Можно ли спрогнозировать (предсказать, предугадать) революцию? Я полагаю, что это принципиально невозможно, несмотря на то что всякая революция происходит на стыке четко фиксируемых условий. Мы можем наблюдать эти факторы в развитии и взаимодействии друг с другом, однако никакая математическая модель не в силах приподнять завесу над самым ближайшим будущим.

Это так же верно, как и то, что невозможно рассчитать исход артиллерийского боя в открытом море, между двумя тяжелыми крейсерами и одним линкором. Да, все объективные характеристики боевых кораблей мы можем формализовать и сравнить: скорость, маневренность, толщину брони, калибр орудий, массу залпа. Мы можем даже оперировать такими показателями, как статистическая вероятность поражения цели на той или иной дистанции.

Но как можно рассчитать такие субъективные характеристики, как морально- психологическое состояние экипажей, их боевой дух, вера в командиров? По какой шкале и в каких единицах измерения можно оценить выучку моряков, ценность полученного ранее боевого опыта? Как поведут себя командиры кораблей? От них зависит, состоится ли вообще бой. Вполне возможно, что одна или обе стороны сочтут целесообразным избежать столкновения. Если все же бой произойдет, его исход может быть решен одним единственным снарядом, даже не самым мощным, который поразит мостик линкора, выведет из строя пункт управления огнем или повредит винты корабля, лишив его хода и маневренности. Так же и крейсера в темноте или тумане могут принять свои нечеткие силуэты за врага и лупцевать друг друга до «победного» конца. Бывали и такие случаи в военно-морской истории.

Прогнозирование революции — дело еще более сложное. Ход истории крайне трудно смоделировать, особенно в переломные моменты. Поэтому я постараюсь описать лишь базовые, фундаментальные причины возникновения революционной ситуации, не пытаясь предсказывать ход революционного кризиса, назревающего в России.

Возникновение революционной ситуации и перерастание ее в революцию обусловлено тремя базовыми факторами:

— системным фактором (он объясняет, ПОЧЕМУ произошла революция);

— фактором условий (от него зависит, КОГДА революция случится);

— субъектным фактором (он определяет, КАКОЙ революция будет).

Исследование системного фактора позволяет осознать неизбежность краха существующего в РФ порядка. Система нежизнеспособна, поскольку в самой ее парадигме заложен механизм самоуничтожения, который самовоспроизводится с все нарастающей силой. Главным бенефициаром режима является паразитический класс чиновников. Власть для них — главный экономический актив. Цель обладания властью — скорейшая ее монетизация. А как можно обогатиться в максимально короткие сроки, учитывая, что обладание властью ограничено по времени, а возможность передачи власти по наследству хоть и возможна (примеров тому масса), но не гарантирована?

Ответ очевиден: любой упырь, дорвавшийся до власти, стремится присвоить как можно большую часть ранее созданного общественного продукта. Я не говорю «украсть» потому, что кража есть акт незаконный. Наш же правящий класс, который получил меткое наименование «элита утилизации», имеет все возможности создать условия для законного обогащения.

Законы ВСЕГДА отражают в первую очередь интересы правящего класса, которые он навязывает всему обществу, пользуясь своим доминирующим положением. У власти в РФ находится шайка клептократов, соответственно, и законы у нас защищают интересы клептократов. Присвоение чужого становится законным. Уже более четверти века клептократическая элитка пытается навязать обществу представление о том, что такое положение вещей не только законно, но и СПРАВЕДЛИВО.

Давайте посмотрим на такой больной вопрос, как приватизация. То, что она законна, сомнений не вызывает. Вы не согласны? Ну, тогда скажите, какой закон был нарушен Ходорковским и Алекперовым? Вот то-то и оно — если не было закона о приватизации, то и нарушение его невозможно. А согласно основополагающему принципу римского права незаконным является лишь то, что запрещено.

Убедить массы в справедливости приватизации, то есть передачи общественной собственности в руки избранных лиц, уже сложнее, но и эта задача в общем и целом властью решена. Общество в массе своей приняло навязанный клептократией постулат о том, что равенство, справедливость и взаимопомощь — устаревшие понятия. Отныне надо стремиться к эффективности, сегрегации и конкуренции — только это, дескать, обеспечивает прогресс.

Совковых пенсионеров еще можно легко убедить в том, что пенсия у них маленькая, а лекарства дорогие потому, что Дерипаски с Абрамовичами «все покрали в лихие 90-е». Но молодое поколение, оформившееся в постсоветскую эпоху, воспринимает сложившееся положение как данность. Неравенство прав и возможностей, сегрегация по имущественному признаку в его глазах легитимны. Люди не стремятся к изменению существующего порядка, они стремятся подняться над остальными, выйти в число избранных и употребить господствующее положение себе во благо. Разве не в этом заключается суть конкуренции? Пусть и все более призрачная, но возможность пробиться в «верха» является для молодых «пассионариев» мощным стимулом. Это есть великий соблазн капитализма.

Всеобщая конкуренция за место под солнцем (война всех против всех по Гоббсу) атомизирует, разрушает общество, выделяет из него наиболее энергичных, «конкурентоспособных» особей. Это укрепляет господство клептократии, даже создает иллюзию ее несокрушимости. Но и оставшаяся часть «лузеров и терпил», а это подавляющая часть населения, не остается забытой. Элита сделала их соучастником разграбления, утилизации страны, заручившись полнейшей лояльностью со стороны населения. Россиянская биомасса готова согласиться с тем, что ею помыкает клептократия, при условии что она делится наворованным (ах, простите, законно присвоенным), подкидывает крохи с барского стола. На признании такого положения СПРАВЕДЛИВЫМ базируется сегодняшний консенсус между верхами и низами.

При этом стоит отметить, что хотя каждому в отдельности представителю низов достаются крохи, львиная доля барыша от разграбления природной ренты как основного источника существования РФ достается именно низам. Элита — это своего рода оператор процесса, довольствующийся комиссионными в 5 % от общего гешефта. Остальные 95 % достаются массе. Колоссальный разрыв в потреблении между верхами и низами объясняется тем, что если 5 % национального дохода разделить на 10 тысяч представителей высшего слоя бенефециаров, то на каждого придется 0,0005 %. Остальные же 95 % приходится делить на поголовье в 146 миллионов, а это уже 0,00000065 %. Разрыв получается в 770 раз. Поэтому само по себе устранение клептократической верхушки не решает проблему бедности в России. Ее причина носит фундаментальный характер и заключается в низкой продуктивности рентной модели экономики, на которой паразитирует все общество в целом, а не только элита. В смысле приверженности паразитизму никаких противоречий между верхами и низами нет.

Значит ли это, что существующий порядок способен существовать вечно? Мол, верхам не следует забывать делиться — и тогда быдло сможет бесконечно долго находиться в состоянии рабской покорности. Нет, нет, нет и еще раз нет! Сама система самопоедания неизбежно приводит к исчерпанию внутренних ресурсов. Это верно, так же как и то, что паразит, убивая свою жертву, лишает себя источника существования. Верхам еще есть, что присваивать, но обеспечить полную миску низам уже затруднительно, а скоро станет и невозможно. И это будет рубежом, на котором паразитический консенсус между верхами и низами неизбежно разрушится.

Какое-то, вероятно даже весьма длительное, время социальная матрица может существовать и самовоспроизводиться по инерции. Однако совершенно неизбежно конфликт интересов между полюсами общества будет нарастать. Наиболее остро он проявится между старыми элитариями, всеми силами старающимися превратиться в сословие, и молодыми «пассионариями», стремящимися прорваться в верха. Так называемый средний класс первым пойдет под нож. Собственно, последние пару лет происходит медленное его удушение. Он уже сильно скукожился и продолжает усыхать, скатываться вниз.

Его представители утрачивают не только материальный достаток, но и социальный статус, что подчас очень болезненно ими воспринимается. Великая мечта либеральных романтиков сделать жизнь своими руками, добиться успеха благодаря своим способностям и воле рассыпается на глазах. Социальная мобильность почти полностью заморожена. Какие у среднего класса перспективы? Эмиграция или маргинализация, медленное погружение на дно, ассимиляция с массой «лузеров и терпил». Порождает ли это общественный конфликт? Полагаю, что да, хотя он не носит характер всеобъемлющего. Уехать из страны не имеет возможности даже значительная часть тех, кто хочет это сделать.

Движущей силой любой революции становится не тот общественный слой, которому нечего терять, а тот, которому тесно в рамках старого уклада, которому некуда расти. Угроза же потерять то немногое, что у него есть, является мощнейшим мобилизирующим фактором, катализатором протеста. Можно сколь угодно уничижительно отзываться об офисном планктоне или интернет-хомячках, весь революционный порыв которых улетучивается за полчаса «срача» в соцсетях. Но именно «разгневанный горожанин» (кажется, так обозначил эту социальную группу Владислав Сурков?) обещает стать «хворостом» протеста, ставящего крест на путинизме.

А вот к ним присоединится уже некоторая часть низов, прежде всего городских, тех, что еще не окончательно биологизировались. Биологизация — реакция атомизированной массы «лузеров и терпил» на ухудшение условий существования. Что делает «маленький человек», когда у него перестает хватать денег на прокорм детей? Нет, он ни в коем случае не идет на штурм Зимнего и даже на большую дорогу с кистенем не выходит — он слишком труслив для этого. «Маленький человек» станет экономить, искать поденную работу, перейдет на подножный корм, замкнувшись на дачных шести сотках. Однако подобное существо органически не способно к бунту.

Но дальнейшее ухудшение среды обитания, ставящее забитого обывателя на грань физического выживания, активизирует у него уже совершенно животные инстинкты. Что делают волки в суровую зиму? Они, повинуясь инстинкту, сбиваются в стаю, потому что только стая может охотиться на крупного зверя, например лося. Человек по природе своей есть социальное животное, и в стрессовой ситуации люди сбиваются в стаю. Здесь уже качества каждого отдельного индивида утрачивают силу, уступая место коллективному бессознательному. Часто случается так, что толпа, состоящая из трусов, ведет себя отчаянно смело, а толпа смельчаков разбегается, будучи охваченной паническим ужасом.

