Блакс» пиздила всех, кто не «блакс». Какие-то юмористы просто разъезжали по улицам резиденцией и… шмаляли из «узи» по окнам испанского стиля домиков. Куски человечины одно время постоянно находили в пластиковых мусорных мешках… Каждые 2 часа и 12 минут на территориях школ происходит насилие и преступление. В Лос-Анджелесе 7 тысяч 200 магазинов, торгующих спиртным, и не существует ограничений на открытие магазинов, которыми владеют мелкие корейские бизнесмены в негритянских кварталах. С 1980 по 1990 год было израсходовано миллиард долларов на рекламу спиртного. Департамент автотранспорта получил право лишать водительских прав людей, в чьей крови обнаружено 0,08 % алкоголя. Без суда. Летальный исход наблюдается при таких легковылечиваемых болезнях, как пневмония и аппендицит, среди черного населения. Банда «Маленький Тони» — это банда девушки Тони… Рядом со Славкой остановился старый «Фольксваген» с двумя парнями. Тот, что не за рулем, был абсолютно белоснежным и курчавым, как овца.

— Э! Куда так поздно? Подвезти?

— Я боюсь вас! — крикнула Славка. Парни засмеялись, но потом они что-то еще сказали, что немного успокоило Славку.

— Я пьяная, а моя подруга с машиной потерялась!

— Ну садись! Не бойся же! — тип не за рулем открыл уже заднюю дверь.

— Сначала я себя отвезу, тут за углом, а потом он тебя, — сказал водитель.

Славка уселась на заднее сиденье. Она никогда в жизни на дорогах не голосовала! Ну, в Белграде, когда ей было 15–16 лет… На заднем сидении валялся гаечный ключ, и она сразу сжала его в ладони, ничто не могло бы теперь разлучить ее с этим гаечным ключом.

— Говнястый город! Во что он превратился?! С ума сойти можно, надо же так бояться. Я живу здесь черт знает сколько лет, он на моих глазах вырос, а я на его! И я так боюсь…

— Поменьше смотри ТиВи. Местные новости, в шесть часов, вообще нельзя смотреть. Но ты тоже, не преувеличивай! Это не Инглвуд и не Ватте! — Водитель остановился на красный свет, и, пригнувшись, Славка смогла различить название улицы: Фаунтэйн-авеню! Она была в десяти минутах ходьбы от дома!!! Они остановились у двухэтажного, и парень за рулем обернулся к Славке — «Не бойся! Он тебя довезет. Пока…» — Он вышел из машины, и «овца» сел за руль; «Садись рядом, чего ты там…» Славка еле разжала ладонь, в которой был гаечный ключ, и пересела на переднее сидение.

Вместо того чтобы дать задний ход и вернуться на Фаунтэйн, «овца» поехал вперед, и им пришлось делать крюк, потому что крупом были тупики или улицы с односторонним движением. Славку, наверное, укачало, голова еле держалась, и она подпирала подбородок рукой. Парень спросил, откуда она, и Славица не думая сказала, что русская. «Югославия» — потребовало бы долгого объяснения.

Прямо у калитки дома было свободное место для машины, и «овца» запарковал «Фольксваген», сказав: «Я тебя доведу до квартиры, а то ты боишься, а…?» Славка хотела было сказать, что не надо и уже, мол, нечего бояться, но… Но не сказала, и они вдвоем уже шли мимо бассейна. Поднялись по узкой лестнице к квартире, и Славка открыла дверь.

Она как умалишенная сразу бросилась на кухню к холодильнику. Вина! Ей вина надо было выпить. Прямо из горлышка она отхлебнула несколько глотков, облившись и вытерев подбородок рукой в красном фосфорном браслетике. — «Да, мне уже больше, больше двадцати одного, много-много больше…» Парень от вина отказался и сидел на диване. Дверь в спальню была плотно закрыта — Раечка, видимо, спала. А может, ее вообще не было дома… Славка села в ее кресло.

«Овца» погладил Славкиного Кузю, потом встал и подошел к креслу, встал над Славкой. На нем были белые джинсы, и пах как раз приходился на уровень Славкиного лица. Парень погладил ее по голове. И она тоже. Погладила, провела рукой по его бедру. Она уже с закрытыми глазами чувствовала, как его пах прижимается к ее щеке, как член его под тканью упирается в ее скулу. Она открыла глаза. Парень расстегнул молнию, и на нее пахнуло его гениталиями. Его член уже был на Славкиной щеке. Ей вдруг стало так гадко и противно, она опять закрыла глаза, и в голове засуетились обрывки фраз вечера: «Правильно! Я тебе говорю!.. Куда бы ты ни шел… Почему я должна сосать ему хуй?.. Он как овечка… Как пахнет плохо… Ешь говно!» Он провел своим членом по Славкиным губам, и ей стало совсем нехорошо. На члене были какие-то кусочки, комочки чего-то, может, туалетной бумаги… Он уже почти пихнул свой член ей в рот, и она непроизвольно, как-то лениво и автоматически кусила его.

— Сука! С ума сошла?! — Он ударил ее по голове и сделал шаг назад.

Славка быстро сделала несколько мелких глотков вина из стакана, чтобы заглушить в себе его запах, привкус хуя и тошноту, подступающую к горлу.

— Извини… Иди, а?

— Я уйду! Ты чокнутая? — Он уже убрал свой член и уже хотел, видимо, уходить, но опять подошел к Славке и с силой дал ей кулаком в лицо.

Славка на выдохе прошептала «Боже мой!», схватившись за лицо, но, будто обретя второе дыхание, тут же завопила: «Речел! На помощь! Раечка!» Парень шарахнулся к выходу, а двери спальни уже открывала Раиса в большой ти-шорг. «Что происходит? Кто вы такой? Славочка… Я сейчас же вызываю полицию!» Парень пытался открыть дверь, Славка орала, что он сукин сын, Раечка, чтобы он немедленно убирался… а он не мог открыть двери без ключа! Раиса наконец-то схватила ключ и, отпихнув парня, открыла дверь: «Вон отсюда!» Славица сидела в кресле, держась за синяк, росший на глазах.

— Кто это был, Славочка? — Раиса заперла двери за убежавшим парнем. — Может, действительно вызвать полицию?.. Надо тебе лед приложить. Господи Исуси… Кошмар, как он тебя ударил…

Славка пошла на кухню и достала из морозилки лед — бросила несколько кусков в стакан, налила себе вина и прикладывала стакан к синяку, когда не пила из него: «Иди спать, Рая. Извини, пожалуйста… Оставь меня в покое! Бляди… Теперь он знает мой адрес и придет меня убить!» Раечка взвизгнула: «Нас!»

— Иди-иди, Раечка… — Славка полулегла на диван и в голове сразу все поплыло. — Я хочу спать… Или… посижу еще, — все у нее в голове, казалось, превратилось в какой-то ком, который она сама будто катила. Ком для снежной бабы… Тяжело накатывался он на ее лицо, прямо на синяк, давил, вдавливая голову в угол дивана, и оттуда, будто миллионы иголок, миллионы электрических каких-то колючек, стучали в темя: «Правильно, правильно, правильно, правильно, правильно…»

— …имя Славица, оно уже, если хотите, уменьшительное. Уменьшительно-ласкательное. Но меня предпочитают почти все называть Славка. Тоже немного уменьшительное, но… ближе к хулиганскому. И получается, что я как бы следую этим двум образам, то есть хорошему и плохому. То есть я не знаю, следую ли я или во мне всегда было это раздвоение. Если брать только внешнее мое, то я должна быть… элегантной, что-то в стиле хай фашион, и манерами тоже… но меня все время тянет на Славку, то есть на панк, на агрессию, на скин-хэд… Вообще, я не знаю, что я должна говорить. Я всегда смеялась над всеми, кто ходит к психиатрам. Мне это казалось самообманом, тем более, кинематограф давно прибрал эту тему к рукам. Основываясь на голливудских версиях, вы должны меня совратить или я вас. Я должна быть убийцей или маньяком… Может быть, я и есть. Убийца — себя. Маньяк, потому что… у меня зацикленность на инфантильных каких-то идеалах. Но я, я это понимаю, то есть это не открытие для меня… А вы не должны меня что-то спрашивать, завязать со мной диалог?..

— Я предпочитаю слушать и из рассказанного вами уловить…

— Ах, да! Подсознание! Оно проскользнет нечаянно, я что-то скажу, и тут-то вы меня и поймаете, да?

— По-моему, это вам надо себя поймать. Это вы пришли сюда.

— Да… Из страха, видимо. Потому что этот жуткий синяк… Этот тип мог быть кем угодно… Когда я пьяная, я ничего не помню и поэтому, наверное, не боюсь. Я не помню боли. То есть, если бы он меня побил и не было бы синяка, может, я и не пришла бы… Атак вот… я стояла перед зеркалом вчера голая… у меня хорошая фигура, пардон, но это так я говорю… в общем… ноу меня столько следов самоуничтожения… на теле. Шрамы, синяки… Меня ошпарили кипятком десять лет назад, где-то я сама себя прижгла сигаретой, и не в одном месте, случайно села на осколок бокала разбитого… и вот я смотрела на себя и на все эти шрамы, следы… нанесенные на мою прекрасную фигуру, будто чтобы ее уничтожить. Но все они приобретены по пьянке. И даже если я не была пьяной, то вокруг кто-то был; алкоголь был все равно. Как если бы он давал возможность на выход к опасности. И в то же время благодаря алкоголю я ничего не помню, не помню боли, то есть не боюсь… Трезвая я серьезная и даже хмурая. Я не люблю общаться с людьми. Мне неинтересно, мне лень, мне страшно, мне… у меня даже какое-то презрение к людям, и я предпочитаю сидеть со своими тетрадками. Но пьяная я, как прорвавшаяся плотина — пру все время к людям, все равно к каким, потому что мне надо… себя показать, я должна быть в центре внимания, я хочу выступать, и в то же время я становлюсь хамской, грубой… оскорбляю людей, и я ужасно вульгарна… меня засняли даже… лицо красное, рот орущий, что-то хищное, животное. И я… ну, в общем, я обязательно ложусь в постель с кем-то. Собственно, даже не важно с кем. Лишь бы лечь в постель. Знаете этот фильм «В поисках Мистера Гудбара»… только она там слишком уж дурочка и такая невинно-наивная… Я даже не помню, когда я трезвая с кем-то легла в постель…

— У вас нет постоянного мужчины, партнера?

— Нет… Я недавно познакомилась с парнем и подумала, что, наверное, хотела бы, чтобы он был моим постоянным… Но у него там какие-то проблемы дома, с матерью странной… Я ее никогда не видела, но уже ненавижу…О, я сейчас вот подумала, что, может, он тоже ненавидит свою мать и мстит ей тем, что живет рядом, тем, что очень похож на отца, то есть ее мужа, который ушел, и вот сын, похожий на мужа, рядом и все время может уйти, и она, конечно, в зависимости и страдает, боится, что уйдет… Может быть, это так… Потому что это ведь всегда мать виновата, что нет отца. Даже если бы он умер натуральной смертью, все равно — она что-то не так сделала… Я должна была составить коллекцию эротической литературы 20 века для югославского издательства. На волне всемирной перестройки там появилось безумное количество издательств… Ну, и я читала все эти произведения и предисловия к ним. Делёза, введение к Мазоху, Батайя «Эротизм», Фрейда… Ну, вот я мазохистка, потому что хочу быть на месте матери, которую любил-избрал отец, которого я почти и не знала, а она — да и вот она его не… уберегла… Ох, все это как-то… не знаю…

— Почему вы пьете? Зачем?

— Ну, все пьют… это способ общения. Почему я напиваюсь? Вот что надо выяснить. Хотя, мне кажется, я знаю. Это способ выхода на мужчину, не потому что трезвая я стеснительная. Нет. А потому, что мне хотелось бы, видимо, быть «принятой» не из-за того, что я женщина. Ну, как вот отец бы меня любил не за то, что у меня между ног, а…

— Отец вам родной человек…

— А вы знаете, мне, видимо, такой и нужен мужчина. Один мой приятель сказал, что у меня в стихах нет Бога. Но он есть. И то, что у меня стихи в основном о… сексе, это и есть мой бог. Потому что для меня фаллос — это бог. Он символизирует силу, родство и дух. Отец, сын и святой дух. Лидер, кровь от крови и духовно-космическая связь необъяснимая. Но такого мужчины нет, наверное. Мужчины не хотят родственных отношений, потому что боятся потерять физическое влечение. Если женщине мужчина нужен вообще всегда, то мужчине только, когда нужна именно женщина. Мужчины редко хотят человеческой близости — либо они стесняются, либо не умеют, либо им просто это не нужно. Если они тоскуют, то именно по самке и вспоминают в качестве самки. В своей или чужой постели, не важно. А я всегда хотела быть помимо самки и приятелем, и товарищем, и сестрой… Вот, мое подсознание и выскочило. Сестрой! Это потому, что у меня есть старший брат.

— Ну, вот вы мне про него и расскажите в следующий раз.

— О'кей. До свидания, мистер Мозеб… — Славка надела огромные черные очки Раечки и встала с кресла.

У стены, в углу, стоял диван. Славка хоть и пришла сюда добровольно — выпросила у директора SPAN свидание с бесплатным «психом», — не могла без усмешки воспринимать этот кабинет. Диван Фрэйда. Но и себя: «Вот до чего я докатилась! Браян Мозеб мне нужен, чтобы разобраться с собой… Б.Мозеб!»

Она спустилась на первый этаж по лестнице, не дожидаясь лифта, и позвонила из автомата Вильяму. Видимо, она не досказала что-то «психу». И то, что он сам не выспрашивал у нее ничего, тоже ей было странно. Осталось чувство неудовлетворенности… Она только попросила Дагласа не очень донимать ее расспросами о синяке. Сама, мол, расскажет как-нибудь потом.

Может, оттого, что был день и Славка была трезвая, да еще этот синяк под черными очками, о котором ей стыдно было рассказывать, — она будто впервые вошла в дом Вильяма. Будто не зная его. Надо было скорее что-то сделать, чтобы узнать. Они легли в постель. Ха, туда, где все только заостряется, где какие-то недомолвки приобретают чудовищные размеры! Потому что все обнажено, потому что будто без кожи и каждое прикосновение поэтому, несущее в себе целый мир, вселенную! обрушивается втройне. И эго, этот «пшик!» по идее, разряженный в лоскутки одежд-комплексов, и у каждого свои, ни на кого не похожие! уже вовсе не пшик!

Ему бы доставило колоссальное удовольствие добиться ее оргазма. Он бы следил за ней, радуясь. И себе самому! «Вот, как я сделал… Это я, мое, от меня…» Но в ее голове уже писался сценарий на будущее, с ролью для него: «Ты, Вильям, последний в моем, прости, эксперименте. Я больше ни к кому не буду применять качества брата. И даже не столько его, сколько вот того, кого он представлял — триединство. Но ты мне помоги, помоги мне вылезти…» — И она крепче обнимала его короткоостриженный затылок, судорожно цепляясь за его плечи, будто на волне из прошлого… Но оттого что она не кончила, его оргазм тоже не был этим восторженным возгласом «Я!Я!Я!» Он только успел подумать, что очень хотел бы, чтоб ей было хорошо, чтобы он мог так сделать, тогда получилось бы, что и ему, и была бы взаимность: «Может быть, хорошо бы жить с ней, вместе…»

— Как ты думаешь, Вильям, что человек чувствует, убивая? Вот на войне…

— Смотря на какой… При бомбежке Ирака ничего не чувствовали. Вылетели, долетели, на компьютере что-то сработало, нажали на кнопки, а может, опять же на компьютере что-то сработало, на экране «нарисовался» взрыв, полетели обратно. Был риск, что могут сбить, но небольшой. Все. Это потом уже, когда оказалось, что вместо завода взорвали бомбоубежище и вообще жертв около 300 тысяч и гражданских… организовали общества помощи солдатам, принимавшим участие в войне, чтобы пережить шоковое состояние…

— В Югославии все-таки война в старом смысле, какая-то священная даже. Они там сидят чуть ли не за своими огородами и отстреливаются, огород защищая. Хотя тоже бомбежка Сараево безлика — они где-то там наверху… город внизу. Снайперы вот видят, в кого целятся. А, говорят, мусульмане как чокнутые молятся перед атакой, заводят себя психически, чтобы не страшно было… Я видела ужасные фотографии, где солдаты мусульманские с отрезанными головами — сербов, хорватов, кто там разберет. Сербы, наверное, тоже безжалостны… Какие-то каменные века сквозят в этой войне, средневековье топорное. Но там действительно есть места, где люди живут совершенно в отрыве от современной жизни, не только в смысле комфорта, но и… морали, обязанностей, долга.

— Ну, а ты, какие ты огороды защищала, что тебе такой набили, а?.. Не буду, о'кей. Извини.

— Это ты меня извини и… помоги мне, а? У меня сейчас такой период в жизни… мне надо кого-то близкого. — Славица заплакала, как-то невзначай, не предполагая совсем даже, сама удивляясь.

Хорошо, что он ничего не говорил ей. Просто сидел рядом, обняв за плечо. И потом только, когда она перестала вздрагивать, перестала плакать, он как-то просто, будто даже не ей говоря, а вслух рассуждая, сказал: «Хорошо бы избавиться от прошлого. То есть не то чтобы вычеркнуть и забыть, нет. Пусть будет, прошлое прекрасно, человек без прошлого не может. Но вот осознать, что это прошлое, что идеалы из прошлого. И освободиться от них. Жить жизнью настоящей. Не примерять на прошлые эталоны… Это не значит стать дурачком, радующимся солнышку и птичкам, а повзрослеть и видеть себя сегодня взрослым. Понимаешь, Слава-Маша?»

Вильям должен был съездить в лабораторию. Ему-таки достали норку! Славка не верила, смеялась: «Это я маленькая норка! Ты же меня с норкой сравниваешь сам…» Вильям посмотрел на скуластую девушку в постели, свернувшуюся в куколку бабочки, в клубок, поджав колени, протягивающую к нему руку, волосы на подушке блестят — в ней что-то было от животного, оттого что она все воспринимала своим нутром животным, интуитивным, инстинктивным…

Он уехал, обещая быстро вернуться, а Славка уснула. И ей приснился сон. Будто плохо проявленная пленка фильма, и им можно было руководить. Она в комнате белградской квартиры. И в потолке есть крюк — когда-то давно на нем висела люстра, но вот ее перевесили, поближе к той части, где стоял обеденный стол, и крюк торчал в потолке. Его побелили вместе с потолком, дабы он не наводил безысходной тоски. Побеленный, он был лишен гипнотизма, к нему уже не тянуло повеситься.

Кадры сна перешли на Славкиного брата. Он с голой грудью, в армейских брюках, — Славица задержала сон на этих брюках, чтобы вспомнить, как долго брат их носил, потому что гражданская одежда ему была мала после армии… И вот он прилаживает к крюку длинные ремни и в петли вставляет лом, принесенный из двора, взятый у дворника. И каждое утро он подтягивается на этой самодельной перекладине. А Славка сидит внизу и смотрит, как голова брата то опускается под ломиком, то подтягивается вверх, и лицо уже над ломом, улыбающееся, тянущееся подбородком за ломик. А босые ступни с тянущимися вниз носочками, как в художественной гимнастике. Потом наступает вечер; зеркало шкафа, овальное зеркало в бронзовой раме, все зеркала занавешены в комнате. Она сквозь дрёму прошептала брату во сне: «Ты был не прав…» Он занавешивал зеркала большими махровыми полотенцами, считая, что маленькая Славица слишком любуется собой. «Я не любовалась, я искала какого-то ответа…» — прошептала скуластая девушка. Она вспомнила, что у нее была маленькая кошечка в тот период, и сделала так, чтобы кошечка снилась. Котенок сидит у нее на коленях, а сама она сидит на дощечке, вставленной в петли ремней, опущенных еще ниже, — брат делал качели маленькой сестренке по вечерам и раскачивал ее. Вот она летает по комнате на качелях — комната очень длинная, и можно далеко улетать на качелях, которые раскачивает брат. Она задержала последние кадры сна на брате — разглядывая его и в то же время сама же его рисуя. «Ты больше не будешь мне сниться», — она бросила в него во сне яблоко и остановила фильм-сон.

Из окон кухни был виден бассейн, наполненный уже водой. Хлорированно-голубой. Без листьев и лилий. Голый. Славица стояла в халате Дагласа и ждала капающий через фильтр кофе. Бассейн ей не нравился.

Из большой комнаты она поднялась по лестнице на второй этаж дома, уверенная, что там находится спальня матери Дагласа. Комната была не заперта, доверчиво приоткрытая дверь так и звала войти. Выполненная на заказ картина оповещала о том, что это царство «рыжей», — она глядела с холста сквозь туманный шифон розового шарфа, положив руку на маленькое плечико Вильяма в локонах. Славка хохотнула и покрутила пальцем у виска. Она вырвала из букета в вазе лилию и открыла дверь в стенной шкаф. Он был еще больше, чем в комнате Дагласа. Здесь стоял невысокий комод, заставленный множеством фотографий в рамочках. Странно, что он не стоял в самой комнате, а будто был спрятан, удален от постоянного на себя взгляда. В нескольких рамках стекла были треснуты — разбиты. Но будто их пожалели и не выкинули, оставив все же со следами минутной ненависти. То же было и с фотографиями в альбоме, который она нашла в первом же выдвинутом ею ящике комода. Они хранили следы злого, крест-накрест перечеркивания, но были оставлены под замененной пленкой. Отец Дагласа, совсем молодой, как Вильям сейчас, был перечеркнут.

Одежда «рыжей» была развешена с безумной аккуратностью и любовью. В пластиковых и матерчатых чехлах, под накидками. В самом углу Славка увидела висящие на вешалке, как платья, русско-цыганские шали. Лучшего качества, чем сегодняшние. Шелковые и тончайшей шерсти. Они были совсем не поношенные, но порванные. Но они висели тут. «Она мазохистка. Видимо, она привезла их еще тогда, в 57-м году. И вот они до сих пор здесь — ненавистные русские шали. Чем-то ей нужные. Воспоминаниями».

Славица бросила лилию на кровать «рыжей» — в кружевном покрывале, со множеством подушечек было ее ложе. Она представила «рыжую», закутанную в шаль, мастурбирующую с плачем, рвущую на себе шаль. А отец Дагласа сидит на стуле и играет на балалайке. «Маразм», — сказала Славка вслух, но все-таки представила, как худые ягодицы «рыжей», будто провалившиеся щеки, сжимаются в судорогах оргазма.

Она спустилась вниз и как зверь, как норка, может быть, ходила около кухни, поглядывая на холодильник, в котором стояло шампанское. Она произносила в уме речи, отговаривающие себя пить. Но тут же, останавливаясь у двери, будто саму себя видела — ренджерз на ногах, башка бритая, резко дергает дверцу холодильника. В конце концов, она, не дергая резко, а спокойно открыв холодильник, достала бутыль шампанского. Пробка стрельнула. «Я отмечаю свою слабость… Слабость для выполнения принятого решения бросить пить. Но значит, что я еще не осознала, что это решение…» Она вернулась в комнату Вильяма и поставила пластинку Прокофьева — «Смерть Тибальда». Она ходила по комнате с задернутыми шторами, в сумерках, пила шампанское и время от времени заходила в стенной шкаф Дагласа, пытаясь найти там что-то. Какой-то секрет.

В одной из запыленных коробок лежала пачка писем, перевязанная лентой. Письма Дагласу в Москву. Отего матери — К.Даглас. Славка посмотрела на почтовые штампы — письма отправлялись каждый день. «Каждый день «рыжая» умоляла его вернуться, бросить русскую девушку… Ее бросил муж, она боялась, что бросит и сын. Разве сын принадлежит, чтобы бросать? Как мужчина…»

К приезду Вильяма она сидела у бассейна, в кресле под ивой, бокал с шампанским в руке. Пьяная, но не злобная. Саркастичная, конечно. Даглас разделся и плавал в голубой воде.

— Я не удивлюсь, если однажды в газете прочту, что ведущий химик, специалист, был найден задушенным, а его мать срочно отправлена в сумасшедший дом… Задушенным в постели матери! — Славка нагло раскачивала ногой, жалея, что на ней нет шлепанца. — Как у вас это модно, мать-сын, дочь-отец… В старом Хайт репорт[47] дан какой-то безумный процент женщин, сознавшихся, что они были изнасилованы отцами в невинном возрасте. Так они познакомились с сексом…

— Моя дорогая, ты меня извини, но ты-то сама в полной зависимости от воспоминаний о брате…

— Не в зависимости, а просто никто не смог произвести на меня большего впечатления, чем он. Тогдашний.

— Вот именно! Тогдашний. То есть сама ты была маленькая. И никого лучше его не было и быть не могло. Поэтому твой идеал и недосягаемым остается. И останется! Он заведомо настолько завышен, что никогда недостижим. Провал обеспечен!.. Это вообще у русских и славян очень распространено: мечтать о манне небесной, то есть о чем-то, чего никогда нельзя обрести! — Даглас подтянулся и вылез из воды, на противоположном краю от Славицы, и она пошла к нему, по самому краю бассейна, грозя упасть…

— Я все-таки не типичная представительница славян. Потому что я все, что ты говоришь, очень хорошо сама понимаю. Я только… только еще как бы не… не доросла, что ли, да, до решения. То есть до исполнения принятого решения!

Вильям не стал одеваться, а, взяв в охапку одежду, обняв Славку за плечо, повел ее в дом.

— Нам надо поесть, наверное… Ты в состоянии куда-нибудь ехать? — Даглас говорил из стенного шкафа. Он подумал, что вот, вроде, уже узнал ее, и даже мысль жить с ней вместе промелькнула уже в голове, и она совсем не такая, как в тот вечер в галерее, то есть не только она насмешливая, а и несчастная. И вот она лежит на его постели — он вошел в комнату — и он ничего не знает о ней! И как это ужасно — узнать, узнавать. Влезать в человека, привыкая к нему бессознательно, и потом вдруг окажется, что он не твой. Никто ведь не приходит к другому и не заявляет — я, знаешь ли, алкоголик, у меня комплекс неполноценности, еще я блядун и врун, плюс я неряха… Да и что толку от таких заявлений! В момент, когда завязываются отношения, все на эмоциональном подъеме и любопытстве и именно на желании узнать самому, на своей собственной шкуре, чтобы испытать…

— Я могу принять душ и тогда буду в состоянии… — Славица встала и полы халата распахнулись, но она тут же закрылась, подумав, что раз она пьяная, то ничего и не получится, и пошла в ванную, закрыв за собой дверь.

Вильям услышал поднимающиеся ворота гаража и, надев брюки, вышел босиком. Перед гаражом, на участке, стояла его мать. Она была в солнечных черных очках и маленькой шапочке-панамке.

— Я вернулась! Я оставила твоего отчима там! Я так устала. Какой зануда, твой отчим! Он сказал, что я не умею расслабляться, чтобы наслаждаться!

— Но вы же записались на какую-то программу?

Его мать вернулась из Палм Спрингз, где она действительно была записана на оздоровительную программу СПА. Со своим мужем, о котором она говорила «твой отчим».

— Возьми мои вещи из машины. Я падаю. Когда едешь, как пассажир, то и не думаешь, что это так далеко и утомительно. О, Билли, кто придумал этот крематорий Палм Спрингз?! Компаньон Трумана Капоте абсолютно прав, сказав, что все эти горы похожи на горы говна!

Она пошла к дому, сняв шапочку-панамку и встряхнув волосами, рассыпавшимися по плечам.

Славица смотрела на нее из окна комнаты Дагласа. Она как-то автоматически решила не принимать душ. Она ушла в ванную, и, когда услышала открывающуюся дверь — мать Дагласа пошла в дом через его комнату, как Славка и предполагала! — она вышла, голая. Халат валялся на полу, перед дверью.

Мать Вильяма стояла посередине комнаты. С шапочкой и очками в руке. Когда она увидела голую Славку, ее лицо будто стянуло маской. Рука сжала шапочку и очки. Она превратилась в напряженные мышцы, страдающие от напряжения. Но и желающие страдать.

— Добрый день, мадам. Извините, — присела Славица поднять халат.

«Рыжая» ничего не ответила, а, опустив лицо, вышла из комнаты. Сразу за ней пришел Даглас с маленьким чемоданом и дорожной сумкой. Слава стояла с халатом в руках.

— Ты не одета? Черт!

— Наоборот, Билли! Теперь твоя дорогая мама не должна будет много фантазировать, придумывая ненавистный образ того, с кем ты спишь. Все ©конкретизировалось.

Скуластая поддатая и наглая девушка подумала, что мать Дагласа, как волчица, прибежавшая по зову крови за своим волчонком. Ее материнская интуиция была именно волчьей.

— Ты ненормальная! — Даглас вышел с вещами, и Славка стала одеваться, подумав, что он не понял ее просьбы помочь ей, нет.

Она допила шампанское и стояла перед зеркалом в ожидании финальной сцены. Вильям вошел, и она громко засмеялась. Он ударил ее по лицу и ужасно смутился.

— Конечно, ты ударил меня. Ее ты не можешь ударить… — Она вышла и пошла по коридору к большой комнате. Здесь сидела мать Дагласа, обхватив подушку, прижимая ее к груди. Она вскочила, когда вошла Славица. Та, не останавливаясь, балансируя и улыбаясь каким-то своим мыслям, пошла через комнату к двери. «Рыжая» тоже пошла и открыла дверь. Слава остановилась и взглянула на нее.

— Вам надо сдаться и даже выучить русский. Он это очень любит, — надела она наконец очки, закрывая синяк. Дверь за ней сильно захлопнулась, и Славица пошла по тропинке из ломаных кирпичей. Мимо неостриженной травы. Мимо громадного дуба, вспоминая себя, с восторгом смотрящую на брата-солдата, отряхивающего шапкой снег с погон.

— …это было правильным — мужчина в армии. Я не помню да и не думаю, чтобы в семье предпринималось что-то против армии, чтобы он избежал службы. Должно было служить в армии… Его часть была совсем, в общем-то, недалеко от Белграда, и мы с мамой ездили его навещать. Я помню, как зимой мы приезжали на какую-то станцию и ждали его под огромным черным деревом, дубом, по-моему. И мой брат шел к нам навстречу из части по широкой и заснеженной дороге… Бесконечной и белой-белой. Он появлялся черной точкой вдали, на белом. И мы следили, как она приближается, эта черная точечка. Он у нас как на ладошке был. Все крупнее и крупнее — вот уже шапка обозначилась, вот полы шинели бьют о голенище сапог… И он все шел и шел нам навстречу. И ничегошеньки кругом не было. Только огромное дерево. Черное. Снег, снег, снег. Мой брат солдат и я… с мамой.

Мы привозили ему еды домашней. Водочки. Он ел, а мы смотрели. Я голову вверх закидывала, чтобы видеть его лицо, моего брата-солдата… У моей подружки тоже был брат и тоже служил. Он домой приезжал на выходные, так она меня звала к себе, чтобы я на него посмотрела. Мы хвастались друг перед другом своими братьями-солдатами! Военные братья. Молодые парни в формах. И они были самыми красивыми и такими, казалось, должны быть все мужчины. А они были нашими мужчинами… Как в блюзах поют «май мэн», имея в виду какую-то чуть ли не племенную, кровную принадлежность. И веря в такого мэн какой-то языческой верой… А христианская религия такой радостной, солнечной веры не дает. Я смотрела молитвенник моей подружки, с которой живу… Ну как может современный человек серьезно верить?.. Там вечерняя молитва… Поблагодарим Бога за все блага, сделанные Им… за все хорошее, что я получил… Ты позаботился обо мне на века, Ты меня выхватил из ничтожной пустоты, да? из ничего, Ты отдал жизнь за меня… Ну что это за ерунда!? Вот уж кто отдал, так солдаты во время Второй мировой войны, мой папа сражавшийся… А тут какой-то выдуманный людьми же Иисус… Для меня религия — алкоголизм скорее… Я тут вот записала… Я, правда, была не совсем трезвой…

Алкоголизм как стиль жизни.

Алкоголизм как манера поведения.

Алкоголизм как цель.

Цель — это не удовольствие, обретаемое при алкоголизации.

Сам алкоголизм уже удовольствие.

Удовольствие в повторении.

Повторение уже независимо от цели, то есть стремления к опьянению.

Не опьянение уже удовольствие, а повторение.

В одном и том же.

В алкоголизме.

Алкоголизм — выход на самца.

Самец рядом — подтверждение моему Я, существованию Я.

Хуй в пизде — самое сильное подтверждение жизни и меня в ней.