Что заставит обывателей сбиться в стаю? Это может быть все, что угодно. В феврале 1917 года беспорядки в столице империи начались из-за того, что в лавках на рабочих окраинах не оказалось хлеба. Все началось с разгневанных домохозяек, это уже потом подтянулись студентики, которым только дай повод пару прогулять, и рабочие с прогрессивной интеллигенцией. Сначала бабы вопили «Хлеба давай!», и только некоторое время спустя появились лозунги «Долой царя!» и «Хотим мира!».

Кто сказал, что власть не станет доводить народ до крайности? Кто вообще может сказать, где он, этот край? А если кто-то целенаправленно за этот край толкнет? Вспомните, с чего начался бунт на броненосце «Потемкин»: с борща, в котором морячки обнаружили червей. Вопрос в том, как они туда попали. Есть версия, что мясо было нормальным, просто кто-то специально швырнул в котел пригоршню опарышей.

Так что не исключено, что волнения, подобные бузе на шахте «Распадская» или пикалевским протестам, могут приобрести систематический характер. Теперь представьте, что стихийный бунт низов (например, погромы магазинов голодными безработными) наложился на протесты «рассерженных горожан», недовольных очередными фальсификациями на очередных псевдовыборах. И всех их вместе взятых решили поддержать дальнобойщики… Вот и понесся снежный ком с горы, на глазах превращаясь в лавину, все сметающую на своем пути!

Поэтому, господа охранители, не стоит успокаивать себя мыслью, что там, в верхах, паханы все держат под контролем и не допустят обострения ситуации до опасного предела. Если ресурсов для тушения социального пожара не хватит, то работяги с «Уралвагонзавода» действительно приедут в Москву, как обещали, но уже не либеральные прыщи давить, а постучать кувалдой в кремлевские ворота. То, что ресурсов для поддержания стабильности рано или поздно не хватит, следует из характеристики россиянской системы, заточенной на самоуничтожение, прожигание ресурсов, а не на созидание.

Поясню последний тезис. Устойчивое развитие социальной системы возможно лишь в том случае, если она способна наращивать ресурсы (материальный, интеллектуальный, информационный, технологический, духовный и т. д.) для своего существования. Если ограничить вопрос сферой экономики, то жизнеспособной является та экономическая система, которая наращивает производство добавленной стоимости. Экономика РФ базируется на извлечении природной ренты, запасы которой носят исчерпаемый характер. Следовательно, либо общество должно найти замену своему основному ресурсу существования, либо существование общества станет в будущем невозможным. И это не какое-то там абстрактное будущее, а будущее самое ближайшее, до которого большинство из нас доживет.

Вот что значит системный фактор. Нежизнеспособная социальная система приходит в упадок даже не потому, что сталкивается с внешней угрозой, а лишь потому, что в ее геном зашит ген самоуничтожения через самопоедание. Система подрывает базу своего существования, чахнет и рассыпается. Это называется системным кризисом.

С переходом системного кризиса к завершающей стадии, то есть переходу от загнивания к распаду, в дело вступает ФАКТОР УСЛОВИЙ. Любая социальная система (государство — это геосоциальная система) может деградировать и разлагаться бесконечно долгое время, если она находится, например, в изоляции. Если сравнить в этом плане Северную Корею и РФ, то первая, благодаря своей изолированности от мира, представляет собой более жизнеспособную систему (речь идет именно о способности существовать в условиях жесткого дефицита ресурсов). Россия же глубоко вовлечена в систему мирового разделения труда, не обладает суверенной финансовой системой, да и суверенной элиты давно не имеет. У страны нет ресурсов для строительства «железного занавеса» и нет возможности существовать за ним, что делает ее крайне уязвимой перед угрозами, прежде всего экономическими, исходящими извне.

Кто ж тебе даст разлагаться в свое удовольствие? Когда Речь Посполитая деградировала к середине XVIII столетия, ее тут же попилили между собой Пруссия, Австрия и Россия. В XIX веке Китай, застрявший в сонном средневековье, стал жертвой экспансионистских устремлений быстро модернизировавшейся Японии. Не остались в стороне и европейские державы, находящиеся от него на другой стороне планеты. Множество слабых государств третьего мира, формально обладая атрибутами независимости, тем не менее порой полностью утрачивают суверенитет, становясь придатком более развитых социальных систем, будь то государства или наднациональные структуры (ТНК).

Примем за истину, что стабильность пришедшей в упадок социальной системы может быть нарушена путем внешнего воздействия еще до момента исчерпания внутренних резервов. Совершенно очевидный случай, когда нежизнеспособные социальные системы гибнут в результате воздействия внешнего фактора, — война. Любая, даже победоносная война подрывает ресурсную базу системы, требует от общества мобилизации, моральных усилий и физических лишений. Но если у общества нет достаточных стимулов, для того чтобы спасать государство и элиту, интересы которых расходятся с интересами подавляющей массы народа, то возникает тот самый конфликт интересов, при котором «верхи не могут, а низы не хотят».

Российская империя, не вляпайся она в 1914 г. в общеевропейскую войну, могла загнивать еще довольно длительное время — может, 10, а то и все 20 лет. Но она влезла в ненужный и непосильный для себя конфликт, подорвала свои силы. Социальные противоречия обострились, и в результате разразилась революция. Франция в те же годы перенесла напряжение, гораздо большее, чем Россия, но там революции не произошло, даже революционная ситуация не сложилась. В здоровом обществе, в устойчивых социальных системах, революции не происходят, даже если неблагоприятный фон к этому располагает. Если отсутствует системный кризис, сложение фактора условий и системного фактора не происходит. Без этого возникновение революционной ситуации невозможно.

Итак, один из важнейших факторов, создающих условия для революционного кризиса, — внешний. Сегодня широко распространена точка зрения, что Февральская революция 1917 г. в России — результат заговора, центром которого являлись английское и французское посольства. Я когда-то тоже был склонен преувеличивать значение козней наших «партнеров» по Антанте. Однако, рассуждая логически, революция в России именно зимой 1917 г. была совершенно не нужна ни Лондону, ни Парижу. Ведь на весну на Восточном фронте было намечено генеральное наступление. С ударами русских увязывались и активные действия на Западном фронте. Так зачем мешать русскому мужику проливать кровь за интересы европейского капитала?

Окончится наступление провалом — тогда и царя свергать будет сподручнее. Даже в случае успехов на фронте в тылу жизнь будет только ухудшаться. Это показал 1916 г., когда на фоне военных побед (Брусиловское наступление) в стране наблюдался резкий рост забастовочного движения и ухудшение материального положения широких масс. Ведь низы, неся бремя войны, ровным счетом ничего не получали от победы.

Давайте посмотрим на ситуацию глазами русских генералов, которые выступили главной движущей силой переворота. Уж какими бы недалекими солдафонами они ни были, их целью была победа в войне, а вовсе не революция. А что нужно было для того, чтобы победить в войне? Концентрация усилий фронта и тыла! В XX веке воевали уже не просто армии, а прежде всего экономики. В 1916 г. Генеральный штаб представил государю свои соображения на тему, «как нам победить в войне». В числе совершенно необходимых мер значились национализация военной промышленности и введение военного положения на транспорте. Это настолько очевидные вещи, что сегодня нам кажется совершенно необъяснимым, почему данные шаги не были предприняты ранее.

Ну, ладно, в 1914 г. все стороны рассчитывали завершить войну к Рождеству. Но почему милитаризация экономики не была предпринята в 1915 г., ознаменовавшемся тяжелейшими поражениями на фронте? Одной из причин военных неудач и потерь русской армии стал знаменитый снарядный голод. Объяснение его просто чудовищно — владельцы военных заводов вступили в сговор и решили «попридержать товар», для того чтобы взвинтить цены на снаряды. Есть основание полагать, что имел место и саботаж со снабжением фронта, потому что запасов снарядов, накопленных в мирное время, вполне должно было хватить на год войны, даже если не вводить режим жесткой экономии.

Почему подобное стало возможным? Это и есть системный фактор в действии. Российская империя представляла собой умирающего, впадающего в маразм феодального динозавра, окруженного мускулистыми и агрессивными капиталистическими хищниками. Государство разлагалось изнутри, система управления деградировала и не могла справляться с вызовами военного времени. Такая форма управления, как самодержавие, стала совершенно неадекватной в век радио и аэропланов, когда тысячи решений нужно принимать ежеминутно, а для их принятия следует обладать соответствующей компетенцией.

Ситуация, когда решение важнейших вопросов замыкалось на монарха, монарха безмозглого и слабохарактерного, озабоченного более семейными делами, нежели нуждами империи, делало положение просто катастрофическим. Впавшая в старческую деменцию государственная система была не в состоянии принимать решения, необходимые для самосохранения, не могла реализовать те решения, которые все-таки принимались. Неудивительно, что частный капитал решил воспользоваться возможностью увеличить норму прибыли за счет казны. В результате армия не получала в нужном объеме вооружений и боеприпасов. Капитал был в этом не заинтересован. Капиталу чужды патриотизм и чувство долга. Капиталу не нужна победа в войне «страны прописки», если на поражениях и неудачах можно получить больший гешефт. Россия оказалась неспособной обеспечить свою армию даже винтовками, производство которых пришлось размещать в США, закупались винтовки и в Японии. На это тратилось дефицитное золото. Но пойти на национализацию военной промышленности царь боялся.

Не меньшую угрозу представляла и дезорганизация на транспорте. Зимой 1916–1917 гг. из-за срыва поставок сырья и угля останавливались многие заводы. В Москве разразился дровяной кризис, в Петрограде — хлебный. Транспорт, функционирующий в режиме мирного времени, не мог справляться с более сложными задачами военного периода. Продолжать ведение войны в таких условиях было крайне затруднительно.

Поэтому попытка генералов сместить царя-маразматика, отказывающегося воевать по-взрослому, была совершенно логичной и даже неизбежной, учитывая, что на весну планировалось решительное наступление. Если система управления не соответствует требованиям времени, ее нужно менять. Ключевым звеном системы управления был царь. Соответственно, его и требовалось устранить. Но ни у генералов, ни у вступивших с ними в сговор думцев, ни у тем более членов правящего дома Романовых (третий центр заговора), разумеется, и в мыслях не было свергать в России саму монархию. В их намерения входило отодвинуть от кормила власти обанкротившегося Николашу, заменив его номинальным государем Мишей, который станет сидеть тихо и не отсвечивать, послушно подписывая проекты указов и приказов, разработанных в Генеральном штабе. Таким образом, генералы рассчитывали за два месяца осуществить необходимые мобилизационные мероприятия в тылу, на транспорте и пойти в решительное наступление, которое, по их чаяниям, приведет к победе в войне. Логично?