Признание. Принятие. То есть — одобрение.

Одобрение самца не для закрепления его за собой.

Одобривший уже самец — принявший, то есть выебавший, — не «работает».

Алкоголизм для выхода на нового самца…

— А кем вы хотели быть в детстве?

— Я?.. Да я даже не знаю точно, хотела ли я, но это было как-то само собой решено с самого-самого детства, я и не помню, когда… Решено, что я буду, конечно же, актрисой… Да… И вот я ей никогда не стала и не буду… Какой-то ужас в этом есть… Я как-то вот сейчас, вам это сказав, вдруг поняла, что никогда этого не произойдет… ой, я даже плачу… слезы вот… То есть все детство и даже юность были обманом, ложно выбранными, ложно прожитыми. Зря…

— Ну-ну, так нельзя смотреть на жизнь… Вы, может, слишком критически к себе относитесь? И недостаточно любите себя…

— Один мой знакомый… самец!., говорит, что я перфекционистка… добавляя не совсем приятный эпитет… Я трезвая никогда недовольна тем, что делаю, что сделала. Вообще, сделанное, теряет свою ценность для меня, как только сделано. Как, собственно, и мужчина — не интересен, как только я приобретаю его. А приобретаю я его довольно быстро, выпив, обнаглев, ложась в постель и его укладывая…

— А в Югославии ваши стихи не печатались?

— Должны были… Должен был выйти сборник, но… война. И тем более там стало все так дорого стоить… Какие-то миллионы… В Италии тоже цены на миллилиры, но и зарплаты на них же… В России безумство с ценами, моя подружка ездила полгода назад — обед на девять человек, в шикарной и знаменитой «Астории», правда, — девяносто семь тысяч рублей… А у нее мама живет там, в Санкт-Петербурге, и получает пенсию в восемь с половиной тысяч… И дело даже не в этом, а в том, что это не принято так там и это безумство, все ради того, чтобы довести рубли и динары и злоты до уровня доллара! Но, опять же, это не получается, потому что пачка сигарет, американских, стоит меньше доллара! Абсурд какой-то… Вообще, русским очень сложно пережить этот вот поворот. Они ведь в большинстве своем уезжали навсегда… Атеперь оказывается, что нет! И в принципе, несмотря на изменения в эмиграционных законах, сюда тоже могут приезжать. И для Америки это плохо. Потому что, когда страна превращается из спасительного острова в просто страну, где можно заработать, теряется ее морально-мифический статус. Она будет в проигрыше. Последние 20 лет сюда приезжают, бегут люди, для которых Америка не становится Родиной… К две тысячи пятнадцатому году половина населения Америки будет испано-азиатским и негритянским. Самые серьезные конфликты как раз между этими группами. Между местным негритянским населением, которое не умеет принимать участие в жизни, и между приехавшими сюда и продолжающими приезжать — три четверти миллиона филиппинцев хотят в Америку, поданы документы! — и очень здорово умеющими интегрировать в жизнь азиатами… Я эти цифры привожу и вообще говорю, потому что, опять же, моя подружка, она часто переводчицей работает в даун-тауне, в Эмиграционно-Натурализационном офисе… Почему я стала об этом говорить?.. Наверное, меня беспокоит в этой ситуации мое собственное положение… Кто я и где я, где мне быть. Наверное, надо решать. То есть можно вот решить, как я решила, что алкоголизм моя проблема, и ничего не делать радикального… Значит, надо еще, чтобы решение созрело для его выполнения… Занудство какое я развела, да?

— Ничего-ничего, посмотрим… Есть таблетки противоалкогольные… Правда, если вы сказали, что у вас нет страха, то вы и с ними можете запросто выпить, а это уже опасность серьезнее, чем получить в глаз…

Браян Мозеб всегда доводил пациентов до двери. Сам дверь открывал и протягивал руку, прощаясь. Славка все пыталась разгадать — делает он это просто из симпатии, как жест симпатии, или же потому, что из кабинета вела вниз маленькая дурацкая ступенька и он предупреждал о ней уходящего. Он был чем-то похож на типов из телепередачи о шестидесятых годах. Только не тех, ожиревших, а тех, что так всегда и остались слегка как бы пришибленными всеми этими «Лов, Лов, Лов», «делай лов, а не войну!», цветочками и прочей белибердой, которые Славицу очень злили. Экспериментальные театры, Беккет, хиппи и натуральная еда, жизнь коммунами и выпекание хлебов. И теперь опять об этом говорили. О! Как прекрасна морковка, выращенная на натуральном солнышке. И как прекрасен кролик, кушающий такую морковку, — он куда… вкуснее и полезнее, чем выращиваемый в заточении, в инкубаторе!

В холодильнике, помимо неизвестно откуда появившейся бутыли виски, в отделении для овощей, лежала морковь-зебра. Она была покрыта черными полосками плесени и пахла погребом. Славка спала в детстве на сеновале погреба. И потом она привезла туда любимого, и он спал на сеновале. Славица пришла к нему ночью, и они почти уснули, но ее мать прибежала и прогнала Славку с сеновала в дом. Ее матери тогда было столько же лет, сколько «рыжей».

Славица звонила в алкогольную школу и врала, что не может прийти из-за подвернувшейся работы. Из-за денег. Дежурный на телефоне ее радостно прощал, в надежде, что заработанные ею деньги пойдут, хотя бы частично, на оплату школы, классов…

Она лежала на диване, закинув голову за подлокотник, и в окне крыши домов напротив были вверх ногами. Под ними стояло солнце. Яркое, но, как-то само собой разумеется, не греющее.

Раиса уехала в деревню к Джо. Помогать ему. Уехала, прихватив марихуану — «только чуточку, на крайний случай». Славка не наслаждалась Раичкиной постелью, пользуясь ее отсутствием, а лежала на своем диване. Пытаясь вызвать в себе состояние, которое однажды, вот в такой вот позе, пришло, и она написала хорошие стихи. Еще она думала о том, зачем ей бросать пить. «Чтобы хорошо выглядеть, чтобы не получать синяки, чтобы обо мне не могли сказать: «а, ее можно за стакан!» чтобы быть трудоспособной… Как люди восторгаются трудягами-муравьями, а!? Но они-то борются за выживаемость. Человеку куда меньше надо, чтобы жить… Но он работает, работает! Влезает в долги, в моргиджи[48], перепродает, закладывает… чтобы, вот как мой муж, прищелкивать в ресторане официанту! Во, борьба! Но это еще хорошо, так вот. Многие вовсе не ради прищелкивания, он-то тратит заработанное, многие же, большинство — ни-ни! Да, мы за экологию кричали, но как только оказалось, что надо будет повысить налоги, никто и голосовать не стал…»

Из ванной, покачиваясь, как пьяная, вышла Кошка. Она медленно прошла до середины комнаты, остановилась и икнула, облизнувшись. Отвисший почти до пола живот ее качнулся. Будто дряблая грудь старухи. «Родила», — испуганно и уверенно подумала Славка. Кошка продолжила путь к кухне. АСлавица в три беззвучных и съежившихся прыжка оказалась в ванной у дверцы под раковиной. За дверцей кто-то жил.

Она открыла ее и заглянула в коробку. В ней ползали головастые, как лягушата, котята. Они открывали свои пасти с малюсенькими зубками, но звук из них не выходил. Славка заплакала. Она хотела взять в руку одного, но ей было страшно. Кошка уже прибежала и лезла в коробку. Она была такая большая и, казалось, задавит котят, но они выползали и устраивались у ее брюха. Кошка мурлыкала, мельком поглядывая на Славицу глазами с поволокой. «Бедная, Кошка. У тебя детки… Кошечка…»

Славка гладила ее, а Кошка тут же зализывалась, будто смывая с себя запах Славицы. Славка подумала, что ей жалко Кошку, как себя. Она пошла на кухню и накрошила в миску с водой хлеба. Помимо моркови-зебры в холодильнике еще стояли баночки с засохшей горчицей, майонезом и китайским соусом. В отделении для масла Раиса хранила советские кремы для лица; их присылала ее мать, считая, что они менее химические. Славка выругалась в адрес Раисы — та даже не позаботилась оставить еды для беременной Кошки. На кухню пришел кот Гоша и стал есть размоченный хлеб. «Бедный кастрат. Теперь ты совсем будешь несчастен». Раиса хотела и кошку оперировать, но не успела. Они не выпускали ее на улицу, а однажды вывели ночью на поводке. Озверевшие коты орали, сидя в темноте, в ожидании Кошки. Она рвала поводок из рук, а Раиса повизгивала, будто это ее ждали! Кошка, видимо, очень пахла. Или это коты должны пахнуть мускатным орехом… Кошке все-таки удалось убежать в тот мускатный период.

Славица взяла куртку Раисы, оставленную на спинке стула, — быстро сбегать в корейский магазин за едой для кошек — и обнаружила в кармане клочок, вырванный из «эЛ.Эй. Таймс». «Магазин одежды в торговой галерее Амбасадора — продавщица на неполный рабочий день. Не звонить. С 1–5. Джери». Она почему-то уверенно подумала, что ее могут взять в отель, где в 68-м году убили Роберта Кеннеди и где находился знаменитый Коттон джаз-клуб. «Раз это Раечкино объявление, то и оденусь я, как Раечка». — Она пошла в спальню Раисы.

Здесь всегда были сумерки. Единственное окно снаружи закрывала пальма. Разросшаяся, она, казалось, заполнила бы всю комнату, открой только окно. Раечкин стенной шкаф можно было бы демонстрировать на выставке — такой витринный вид он имел. Пять одинаковых блузок — красная, синяя, белая, в полосочку, желтая; пять одинаковых шелковых ти-шорг, пять одинаковых шарфиков — красный, синий, белый, в полосочку, желтый; еще пять одинаковых блузок… Громадная коробка из «Гермес» была заполнена одеколонами, духами, мылом. Раечка всегда пахла «Гермесом». Славица надела серую юбку и красную блузку с бантом под горлом и тщательно загримировала остатки синяка.

В паркинге отеля Амбасадор почти не было машин, несмотря на то что первые сорок пять минут стоянка была бесплатной. В самом отеле не было людей. Громадный салон причесок был пуст. Тетка, похожая на клоуна — с громадным ртом и густо накрашенными ресницами, — семенила, балансируя бюстом к публичному телефону. Ее окликнули из салона: «Реджина» — и она крикнула «Ес» и еще, себе под нос, по-русски «сейчас, сейчас». Она взглянула на Славицу и, широко раскрыв рот, сказала «Хай!» Славка улыбнулась. «Почему советских русских граждан считают недружелюбными? Вот, пожалуйста, совершенно американской дружелюбности тетка, наверное, из Киева».

Магазин «Джери» был пуст, как и соседние магазины в длинном коридоре-галерее. Хозяева и продавцы стояли у дверей, подпирая телами косяки, скрестив руки на груди. Хозяин «Джери» — Джери, конечно! — сразу сказал, что, наверняка, Славица уволится через неделю, если не меньше. Помимо сари, теннисной женской одежды, платьев для беременных в магазине продавались сувениры. Ошейник для воображаемой собаки. Он состоял из твердого кольца и палочки-поводка, который надо было держать в руке и представлять, что внизу, у ног, есть собака. Подарок тем, кто не мог позволить себе настоящую, потому что владелец квартиры был против съемщиков с животными.

— Вы когда-нибудь работали?

Видимо, для хозяина магазина писать стихи, тексты для песен, репортажи не являлось работой. Из-за удовольствия, которое сам получаешь. Работа — это что-то неприятное, вынужденное, насильное.

— Последняя моя продавщица была очень хорошая женщина. Двенадцать лет опыта! она была даже чересчур опытная — здесь покупатели одноразовые. Либо гости отеля, либо члены конвенций, которые редки… Отель уже не так популярен…

Славка уехала, уверенно думая, что ей не позвонят. В общем-то, уверенно не желая, чтобы позвонили. В дешевом супермаркете она купила еду кошкам и гигантский пакет спагетти себе — гигантский стоил дешевле, как и сразу три банки соуса, как и пакеты туалетной бумаги из двадцати четырех рулонов… «Может, я завтра помру! А бумага вот останется… В гроб со мной положат. На гроб, кстати, денег у меня нет и на кремирование тоже нет, и на панихиду в церкви нет…» Она заехала в церковь на Аргайл. В русскую, где ее никто не мог узнать. Она встала там у столба — балки, подпирающей потолок, — и не знала, что делать. «Ну кому я здесь могу молиться? Все это самообман. И еще богохульство. Вот то, что АА митинги при церквях проходят, это грех. Потому что только личное решение и воля могут что-то изменить!.. Оттого, что мне все-таки важно признание меня, как личности, а не пизды, я все время страдаю. Я же не могу орать на улице — люди, я такая талантливая! послушайте мои стихи! А знаете, я еще и прозу могу писать, тексты для песен прекрасные и эссе мне очень здорово удаются! Люди слепцы! Я могла быть прекрасной актрисой! Люди не любопытствуют… а сама я не умею себя продавать… Поэтому я лезу к мужикам — в койке сразу признание!.. Сербы, наверное, чем-то примитивны, не так цивилизованны. У нас даже ругательства есть, вроде как у русских, но круче. Не только ёб твою мать, но и сестру! Это значит, что отношение к родным, сестре вот, еще какое-то святое, что ли… Я никогда не ебалась в церкви… под богородицей вот под той бы, а? Собственно, сегодня уже происходят зачатия от святого духа — из «банка» возьмут сперму, введут ее тебе и пожалуйста… Мир поплатится за это!»

Из-за стеснения, из-за присутствующих старух она купила свечку и поставила у иконы Божьей Матери.

Такси въехало за ворота Белл Эйр[49] и закружило вверх по дороге. Фонари здесь были редки и свет шел с участков, от домов, но все они были за оградами и заборами, и разглядеть эти миллионнодолларовые строения не удавалось. Шофер больше глядел в зеркальце на заднее сидение — посвистывая и, вероятно, думая, что везет колгёрл[50]. Он не торопился развернуться и уехать, когда Славица, расплатившись, вышла из машины, а подождал, пока ей откроют дверь.

Звонок издал колокольный набат, и на пороге появился черный в белых перчаточках, похожий на персонажа Бродвейского мюзикла. Шофер ожидал увидеть мафиози в шелковом халате с сигарой. Как разочарованный пес, он шуранул по гравию шинами задних колес, резко нажав на газ, и поехал вниз. Обратно в реальность.

Славка будто судьбу испытывала. Хочет та, чтобы она, Славица, бросила пить, найдет ли она компанию собутыльников… Ну, Славка нашла, конечно. Правда, эта «компания» отличалась от ее обычных. В записной книжке, рядом с фамилией и именем, в скобочках было написано «отвратные богачи» — определение давним знакомым еще из замужней жизни. Мистер Сирис и его супруга были иранцами. Живя в Париже долгое время, они были, как и все богатые иранцы, завсегдатаями русских кабаре. Переехав в Лос-Анджелес, они, конечно же, не раз побывали и «У Миши». Оттуда и знакомство со Славкой. Оттуда же они не раз вызывали к себе на дом и музыкантов. Сегодняшний вечер здесь развлекала скрипачка Римма и аккордеонист. К обеду Славка опоздала. Гости уже сидели на диванах среди подушек, в сигарном дыму, со снифтерами в руках. Римма наяривала на скрипочке — быстро, отрывисто, слишком стоккато. «Рваная музыка», — подумала Славка, улыбаясь идущему к ней навстречу мистеру Сирису. Он очень как-то старательно обошел музыкантов, стоящих посередине, перед диванами с гостями, обошел их сзади, словно боясь, что при такой страсти Римма вполне может пырнуть его смычком. Аккордеонист стоял к Славке спиной, и она видела черные уродливые ремни его инструмента, вкривь и вкось стягивающие безрукавку. Он еле поспевал сводить меха аккордеона, опаздывая за Риммой, несшейся «галопом по европам» — она исполняла попурри из всевозможных восточно-европейских национальных мелодий. Сама Римма была во множестве юбок, в маленькой жилеточке, вышитой разноцветным бисером, и в монисто. На голове у нее была повязана косынка, как-то слишком по-пиратски, да и серьга в ухе тоже навевала мысли о деревянноногом веселеньком капитане. Наверняка, сама Римма с удовольствием бы вздернула на мачте парочку присутствующих богачей, прожигающих-проживающих свои миллионы, вместо того чтобы отправить их в ее родную Венгрию.

— Славица, милая! Жаль, что ты опоздала к обеду… Ну, лучше поздно… Я потом тебе представлю… Пойдем, я тебя посажу… вон, рядом с Дональдом Сазерлэндом.

— Вау! — попыталась изобразить Славка восторг а-ля Раечка.

— Нууу, это друзья…

Вдвоем они почти на цыпочках подошли к диванам, и Славка села, потонув в мягкости подушек из «Ай Магнии». Мистер Сирис был вице-президентом всех «Ай Магнии» в Калифорнии и подтверждал свою лояльность универмагам, обставляя дом в их стиле. Да и что же «в стиле»! Из «Ай Магнии» все было в доме. За исключением антиквариата. Мистер Сирис шепотом представил Славку Сазерлэнду, приподнявшему свое мальчишеское, с острыми коленками тело с дивана. Так же шепотом Славку спросили, что она будет пить, и она шепотом, не помешать музыке, «шедшей» уже «по долинам и по взгорьям, дивизией вперед!», невинно захлопав длинными, накрашенными лиловым ресницами, сложив сиреневые губы в «о», сказала: «Коньяк». Платье на ней было розовое, из лайкры, стянутое корсетом из фиолетовой парчи, надетым поверх, как хулигански рекомендовал Жан-Поль Готье. Славка получалась цвета горящего пламени спиртовки, на котором заказанный ею алкоголь уже подогревали, и вот… несли. Черный в белых перчаточках — «тот же, что открыл, или другой?» не могла разобраться Славица — уже нес через залу, от бара у окон, к диванам, на круглом серебряном подносе, снифтер-вазочку с коньяком. «Вот, идет ко мне моя смерть… Судьба… — она, красиво изогнув кисть, брала сосуд с подноса, — Судьбу можно изменить… взять, сказать, что передумала, хочу сок… но не напьюсь же я здесь, как свинья! Здесь, может, нет, а дома… завтра, может, и, скорее всего, напьюсь…» Коньяк слегка обжег кончик языка, но тут же прижатый к нёбу, он наполнил весь рот приятным горением — Славка умела и любила пить коньяк. «Умела бы я заводить с людьми беседу… Вот, поговорить с Сазерлэндом… Помогите мне в кино! А?» Дональд Сазерлэнд был рыжим и очень высоким — не знал, что делать со своими длинными конечностями, сидя на диване, и от этого казался он очень мальчиковым и каким-то простодушным. Милым каким-то. Славка бы с удовольствием потрепала его по волосам, из-за необычного цвета казавшимся шелковыми.

Славка увидела Майкла Кэйна в очках крупной оправы с азиатской женщиной. И даже Агент 007 был другом мистера Сириса. Шон Коннери в расслабленном галстуке и слегка поддатый прихлопывал в такт Римминой музычке. «Вот Сирису кайф! Он может разбрасываться налево и направо — мой друг Шон Коннери, мой друг Кэйн… Тому же Коннери кайфа никакого — мой друг мистер Сирис! Кто знает его, мистера Сириса, одного из сотен иранцев, заселяющих Беверли-Хиллз, Белл Эйр…» Римма сделала необычайно длинную паузу, и мистер Сирис успел, наконец, вставить объявление: «А сейчас, сюрприз!» — и, махнув Римме рукой, он открыл одну из половинок распахивающихся дверей. Римма заиграла вступление к песне «Дорогой дальнею…», а в зал вошла высокая девушка.

Славка сразу вспомнила забытую поговорку «свой свояка узнает издалека» — потому что девушка была похожа на Славицу. Уже этим Славке она нравиться не могла. Большеротая, скуластая, высокая брюнетка запела по-русски низким голосом, а Славка стала подсчитывать ее минусы. «Русская дура, молодая — зачем ты поешь по-русски?!» — с усмешкой глядела она на нее. Уже то, что певица была на голову выше музыкантов, делало трио комичным. В платье из бордовой тафты, вовсе не в стиле фолк, ни а-ля цыганское, ни даже пиратское, она была совсем как-то отдельно от Риммы и аккордеониста. Может, она понимала свою невписываемость в трио, потому что тоже улыбалась, глядя на гостей. И тоже насмешливо слегка, как Славка.

Все очень энергично аплодировали после первой песни, и певица, что-то шепнув Римме, затянула страстный романс. У нее было очень подвижное лицо, и она «страдала» им на каждой фразе: «Когда речей твоих не слышу — мне кажется, я не живу!» Славка понимала слова, но пыталась представить себе, что же ощущают остальные слушатели: «Вся эта ее мимика мне понятна… вот она умоляет, не уезжай, мол, голубчик, поэтому и брови у нее в трагедийной складке… а вот они не понимают ни слова, и, может, она производит впечатление большой печальной, вот-вот расплачущейся обезьяны. Римма так уж точно похожа на старую обезьянку. Как у нее скрипочка повизгивает, а аккордеончик поквакивает…» Певица уже пела бодрую песню, давая возможность Шону Коннери прихлопывать и прикрикивать всякие русские словечки. Гости тихо переговаривались, разглядывая и, видимо, обсуждая певицу. В самом центре на высоких подушках полулежала капризного вида блондинка — в белом платье в крупных цветах, сливающихся с цветами на подушках, с лифом бюстьером, впивающимся в подмышки, — она время от времени громко смеялась, делая вид, что старается сдержаться. Славица злобно поглядывала на нее. В ней все-таки преобладало чувство справедливости. Было сильнее, во всяком случае, ревности к русской, стоящей посередине, то есть в центре внимания. Но, может, еще и потому, что певица была русской, славянкой, православной. «Господи, когда это я думала, кто в какого бога верит?! Но вот историческая ситуация, критическая, так все повернула, что думаю! Сколько сейчас по всему миру разбросанных когда-то политических, экономических беженцев, диссидентов, антикоммунистов, сидящих вместе с патриотами и националистами и даже коммунистами, — потому что решается история, быть или не быть! решается — вместе на кухнях своих вечных, за столами, обхватив головы и стаканы, это уж неотъемлемая часть всех наших сходок, решают, кто нам брат, а кто враг… Впрочем, нет-таки, не совсем вместе, иначе не было бы ощущения этой нависшей угрозы исчезновения. Даже уж такой антикоммунист, как Димитриевич, издатель из Парижа, и то чуть ли не сожалеет об исчезновении «империи зла», державшей всех в упряжке. А что же делать, если люди слишком эмоциональны, до самоуничтожения! Национализм и есть эмоциональный экстремизм».

Певицу проводили под аплодисменты и возгласы Коннери «Товарищ!» Римма с аккордеонистом продолжали играть, правда, отойдя слегка в сторону и освободив центр для танцев. Ну и гости, ради смеха скорее, чем всерьез, танцевали танго. Сазерлэнд пригласил Славицу. «Он, наверное, один. Без женщины». Он не был личным другом мистера Сириса, а был приглашен Майклом Кэйном, так и сидящим на диване, зажатый с двух сторон азиатской женщиной и парнем в серебристом таксидо. Славка подумала, что эти три актера, пожалуй, ее любимые, еще с юности. И вот она среди них, танцует даже с одним. Сазерлэнд танцевал ненавязчиво, не стараясь танцевать танго. У него была слегка влажная ладонь, в которой он легко держал Славкину руку. Она-таки коснулась его рыжих волос, и они действительно были очень нежными. Шон Коннери стоял у бара и учил двух гостей пить водку залпом. Славица с Сазерлэндом тоже подошли.

— Где же ты была, когда мы снимали «Из России с любовью»?! О, мы бы с тобой устроили… — Коннери запрокинул еще одну рюмку.

— Это надо было спросить у русской певицы… Мистер Брокколи тоже недавно пожалел, что меня не было. А я нет. Потому что сейчас я бы была уже старенькой, мистер Коннери! — и Славка в свою очередь, демонстративно, запрокинула рюмку водки.

— А, югославы! Они еще сильнее русских! Водка!.. Брокколи, Брокколи… старый Брокколи! На здоровье! Хоп! — Шон Коннери сгибал колени, приседая в такт веселой уже музычки.

Вот он развел руки в стороны, вытянул их вперед и пошел на середину зала. Римма тоже подошла ближе к центру, старательно аккомпанируя Агенту 007 в его попытках танцевать русский танец. Славка подумала, что, видимо, они втроем здесь оказались по случайному совпадению — снимаются вместе. «Сколько миллионов сейчас сконцентрировано в этой комнате, в этом зале президента всех «Ай Магнии», плюс его личный капитал, плюс капиталы всех этих трех, плюс миллионы, которые принесет фильм!» Русская певица уходила — как-то торопливо и смущенно. Три любимых актера Славки поцеловали певице руку. Как-то размеренно и грациозно даже; Коннери на секунду будто отрезвел, Кэйн приподнялся с дивана и коснулся оправой очков ее руки, Сазерлэнд поднес к губам обе. Может, они помнили, что сами когда-то были начинающими актерами и выступали, где придется… Русскую певицу эта мысль, видимо, не посетила, потому что она быстро скрылась за дверьми с мистером Сирисом, расплачивающимся с ней в холле. Шон Коннери тем временем, уже с рюмкой в руке, вытащив Славку на середину, бегал вокруг нее на полусогнутых, приседая, пытаясь даже исполнять эти русские «па» с выбрасыванием ног вперед. Он приземлился несколько раз на задницу, и Сазерлэнд с вернувшимся мистером Сирисом поднимали его. «Э! Хоп! Товарищ! — кричал Агент 007. — Давай! Русский! Оооо!» Он вполне походил на русского пьяного мужика. Славка тоже пыталась танцевать что-то народное, кружась на одном месте, разводя ручки лодочками. Римма наконец сменила мелодию на медленную, и гости радостно плюхнулись на диваны. Капризная блондинка с брезгливостью поглядывала на Коннери, так и не вставая с подушек. Видимо, ей хотелось, чтобы Агент 007 был всегда молодым, без глубоких морщин на лбу и у рта, не полысевшим, в таксидо и бабочке, может, даже в корсете, а не с брюшком, слегка свисающим над ремнем брюк, не с раскрасневшимся от водяры лицом, кричащим интернациональную галиматью, ей хотелось вечного мифа кино, блондинке. Потому что кино, как сказала Шарлотт Рэмплинг (впрочем, это было общепринятое понятие), это фантазия, это возможность перенестись в иной мир, помечтать. «Кто это самовольно мечтает перенестись в концентрационный лагерь?! Даже такой, каким он показан в «Ночном портье», а? Абсурд…» — Славкино желание содрать с мира мифическую оболочку и принимать его таким, какой он есть — и в таксидо, и с вылезшей из брюк рубахой! — никогда не давало ей покоя и в конечном счете сводилось к пессимизму и нигилизму. Она могла бы сказать, что предпочитала таким вот Агента 007!

Появился сын мистера Сириса. Здоровенный парень, совсем не похожий на тонких и изящных родителей. Он бесцеремонно со всеми болтал, гоготал и хватался за свои широкие бедра. Римма с аккордеонистом уходили, и он поставил пластинку каких-то не очень агрессивных рэпперов и, взяв Славку за руку, потащил ее танцевать.

— Ты кто, сербка или хорватка? Или ты мусульманка? Ааа, мне плевать! — Наглый хозяйский сын Славке жутко не нравился, и она с сожалением поглядывала на Сазерлэнда, улыбающегося ей у бара.

— Ты что, рэп что ли любишь? — с усмешкой спросила Славка. Какой-то абсурд был в том, что он поставил пластинку рэпа. Рожденный в лос-анджелесских гетто, во всяком случае в это хотелось верить больше, чем в то, что его родили где-то в Белл Эйр! рэп в принципе был направлен против таких вот, как этот парень; толстобедрых миллионеров иранских! Ему, наверное, было лет двадцать пять. И конечно, он ходил во все модные дискотеки, типа мамэзон. И в них, помимо элегантного Боуи, крутили и рэп тоже! В этом, наверное, проявлялся кризис ценностей в мире. А в гетто можно было смотреть по ТиВи сериал о шикарной жизни в Беверли-Хиллз, как и в шикарном Беверли-Хиллз можно было, сидя в джакузи, смотреть фильм о гетто. Но от этого сближения мир только больше ожесточался. Люди в джакузи ни в коем случае не хотели поделиться в нем местом, в то время как из гетто люди рвали когти, круша и громя, обещая сокрушить и разгромить.

Майкл Кэйн встал с дивана и прощался с хозяином. Созерлэнд взглянул на Славицу, будто говоря: «Ничего не поделаешь». Видимо, он тоже должен был уходить. Славка отвязалась наконец от хозяйского сына и подошла к бару.

— Вы уже уходите?

Сазерлэнд взял ее за руку: «Да, к сожалению. Мы улетаем завтра рано утром… В семь утра». Славка усмехнулась в уме. Он добавил последнюю фразу, как бы уточняя и говоря: «Я не могу вас взять с собой поебаться, потому что придется так рано вставать…» Майкл Кэйн элегантно попрощался с ней. Шона Коннери уже увели под руки. Сазерлэнд поцеловал Славку в щеку, и волосы его опять коснулись ее щеки, но ей не хотелось уже сказать ему: «Заберите меня отсюда. От этого иранца, с которым я обязательно приземлюсь в койке, напившись!» Судьба уже проявила себя не по-товарищески, думала скуластая девушка, и бороться с нею было поздно. «Я всегда не с теми. Вместо того чтобы ехать с тонким и рыжим англичанином, я поеду с толстым арабом. Те, кто мне нравятся, либо этого не понимают, либо заняты, либо не понимают, что это они должны меня взять!» Хозяйский сын предложил подвезти Славку, вместо того чтобы вызывать такси, как она просила. Он выпил водку, грубо положил руку на Славкино плечо и повел к выходу.

В его громадном серебристо-розовом «Кадиллаке» орала музыка. Он с горем пополам спустился с беллэйровских холмов. «Где ты бываешь? Ты ходишь в Ле Дом?» — Он одной рукой лапал Славку, другой неуверенно держал руль.

«Во-во, такими американцы и представляли себе иранцев — ходящих в ледомы и мамезоны, а как же, шах ведь у них такой богатый! А они революцию и чучела Рейгана сжигали. В каком замешательстве вся Америка была. Иранцы, это ведь те, что живут в Белл Эйр и ездят на «кадиллаках» и «роллс-ройсах»! Да и все там, у них же нефть! Но нефть — наша. Да, почему это она американская, спрашивается, а? В Кувейте? Она куда больше именно иракская!» Они уже спустились на Сансет-бульвар и ехали в сторону Ла Сиениги, поравнявшись с кинотеатром, где вечность целую, казалось, шло Роки Хоррор Шоу. Там как всегда толпились панки, пост-панки, скин-хэд, черт-те что! Славка резко отпихнула руку парня, назойливо теребящего ее шею, и, неожиданно для себя самой, открыла дверцу машины. Она как раз остановилась на светофоре. «Пока! Спасибо! Я возьму тут такси легко!» — Она захлопнула дверь уже выйдя, и иранец стал ругаться, но она уже была свободна от него. Ему стали сигналить, и он был вынужден поехать вперед, а Славка подумала, что зайдет в кинотеатр и вызовет по телефону такси. Но, зеленое, оно вдруг неожиданно вынырнуло из-за угла и подъехало прямо к Славке, как-то не осознавая, автоматически, взметнувшей две руки в умоляющем остановиться жесте.

Де Лонгпри авеню жила своей жизнью. В отличие от Сансета — спящей. Во всяком случае, с первого взгляда казавшейся мирной. Входя за калитку, Славка придержала ее, чтобы та не грохнула, как обычно. Так тихо было здесь, что ее грохот прозвучал бы орудийным залпом. И люди в своих постелях, вздрогнув, переворачивались бы на другой бок, бормоча «что это?», натягивая одеяла на уши и прижимаясь друг к другу, если было к кому прижаться: «Спи, дарлинг, это еще один из миллионов несознательных граждан нашей планеты…» А в Сараево люди уже привыкли к грохоту, к залпам оружия. Они просто сутулили спины, пригибали головы, чуть ускоряли шаг и шли по своим делам, кто быстро, кто медленно, но шли. Когда показывали их в телерепортажах под снегопадом набирающих в ведра, да, кто во что, воду, Раиса говорила, что это похоже на кадры из фильмов про блокаду Ленинграда. Ленинграда, правда, уже не было. Был Санкт-Петербург, и Раиса писала в адресе на конвертах СПб.