В интересах ли стран Антанты было ввергать Россию в хаос именно сейчас? Почему бы не подождать, пока русский мужик не обеспечит своей кровью победу в войне западным союзникам? Так что если английское и французское посольства и были в какой-то форме вовлечены в заговор, вряд ли их намерения сильно расходились с планами генералитета.

Почему же все пошло наперекосяк? Вот тут и сыграл свою роль непредсказуемый ФАКТОР УСЛОВИЙ. В конце февраля в Петрограде вспыхнули беспорядки, спровоцированные дефицитом хлеба. И если бы дело заключалось в одном только хлебе, локальное недовольство не переросло бы в масштабный бунт. Но перебои с хлебом, вызванные провалами в работе транспорта, послужили лишь поводом для выражения недовольства, причины же протестов имели куда более серьезные основания. Тут сыграла свою роль общая усталость от войны, цели которой не разделялись широкими массами. Вызванная войной дороговизна привела к снижению жизненного уровня низов. Буржуазия и «средний класс» традиционно проявляли недовольство политическим режимом — пережитком феодализма.

Почему волнения не были подавлены силой? Вот это очень интересный вопрос. Высший слой бюрократии империи в значительной массе состоял из членов правящего дома, а «заговор великих князей» являлся звеном тройного заговора военных, думцев (буржуазии) и высшей аристократии. Значит, высшие сановники имели возможность блокировать работу полиции. Действительно, полиция, которая могла в те дни подавить бунт в зародыше, бездействовала. Военные также имели возможность повлиять на ситуацию, но, видимо, решили использовать беспорядки в столице для оказания давления на государя. Возможно, они неверно представляли масштаб проблемы. И уж точно войска перешли на сторону протестующих без воли на то генералов.

Беспорядки в Петрограде приняли неконтролируемый характер. Дума, которую царь распустил перед своим отречением, находилась в ступоре, боясь высунуть нос из Таврического дворца. Николай II отрекся от престола, но великий князь Михаил, видя, как хаос охватывает все вокруг, испугался и отказался принять верховную власть. Вот так ФАКТОР УСЛОВИЙ спутал заговорщикам все карты: хотели сменить монарха, а обрушили монархию. Далее ход событий уже никто не мог контролировать: в столице сложилось двоевластие (Временное правительство и петроградский Совет); в армии образовалось двоевластие (командная вертикаль и солдатские комитеты); на производстве и транспорте тоже возникло двоевластие (владельцы с управляющими и фабрично-заводские комитеты, отраслевые советы). Страна быстро погрузилась в смуту.

В считанные дни сложилась революционная ситуация: низы не пожелали жить по-старому, а верхи расписались в полнейшей неспособности по-старому управлять. Произошло это в результате наложения двух факторов — системного и фактора условий. Если бы система оставалась дееспособной, никакие волнения не смогли бы привести к краху. Если бы в момент дворцового переворота не произошло волнений в столице, если бы войска Петроградского гарнизона сохранили верность режиму, монархия в России еще продержалась некоторое время. Вышло так, что случайное стечение обстоятельств и событий, которое никто не мог ни предвидеть, ни предотвратить, вызвало революцию в России.

Значит ли это, что революцию можно было остановить? Нет, системный фактор неумолим: если система сгнила и не отвечает требованиям времени, она рухнет. Но вот КОГДА она рухнет, зависит от условий. Вступление России в войну, цепь неудач, усталость населения от войны, дезорганизация на транспорте и в промышленности, множество других условий создали предреволюционную ситуацию, при которой социальная система и экономическая конструкция находятся в очень неустойчивом состоянии и могут разрушиться в любой момент при наложении двух и более неблагоприятных условий. Нарушение равновесия системы приводит к созданию революционной ситуации. Если оперировать понятиями из области физики, то война стала причиной перехода социальной системы из метастабильного к нестабильному состоянию, а нестабильное состояние обрушилось в хаос из-за попытки изменить систему управления.

Можно ли целенаправленно создать революционную ситуацию? Нет, можно попытаться спровоцировать условия, в которых возникает революционный всплеск. Но если отсутствует базовое условие — системный кризис, или этот кризис еще не вступил в завершающую стадию (метастабильное состояние системы не перешло в нестабильное), любые попытки вызвать революцию путем кесарева сечения останутся бесплодными.

Даже когда вроде бы все условия созрели, трудно рассчитать, когда, где и какие события способны дать толчок революции (переходу от нестабильности к хаосу). Возвращаясь к ситуации февраля 1917 г., можно утверждать, что именно наложение двух событий — а именно это верхушечный антиниколаевский заговор и низовое волнение в столице — спровоцировало крах империи, в достаточной мере прогнившей и ослабевшей к тому времени. Но если бы эти события оказались разнесены во времени, кто знает, сколько бы еще продержался царизм в стране?..

Сейчас в РФ уже вполне оформилась метастабильная предреволюционная ситуация: система деградировала, почти исчерпала запас прочности; ресурсная база, необходимая для поддержания устойчивости, неуклонно сокращается. Но условий для того, чтобы правящий режим рухнул, словно карточный домик, пока нет. Однако аналогии с ситуацией столетней давности прослеживаются невооруженным взглядом:

— Как и тогда, страна вляпалась в совершенно ненужные войны, цели которых непонятны, наверное, даже для тех, кто их затеял.

— Как и тогда, РФ потеряла значительную часть экспортных доходов, что надорвало экономический базис системы. Напомню, что в начале ХХ столетия основными статьями экспорта были зерно и нефть, а основным торговым партнером России являлась Германская империя.

— Россия снова упустила момент, когда крах системы можно было предотвратить или, по крайней мере, значительно отсрочить, с помощью мобилизационного рывка. Романовская империя могла удержаться от падения в пропасть, прими царь-тряпка всерьез рекомендации генералитета о необходимости национализации оборонной промышленности и мобилизации тыла. Нынешний режим гипотетически мог отодвинуть свой крах, если бы нефтяные сверхдоходы 20-летия путинской стабильности не оказались бездарно промотаны, а целенаправленно использовались для создания несырьевого контура экономики. Однако все годы путинизма продолжалась ускоренная утилизация остатков советского технологического и промышленного потенциала.

Кстати, я веду речь не только о «железе», которое в любом случае устаревает и нуждается в обновлении. Гораздо более опасна, хотя и менее заметна, утрата научных, инженерных и рабочих кадров, способных это «железо» спроектировать, построить и эксплуатировать. Ладно, еще лет пять назад можно было успокаивать себя тем, что мы продадим нефть и все, что надо, купим за границей, включая самое современное «железо». Но сегодня нефтяная палочка-выручалочка вдруг перестала быть волшебной. В наследство от «тучных» лет России достались колоссальные долги. Ныне 40 % валюты, поступающей в страну от экспорта, уходит на выплаты по нахапанным тогда кредитам.

— Как и сто лет назад, в стране медленно, но верно нарастает управленческий хаос, связность системы управления разрушается, субъект управления рвет нити, связывающие его с управляемым объектом. То есть если переложить последнюю фразу доступным языком, бюрократия впадает в маразм. В 1916 г. туркестанский генерал-губернатор боролся с инфляцией тем, что приказывал пороть тех торговцев на базаре, которые, как ему казалось, необоснованно завышают цены. Можно ли придумать нечто менее адекватное? Сегодня карательные органы сажают за решетку блогеров и пользователей соцсетей, позволяющих себе высказывать крамольные мысли, например о том, что бога нет. Но как это может спасти кремлевский режим от краха?

— Сейчас, как и тогда, власть стремительно теряет авторитет (не путать авторитет с рейтингом). Тогда в народе судачили, что царица спит с Распутиным и шпионит на кайзера. Ныне народ обсуждает таланты близкого к телу виолончелиста и стремительный рост благосостояния царского зятька.

— Сегодня, как и век назад, Запад имеет мощные финансовые рычаги воздействия на нашу элиту, только характер этого влияния имеет иную природу. Тогда царское правительство влезло по уши в долги к лондонским и парижским банкирам. Стабильность финансовой системы Российской империи находилась в полнейшей зависимости от благорасположения зарубежных кредиторов. Нынешние хозяева РФ вывезли на запад капиталы, которые они «заработали рабским трудом на галерах», и таким образом попали в зависимость от тех, кому отдали «свои» деньги.

— Сейчас, как и перед крахом романовской империи, элита расколота на два лагеря — либералов-космополитов и имперцев-консерваторов. Тогда граница была очерчена четче: верхушка бюрократии и духовенство принадлежали к консервативному лагерю, а нарождающаяся экономическая элита — буржуазия — все решительнее требовала либерализации системы.

Нынче буржуазии как таковой нет. Власть и собственность слиты воедино, поэтому по внешним признакам трудно различить «имерцев» и «либералов». Но факт раскола это не отменяет, и с каждым днем противоречия между этими группировками элитариев будут лишь нарастать. Например, между теми, кто попал под санкции, и теми, кто стал заложником политики конфронтации с Западом.

Когда баррель зашкаливал за $100, ресурсов на раздербан хватало всем, а что не могли «освоить» сразу, отдавали в долг Америке. А сейчас «кормовая база» клептократии резко сократилась, и скоро в повестке дня встанет вопрос о сокращении количества «едоков». Ни имперцы, ни либералы не желают стать этими самыми лишними едоками. Внешняя монолитность путинского режима обманчива. По мере обострения экономических проблем будет рушиться и «дружба» элитариев, что самым фатальным образом скажется на устойчивости системы и создаст дополнительные условия для возникновения революционной ситуации.

Итак, для возникновения революционной ситуации достаточно двух причин: системного кризиса и комплекса неблагоприятных условий, выводящих систему из равновесия. Но для того, чтобы произошла, а тем более победила революция, этой совокупности не хватит. Нужен СУБЪЕКТ, который воспользуется революционной ситуацией и заявит свою претензию на гегемонию; субъект, представивший проект альтернативной социальной системы; субъект, который способен стать генератором новой элиты, формирующей каркас новой системы.

Напомню, что системный фактор определяет, ПОЧЕМУ происходит революция; от фактора условий зависит, КОГДА разразится революционный кризис; субъектный же фактор отвечает за то, КАКОЙ революция будет.

Может ли так случиться, что революционная ситуация назрела, а революционного субъекта нет или он очень слаб? Конечно, может. В этом случае либо революционный кризис разрешается в пользу реакции, и ситуация на какое-то время стабилизируется, отодвигая свой конец; либо социальная система, впав в хаотическое состояние, будучи не в состоянии нащупать новую парадигму развития, разрушается необратимо. В этом случае она не претерпевает революционных изменений, а, например, разваливается на части. Так на месте одного государства может появиться, скажем, три, причем страдающие одинаковыми болезнями.

Рассмотрим пример первой русской революции. Системный кризис в стране налицо: самодержавие деградирует уже не одно десятилетие. Россия безнадежно отстает в научно-технической гонке от передовых стран Запада и даже от Японии, которая осуществляет форсированную индустриализацию.

Экономическую ситуацию можно охарактеризовать так: перманентный кризис с небольшими передышками. Государственные финансы после реформы Витте плотно сидят на кредитной игле. Нет ни одного года с бездефицитным госбюджетом, государственный долг стремительно нарастает. При этом обслуживать его становится все проблематичнее, поскольку цены на зерно постоянно снижаются, а на нефтяном рынке Рокфеллер агрессивно теснит Россию.

Более сорока лет с момента отмены крепостного права не удается решить земельный вопрос. Сельское хозяйство остается крайне непродуктивным, в нем доминируют архаичные технологии. При этом крестьянское население продолжает увеличиваться. Земельный фонд в расчете на одного едока сокращается. Как следствие в деревне нарастает социальное напряжение.

А тут еще и война на Дальнем Востоке, война, для романовской империи настолько бессмысленная, насколько она вообще может быть лишенной смысла. Даже в случае победы Россия не получала ровным счетом ничего, поскольку принципиальных противоречий с Японией не имела, ресурсами для форсированного освоения дальневосточных территорий и Маньчжурии на обладала. Торговать через «окно в Азию» стране было совершенно нечем, никаких сырьевых источников она там не искала. Это был тот случай, когда издержки на ведение войны даже в случае победы не окупались.

Системный фактор наложился на фактор условий 9 января 1905 года, когда войсками была расстреляна рабочая демонстрация, направлявшаяся к Зимнему дворцу для передачи государю петиции. Это событие стало триггером революции. Можно долго спорить о том, стало Кровавое воскресенье тщательно спланированной провокацией (чьей?) или к кровопролитию привела цепь трагических случайностей. В контексте рассматриваемого вопроса это совершенно не имеет значения. Революционная ситуация возникла, страна забурлила. Крестьяне громили помещичьи усадьбы, рабочие бастовали, террористы взрывали высших сановников. Но кто за всем этим стоял, кто руководил и направлял, определял цели, ставил задачи? В чьих интересах происходила вся эта «движуха», кто от этого выиграл? Существовал ли СУБЪЕКТ, имеющий своей целью слом старой системы и строительство новой? Давайте разберемся.

Революция могла носить только буржуазно-демократический характер. Поэтому будет логичным предположить, что именно буржуазия и являлась тем самым революционным субъектом, точнее, выдвинула его на политическую сцену. Однако на самом деле буржуазия в России еще не выросла из детских штанишек, была финансово слаба, политически незрела, не имела классовых инструментов защиты своих интересов, будь то партии, отраслевые союзы, лоббистские клубы, масонские ложи и т. д. К тому же буржуазия находилась между двух огней: сверху развитие капитала тормозило самодержавие, отчаянно пытавшееся сохранить свой феодальный статус-кво. Снизу же угроза исходила от нарождающегося рабочего движения, покушающегося на святое — норму прибыли.

Дальновидные охранители режима, верно оценив угрозу монархии, исходящую от крепнущего капитализма, пытались сыграть на противоречиях между трудом и капиталом. Так возник, например, феномен «полицейского социализма», автором концепции которого считается жандармский полковник Сергей Зубатов. Суть идеи сводилась к тому, чтобы создать контролируемое охранкой рабочее движение, ставящее перед собой исключительно экономические цели (улучшение положения рабочих), но дистанцирующееся от политической борьбы.

Этот инструмент Зубатов планировал использовать для давления на буржуазию, которая постоянно нуждалась бы в мощи госаппарата, обладающего силовыми структурами, способными подавить рабочее движение. В целом замысел оказался провальным, потому что надежно контролировать рабочее движение, увести его в сторону от политики не получилось. Со всей очевидностью это показала одесская стачка 1902 года, быстро принявшая неконтролируемый характер.

В общем, буржуазия, какой бы передовой она сама себе ни казалась, продемонстрировала свою неготовность стать генератором революционного субъекта. К тому же правящий режим не стал в ходе кризиса обострять отношения с «третьим сословием», бросив буржуазии кость в виде Манифеста 17 октября 1905 года, обещавшего некоторые демократические полусвободы и политические полуправа. Капитал лелеял иллюзии, что, получив возможность отстаивать свои интересы в парламенте, он постепенно дожмет самодержавие без баррикад на улицах и горящих барских усадеб.

Кстати, когда я говорю о капитале и буржуазии, то имею в виду и так называемую «передовую интеллигенцию», то есть интеллигенцию, органическую по классификации Антонио Грамши, интеллигенцию, порождаемую передовым классом и выполняющую функцию генератора смыслов, роль идеологического рупора буржуазии. Революционно настроенная, либеральная, прозападная интеллигенция противостояла интеллигенции традиционной (по Грамши), которую воспроизводят общественные институты, принадлежащие к старому укладу.

Скажем, духовенство или офицерство — интеллигенция традиционная, генерируемая традиционными общественными и государственными институтами, возникшими еще в феодальную эпоху. А вот техническая интеллигенция, университетская профессура, газетные репортеры — это уже интеллигенция, порождаемая новым укладом. Спрос на ее услуги создается передовым классом, каковым в начале XX столетия являлась буржуазия. Самым естественным образом эта органическая интеллигенция становилась источником революционных идей.

Кстати, рождение органической интеллигенции, как ее понимал Грамши, происходит и сегодня, на наших глазах. Традиционные СМИ в целом выполняют роль охранительную. Если же вы желаете новых идей — добро пожаловать в блогосферу. Конечно, свыше 90 % контента здесь — всевозможный мусор типа фитоняшек и светских сплетен, но при желании вы без труда найдете таких блогеров, как el_murid или kungurov. Но это так, к слову…

Могла ли революционная интеллигенция, вызревш внутри нее организации играть в 1905 году роль революционного субъекта? Конечно, нет. Хотя бы потому, что она была неотделима от передового класса (буржуазии) и не играла самостоятельной роли. Совершенно иначе обстояло дело в период перестройки, когда именно интеллигенция сыграла роль главного могильщика советского строя. Однако к тому времени она имела в обществе куда более значимую роль, являясь, не побоюсь такого определения, передовым общественным классом.

Способен ли был пролетариат взять на себя роль революционного субъекта? Если уж буржуазия оказалась не готова к этому, то что говорить о совершенно незрелом пролетариате. Не стоит забывать, что большинство фабрично-заводских рабочих являлись рабочими в первом поколении, только-только вышедшими из деревни, не разорвавшими пуповину, связывающую их с сельской общиной. Частым явлением была откочевка рабочих в деревню в сезон полевых работ. Разве мог столь незрелый класс выдвинуть из своей среды революционного субъекта?

Российские социал-демократы назвали свою партию рабочей, однако по сути своей это была буржуазная партия, состоящая большей частью из интеллигентов, а слово «рабочая» в названии разве что апеллировало к потенциальному электорату. Застолбили себе «лейбористскую» нишу заранее, в ожидании наступления в стране эпохи парламентской демократии. Так или иначе, но социалистические партии в революции 1905 г. сколь-нибудь значимой роли не играли, являясь, если так можно сказать, субподрядчиками на ниве организации низовой «движухи» и террора (эсеры).

Крестьянство, самое многочисленное сословие империи (свыше 80 % населения), также не способно было выдвинуть субъекта, определяющего революционную повестку дня. Однако именно крестьянство более всего выиграло даже от проигравшей революции, получив отмену выкупных платежей, ярма, наложенного на него еще в 1861 году. Впрочем, это не решало ключевой для России земельный вопрос.

Значит ли все вышесказанное, что цепь событий революции 1905–1907 гг. носила стихийный, случайный характер? Нет, если принять версию, что главными субъектами революции выступали внешние силы. Это было вполне логичным. Войну Японии с Россией финансировал западный, прежде всего английский, капитал. Проигрыш островной империи означал потерю всех инвестиций, вбуханных в ее милитаризацию. Могли ли капиталисты допустить такое?

Между тем нанести военное поражение России представлялось делом немыслимым. Даже полный разгром русского флота в Порт-Артуре и при Цусиме лишь обеспечивал Японии возможность ведения боевых действий на суше. Но разгромить все более усиливающуюся русскую армию — задача, практически невыполнимая. Если в начале войны пропускная способность Транссибирской магистрали составляла всего две пары поездов в сутки, то теперь она была доведена до 12 пар в день. Действующая армия могла в достатке получать припасы и пополнение. Для Японии же, по мере удаления линии фронта от побережья, транспортное плечо возрастало. Вести затяжную войну на истощение Япония не могла, поскольку и так уже находилась в состоянии высшего напряжения сил.

Из этого естественным образом вытекает, что если Россию нельзя разбить на фронте, это необходимо сделать в тылу — создать империи такие внутренние угрозы, перед лицом которых она вынуждена будет искать мира с Японией. Бурные события 1905 г. как раз и стали «вторым фронтом» против России. И за всем этим вполне определенно торчали уши внешних «модераторов». Довольно подробно этот вопрос рассмотрен в моей книге «Как делать революцию. Инструкция для любителей и профессионалов». Как только Петербург замирился с Японией и получил в Париже золотой займ на кабальных условиях, революционный накал в стране пошел на спад.

В целом картина получилась следующей: система показала себя достаточно сильной, чтобы выдержать революционный кризис. Революционный субъект внутри общества еще не созрел, не оформился. В итоге революция проиграла, реакция победила, империя отсрочила свою смерть на десятилетие.