В квартире, в комнате, горела лампа под плотным абажуром. Раечка вернулась. Она вышла из спальни позевывая, дружелюбно улыбаясь сонными глазами.

— Славочка, я только на один денек, у меня работа завтра в суде есть. Денюжку заработать. Мани-мани, ит'с соу фани[51]…

— Речел, я таких людей сейчас видела… Ты бы уписалась! — Славка сбросила туфли (на платформе! она, конечно же, приобрела этот последний крик моды, который носила уже лет восемнадцать назад), став на восемь сантиметров меньше и естественнее вписываясь в квартиру, в кухню, куда она пришла, и открыла холодильник.

— Слава, мне позвонил приятель. Он проездом в Лос-Анджелесе. Придет к нам в гости.

— Когда? — Славка вытащила недопитую бутыль вина. Холодильник так и оставался открытым. «Что можно ожидать от таких встреч? Сравнить мой холодильник и их. Все сразу ясно. Даже если вопрос и не ставится так радикально, все равно…»

— Он сейчас придет. А то ему спать негде.

— Как это сейчас? Уже час ночи. И где же у нас спать?.. Он твой бывший любовник, что ли?.. — Славка выпила вина, а Раечка, сделав несколько ужимок, сказала, что «это было давно». — Ну, пусть он с тобой и спит, а?

— Мы его можем в кресло посадить… Пусть дремлет. — Раиса уже сама сидела в кресле и пробовала позиции для дрёмы.

Славка взяла бутыль и пошла к себе на диван. «Может, она и в действительности слабоумная? Отсутствие всякого присутствия. Но я-то присутствую, я-то понимаю. Почему же я должна все принимать?» А Раечка ворочалась в кресле, невинно улыбаясь.

— Раиса, ты с ума сошла, — спокойно как-то сказала Славка. — Я здесь тоже живу, плачу за квартиру, за газ, за электричество. А нахожусь на каких-то кошачьих правах. Какой там, эти бляди — короли здесь по сравнению со мной. — Славка только сейчас заметила, что коробка с котятами стояла напротив дивана, и тут же она почувствовала их запах. Кошатины. Она вспомнила Кошку, вышедшую из ванны, облизывающуюся после съедения «места». Только сейчас ей стало не жалостливо, а мерзко.

— Я не хочу этих блядей у себя под носом. И твоего приятеля не хочу. Позвони ему, чтобы он не приезжал.

— Ему некуда позвонить. Он же на машине. У него вэн[52].

— Боже мой! Почему же он не может спать в своем вэне? — Славка вскочила и ушла в ванную.

Она расшнуровала корсет, будто пытаясь порвать его. Порвала-таки слегка, еле сняв. Стащила лайкровое «мерзкое» платье, бросив его на пол, и сама села на корточки. «Неужели было лучше остаться с иранцем? Да, поехать с ним в дискотеку, а потом поехать с ним ебаться! Получается, что лучше… Почему я должна соблюдать условия коллектива, а эта дура нет? Она мне не предложит пойти в ее спальню. Она всегда закрывает дверь в свою спальню…» Славка надела джинсы и ти-шорт и вышла в комнату босиком. Села на диван и закурила, часто затягиваясь и часто отхлебывая из стакана. Раиса улыбалась.

— Я включу музыку тихонечко, хорошо?

Она не успела — позвонили. Раечка открыла дверь, и в комнату вошел невысокий парень в джинсовой одежде. Он помахал рукой Славице, вставшей с дивана. Раечка же стояла перед ним, подергивая бедрами и повизгивая: «Ну! Как ты? Что? Бороду отпустил!.. Вау!» Славка пила вино. Они так все и стояли. Парень — руки на боках, Раиса — извиваясь, Славка — с бокалом… «Почему она не поведет его в спальню? Почему они не сядут там у нее на кровати и не поговорят о жизни? Тихими голосами, тихо смеясь. Хорошо поговорить с приятелем тихо… Почему? Почему? Почему?»

— Рая, что вы стоите? Ночь уже. Идите к нему в вэн и беседуйте хоть до утра. Или стойте, в вэне\ Но не здесь! Мне надоело это! И эти бляди мне надоели! Я не хочу! — Славка пихнула ногой коробку, и та перевернулась. Несколько котят вывалились из нее. Славица схватила — одного или двух, она даже не поняла — и швырнула ими в стену. Они даже не пищали, либо так слабенько, что и не слышно было.

— Убирайтесь отсюда! Идите в вэн! Оставьте меня одну! — Она схватила еще один комочек, но он сам выпал из рук. Другие котята слепо тыкались мордочками в стену и в перевернутую коробку.

Раиса взяла со стула куртку и вышла вместе с обалдевшим приятелем, прошептав: «С ума сошла она, наверное. Депрессия…» Славка плюхнулась на диван и стала просто плакать и подвывать: «Да, я схожу с ума, я просто с ума схожу! Я ничего больше не понимаю. Почему меня не пришил тот тип, «овца»?.. Мне надо уехать в Краину к Аркану и жить там с людьми из каменных веков. Защищать их баранов и коз. Там все проще. Суровей, смертельней, но проще — тебя или ты!»

Напротив Кайзеровского госпиталя, вдоль дороги, идущей слегка в гору, тянулись одноэтажные постройки. На высоком фундаменте, они производили впечатление временных домиков строителей. Жалюзи на всех окнах были опущены. В проезде стояла машина Дагласа. Это и была его лаборатория.

Славица въехала в оставшееся в проезде место, слегка пихнув машину Дагласа вперед. Она хотела оставить мотор включенным, но передумала и, выключив зажигание, сидела в машине. «Он наверняка видел меня. Он знает, что это я. Что же он не выйдет?..» — Славка выкурила сигарету и вышла из машины.

Она поднялась по ступенькам к дверям, они были не заперты, и, войдя, она оказалась в коридоре. Она стояла там; жалюзи на полузастекленной двери колыхались еще. «Я здесь!» — крикнул Даглас откуда-то, из самого конца коридора, и она пошла в глубь, в темноту коридора. В тупике, справа, был проход в комнату. В ней горела настольная лампа. Это была обыкновенная лабораторная комната — длинные столы, стеллажи, полки и колбы, компьютеры и копировальная машина. Вильям стоял у длинного стола. Рядом с ним, в клетке, бегала норка, задирая острую мордочку вверх, принюхиваясь.

— Ты один здесь?

Даглас крутил в пальцах карандаш. Потом бросил его на стол. Норка забегала быстрее.

— Да. Если не считать этого зверя.

Славка подошла к нему и смотрела на норку, опустив голову. Скуластая девушка по-детски «шмыгнула» носом, и слезка упала на стол. Вильям провел ладонью по ее щеке и, опустив к подбородку, поднял ее лицо. У нее были большие глаза, и они блестели каким-то неоновым блеском, из-за слез, видимо. Он провел рукой по ее шее, и держал теперь руку у нее на затылке, под волосами и медленно водил пальцами, как гипнотизируя, усыпляя. И Славке хотелось, чтобы он ее гипнотизировал, и не хотелось быть мэтром. И его другая рука уже поднималась по ее бедру вместе с тканью юбки, скользящей по подкладке. Вверх, вместе с подкладкой, переходя на шелковистость чулка. Славка совсем откинула голову назад, положа ее в ладонь Дагласу. А его пальцы уже чувствовали голое тело, слегка напряженное над чулком. И они пошли вверх, выше — к невероятной нежности кожи между ног, у самой вершины опущенного вниз треугольника волос. Норка бегала, заострив мордочку.

Он скользнул по гладкости перед узкой полоской ткани, отделяющей, закрывающей от… и он отодвинул эту ткань и Славка, приподнявшись на носочках, опустилась на его пальцы. Ее голова как бы кружила слегка, и пальцы его будто повторяли ее движения. Она останавливала голову в его ладони, и пальцы его тоже останавливались, дрожа. Она кружила головой, и его пальцы кружили, и им становилось жарче, и, будто намагниченные, они не останавливались уже. И скользили во влаге.

Она плотно прижалась к нему, обвив своей рукой его шею, сидя на его руке, как на качелях, вибрирующих в ней, раскачивающих ее. И она вторила им дыханием и звуком, приходящим из живота и задерживающимся будто в горле, превращающимся в животный вой. И когда она кончала, она совсем уже кричала и сильно и глубоко опускалась на его руку, которая тоже превратилась в зверька. Как норка в клетке, которая металась, обнажая острые зубы. И глаза были совсем черные.

Она все сидела на его руке-качели. Сжав его руку крепко-прекрепко, чтобы она не двигалась больше, чтобы застыла там. И когда она, соскальзывая, посмотрела вниз, на его высвободившуюся руку, его пальцы были будто в молоке. «Птичье молоко», — подумала Славка, потому что это было что-то нереальное, не существующее в природе. И Вильям поднес руку к своему лицу и, глядя прямо на Славку, медленно стал класть, один за другим, влажные пальцы в рот. И они выскальзывали, медленно, из его губ. А Вильям смотрел Славке в глаза. Она поцеловала его в губы, пытаясь уловить, понять свой вкус. А норка сидела застыв, вздернув мордочку вверх.

— Я хотела извиниться…

— Я тоже… Ну, вот мы извинились.

— Я устроила жуткую сцену своей подружке. Мне было так жутко и мерзко потом, хорошо, что она опять уехала. Жаль, что мне некуда уехать… Я хотела поехать к тебе ночью, но потом испугалась. Как жаль, что ты живешь не один… Сколько сожалений…

— Может, я что-то устрою… переделаю. Ты хочешь… — Он не закончил, потому что не знал, как сказать «хочешь жить со мной» или «быть со мной» или что-то другое надо было сказать. — Я должен уехать на пару дней, но это ничего, да? Вернусь, и мы… придумаю что-нибудь.

— Хорошо, — сказала Славка, думая, что это вовсе не хорошо, то, что он уедет, значит, он не понимает чего-то, ее не понимает. — Я пойду. Поеду к сумасшедшему одному, мнящему себя режиссером. Но вроде он ставит спектакль, за который будут платить… — Она поцеловала Вильяма в щеку. — Пока… — И пошла, вышла из комнаты, шла по коридору, и ей показалось, что Вильям что-то сказал, но так тихо. Себе самому, наверное. Или норке.

«Мы славяне!» — обычно так обращался ГанчевкСлаве, похлопывая ее по плечу ручищей. Он был под два метра ростом, этот жгучий брюнет, и, по всей вероятности, считался красивым мужиком. Но Славка его не воспринимала мужиком. Жуликом, скорее! В родной Болгарии он был фехтовальщиком вроде, даже каким-то чемпионом. И наверное, играл в драмкружке при спортивном клубе. Но в Америке он стал режиссером-постановщиком. Собственно, ничего в этом ужасного не было. Ужас был в том, что Ганчев был бесталанным! Но какая-то натуральная, врожденная его наглость и уверенность позволяла ему сидеть в позе будды и принимать американских актеров. А эти актеры, надо сказать, шли к нему! Может, он и обладал чем-то, что притягивает людей, какими-то лидерскими наклонностями, наверное. Он неплохо играл на гитаре и записал кассету русско-цыганских песен в своей интерпретации, которую всюду и всем предлагал купить. «Губки, полные вина!» — пел он. Может, таким образом фраза приобретала сюрреалистический характер. Но, вообще-то, вина были полны кубки…

Славка уже играла в его спектакле. В Гоголевском «Ревизоре», малюсенькую роль жены… судьи, что ли, она и не помнила. В общем, в сцене, когда все местные лизоблюды являются поздравлять мамашу с удачной партией для дочери. И Славка тоже являлась. Выходила на сцену в черном элегантном платье и сыпала язвительно любезностями. Ну, это Ганчев придумал, что жена судьи будет такая вот, может, единственная среди всех, наплевавшая на городничего и его жену. Потому что красивая и молодая, наверное. Во всяком случае, в «Лос-Анджелес Таймс» критик театральный Лоренс Андерсен отмечал именно Славкино явление на сцене. Спектакль продержался две недели, и в один из вечеров, когда на представление явился единственный зритель, был снят с программы Орфейского театра на пятьдесят восемь посадочных мест.

Время от времени, когда Ганчев совсем не мог оплачивать домик, который снимал в Санта-Монике, он устраивал курсы актерского мастерства. Сидя в позе будды в большой своей комнате, он веселил актеров шуточками, а иногда аккомпанировал себе на гитаре. «Я, конечно, не Ли Страсберг, но у меня и цены не такие, а!?» (В студию Ли Страсберга иностранцев не принимали, вместо портретов актеров стены там были оклеены расценками.) Когда Ганчев мог позволить себе расслабиться, заработав уроками фехтования, он организовывал прослушивания для будущих спектаклей, устраивал репетиции фантомных постановок. И звонил Славице: «Славка, мы славяне!»

Славица приехала последней — все актеры сидели уже на полу в позах лотоса. День был бесплатный, поэтому всех было много. Ганчев уже раздавал какие-то тексты, распределял роли, как будто звания назначал. Все у него приобретало невероятную значимость и генеральную ответственность. Славка старалась не смотреть ему в глаза. Ей почему-то всегда представлялся его маленький детский член. Жалостливо сморщенный. Она никогда не видела его член! Видимо, так вот, мысленно, она мстила ему за фамильярность, за хлопанье по плечу, за вечное «Мы славяне!»

Ей пришлось перешагивать через ноги и сумки рассевшихся кругом актеров. И Ганчев отпустил пару шуток по поводу ее юбки. Она махнула рукой — «Джордж, я только пришла!» — и хотела занять место у стены. Но Джордж Ганчев хлопнул в ладоши и, выбросив руку вперед, на Славку, указательным в нее, объявил, что ее опоздание будет сюжетом для первой мизансцены.

— Славка! Вот ты опоздала, да и теперь повтори свой вход, но только так, чтобы мы все поняли, догадались из твоего поведения, что ты делала только что любовь! Давай, еще раз войди.

Славка так и не села, опять переступая через людей и сумки, пошла к дверям, думая, что если бы кому-то пришло сейчас в голову сунуть руку ей под юбку, он или она убедились бы, что она… Ей было мокро внутри. «Может, подойти к Ганчеву и задрать перед ним юбку, прямо перед носом?.. Я хоть и не делала, Джордж, любовь в полном смысле слова, но удовольствие получила смертельное. Даже зря, что так… Страшно, так…»

— Джордж, а что если она действительно только что делала? — крикнул кто-то сообразительный.

— Ну, тем легче ей будет изобразить, — хитро улыбался усами Ганчев, сузив глаза, как монгол. — Выйди, выйди на улицу! — крикнул он Славке, стоящей у двери.

Славица вышла на крыльцо. Небо Санта-Моники было чернильного цвета с черными расплывающимися кляксами туч. Пальмы здесь были высоченные, и ветер с океана трепал их макушки. Славка подставила лицо бризу. Ее уже несколько раз окликнули из дома. Она не отвечала. Порыв ветра опять качнул пальмы — они вздыбили свои патлы, но тут же безвольно уронили. «Зачем, зачем — я уже никогда не буду актрисой. Как я никогда не буду маленькой. Обидно, но надо быть взрослой и отказаться от детских мечтаний». Скуластая девушка шла к машине, и ветер холодил подкладку ее юбки. Она тихонечко смеялась и плакала в то же время и шла, чуть балансируя, будто по канату.