В начале 1917 г. ситуация была уже несколько иной. Тройной заговор военных, думцев (буржуа) и аристократов (великие князья) представлялся уже серьезным субъектом. Парадокс в том, что сами заговорщики не воспринимали себя в качестве революционного субъекта и не имели цели совершить революцию, которую невольно спровоцировали своими действиями. Но по факту субъекту пришлось стать революционным, хоть он и был к этому не готов.

Качества субъекта определили и характер Февральской революции, в ходе которой верхи вроде бы получили все, о чем ранее даже не могли мечтать. Получили, но не знали, как удержать. Естественным стремлением элиты стало «притормозить» революцию. То есть революционный субъект стал стремительно мутировать в контрреволюционный.

Сейчас довольно распространена такая точка зрения, будто Октябрьская революция — не более чем продолжение Февраля, его этап, следствие, естественный итог. Я считаю такое мнение в корне неверным. Дело в том, что после краха самодержавия на сцену вышел совершенно иной субъект, представляющий иные слои общества. По сути, Февральская революция — верхушечный переворот. Представители элиты решили переставить мебель в гостиной и ненароком разрушили ветхое здание империи. Элита перепугалась, не знала, что делать с массами, которые все более «разогревались». Массы все настойчивее выдвигали свои требования, прежде всего требования мира и земли, которые элита была не в состоянии удовлетворить, но и открыто отвергнуть страшилась.

Вот тут-то на сцену решительно вышел новый революционный субъект, взявший на себя смелость быть выразителем интересов низов. Для простоты будем обозначать этого субъекта как ленинскую «партию нового типа» — РСДРП(б), хотя по факту субъект был, конечно, многоуровневым и сложносоставным. Подробнее я затронул этот вопрос в посте «Россию ждет большая чистка», говоря о роли Генерального штаба императорской армии в осуществлении Октябрьского переворота и последующем становлении Советской республики.

Февраль — это то, что мы называем сегодня цветной революцией. Давайте будем разделять революции на верхушечные («цветные») и социальные. В чем различие между ними? Как отмечалось на научно-экспертной сессии «Ждет ли Россию революция?», проведенной центром Сулакшина, разница между ними в том, что в случае цветной революции революционный субъект формируют верхи. Объектом воздействия со стороны верхушки выступает народ. Элита переформатирует государство и общество сообразно своим интересам. В ходе социальной революции революционный субъект уже действует от имени низов, диктуя свою волю верхам, или просто сметая их, если они не способны или не желают удовлетворять требования масс.

Если смотреть в этом ключе, то период с февраля по октябрь 1917 года вместил в себя две разные по характеру революции. Историк Андрей Фурсов как-то точно подметил, что в момент революции подлинно революционный класс должен, хотя бы на короткое время, вылезти из своей классовой шкуры и стать выразителем интересов всего общества (подавляющей его части). Только это может обеспечить безоговорочный успех революции. Вот и давайте посмотрим, насколько это утверждение верно применительно к истории революции 1917 г.

Сумели ли февралисты стать выразителями интересов общества в целом? Да, падение самодержавия было встречено населением столиц и крупных городов с бурным восторгом. Царизм себя уже изрядно дискредитировал, особенно в глазах просвещенной части общества. Но поддержка Временного правительства была как бы авансом. Низы желали реальных, а не верхушечных перемен: прежде всего — земли и мира.

Но революционный субъект, представленный имущими классами, к такому повороту не был готов. Генералам нужна была победа в войне. У политиков руки были связаны обязательствами перед Антантой. Капиталисты жаждали барышей на военных заказах. Крупные землевладельцы вовсе не настроены были делиться с чернью своими экономическими активами. Революционный класс не смог вылезти из своей классовой шкуры и потому оказался сметен.

Было ли неизбежным в 1917 г. перерастание «цветной» революции в социальную? Не вижу даже гипотетических возможностей «заморозки» революции на этой стадии. Да, февральский «майдан» в Петрограде поначалу был выгоден заговорщикам, они использовали его как рычаг давления на царя Николая, вынуждая того уступить трон Михаилу. И вот отречение состоялось, всем спасибо, все свободны, а «майдан» даже не подумал расходиться, распространяясь вширь и вглубь со скоростью лесного пожара. В считанные дни вышли из-под контроля армия и флот, полиция была упразднена. В столице возникла крайне опасная ситуация двоевластия. Джинна уже невозможно было загнать в бутылку, нельзя «выключить» революцию.

Не станем сбрасывать со счетов ключевой в подобной ситуации системный фактор. Система, прогнившая до крайности, просто рухнула, и верхи уже не имели привычных рычагов управления. Жандармерия ликвидирована, в армии все больший вес приобретали солдатские комитеты, на транспорте и производстве распоряжения из министерств и указания директората игнорировались, если фабзавкомы и отраслевые советы имели на сей счет другое мнение. Финансовая система, находящаяся в предсмертном состоянии с момента реформ Витте, наконец испустила дух. В сложившейся ситуации власть стала до того шаткой, что удержать ее верхи могли исключительно благодаря широкой народной поддержке, поскольку их господство уже совершенно не могло опираться на инструмент насилия. Поэтому появление нового революционного субъекта в данных обстоятельствах я считаю неизбежным.

Ядром нового субъекта стала ленинская партия. Смогли ли большевики вылезти из своей классовой (идеологической) шкуры и стать выразителями интересов широких слоев общества? Да, с этой задачей они справились. РСДРП(б) была заявлена как партия пролетариата и партия марксистская. Однако она быстро изжила в себе марксистский догматизм, оставив на вооружении лишь марксистскую риторику. Где у Маркса говорилось про «власть — Советам», про «землю — крестьянам», про «мир — народам»? Ленин, следуя конъюнктурным соображениям, отказался от марксистского лозунга диктатуры пролетариата в пользу идеи революционного союза рабочих и трудового крестьянства. Большевики решительно перехватили у нерешительных эсеров радикальные лозунги по земельному вопросу. Идея построения социализма в отдельно взятой стране также была совершенно крамольной с точки зрения «чистого» марксизма.

Разве Маркс учил, что победивший пролетариат должен заключить мир с империалистами? Нет, по Марксу, империалистическая война должна была перерасти в войну классовую, которую следовало вести до полного уничтожения эксплуататорского класса. Но массы жаждали мира, и большевики пошли им навстречу. При этом они выступили еще и в качестве субъекта государствообразующего, что привлекло на сторону новой власти многих представителей старой элиты. Успех большевиков, успех социальной революции был обусловлен тем, что подлинно революционный субъект смог изжить свою классовую сущность и стать выразителем воли широчайших масс, смог предложить эффективную модель развития общества и взял на себя ответственность за ее реализацию.

Стоит также кратко рассмотреть роль субъекта в революции 1991 г. и событиях на Украине в 2014 году. В обоих случаях имела место революция сверху по «цветному» сценарию, то есть объектом воздействия со стороны верхов были народные массы. В обоих случаях в качестве революционного субъекта выступала либерально-прозападная часть элиты, шедшая против консервативного лагеря в верхах. В обоих случаях имел место «майдан», который послушно разошелся по домам, после того как новая власть объявила об «окончательной победе революции». Массы не смогли выдвинуть свои требования, прибывая в десубъектизированном состоянии, если так допустимо выразиться.

В Киеве на майдане дружно скандировали «Банду геть!». Банду снесли, но что принципиально изменилось? Тут мы наблюдаем тот самый случай, когда системный фактор еще совершенно не дозрел, хотя условия были для революции самыми благоприятными. В результате майданных событий 2013–2014 гг. система в базисе своем не претерпела принципиальных изменений, изменились бенефициары системы, но не более того.

Да, я не спорю, социальная система на Украине уже давно находится в состоянии все углубляющегося кризиса, и рано или поздно она должна рухнуть. К тому времени разобьются наивные проевропейские иллюзии населения. Не заставят себя ждать и условия для социальной революции — революции, в которой массы получат шанс выступить в качестве творца, а не объекта манипуляции. Не исключаю я и того, что у нас, хохлов и москалей, будет общая революция, одна на всех. Но загадывать не стану. Констатирую факт, что украинскому майдану не удалось перерасти в широкую социальную революцию. Еще недостаточно сгнила система, не вызрел революционный субъект.

В СССР в 1991 г., как я уже упоминал, революционная ситуация не привела к революции, то есть к переходу общества на более высокую ступень развития, более сложную систему организации социума. Революционный кризис привел к инволюции, то есть откату назад, к архаичным формам существования. Кризис, приводящий к переходу общества от стагнации к инволюции, называют возвратной (консервативной) революцией. Яркий пример подобного — исламская революция в Иране в 1979 г., ознаменовавшая крах светского проекта развития страны.

Было ли погружение России в архаику, стартовавшее в 1991 г., в интересах общества? Разумеется, нет. Однако такой исход полностью соответствовал целям революционного субъекта, роль которого исполняло реформистско-либеральное крыло советской партхозноменклатуры. Высшая цель ее заключалась в монетизации власти, переходе от управления колоссальной собственностью к владению ею. Каков субъект — такова и революция. Ее характер и исход определяются именно субъектным фактором.

Есть ли сегодня в России революционный субъект (или конкурирующие субъекты) в сколь-нибудь оформившемся виде? Пока об этом говорить рано, ведь революционная ситуация в РФ еще не сложилась, а субъект проявляет себя именно в ходе обострения революционной ситуации, в условиях нестабильности. Однако он не берется из ниоткуда. В метастабильной предреволюционной ситуации (а она вполне уже наметилась) революционные субъекты уже существуют в эмбриональной форме.

В представлении обывателя революцию делают революционеры: устраивают митинги и беспорядки, клеят листовки, организуют стачки, стреляют в тиранов и производят эксы. И чем активнее они стреляют, агитируют и бунтуют, тем скорее наступает революция. Мнение совершенно ошибочное. Революционеры не создают революционную ситуацию (она, как мы определили, возникает на стыке системного фактора и фактора условий). Революционеры могут лишь воспользоваться революционной ситуацией. Более того, совокупность первых двух факторов во многом формирует и третий — субъектный фактор.