— Гуманитарная интерприза… Мешочек риса. Ковбойская рубашка из американского города Москва в Москву настоящую… 63 % всей продукции планеты было потреблено 16 % населения этой планеты… Фотография расстрелянных Николая и Елены Чаушеску может олицетворять любовь и преданность — вот такие образы сегодняшнего мира у меня в голове. И конечно, доминантой над ними Югославия. Из-за того что у меня очень специальное отношение к детству и юности, а они ведь прошли там, в Югославии, я так и не могу себе представить, что ее не будет. Это равносильно для меня отказу от того же детства и юности, от себя! Но уже, видимо, это случилось. Потому что после всего, что произошло, после этой мясорубки, уже невозможно соединить… И я, получается, тоже — разорванная, будто у меня что-то отрезали, ампутировали. Разве человек может без прошлого? Не для того чтобы сублимировать оно ему нужно, но чтобы себя ощущать конкретно, опираясь на него, как на фундамент… Может быть, я неправильно интерпретирую… Но я это чувствую интуитивно, инстинктивно. Как любовь. Женщина не объясняет любовь. Она даже ни о чем не думает, когда любит. Это мужчина объясняет — страсть, преданность, доверие, уважение, он находит все эти определения, а женщина нет, когда любит — не находит. Этим она и опасна. Этим опасен национализм — он как женская любовь, только на эмоциях, на животных порывах… На животных инстинктах строятся мои отношения с мужчиной. Но мужчина сегодня, он как сержант, потерявший надежду стать офицером. И даже не надежду, а желание. Женщина, так борющаяся за свои права, в личных отношениях таки преуспела и заграбастала офицерские погоны. Может быть, она и не хотела этого, но так это представлено миром. Так это воспринимает мужчина. И поэтому ей отдана инициатива. Я себя чувствую руководящей отношениями. Мне этого не хочется, потому что уже в этом есть какая-то игра, и даже я бы сказала — разложение. Я как будто управляю всем: собой, своими ощущениями и эмоциями. Не получая удовлетворения с мужчиной — я имею в виду оргазм, потому что удовлетворение и удовольствие можно получать и без оргазма, — я как будто играю в игру, в которой целью является оргазм. И вот когда он получен — отношения, игра закончены. Хотя можно, видимо, продолжать и уже играть другую игру — игру удовлетворения. Когда я пьяная, я никогда не получаю удовлетворения. Озверев и получив, я могу влюбиться… У Маркиза де Сада есть: «Чем меньше человек может сделать, тем больше он предпринимает, чем меньше он делает, тем больше он придумывает». Если бы я работала на фабрике ежедневно, восемь часов в день, плюс час на дорогу, я бы, наверное, не думала обо всем этом. Может быть, ночью, иногда, я бы плакала в подушку от непонятной тоски, но утром надо было бы идти на фабрику. Фабрика освобождает от самокопания и попытки понять себя. Фабрика, наверное, прекрасна. Да здравствует Фабрика!

— Сказали бы вы это людям, которые на ней работают…

— Да, это вот странно, что люди разделяют жизнь и работу. Они заканчивают рабочий день и начинают жить. И на жизнь у них остается… пять часов. Так мало людей, которые могли бы сказать «моя жизнь» о работе. Я, наверное, счастливый человек. Потому что, чтобы я ни делала в своей жизни для зарабатывания денег, это было жизнью. Даже когда я несколько дней работала для фирмы новой марки сигарет и мы были ее представителями, нас везли в даун-таун, и там мы бегали по улицам и раздавали эти сигареты прохожим… это была жизнь, я написала даже небольшой репортаж для радио югославского тогда. Я могла смеяться, презирать встречающихся людей, себя саму презирать за такую вот работу, но этим самым я принимала участие в жизни, я даже открыла для себя какие-то в себе качества…

— А что этот парень, которого вы хотели как постоянного?

— Я могу сейчас либо очень сильно к нему привязаться, либо знаете, как в списке SPAN ставят плюсик — беседа проведена. Могу поставить в этом воображаемом списке против него плюсик и всё. Он, наверное, не понимает всей важности положения. К тому же он сам должен какое-то важное решение принять в своей жизни… Хотя я сказала ему «помоги мне», и он, кажется, понял… Вы можете мне назначить свидание с врачом, чтобы он выписал мне таблетки?

— Какой-то мудак стащил с меня куртку, может, тогда и ключи выпали из нее… Бля! Вернитесь еще раз, а? Всех выгнали?

— Всеэээх… худооожнички…

— А что же Милош?

— А Милош сам в жопу пьяный. Да там вооще все… Слушай, а может, ты без ключа можешь?.. Я сам вооще… даже пиджак не дали забрать, деятели!

— Давайте, ребятки, думайте. Отвезти тебя, а? У менеджера можно попросить ключ! Поздно, правда, уже…

— Нет там никакого менеджера и моей подружки нет! — Славка зло стукнула кулаком по машине, около которой она и стояла стремя… собутыльниками! Людьми, с которыми познакомилась несколько часов назад, напилась и теперь была изгнана, как и все остальные, из лофта Милоша.

Милош их, впрочем, не выгонял. Из ателье художника его лофт превратился в ночлежку и приют со своей иерархией и порядками. С типом, говорящим «вооще» — еще он говорил «штучки», имея в виду женские прелести, электронику-информатику, документы, которые ему не давали, и женское белье, потому что подрабатывал в магазине женской одежды, — Славка с ним выеблась. За перегородкой. Несколько таких было установлено в гигантском лофте, разделяя его на клетки-квартиры. Сам лофт находился в здании, идущем на снос. Одна из его стен была составной двора-колодца, куда выходили окна вполне нормальных зданий, не на снос. Там жили мексиканцы, недавно поселившиеся в Штатах. Никто не говорил по-английски. И вот эти люди вызвали полицию! Люди, трясущиеся от страха перед властью, отважились ее привлечь! Что-то специальное надо было для этого устроить…

Машина принадлежала типу с длинными волосами, завязанными в хвост, в модных сникерсах, похожих на копыта. То, что они были абсолютно новенькими, делало их вдвойне безобразными. Тип был музыкантом, но работал в автомастерской. Он себя называл Дан, на

верное, был Данилой. Если бы здесь была Наташка, она бы сказала Славке, какой он музыкант! «От слова мудак! Накупил аппаратуры — он как вол работает, живет в клетке почти, да еще в Сан Бернардино! — и не знает, что делать со всей этой техникой. Потому что у него мозги способны считать только на умца-умца. Это ритм такой, как в блатных песенках, вроде «Это было в летнем парке над рекой! А познакомился я с девушкой одной!» или диско «I've got the power!» и бит на двадцать тактов! Он играет, как все те, кто не знает, что играть. Арпеджио! По всей клавиатуре и на педаль подольше жать, чтобы был этот фон, гул, заполняющий пустоту и отсутствие таланта, воображения!» Но Наташки здесь не было, и Славке, собственно, было наплевать, какой он музыкант, главное, чтобы домой отвез, а то у нее денег-то с собой не было на такси… И вооще, как говорил этот рано полысевший тип, с которым она выеблась, «офицер по разложению войск и населения противника»! да-да, была, оказывается, такая должность в армии, то есть уже в разведке, он был специалистом по китайскому языку, говорил по-французски хорошо, по-английски, разумеется, и без акцента по-испански, все это будучи сербским варваром! — не дай бог они ее оставят одну, как она «вооще» в квартиру попадет?! Третий, язвительно отозвавшийся о «худооожничках», сам был «артист» — всюду и везде таскал в сумке на плече каталоги с выставок и даже несколько небольших своих работ. Чем-то похожих — тонкими линиями и такими же тонкими, будто вырезанными скальпелем, фигурками, не признающимися почему-то

в абстракции, — на сюрреалистического Хуана Миро. Влад был русским. Славка видела его пару раз. Его присутствие позволяло говорить по-английски.

В лофте — то есть уже в сквоте, раз дом шел на слом — Милош устроил праздник по поводу организации им Ассоциации Сербских художников. Ну, ясно, ассоциация нажралась… То есть это было ясно Славке. Трезвых она не видела, потому что… видеть не хотела и потому что… они-таки ушли в нормальное для трезвых людей время. Потом, не все, кто пил, напивались до потери сознания, до отключки, до пробела в памяти. Как Славка, не помнящая, где она снимала куртку, кто ее снимал с нее и где выпал ключ…

У нее все было продумано! План составлен! Прощай, Родина! назывался. Она купила эти антиалкогольные таблетки — длинная алюминиевая трубочка с грязно-белыми круглыми таблетками, разделенными на четыре части… Надо было продержаться без алкоголя 24 часа, чтобы принять таблетку. Но ведь надо же было попрощаться с любовью! С алкоголем! Напиться надо было. Напоследок. В последний раз… Она высчитала все! напиться, на следующий день — хуёво будет — похмелиться, на третий выпить совсем чуточку, на четвертый не пить вообще. Можно было спать двенадцать часов! Побежать на АА митинги'. В SPAN! В библиотеку! К психу! как она называла психиатра… Она бы предпочла, чтобы с ней кто-нибудь побыл в этот период, отвлекая ее… как с ребенком в квартире, где отовсюду торчат оголенные провода. Не было никого. А теперь эта компания алкашей появилась…

— Ты на каком этаже живешь?.. В окно можно влезть… Поехали действительно, а то полиция приедет!

Славка села в машину, пытаясь припомнить, есть ли запасной ключ в квартире, где он может быть…

Они все поднялись к дверям квартиры и толпились в небольшом закутке. Поочереди мужики сунули в замочную скважину Славкиной квартиры свои ключи — у кого какой был… В этом был грубый тракторный символизм. Из квартиры напротив вышел сосед. Здоровенный черный тип со слегка замедленной реакцией и постоянным чувством вины — за черноту или замедленность?.. На нем были большие трусы. Он поскреб голую грудь и принес из своей квартиры ящик с инструментами. «Офицер по разложению войск и населения противника» был натренирован не только на пропаганду, но и на вскрытие замков.

Славка сидела на ступеньках, и все ее мысли были направлены на кухню, на холодильник. Там, за стеной, в десяти, может быть, всего лишь метрах, в холодильнике стояло вино. Пиво. И даже виски было там, на кухне. И сигареты! Она запаслась на прощальную пьянку. И она сидела и гипнотизировала себя — «спокойно, спокойно. Сейчас, еще полчаса — и я буду сидеть на диване, пить вино и курить сигарету. Спокойно». И уже она не думала, что это последняя пьянка, должна была быть последней. Что через два дня должна начаться новая жизнь. Она уже, как персонажи Чехова, эти жуткие русские, собирающиеся начать новую, светлую, чистую и счастливую жизнь, собиралась, но никогда не начинала…

В замке что-то клацнуло, и дверь открыли.

— Давай нам срочно делай кофе! — Влад уже был в квартире. — Да тут кошачье царство! Ишь ты, маленькие какие… — Он включил лампу около кресла, где рядом стояла коробка с котятами, выжившими после ударов о стену, как и подобает кошкам.

Славка позвонила соседу в квартиру, попросив оставить инструменты — замок надо было заново вставлять. За приоткрытой дверью она увидела двухэтажную кровать и на нижней полке громадную голую жопу жены соседа. Блестяще-черную в темноте. На верхней полке, напиханные, как котята в коробку, спали трое их детей. Славка поставила у двери стул, придерживающий ее. Она сделала Даниле и Владу кофе и стояла с «офицером» на кухне, решая, что пить. Впрочем, уже сделала спасительный глоток из бутыли виски. Они взяли вино, стаканы и вернулись в комнату. Славка пошла в ванную переодеться и почему-то напялила редко надеваемые шаровары и кимоно.

— Ты под мусульманку работаешь?.. Как они уже надоели, а? За всю мою жизнь, за 37 лет я никогда не слышал столько разговоров о мусульманах. И еще об образовавшемся этносе «босняк»! Может, это ты, Славка, этнос боснический в шаливалях?.. Красиво, конечно, и странно хорошо сочетается с кимоно… — Влад сидел на диване, рядом с Даном, «вооще» устроился в кресле, и Славка приземлилась на подушку, бросив ее на пол у стены, пристроив рядом стакан и пепельницу, закинув руки за голову. — Вот так ты похожа на матиссовскую Зору, если не ошибаюсь. В шароварах такая танжирка. Марокканка жгучая с голым, правда, животом и грудями и руки за головой… Только ты, как Бубновый Туз, подражатели Матиссу, драматичней.

Славка, недолго думая, развязала кимоно и слегка спустила шаровары, ниже пупка.

— Матисс не был случайно гомосексуалистом?.. Как они все любили Танжир. Все битники там побывали, Жан Жене потом ездил… Может, потому что Танжир и не был настоящим Марокко? Крайняя точка. Гибралтарский пролив… Экзотика… Лос-Анджелес из Белграда тоже казался таким экзотичным…

— Ой, а из Ленинграда так вообще невозможно даже было себе представить! Даа… Атеперь я продаю Милошу свои ленинградские шкафы и буфеты… — Влад налил себе вина и полулег на диване, не собираясь куда-то уходить. — Даже питерские еще, антик потому что. Вывозил их, надо же! Морем переправлял! Тьфу! В шкафу, что ли, жить? Буфет есть? На комоде ехать?

— А, так это твоя мебель у Милоша… Я даже стишок сочинила… Не о мебели, но упоминаю. О красоте стих…

— Все вы, «артистс», паразиты… Живете за счет крови и страданий других, — «офицер» листал сборник стихов «Песма о Косову» — «ГраИанин Б. / извеодрагу/ милу, премилу Фиду/у градски парк/Льубио je Hohyy колено / тамо где не пада киша…»[53]

— Чего бы стоило это «льубио» и все страдания, не будь они сложены в строфы, не нарисованы «паразитами», а? — Славка почувствовала, что вновь начинает пьянеть, третий раз за вечер.

Дан рылся в пластинках, поставив уже «гротескных пидерасов», как называла Славка «Би Джиз».

— Скажите мне, ну и что будет? Ирак, Югославия, ясно, что следующая в списке Россия. Вот он, новый порядок, а?

— Это, Влад, вариант, если вы, русские, вовремя не вспомните, что когда-то были великим государством и до сих пор еще имеете право на вето.

— Слушай, выключи ты этих маразматиков! Поставь Аэросмит. Либо ничего не надо!

— А что они могут сделать, а? По рукам и ногам они повязаны. Им нужны деньги, специалисты… Хотя, я не верю, что русские смогут влезть в международные рыночные отношения на равных со всеми правах. Их душа им помешает. И неистребимая любовь, как говорили в школе, к справедливости. Душу все-таки дольше придется ломать, чем идею о коммунизме… Что они будут делать с гражданством? Русский, это же национальность! Живущий в России чукча не может называться русским. А при таком религиозном ренессансе и евреи не смогут. Для русской православной церкви еврей — это не что иное, как зло. Да и сами евреи, разве они хотят быть русскими? И у вас в Югославии теперь какие граждане? Босняк может как раз для гражданства и подходит. Но это же не национальность. В Хорватии граждане будут хорватами? А как же словены?

— А вот Моника Селеш американка, ну, там, когда-то рожденная в Сербии. И всё. И нет у нее никаких патриотических чувств, ребятки, и никаких страстей к своей национальности…

— Если бы она не была Моникой Селеш, никто бы об этом и не думал. От знаменитости больше требуют, потому что имеет возможность прямого выхода в масс-медиа… Хорватам жутко не повезло. Плюс этот их характер, воще все им портит. Они всегда примыкали к врагам сербов, будучи территориально с сербами связаны. Будучи все-таки славянами для латинцев, католиков, они для Белграда были слишком европейцы, слишком… латинцы таки. Для тех недостаточно, для этих слишком! Но вот ведь вещь! За все их «штучки» они никогда не несли наказаний. И после Первой мировой войны, и после Второй мировой — прощены и присоединены к Сербии. Ни тебе судов за их концлагеря, ни штрафов… Но, наверное, они носили на себе всегда это клеймо предателей…

— Да ладно, сама идея Югославии хорватская. Южная Славия. Южное Православие. Это кто южный? Белград, что ли?.. Тебя местные органы, небось, уже на полную катушку ангажировали, а? — Славка протянула «офицеру» свой пустой стакан.

— Они его ангажировали от слова «выжимать». Выжали всю информацию, а документики… тю-тю! Ребятки, я поеду. Надо валить. Завтра работа… — Дан встал и, быстро попрощавшись, пошел к двери. — Смотрите, не забудьте девушке замок обратно ввинтить… деятели…

— Ладно… деятель, давай. Воще, чего… А, на хуй! — «Офицер» был, похоже, тоже вторично опьяневшим. — А куда мы, Влад?

Славка опять поставила стул у двери за вышедшим Даном.

— Вы у Милоша жили?

— Ну да! Вещи все там… Ой, блядь… Ничего не остается, как напиваться! Ну что за несправедливость? Должен был тип один купить две картинки. Две из одной серии. И вот он купил одну! Мудак. Серию разбил, и денег хватило только, чтобы долги раздать! А жить на что? Мир слеп, делаю я вывод!

— А что же вы сами-то такие цены поддерживаете? Цены должны ведь расти, неровно, медленно, но расти. А куда им еще расти, если уже какие-то чудовищные миллионы стоят «Подсолнухи», тот же Матисс… Все останавливаются, никто не покупает…

— Да это же не художники назначают цены. Эти двое вообще помершие уже. Это же мафия галерейная, все эти диллер-виллер. Поганая критика! Искусствоведы, бля, моей жопы!

Славка встала и открыла дверь в Раечкину спальню. Она легла поверх одеяла на постель. Ей был виден теперь только «офицер».

— Я часто вспоминаю армию, службу армейскую. Хуёво там было — жуть. Но и здорово. Вот когда стоял в карауле — ощущение чистейшей головы из-за отсутствия ответственности. Легкость — невероятная. Всё по хую. Глаза пустые, как у барана, все делаешь автоматом, ни о чем не заботишься. Но не ощущаешь себя беспомощным. Скорее того, кто приказания отдает. Какой-то мудак носится, кричит, суетится… Аты сам, как в медитации, можешь отдаться пространству, космосу и себе в нем…

— У нас в советской армии устраивали погань всякую. Никогда не забуду, как мне, салаге, те, кто по два года уже служили, между пальцами ног засунули бумагу и подожгли. Пока спал. Знаешь, как называется? Велосипед, блядь! Потому что начинаешь вращать ногами, как умалишенный… А на стрельбу нас повели… Хуй этот, старшина, положил всех в грязь на два часа. Дождь, зараза, холод, морда прямо в грязюке и ни черта не сделаешь. Тренировка на выносливость, а?

— Любая армия поганая. Это, собственно, отражение гражданской действительности и человеческих отношений. Только под лупой, как и в тюряге. Всё в сотню раз увеличено. И без нюансов. Черно-белое. Когда я в университет поступил, нам старшекурсники устраивали черную жизнь. Собственно, как вот старики салагам в армии. А когда на новую работу устраиваешься, приходишь в новое учреждение — разве не смотрят на тебя, как на чужака, не проверяют разве, не… воще… В армии всё грубее просто, а так то же самое.

— А на войне тогда как? — крикнула Славка.

— На войне совсем другое дело. Там все ходят под богом, то бишь под пулей. И все подчиняется какой-то морали. Я тут смотрел «Рембо». Самый первый фильм. И он там как раз и говорит, когда уже все взорвал, поджег и поубивал, что на войне все было согласно Кодексу Чести. А он вернулся в гражданскую жизнь, и в ней все согласно…

— Кодексу Рынка, старик! Купля-продажа. Выгода-потеря. И это распространяется на все, на человеческие отношения тоже. Я иду на встречу с галерейщиком, человеком искусства, да? Знаток живописи и даже специалист по сюрреалистам. Но он в первую очередь не об искусстве думает, глядя на мои работы, а о том, кто это купит?! Есть ли на то, что я делаю, спрос на рынке! Я, бля, понимаю, там какие-то кастрюли, свинину или телевизоры. Но на искусство!

— Влад, но так всегда было! Тот же Ван Гог никому не нужен был. А Матисса только русские покупали.

— Да ни хуя, не то же самое. Сегодня человек, художник я хочу сказать, полностью лишен творческой инициативы, и ему в какой-то степени запрещены порывы вдохновения! Потому что черт его знает, на что они его толкнут и что за хуйню он нарисует, может, на рынке такого нет. Раньше хоть меценаты, ценители какие-то были! И художников было меньше. Сегодня же их как собак нерезаных. И это не значит, что в том, что они делают, по заказам рынка, на его вкус, нет таланта. В том-то и ужас, что есть. Такую тебе рекламу кока-колы захуячат, шедевр просто! Но вдуматься-то если — талант направлен на продажу какой-то гадости, порошка стирального, матраса, фуфла какого-то!

Славка позвала рукой «офицера», показав ему свой пустой стакан. Он взял бутылку и пришел в Раечкину спальню. «Посиди со мной… Вино, вино… на завтра есть пиво, а на послезавтра… сила воли. Я собралась бросить пить…»

— Это, Славка, совершенно правильно. Мы здесь со своими привычками… Надо подстраиваться под здоровый американский образ жизни, — сказал Влад и, пойдя на кухню, плеснул себе в стакан виски.

— Ну и тогда помирать от AIDS! Сколько уже умерло, «артисте», а? Так сказать взрослых, уже нашедших себя, свой путь… Померли. И теперь уже выступают здоровые юноши-артисты. Не пьющие, не курящие гашиш, не колющиеся, не ебущиеся без презерватива, ни-ни-ни…

— Эх, какое у меня было ателье в Питере! Сколько там было выпито, выкурено и… как бы сказать в такт… выебано, а? Бабы, деньги, картины… Я, конечно, покорю Америку, вопрос — когда? И главное не загнуться по дороге… Вы там, это… я вам не мешаю?.. Слушай, а Раечка, она ведь из Ленинграда, да? Я ее пару раз видел, она совсем и не русская… Хай! Файн! Грэйт! Джизус! а? Ну и помогло ей это, в жизни ее, американизм помог?

— Ну, что за глупости, американизм… Я тоже уже американка. Во всяком случае в том, что касается типично американских вопросов. Но это просто удобней. Но в личных отношениях, наверное… — Она посмотрела на лицо лежащего рядом, теребящего в пальцах шелковый рукав кимоно… «Славянская рожа какая у него, — подумала — наверное, буду я скуластой девушкой, женщиной, если угодно, родившейся в Белграде, а это уже кое-что значит…» — она подумала, что хотела бы, может, жить в коммуне, с людьми, с такими вот ребятами, чтобы не соприкасаться с реальностью, с «рыночными» отношениями, с жизнью на заказ, потому что, если она не разделяла работу и жизнь… — как мир все прибрал к рукам! Все гуманисты, все за мир, все за равенство и справедливость. В таких условиях невозможны никакие оригинальные мысли, потому что они обязательно должны будут не совпадать с общепринятыми. Ну и будешь обвинен сразу… в расизме! В антисемитизме, в милитаризме, в империализме, потому что капитализм хорошо, но империя плохо! В аморальности, потому что надо онанировать, а не ходить ебаться…

В квартиру позвонили.

НИМФОМАНИЯ есть компульсивная (одержимая) форма сексуального поведения.

Различные иррациональные идеи приводят к одержимому поведению, к поведению «вопреки».

ИРРАЦИОНАЛЬНОСТЬ

Иррациональная Идея № 1. — Для взрослого человека существенно важно быть любимым и принятым фактически всеми что-либо значащими индивидуумами в его окружении;

Иррациональная Идея № 2. — Чтобы представлять собой стоящего человека, индивидуум должен быть абсолютно компетентен, адекватен и достигать цели во всех возможных вариантах.

Иррациональная Идея № 3. — Некоторые люди плохи, слабы, злы, и они должны быть сурово осуждены и наказаны за эти качества.

Иррациональная Идея № 4. — Ужасно и катастрофично, когда человеку что-либо не удается так, как он бы хотел.

Иррациональная Идея № 5. — Человеческое счастье приходит извне, и люди почти не имеют возможности контролировать горе и раздражение.

Иррациональная Идея № 6. — Если существуют какие-либо опасности, человек должен быть очень обеспокоен ими и постоянно ожидать их появления.

Иррациональная Идея № 7. — Куда легче избегать некоторые жизненные трудности и личную ответственность, чем «встречать их в лицо».

Иррациональная Идея № 8. — Человек должен зависеть от других; человеку нужен кто-то сильнее, чем он сам, на кого бы он мог положиться.

Иррациональная Идея № 9. — Прошлое человека является основным, определяющим его поведение, и если что-либо очень сильно повлияло однажды на жизнь человека, это что-то будет всегда иметь похожие эффекты.

Иррациональная Идея № 10. — Человек должен быть очень расстроен проблемами и несчастьями других людей.

Иррациональная Идея № 11. — Существует не подвергающееся сомнению, правильное, четкое и отличное решение для устранения человеческих проблем, и катастрофично, если это отличное решение не найдено.

Женщины-нимфоманки обычно компульсивны. Эти индивидуумы сосредоточены на своих симптомах, все их отношение к жизни, начиная с раннего детства, искажено и странно. В большинстве случаев эти почти психические индивидуумы не имеют силы воли. Они не любят себя и требуют от себя абсолютного перфекционизма. Не достигая его, они безжалостно себя наказывают и винят. В то же время и от других они требуют абсолютно отличного поведения. Другими словами, они исключительные моралисты. Они не только стараются преуспеть и хотят, чтобы другие преуспевали, они требуют от себя и окружающих перфекционизма. Они буквально проклинают себя и окружающих, когда жизнь не соответствует этим невозможным стандартам.

В расстройстве этих индивидуумов замечаются некоторые биологические элементы. Они будто бы под влиянием некоторого «пробела» в понимании и восприятии. Этот «пробел», возможно, исходит из врожденной тенденции «плохо» думать. Такие индивидуумы должны постоянно обучаться «лучшей» философии жизни.

Популярный (народный) образ пьющей женщины, как женщины легкого поведения, часто имеющей сексуальные отношения в состоянии опьянения, частично верен.

В случае алкоголизма и нимфомании мы сталкиваемся не с причиной и следствием, но с двумя феноменами, которые могут поддерживать/снабжать друг друга. Алкоголь не увеличивает сексуальное желание, но снижает страх и торможение (запрет), которые его сопровождают. Женщина может стать нимфоманкой не потому, что она получает удовольствие от секса, но потому, что она ведома страхом и жизненным неудовлетворением. (Переступить страх в такой ситуации может помочь алкоголь.) Как мужчина часто «Дон Жуан» вследствие повышенного самолюбия, так и женщина может стремиться не к самому сексуальному соитию, но к завоеванию мужчины/ самца. Заставив его желать ее и получать удовольствие от сексуальных отношений с ней. Завоевание как таковое, а не то, что оно может принести, есть основное в таком поведении, несмотря на то что женщина может получать удовольствие от сексуального соития.

Женщины-нимфоманки необязательно обсессивно-компульсивны, но их тенденции к ритуализации, к самопринуждению и самоуничижению являются саморазрушительными. Они не только неуравновешенны, они, по крайней мере, в состоянии психоза. Такие женщины обычно ведомы желанием стабильности, определенности, уверенности.

Нимфомания является одним из синдромов психической дегенерации. Это результат сексуального гиперэстетизма (преобладание внешнего над содержанием).

Возможно, большинство женщин-нимфоманок, вступающих в сексуальные отношения в поисках любви, признания и одобрения, получают, пусть и вторичное, но удовлетворение от секса.

Нимфомания — один из наиболее неправильно употребляемых терминов[54].

— Ты… ты очень пьяная? Зачем же? Я же собирался…

— Ты долго собирался, милый Бил! У меня опасная болезнь. Меня нельзя оставлять без присмотра, а ты уехал, и мне некуда и не к кому было пойти, чтобы просто-напросто посидеть! У меня никого нет. И даже моя подружка, хоть я ее и ругаю все время… она тоже уехала… она мне все-таки служит иногда сдержи… а, что об этом теперь говорить!

— Поедем ко мне, может быть? Не надо с ними, а?

— Им некуда пойти. Их выгнали. Нас выгнали, всех выгнали… Я не могу их выставить, тем более сама уйти… замок надо вставлять… — Славица так и лежала на Раечкиной постели, для нее как будто не важно было, что это Вильям стоит перед ней: какая разница, она продолжала монолог, поменялся только случайный слушатель.

— Тебе важнее эти люди, чем то, что мы вроде собирались…

— Что? Что мы собирались? Это я себе придумала. Размечталась в своей голове, что вот с тобой… Но ты-то сам что сделал? Ты связан с мамой! Ты ко мне можешь запросто прийти в два часа ночи, тебе было тревожно, да? Увидел свет в окне и пришел. А я? Мне тоже надо было прийти к кому-то! Я больна. Я больной человек. Я трус и беспомощна и мне нужно… А они мне теперь заодно помогут. Мне не стыдно перед ними, я с ними напилась, я с ними и отрезвею. Не надо будет ни перед кем оправдываться. Мы вместе будем вылезать. А тебе надо маму караулить…

— Какая ты… жестокая!

— Мир вообще жесток…

— Зачем же о мире? Мир — это чужое. Зачем быть жестоким с людьми, тебе… нужными, дорогими?

— Ой, это логика стотысячелетней давности. Какой смысл обижать кого-то, кого не знаешь? Какой от этого толк? Ничего не почувствуешь от этой обиды, никакого облегчения! Но я совсем тебя и не обижала! Тебя не было! Это ты меня обидел!

— Но ты же могла меня подождать, несколько дней всего…

— Ты, видно, не понимаешь и вправду. Я больна, как твоя мама. И я не могу контролировать себя. Ты же имеешь опыт с мамой! Я совсем и не в претензии к тебе… Ну, ошиблась еще раз… Это ведь я больна, и, опять же, я сама решила вылечиться. Я придумала себе нашу возможную… связь, представила тебя, как моего «спасителя» или хотя бы помощника… Но ты-то в этом решении не принимал участия… Ты ни при чем, Вильям.

— Ты ошибаешься. Потому что я тоже что-то представил и даже решил, ты не поняла моей серьезности…

Неожиданно громко и резко взвизгнула пластинка безумными аккордами, прошлась иглой, царапая и скрежеща, и опять саданула аккордом. Прокофьевским. «Монтекки и Капулетти».

— Не надо! — закричала Славка по-сербски. — Не надо эту музыку! Не эту! — Она вскочила, вышла из спальни и, быстро подойдя к проигрывателю, перед которым сидел испуганный «офицер», повернула ручку громкости до отказа на нет. Быстро налила себе вина и опять вернулась в спальню, прикрыв дверь.

— Я все поняла, Вильям. Я поняла, что жизнь, она не для того, чтобы мечтать, а чтобы жить. Как можешь. Как получается. Но жить. Плевать на все! И я буду жить свою маленькую, может, дурацкую, но жизнь. Я все мечтала, как в детстве, знаешь… Маленькая девочка мечтает о прекрасном принце, о том, что в один замечательный день кто-то придет и откроет ее чудные таланты, способности, ее саму… Никто никогда не придет и ничего не откроет! Это, как вот я, вспоминая Монтенегро, всегда думала, то есть так видела, что то не я уезжала, а все, что за окном мелькало. Каждый раз, когда я уезжала оттуда, мне казалось, что это не я, а все эти места, знакомые с детства, уносятся, все эти горы, пастбища, овечки не доблеяли свое жалостливое «ммеее», умчались, оливковые деревья, козочка одинокая, к столбику привязанная, горы, река убегают, уносятся… Но нет! Это я уехала. Это я выросла. И я сама должна открыть другую жизнь… Как ты, забыл Таню и начал другую жизнь… Я не знаю, понимаешь ли ты… — Она опять лежала и уже протягивала руку к Вильяму, зовя его, думая, что не хочет больше думать и что лучше, чтобы просто он был рядом, «чтобы не думать, не думать, не думать»… а если он не хочет, то… то можно позвать «офицера по разложению войск и населения противника», и чтобы он лежал рядом, чтобы не думать…

Вильям стоял над Славкой, растерянно поднеся руки к лицу, будто вдыхая слабый запах ладоней. «Невозможно…» — прошептал он.

— Ты не поедешь со мной?! — спросил он, глядя на Славку, лежащую в позе матиссовской Зоры, танжирки, только не в солнечном свете, а темную, будто этот подражатель Матисса был с темными, всегда мрачными мыслями.

— Куда? — как ребенок, проснувшийся среди ночи, не понимающий, что тревога, что надо бежать в бомбоубежище. — Куда?

Вильям ничего больше не сказал и вышел. Ушел. «Живя на краю!» — орал Аэросмит, «Живя на краю!» — орала Славка, наливая себе виски в стакан, вращая телом, бедрами, будто на них был халахуп. «Живя на краю! Ребята! На краю!»

— Может быть, вам следует прибегнуть к дезинтоксикационной программе, раз сами вы не можете остановиться. Или раз срываетесь, не выдерживаете… Недалеко от озера Эроухэд есть такой центр…

— Но там ведь надо деньги платить… Потом, я не верю в свою силу воли, в то, что смогу сама по себе не пить. Без вспомогательных средств… Мне надо продержаться еще двенадцать часов. Я не пила… потому что я проснулась два часа назад! Ах, я себя веду, как оказиональная проститутка, только вместо денег я получаю… компанию, внимание, признание. Это жуть какая-то. Все равно с кем! От кого! Лишь бы взяли, признали, побыли бы со мной! Я успокаиваюсь на какой-то срок и… получается, что я закрываюсь в себе, и, чтобы вылезти наружу из себя, мне надо бежать к людям, а к ним я могу бежать только пьяная.