РСДРП(б) появилась на свет в апреле 1917 года. Ранее партии не существовало как самодостаточного политического субъекта. Что же было ранее? Все предыдущие 14 лет партия существовала в эмбриональном состоянии, да и партией как таковой не являлась. Имело место быть аморфное социал-демократическое движение, одним из направлений которого был большевизм, неформальным лидером большевиков являлся Владимир Ленин. Бурно развиваясь в период революции в 1905–1907 гг., с наступлением реакции социал-демократическое движение впало в глубокий анабиоз.

Как же так — удивится иной читатель, — ведь проходили пусть и не съезды, но партконференции, выходили газеты, велись отчаянные споры. Да, это и есть фаза эмбрионального развития, когда усилия организации направлены не вовне, а внутрь себя, на собственное строительство, когда субъект формируется идейно, начинает осознавать сам себя. Не будь столь длительного эмбрионального периода, периода саморазвития и самопознания, вряд ли большевикам способствовал успех в горячий период 1917 г. Организационно оформившись в апреле, уже через полгода партия стала правящей (формально — в коалиции с левыми эсерами). И еще раз подчеркну, что успех большевиков обусловлен тем, что они смогли преодолеть всякие классовые рамки, став выразителем интересов абсолютного большинства общества.

Сегодня в России уже сложилась предреволюционная ситуация. Система дошла до той стадии деградации, когда срок ее гибели определяется не запасом внутренней прочности, а фактором условий. Сколько простоит большое, но сгнившее изнутри дерево, зависит не от толщины его ствола, не от мощи корневой системы, уже не дающей ему жизненной силы, а от того, когда случится ураган, который повалит лесного гиганта. При этом процесс гниения внутри ствола неостановим, и если буря запоздает, вскоре и просто сильного ветра станет достаточно, чтобы покончить с умирающим великаном. В данном случае внутренняя гнилость ствола будет являться системным фактором, а ветер — фактором условий.

С какого времени можно говорить о том, что в стране сформировалась предреволюционная ситуация? Если во главу угла ставить внешнеполитический фактор, то за точку отсчета можно взять март 2014 год: «Крымнаш», последовавшее за этим обострение отношений Кремля с Западом, санкции, неспособность путинского режима вернуть благорасположение своих «партнеров». Если оценивать экономические реалии, то система плавно вошла в стадию упадка в 2012 г. Учитывая сильную зависимость экономики РФ от внешних сырьевых рынков, можно говорить о том, что система впала в паралич в конце 2014 года, когда обрушились нефтяные котировки.

Если говорить о личном восприятии, то для меня неизбежность краха постсоветского проекта со всей очевидностью стала ясна в 2004 г. Пик самодовольной путинской «стабильности» был еще впереди, ничто не предвещало ни первого майдана на Украине, ни кризиса 2008–2009 гг., ни войны на Донбассе, ни краха нефтяных иллюзий 2014 г. Впереди был Беслан и январские протесты пенсионеров в 2005 г. Но уже тогда я вполне ясно понял: Россию ждет революция или смерть, потому что путь, которым она следует, не имеет впереди иной развилки.

С тех пор прошло много лет. За это время у меня не было ни единого шанса усомниться в сделанном прогнозе. Слом существующего порядка неизбежен, в чем убеждается все больше и больше людей. Вопрос в том, что придет ему на смену, а это зависит от революционного субъекта. Вот и давайте поговорим о нем, о том самом политическом субъекте, который сегодня, в предреволюционный период, уже существует в эмбриональной форме.

По известным причинам (сижу в тюрьме) я не могу сейчас оперировать большими массивами социалогических данных, ссылаться на экспертов и цитировать программные документы организаций, которые можно условно считать революционными. Я способен лишь к абстрактным умозаключениям, но дабы они были более понятны, изложу свои мысли в виде рассуждений о возможной судьбе трех вполне конкретных политических, точнее пока квазиполитических, субъектов, с коими я в той или иной степени имел возможность личного взаимодействия. Обозначим и персонифицируем эти три лагеря следующим образом:

1) социалисты (Сулакшин);

2) либералы (Ходорковский — Навальный);

3) националисты (Стрелков).

Названия сторон и фамилии примем как условные, соответствующие основополагающим политическим идеологиям — либерализму (опора на свободу), социализму (опора на равенство) и консерватизму (опора на традиции). Наша цель — показать в динамике взаимодействие этих субъектов, представляющих различные общественные силы, выявить противоречия между ними и точки соприкосновения, а вовсе не угадать, как будут звать нового хозяина Кремля. Дальнейшие рассуждения будут носить абстрактно-гипотетический характер, их нельзя рассматривать как прогноз. Но для понимания механики социального генезиса они могут быть полезны.

Революционный субъект вызывается к жизни условиями революционной ситуации. Революционная ситуация имеет прежде всего экономическую подоплеку. Экономическая парадигма постсоветской системы просто несовместима с жизнью. Вся история РФ — история медленного угасания страны, в вены которой вогнаны иглы от нефтяной капельницы, а мозг оглушен ударной дозой пропагандисткой анестезии. Однако нефтяная игла все менее способна поддерживать слабеющий организм, а наращивать дозу пропаганды дальше просто некуда. Система приближается к той грани, где неизбежным становится срыв в нестабильное состояние.

Как отмечалось выше, легитимность правящего режима держится на шатком консенсусе между верхами и низами, который заключается в том, что верхи могут невозбранно обогащаться, утилизируя страну, если низы получают свою долю от эксплуатации ренты. Такое положение вещей признается абсолютным большинством населения СПРАВЕДЛИВЫМ. Но ресурсная база режима в свете известных событий сильно оскудела, текущих доходов для поддержания стабильности не хватает. И потому массам навязчиво предложено затянуть пояса. Элита же ни в чем не желает себя утеснять. Более того, предвидя скорый finita la comedia, старается сделать последний хапок побольше, не сообразуясь с условиями. В результате происходит то, что называется «пир во время чумы».

По этому поводу вспоминается бородатый анекдот, в котором сын обращается к отцу:

— Папа, по радио сказали, что водка подорожала. Это значит, что ты станешь меньше пить?

— Нет, сынок, это значит, что ты станешь меньше есть.

Сможет ли элита убедительно объяснить массам, что они должны теперь «меньше есть» и продолжать восторгаться властью? Самое печальное в том, что никто не может сказать, на какое время следует затягивать пояса. Фундаментальные причины для восстановления экономики отсутствуют, что нехотя признают даже представители верхов. Они пытаются убедить нас в том, что никакого кризиса в стране нет, просто мы перешли к новой реальности, новой нормальности, и потому нужно не бороться с ней, а адаптироваться. Но для десятков миллионов людей адаптироваться означает «меньше есть». И то, что элита при этом не желает «меньше пить», создает предпосылки конфликта между верхами и низами. Такое положение вещей с течением времени все острее будет восприниматься как НЕСПРАВЕДЛИВОЕ.

Скептики могут возразить: мол, в 90-е вообще жили впроголодь, зарплату месяцами не получали, и никто не бунтовал, а сейчас и подавно не станут. Я уже неоднократно объяснял феномен терпильства начала 90-х. Во-первых, «временные трудности» легко объяснялись условиями переходного периода от «ужасного» социализма к «прекрасному» капитализму. Во-вторых, в обществе преобладали позитивные ожидания: Ельцин торжественно объявил, что «мы будем жить плохо, но не долго», Чубайс обещал всем две «Волги» на каждый ваучер. Многие были опьянены новыми возможностями и свободами: отдыхать или работать за границей, заняться бизнесом, участвовать в приватизационных манипуляциях, играть в политику.

Нельзя сказать, что для всех 90-е годы были ужасными. Для активных «пассионариев», вписавшихся в рынок, это было поистине золотое время. К тому же нельзя обвинять власть в невыполнении своих обещаний. Народ хотел импортные шмотки и 20 сортов колбасы в магазинах? Он получил, что желал. Не на что купить все это? Так это временные трудности, ребята, скоро невидимая рука рынка все наладит. И вообще во всем виноваты проклятые коммуняки, которые довели страну за 70 лет.

Народ в массе своей не чувствовал себя обманутым, складывающееся положение вещей в целом воспринималось как естественное, единственно возможное и потому справедливое. Если же у кого-то и появилось ощущение, что новый порядок несправедлив, оно заглушалось надеждой, что вскоре все само собой изменится к лучшему. Вполне откровенно высказывалось даже такое мнение: мол, они там, наверху, воруют, и пускай, а как наворуются, обязаны будут и о народе подумать, а то мы за них больше не проголосуем.

Наконец, самое главное: недовольство масс не возникает в том случае, кода плохие времена сменяются очень плохими, что мы наблюдали в 90-е годы. Недовольство возникает, когда после хорошего времени приходится затягивать пояса, да еще в ситуации, когда власть не может назвать внятную причину происходящего и уверить народ в том, что скоро все изменится к лучшему.

В период кризиса 2008–2009 гг. Кремль мог представить себя жертвой обстоятельств: мол, кризис-то мировой, все страдают, даже Америка. Режим тогда располагал большими ресурсами для поддержания стабильности и воспользовался ими. Удержание курса рубля обошлось тогда в сумму свыше 200 миллиардов долларов. Затянись кризис — последствия были бы очень тяжелыми. Однако мировая экономика быстро восстановилась, нефтяные цены возобновили рост. Пронесло, как говорится. Никаких выводов из этого тревожного звоночка власть не сделала.

В 2014 г., когда сырьевые рынки вновь показали спад, у Кремля уже не оказалось достаточно средств для спасения рубля, и его опустили вдвое против доллара, заодно опустив и жизненный уровень широких слоев населения. Сейчас правящий режим сконцентрировал свои усилия на спасении бюджета. Слишком многое завязано на него — и возможность воровать, и поддержание той самой «стабильности», которая обеспечивает клептократической верхушке условия для законного и безнаказанного воровства. Ах, я снова употребил совершенно неуместное слово. Разумеется, элита не ворует, она присваивает себе часть общественного продукта в соответствии со своими представлениями о справедливости. Удастся ли Кремлю спасти бюджет и тем самым спасти себя? Формально это вроде бы получается: бюджет хоть и со скрипом, но исполняется; реальные зарплаты бюджетников хоть и сократились, но получают они их вовремя; массовой безработицы и голодных бунтов не наблюдается. Но рано радоваться, давайте проясним вопрос о том, какова цена поддержания стабильности.