— Вы должны перестать думать негативно о себе и мире. Вы ведь и мужчин, с которыми проводите время, презираете. Вы их презираете и мстите себе, наказываете за то, что прибегаете к их помощи. Но вы ведь и их втягиваете в какие-то отношения. А потом, когда вы получили заряд нужного вам равновесия, уверенности, вы их бросаете.

— Наверное, я пропустила в своей жизни не одну любовь… возможность любви…

— Вы должны проанализировать все ваши связи, как они зарождаются. Если в пьяном состоянии, то что происходит потом? Вы же не двадцать четыре часа в сутки пьяная. Вы ведь остаетесь с этими людьми какое-то время трезвая. Вам стыдно, вам противно? Что вы испытываете? Что вы делаете, чтобы избавиться от этих чувств?

— Я придумываю влюбленность…

— Вы слишком замкнуты на себе, на своих комплексах, на своем негативном представлении о мире. Это, может, в вас еще и славянская черта — вы все решаете проблемы бытия, мира, космоса, но не свои личные. А у вас и личные добавлены к космическим. Безумие, конечно, получается, невозможно все это разрешить… Шизофреники, они, знаете, на себе сконцентрированы…

— Талантливые романисты немного шизы…

— Но они, как вы говорите, «шизы», только когда работают. Когда одержимы идеями, творчеством, работой… Вы придумываете себе идеалы такой высоты, что никогда не можете их достичь. Вы бы хотели мужчину как совокупность отца, брата и любовника. Но вы даже не знаете, каким был бы ваш отец с вами. Брата вы любите из детства. А любовников, вы сами говорите, не выбираете даже.

— Боже мой, как мне хочется иногда убежать в детство и посмотреть — что же там случилось не то… Или чтобы побыть там просто в детстве…

— Почему же вы не хотите жить сейчас, сегодня?

— Потому что я себе сейчас не нравлюсь. И сегодня мне не нравится… Мир гибнет. Каждую минуту где-то кто-то погибает. Я, наверное, тоже. Да, это, наверное, не моя забота, но… Мне вообще иногда кажется, что все давно погибло и продолжается только внешне, но на самом деле это эхо, реверберация от давно сыгранного аккорда. Мы уже все давно умерли. Как Козинский[55], надевший себе на голову пластиковый мешок. Мы тоже уже давно с пластиковыми мешками на головах…

— Нельзя так думать. Не надо думать в таких глобальных масштабах и терминах. Надо заставить полюбить себя такой вот, со всеми вашими минусами, с которыми вы же сами решили бороться. Уже как прекрасно. Нет неразрешимых ситуаций. Только не ставьте перед собой мировых задач… Не любя АА митинги, вы все-таки должны были отметить, что они дают полезные советы — один шаг в день. Это уже гигантское достижение. Может, вы могли бы даже поработать с ними, им всегда нужны помощники, волонтеры…

— Я знаю, знаю, но мне кажется, что все это будет как искусственный побег. Чисто внешний, во всяком случае. Как и мои приходы к вам… Я не чувствую ответственности за все, что говорю. Будто это не взаправду. Оттого что не… по-сербски? Не потому, что мне сложно по-английски говорить. А потому, что… это как со статьями, репортажами, которые я писала по-английски. Хорошо, талантливо даже, но для меня лично не значительно, не серьезно, не… Может, потому что я всегда хотела писать стихи. А стихи должны писаться сердцем, кровью, душой, а не… по-английски. Это все так запутанно получается… Но я чувствую что-то, какой-то зов крови меня будто толкает на самоуничтожение, в пропасть, в дыру черную. Я уже так привыкла, что не живу в Югославии, но последнее время я постоянно думаю, а может, мне надо вернуться? Именно сейчас, когда там что-то рушится, то есть уже рухнуло, исчезло… Это, наверное, слишком претенциозно сравнивать себя, олицетворять с Родиной, с большой буквы, со страной. Но если все-таки сравнить, то, может быть, мне легче будет найти себя новую в той стране, которая тоже должна стать новой, другой…

— Я хочу говорить с мисс… Мисс Славица Петро… пожалуйста.

— Я сожалею, но ее нет. Могу я что-то передать?

— Да. Да. Вы можете ей передать. Вы ей передайте, пожалуйста, что ее знакомый, увлекающийся русским языком, мой сын, между всего прочего, его… его нет. И пусть она не злорадствует. Он, конечно же, не из-за нее ушел, оставил нас, меня, но она внесла свою лепту… Вы все… Я знаю, что вы русская! Вы все сеете уничтожение вокруг себя. Вы разрушители и убийцы.

— Миссис… Даглас, если не ошибаюсь, я не знакома с вашим сыном, но Славица мне говорила о нем, я, простите, ничего не поняла. Он уехал?

— Да-да, уехал навсегда… Он повесился! Он повесился у себя в лаборатории! Я настоятельно прошу передать, чтобы эта женщина не смела показываться на похоронах. Ни на панихиде. Я знаю, что этого нельзя запрещать, что это против Бога, но я требую ее отсутствия!

— Боже мой! Какой ужас, но как же… Она же собиралась…

— Она собиралась, но не собралась. Я не была высокого мнения о вашей… руммэйт, видев ее всего однажды, но не до такой степени, чтобы желать смерти моего сына! Я бы примирилась. Но она что-то сделала, а вернее, не сделала, и его чаша переполнилась. Он принимал серьезнейшее решение в жизни. Он хотел жить отдельно. И как я поняла — с ней. Она, видимо, вам говорила, что его мать больна… Но это он, мой сын, был болен идеей фикс. О русских! Об отце! О женщине русской… Он сломал жизнь себе, жизнь близким людям. Помешавшись буквально на всем русском, на славянах и на том, что это его долг буквально быть русским. Это уму непостижимо, до чего он довел себя. И теперь он ушел, оставив нас всех с этой невыносимой виной, чувством вины! И она тоже, она должна чувствовать свою вину. Свое участие в его уничтожении… Я прошу меня простить, что разговариваю так с незнакомым мне человеком… но я переполнена невероятной скорбью о непоправимом…

— Я понимаю вас… Когда же это произошло? Как же это случилось?

— В понедельник его обнаружили в лаборатории, где он пров… находился, видимо, весь уик-энд. Он оставил письма. И ей тоже. Но я уничтожила то письмо. Я не могла, я была не в силах сохранить. Ничего утешительного в свой адрес мисс Славица бы не нашла в нем. И видимо, оно было написано в состоянии ненормальном… Какой-то абсурд о самураях, алкоголе, норке… он оставил… Это животное осталось в клетке, несчастное, он откуда-то раздобыл…

— Миссис Даглас! Хэллоу! Хэллоу!.. Почему же она повесила трубку?

Бедная Раечка сама расплакалась. «Какой ужас… А если я умру… некому даже позвонить, сказать будет… Джо… Славке… она все-таки женщина… Как же я ей буду говорить? Он повесился, Славочка…»

«Он повесился, Славочка…» — Раиса постаралась улыбнуться, правда, как бы извиняясь.

Славка выпила бутылку вина за двадцать пять минут. Она сидела на стуле, и волосы падали на наклоненное вниз лицо, и только нос был виден Рае. В профиль. Голова Славки тряслась. У нее на коленях лежала книжка, она время от времени подносила ее к глазам, но у нее начинала трястись голова, и она опускала книгу. Славка была похожа на хищную, но затравленную птицу.

«Как можно повеситься на чем висеть на на ремне на веревке в лаборатории там норка бегала мордочку вверх я кончила так страшно затылок коротко остриженный в ладони хочется пить и вспоминать и добавлять к воспоминаниям играя ими и переставляя по-своему что бы могло быть может тело покойника как у купавшегося в горной реке кожа не своя ледяная во всем символы и кино над пустым бассейном повесился на дубу нет совсем листьев и бабушка в шапке смотри бабушка снег на погонах и шапке и шапка в руке шапкой снег сбивать с плечей погон лев толстой дуб я бегаю вокруг льва толстого дуба жизнь шелковая трава норка сдохла смерть не может быть бессмысленной жизнь…» — у нее опять тряслась голова, и она никак не могла прочесть строчку.

— Славочка, может быть… может быть, я пойду куплю тебе вина. Тебе так плохо. Ты вся дрожишь. У тебя вся спина мокрая… Или, может быть, тебе покурить гашиша и уснуть… Только нет.

Славка заплакала.

Раечка перебежала Хайлэнд-авеню и продолжала путь слегка будто вприпрыжку, торопливо. В парке уже был выключен свет. Из трубы-фонтанчика капала вода, земля вокруг была влажной — зачем-то ее поливали. Чтобы прибить пыль… В глубине парка, за столом, сидел сумасшедший. Увидев Раису, он стал громко декламировать: «Кто человек дающий слово / Что время прибегнуть к Бомбе? / Кто человек делающий Бомбу? / Кто человек загружающий Бомбу? / Кто человек сбрасывающий Бомбу? / Кто человек дающий слово / Что надо прибегнуть к Бомбе? / Кто…» Де Лонгпри будто разрывалась на несколько метров улицей, вторгающейся в нее. На углу, около машины, несколько черных парней ругались, пихая друг друга в грудь ладонями, пятернями. «Кто человек сбрасывающий Бомбу? / Я человек принимающий Бомбу! / Мы — человек!» — еще раз заорал сумасшедший и захохотал. Один из черных наскочил на Раису, исполняя этот танец Мухамеда Али, вечное движение, увиливая от пиханий дружков. Раечка прижала к груди пакет с бутылкой вина, и в руке же у нее, в пальцах, был кошелек. «Э! Ты куда пошла? Э! Иди сюда!» Раечка, не оборачиваясь, шла вприпрыжку. Она уже видела угол своего дома и свет в двух окнах — кухни и комнаты. И она слышала, как сзади нее кто-то очень тихо, шепотом будто, бежит. Она резко и неожиданно, видимо, для бегущего сзади, обернулась, и он был совсем вплотную к Раисе. Она, видимо, испугала его. Он подпрыгнул, и вязаная его шапочка Боб Марли подпрыгнула на нем. Он выхватил из пальцев Раечки, которая только что собиралась сказать ему на своем прекрасном американском английском «What's the metter, young man?», выхватил кошелек. И протянул руку к пакету, но Раечка закричала и хотела пихнуть его пакетом с бутылкой. Она уже сделала движение вперед, отстраняя пакет от груди, но тут же она почувствовала, как что-то резко кольнуло ее под левую грудь. Она увидела какой-то странный предмет в руке черного парня. Похожий на сапожное шило. В детстве, она вспомнила, на углу дома, где она жила, стояла маленькая будочка-киоск сапожника. Там сидели женщины, похожие на армянок или грузинок или цыганок, и у них были маленькие усики над губой. И много одежд на них было. Юбки, юбки и безрукавки на меху. И шнурки разноцветные висели, как связки макаронные, и маленькие баночки с гуталином, и флакончики с белой жидкостью для женской обуви, и открыточки странные были вставлены всюду в щели с какими-то пейзажами заморских стран, пальмы, и море, и кипарисы, и можно было залезть в будочку-киоск и сесть на малюсенький стульчик, поставив ногу на специальную подножку, и толстые женщины с усиками чистили сапог, и дяденька тоже с усами чистил и делал вот таким вот шилом маленькие дырочки в подметках…

Славка услышала крик и узнала голос Раечки. Она подбежала к окну и увидела ее посередине тротуара с пакетом, прижатым к груди. И от нее, уже далеко впереди, уже почти там, где Де Лонгпри разрывалась другой улицей, бежал черный тип в вязаной шапочке. К машине с другими типами. А Раечка шла уже к калитке.

Славка схватила ножик, лежащий на столе, и побежала вниз.

— Славочка, мой кошелек! Он украл мой кошелек! Мои денюжки. И документы и там записная книжка. Это такой большой мой кошелек. Мои копеечки и твои пять долларов сдачи…

Славка взяла Раису за плечи, и они обе уже поднимались к квартире. «Ну зачем, зачем они все сами себе портят? Ну как же можно… Что же за дураки… Черные дураки!» — Славка посадила Раису в кресло, бросив пакет с бутылкой на диван. Раечка так и держала руку у левой груди. Будто боясь, что если уберет руку, то ведь откроется, видно будет, что ее… что ее ведь ранили! Какой ужас! Надо будет, значит, признаться себе, что она ранена, что ее пырнули чем-то острым, надо будет обвинить пырнувшего. Ей так не хотелось. Даже для себя, в уме, она так не хотела думать, верить, что ее… «Меня пырнули чем-то острым. На меня напали. Напал Человек. Человек Черный! Какой кошмар!» Славка отодвинула руку Раечки от груди. Вся ее ладонь была в крови, и вся кофта в крови. Она стащила с Раечки кофту и прямо под небольшой Раечкиной грудкой, из маленькой круглой дырочки, струилась кровь, делая уже живот и джинсы кровавыми. Раечка заплакала не столько от боли, сколько от испуга.

Славка побежала в ванную и бросила кофточку в раковину, наполнив раковину водой, которая сразу стала розовой. Она намочила полотенце. Зачем? Она не знала, что надо делать. Приложить полотенце к ране. Мокрое.

— Раиса, тебе больно, что ты чувствуешь? Ты же ранена. Надо же вызвать скорую!

— Славочка, прости, пожалуйста, я не хотела. Тебе самой плохо, я не знала, что он побежит за мной… У меня там в комнате, в шкафу, под коробкой Гермеса есть валерианка… Это еще моя мама мне присылала маленькие бутылочки с желтыми таблетками… Там есть адрес моей мамы…

— Рая! — Славка схватила телефон и набрала номер полиции: «Май руммэйтхэз бин аттакт!»[56]

Она принесла Рае валерианку, держа стакан обеими руками. Руки у нее тряслись. Она взяла пакет с дивана и пошла на кухню. У нее не хватило бы смелости, наглости открывать бутылку с настоящей, пробковой пробкой. Но эта была с отвинчивающейся, и хватило всего двух поворотов, чтобы открыть и поднести к губам. Она облилась. Но пила не останавливаясь. «Почему они не подумали, что вот, ночь почти, темно, идет пешком девушка. Пешком! В этом городе не ходят пешком. Значит, у девушки нет машины, у нее, может, и работы нет, она, значит, бедная. Как мы, негры…» Сирена полиции уже заглушала внутренний ее голос, и тут же квартира наполнилась красным светом — жирофары полиции и жирофары файэ-департмента[57] кружили по комнате: машины остановились прямо под окнами. Славка сделала еще глоток и уже бежала к двери.

При появлении полиции и пожарников Раечке стало будто хуже, будто она только при них осознала, что на нее напали, пырнули чем-то острым, могли убить! Сейчас ее могло бы не быть! Ей сделали укол. Славка давала показания свидетеля, а Раечку уже положили на носилки. Ее собирались везти в Седарз-Синай госпиталь. Соседи никак себя не проявляли. Только черный из квартиры напротив выглянул, покачал головой и закрыл дверь. Правильно сделал. Его черный цвет был некстати.

— Славочка, может быть, ты могла бы поехать со мной? Я что-то боюсь… Если моя мама позвонит, ты ей ничего не говори. Там ее адрес… Ах, что я, в самом деле, я же не умру!

— Рая! Не умирай! Ты не можешь! У меня же никого нет! — она выпалила это как умалишенная, бессознательно совершенно, но абсолютно четко представляя, что у нее осталась только Раечка, эта глупенькая Раиса, думающая вслух, Речел, над которой она смеется и которая ей нужна.

«Да-да, я поеду с ней в госпиталь и останусь там. Я там буду с ней сидеть, я спрячусь и не смогу потом уже выйти и я не смогу там пить много часов. — Славка стояла на кухне и, обливаясь, пила вино. — Я спрячусь в какой-нибудь туалет или в палате, в шкафчик, и буду там сидеть…» Она посмотрела на бутыль — в ней еще оставалось вино — и вылила его в раковину, чтобы вина уже не было, когда она вернется. Раечку уже выносили, и Славка, схватив куртку и сунув в карман алюминиевый цилиндрик с грязно-белыми таблетками, погасила свет и побежала вниз, хлопнув дверью так, что заново вставленный замок — «Боже мой, какой жуткий тип, «воще», голова-яйцо, офицер!? не может быть просто!» — клацнул.

Машина пожарников проезжала мимо темного парка, где так и сидел сумасшедший, декламирующий: «Кто человек дающий слово / Что время прибегнуть к Бомбе? / Кто человек делающий Бомбу? / Кто человек загружающий Бомбу? / Кто человек сбрасывающий Бомбу? / Кто человек стоящий за всем этим? / Я — Ответственный!»