Любой может найти в интернете помесячные данные о налоговых поступлениях в бюджет и расходах бюджета за тот же период. Картина очевидна: текущие налоговые сборы не только не покрывают потребности казны, они еще и неуклонно сокращаются. Следовательно, бюджет подпитывается за счет накопленных резервов, которые отнюдь не безграничны. Насколько их хватит? Критической точкой для кремлевского режима станет исчерпание доступных финансовых резервов. После этого придется либо радикально резать бюджет, что приведет к обострению социальной напряженности, либо опустить рубль, что позволит номинально исполнить бюджет, но снизит и без того невысокий уровень жизни широких слоев населения. Итогом будет все тот же рост социальной напряженности.

Надежды на то, что девальвация национальной валюты взбодрит отечественного производителя, совершенно тщетны. Разве двукратная девальвация рубля вкупе с госпрограммой импортозамещения оживили внутреннее производство, как это произошло вследствие «дефолта» в 1998 г.? Разве продукция «АвтоВАЗа» вытеснила с российского рынка «Тойоту» и «Форд»?

Во-первых, того отечественного производителя, который был у нас в конце 90-х, сегодня уже нет. В большинстве случаев под отечественным производителем понимается локализованное производство иностранных компаний, работающих на импортном оборудовании и расходных материалах. Поэтому обвал рубля не окажет на них стимулирующего воздействия, скорее наоборот. Во-вторых, и это является самым главным, любому производителю, будь то внутренний или зарубежный, в первую очередь нужен ПЛАТЕЖЕСПОСОБНЫЙ СПРОС. Надеюсь, никто не станет отрицать тот факт, что платежеспособность населения РФ снижается? Это более чем наглядно демонстрирует статистика розничных продаж. Что могло бы дать толчок росту экономики? Иностранные кредиты, но они в свете санкций теперь труднодоступны. Да, российские облигации пользуются на финансовых рынках определенным спросом у спекулянтов. Но давайте вспомним, что произошло в конце 90-х. Тогда облигации государственных краткосрочных обязательств (ГКО) тоже пользовались на финансовых рынках стабильным спросом. Но именно невозможность государства выполнять свои обязательства по пирамиде ГКО и вызвала в августе 1998 г. обвал рубля. Так что если даже правительство и сможет перехватить в Европе деньжат под грабительский процент для затыкания дыр в бюджете, это никаким образом не спасет положение, а лишь поможет переложить тяжесть проблем с сегодняшнего дня на послезавтрашний.

Благотворное влияние на экономику могли бы оказать иностранные инвестиции, однако возлагать надежды на них могут лишь совершенно оторванные от реальности люди. По факту именно Россия являлась все постсоветские годы источником капиталов для развитых экономик мира. Вывоз капиталов из РФ неизменно превышал ввоз. Ну, это и понятно: если элита что-то присваивает, она должна это вывозить. Да и значительная часть иностранных инвестиций носила спекулятивный характер: ввезли миллиард, прокрутили на бирже, вывезли полтора. Реальному сектору экономики это не помогало. Ко всему прочему не стоит забывать и о том, что совокупный внешний долг РФ составляет более $500 млрд, из которых добрая половина приходится на госбанки, госкорпорации или обеспечена гарантиями бюджета. И чем дальше, тем затруднительнее этот долг обслуживать. Таким образом, становится очевидным, что никаких фундаментальных причин для оздоровления экономики России нет даже в отдаленной перспективе, существующие тенденции гарантируют лишь ухудшение ситуации. Взлет нефтяных цен на прежний уровень вряд ли возможен, по крайней мере предпосылок для этого не наблюдается. Но даже если допустить, что такое чудо произойдет, это не спасет от смерти глубоко деградировавшую систему, лишь отсрочит ее крах. Сытая и сонная стабильность в РФ заканчивается, это совершенно очевидно. Страну ждет сползание в 90-е со всеми их прелестями. Готово ли население вновь голодать, терпеть бандитский беспредел, коррупцию, бесправие, политическую диктатуру? Во имя чего?..

Правящий режим недееспособен не только в экономике, но и в идеологической сфере. Он уже не может, как 25 лет назад, нарисовать заманчивую картину капиталистического рая, который непременно наступит, как только общенародное богатство перейдет в руки эффективных частных собственников, а невидимая рука рынка все отрегулирует. Уже хлебнули мы и капиталистического рая, и рынка, и произвола «эффективных», которые, собственно, и довели страну до ручки. Сможет ли правящий режим придумать причину, по которой население должно безропотно затянуть пояса, причем на совершенно неопределенный период времени? Нет, такой причины власть придумать не в состоянии, у нее для недовольных остается один инструмент — насилие. Одно должно успокаивать Кремль — недовольных ничтожно мало.

Да, решительное и жестокое насилие способно вызвать страх у трусливой биомассы, но точно так же оно вызывает и ненависть. И чем более активно режим станет прибегать к репрессиям, тем большую ненависть к себе он тем самым возбудит. С одной стороны, все нарастающая ненависть среднего класса, с другой— глухое недовольство низов ухудшающимся материальным положением рано или поздно приведут к открытому проявлению протеста. Да, инерция общественного сознания неимоверно велика, да, население РФ атомизировано, склонно к рабскому долготерпению, способно долго копить в себе недовольство, никак не проявляя его. Но уж если сорвет клапан — тут вы и получите тот самый «русский бунт, бессмысленный и беспощадный».

Кто сказал, что правящий режим никогда этого не допустит? Тут самое время вспомнить, что правящий режим отнюдь не монолитен. Как это уже не раз отмечалось выше, внутри правящей верхушки существуют два условных лагеря — консерваторы-имперцы и либералы-транснационалы. Консерваторы опираются на репрессивный аппарат, их цель — оттягивать конец режима как можно дальше. Но чем дальше оттягивается развязка, тем выше вероятность, что все закончится именно бунтом примерно такого же характера, который имел место в Румынии в 1989 г. В этом случае режим будет сметен полностью, а те представители элитки, которые не успеют сбежать, большей частью окажутся растерзанными толпой. Но разве либералов устроит такой исход дела? В их интересах, используя улицу в качестве инструмента давления на консерваторов, совершить верхушечный переворот. Собственно, так уже было в 1991 г., да и на Украине в 2014 г. осуществлена примерно такая же схема.

Не побоюсь высказать предположение, что и части представителей «имперской» группировки гораздо выгоднее покажется проиграть своим собратьям по либеральному лагерю в ходе дворцового переворота, нежели потерпеть поражение в результате социальной революции. В первом случае у них гораздо больше шансов сохранить свою жизнь. Не исключаю и того, что сдача власти консерваторами либералам произойдет по согласию сторон на определенных условиях. Полагаю, что этапа «цветной» революции нам не избежать. Стоит ли этого бояться? Не вижу в том смысла. Не важно, насколько лично вы ненавидите или обожаете Навального, Касьянова и Грефа, насколько разделяете или отвергаете их взгляды. Здесь нужно обращать внимание вовсе не на конкретных персонажей или пропагандистские штампы. «Цветная» революция на первом этапе ломки системы предпочтительнее потому, что позволяет сохранить преемственность власти, не допускает погружения в анархию, в смуту в самой худшей ее форме, порождающей волну неконтролируемого насилия.

Да, на Украине в 2014 году законный президент Янукович был свергнут силовым путем, что легитимность власти существенно подорвало. Но что ее подорвало больше: штурм толпой президентского поместья «Межигорье» или трусливое бегство Януковича из страны, — это еще вопрос. Однако хоть легитимность власти и пострадала, хоть переворот и вызвал недовольство в некоторых восточных регионах, преемственность власти была сохранена. Ведь легитимность парламента никто под сомнение не ставил. Старое правительство распалось, глава государства бежал, однако Верховная рада быстро заполнила возникший вакуум власти. Можно сколько угодно спорить, превысила она свои полномочия в те горячие февральские дни или нет, соответствовали принятые решения Конституции или не очень. Факт в том, что смута в стране, хоть и с потерями (Крым, Донбасс), хоть и с кровавыми эксцессами, была преодолена довольно быстро.

Теперь представьте себе, как могли бы повернуться события, если бы майдан снес вообще всю власть целиком, не оставив ни одного легитимного органа. Не исключаю, что страну в этом случае ждал бы вполне реальный распад, а может быть и широкомасштабная гражданская война. Уж совершено точно можно говорить, что кровавого насилия мы наблюдали бы гораздо больше, чем это имело место. В худшем случае Украина могла на долгие годы превратиться в «югославию», а то и в «сомали».

Так что ей-богу, я не вижу ничего страшного и непоправимого в том, если кремлевско-путинский режим более-менее мирно уступит место режиму кремлевских либералов. Пускай значительная часть старой элиты, вовремя сориентировавшаяся, сохранит свое влияние. «Цветная» верхушечная революция вовсе не является неустранимым препоном на пути революции социальной, революции в подлинном смысле этого слова.

Для системных либералов свержение путинского режима есть попытка сохранить свою гегемонию. Для внесистемных либералов — шанс выйти в элиту. Но для этого существующий авторитарный режим должен быть ликвидирован. Как говорил по схожему случаю дедушка Ленин, «их программа-максимум — это наша программа-минимум». Действительно, без ликвидации режима никакая социальная революция в России невозможна. Цветная революция открывает окно возможностей для социальной революции, как это имело место в 1917 году.

Как только возникает революционная ситуация, ключевое значение приобретает готовность революционного субъекта. Этого вопроса я уже касался, описывая ход первой русской революции 1905–1907 гг. Тогда благоприятные условия для изменения существующего строя в стране сложились, но субъекта, способного этим воспользоваться, не нашлось. Сегодня условный субъект «либералы» имеет наибольшую степень готовности к перехвату власти. Рассмотрим этот аспект подробнее.

Собственно, любой самодостаточный политический субъект должен владеть следующим багажом:

— идеология, задача которой для широких масс сводится к «визуализации» средствами пропаганды желаемой картины будущего;

— идеи, то есть программа, набор конкретных шагов, направленных на достижение целей, определяемых идеологией (в пропаганде идеи обычно выражены в популярных лозунгах);

— социальная база в обществе, сторонники, заинтересованные в реализации целей, заявленных субъектом, поддерживающие его идеи;

— кадры, актив, участники. Без людей, отождествляющих себя с политическим субъектом, участвующих в его деятельности, последний не может состояться. Если мы говорим о партии, то речь следует вести о членской базе. Если мы подразумеваем социальное движение, имеет значение количество и степень мотивированных сторонников.

— ресурсы (финансовый, интеллектуальный, идейный, административный, боевой и т. д.);

— лидеры.

Пусть вас не удивляет, что о лидерах я упомянул в самом конце списка. Это действительно вопрос скорее технический, нежели принципиальный. Принципиальный вопрос — это наличие у политического субъекта социальной базы, из которой произрастают кадры политических активистов, а из этой среды неизбежно выдвигаются и лидеры, авторитеты, знаковые фигуры. Чем более зрелой является социальная база, тем более многочисленным, крепким, мотивированным становится политический актив, тем более дееспособных лидеров он порождает. Известность, популярность политических вождей — дело уже третьестепенное. Популярность в условиях революционной ситуации приобретается мгновенно. Ну, скажем, кто до мартовских митингов в Донецке в 2014 г. слышал фамилию Губарева? Кому и что в России говорило имя Ленина до весны 1917 г.?

Стоит понимать и то, что настоящие, а не формальные лидеры не появляются в готовеньком виде из ниоткуда. Их формирует среда, условия, в которых им приходится действовать. Если мы говорим о революционных лидерах, то они проходят жесточайший кастинг в самых суровых условиях — именно это делает из них вождей, а вовсе не манипуляции с подсчетом голосов на партийных съездах, интриги в ЦК и затраты на PR.

Если оценивать готовность либералов как революционного субъекта, то он уже находится на низком старте. Лидеры, и довольно раскрученные, у них наличествуют. Оговорюсь, однако, что не стоит переоценивать фактор известности тех или иных персонажей. Известность — штука неоднозначная. У всякого политика, общественного деятеля имеется некий капитал, рейтинг, и чем выше известность — тем выше рейтинг. Но известность также обременяет политика и антирейтингом. Поэтому в определенных случаях на сцену публичной политики целесообразнее выводить свежие, никому не известные лица, ничем себя не скомпрометировавшие.

Во время бурных революционных событий лидеры могут появляться, возноситься и исчезать с калейдоскопической быстротой. Поэтому если я упоминаю в качестве лидеров либералов Навального или Ходорковского, то следует воспринимать эти имена как условные. Не исключено, что свой потенциал они вырабатывают в предреволюционной ситуации или в самом начале бурных революционных событий, если эти события вообще случатся и они до них доживут. В общем, не станем циклиться на персоналиях. С брендами, символами и мифологией у либералов тоже все в порядке. Да, сам термин «либерализм» изрядно дискредитирован в России, и виноваты в том в первую очередь сами либералы, а не кремлевская пропаганда. Однако на знаменах либералов будут весьма приятные слова — свобода, демократия, права человека, правовое государство, честные выборы и т. д. Довольно успешно эксплуатируется ими и такой популярный тренд, как борьба с коррупцией.

По части обеспеченности ресурсами с либералами не может сравниться никто, кроме правящего режима. У них есть раскрученные медиаресурсы, некоторые из которых, как известно, действуют под защитой кремлевских покровителей. Последнее обстоятельство свидетельствует о наличии у рассматриваемого субъекта и серьезного административного ресурса. Поскольку либералы в той или иной мере представляют интересы крупного капитала, потенциально они имеют очень хорошую финансовую базу. Но, пожалуй, самый серьезный их козырь — поддержка внешних сил. Актив у правых наличествует. Достаточно вспомнить, что проукраинские марши в Москве были крупнейшими выступлениями антипутинских сил после болотных протестов. И это несмотря на то, что они проходили в период безумного «крымнашного» психоза, а поддержка Украины в глазах подавляющей части общества после кровавого одесского погрома воспринималась не иначе, как «измена Родине» и «пособничество фашистам». Если даже в такой ситуации либералы способны вывести на улицы десятки тысяч своих сторонников, то это говорит о хорошем организационном и кадровом потенциале.

Когда речь заходит о социальной базе либерального движения, то критики часто грешат манипуляцией, отождествляя социальную базу либералов с электоральной базой внесистемных либеральных микропартий. Действительно, электоральный потенциал всех карликовых либеральных партий вряд ли превысит 5–7 %. В условиях полицейской демократии и выборов по-путински иначе и быть не может. Однако социальная база у либералов куда шире — это и представители частного бизнеса во всем диапазоне от крупного до самого микроскопического, так называемый средний класс, значительная часть интеллигенции. Особенно сильные позиции у правых в больших городах и столице, что и требуется для осуществления «цветной» революции. Что касается предпринимательского сообщества, то оно не спешит оказывать поддержку внесистемным либералам исключительно по конъюнктурным соображениям. Мне часто приходилось сталкиваться с ярыми либералами в «Единой России», что вполне объяснимо. Любой коммерсант прежде всего озабочен защитой собственного бизнеса, а участие во внесистемных партиях, скорее, добавляет уязвимости. Но в случае крушения кремлевского режима и ухода в небытие «Единой России» ее потенциал перейдет отнюдь не к КПРФ, формально второй партии на российской политической сцене.

Идеи (лозунги), которые готовы предложить обществу либералы, не так уж и плохи сами по себе. Кому же не нравится справедливый и независимый суд, честные выборы, борьба с коррупцией, политические свободы, гарантии защиты от полицейского и чиновничьего произвола, плюрализм мнений в СМИ, равенство всех перед законом, сильное местное самоуправление, гражданское общество и прочие атрибуты развитой демократии? Я не хочу спорить о том, насколько наши гипотетические либералы готовы и способны реализовать свои обещания. В революционной ситуации массы охотно поддерживают популистские лозунги, и этого достаточно для обретения власти. Но в условиях революции взятие власти — не такая уж грандиозная задача, а вот ее удержание — совсем другое дело. Как отмечалось выше, только тот революционный субъект, который способен преодолеть свои классовые рамки, стать, пусть на короткое время, выразителем интересов всего общества, может рассчитывать на успех. Но именно тут, боюсь, либералам придется трудно.

У них есть слабое место — идеология, и эта слабость сводит на нет все их тактические преимущества. Ведь либеральная доктрина не подразумевает перестройки базиса современного российского общества, но без трансформации базиса причины возникновения революционной ситуации не будут утрачены, и новой власти придется столкнуться с новым социальным кризисом. Честные выборы и свободные СМИ — это, конечно, хорошо, но люди в первую очередь хотят кушать. Смена власти путем верхушечного переворота никоим образом не устраняет экономических проблем в стране, которые носят СИСТЕМНЫЙ характер. Более того, на примере той же Украины мы видим, что политическая лихорадка самым пагубным образом отражается на экономике, несмотря на то что падение цен на нефть и газ являются для нашего соседа факторами, скорее, положительными.

Что принципиально изменится для широких масс в случае, если хозяином Кремля станет, например, Ходорковский, а партия Навального будет иметь 60 % голосов в парламенте? Воздухом свободы не наешься. Эйфория по поводу крушения старого режима быстро улетучится, уступив место разочарованию, раздражению, поскольку выяснится, что от смены «плохого» Вовы на «хорошего» Мишу положение низов, в лучшем случае, не изменилось, а то и ухудшилось. Если же еще новая элита станет вести себя, как и старая, ни в чем себя не утесняя, кредит доверия к новой власти будет исчерпан очень быстро.

Как-то во время беседы в студии телеканала «Нейромир-ТВ» ведущий Игорь Бощенко задал мне вопрос: «Есть ли такая идеология, которая будет адекватной в условиях революционной логики страны? Кто и под каким флагом должен прийти к власти, чтобы осуществить жизненно необходимые изменения?» Я ответил примерно так: «Идеология — вопрос второстепенный. Кто бы ни пришел к власти, какие бы идеологические тараканы ни бегали в головах новых вождей, они должны забыть обо всем и действовать, руководствуясь, исключительно здравым смыслом. Решение практических задач требует ума, решительности, компетенции, а вовсе не идеологической подкованности. Революция — очень жесткий кастинг для элиты, даже одна ошибка может стоить тебе власти, а то и жизни.

В первые постреволюционные месяцы стране нужны будут сильные антикризисные менеджеры. Решение многочисленных проблем, наваливающихся со всех сторон и разрастающихся как снежный ком, — вот настоящий экзамен на профпригодность. Кто его не сдаст — потеряет власть. Поэтому, чтобы удержаться у власти, придется делать не то, что хочется (выгодно) лично тебе, и не то, что написано в программе твоей партии, а то, что необходимо делать для выживания страны, действовать в интересах общества в целом».

В этом и заключается преодоление правящим классом своих шкурных интересов, поскольку в период революционного перелома судьба элиты становится накрепко связана с судьбой страны и интересами общества. Думские либералы в феврале 1917 г. этого не осознали, правительство Львова попыталось проводить политику заморозки проблем, а не их решения. Земельный вопрос был отложен на потом, дескать, пусть Учредительное собрание его разгребает. В вопросе войны кабинет «временных» министров занял совсем уж нерешительную позицию: объявил о верности союзническому долгу, о войне до победного конца, однако не принял никаких мер по наведению порядка в армии и в тылу, без чего продолжение войны не представлялось возможным.

В итоге Временное правительство, в котором преобладали правые, быстро утратило поддержку масс, требующих скорейшего мира. Одновременно оно вызвало недовольство западных партнеров по Антанте и раздражение генералов, обвиняющих политиков в неспособности прекратить хаос в стране. Через два месяца первый состав революционного правительства сошел со сцены, будучи замененным коалиционным правительством Керенского, на которого сделали ставку генералитет и Антанта. Его вскоре сменило социалистическое правительство во главе с тем же Керенским. Он казался популярным и энергичным лидером, способным консолидировать общество и мобилизовать усилия для достижения решительного перелома на фронте — как-никак он являлся военным министром.

На деле же все таланты Александра Федоровича, получившего издевательское прозвище «Александр IV», свелись к умению произносить зажигательные речи. Июньское наступление русской армии захлебнулось, в Петрограде была расстреляна рабочая манифестация, и это можно считать концом политической карьеры Керенского, продержавшегося на гребне революционной волны два месяца. Но сразу убирать его с Олимпа было опасно. Сначала нужно было подготовить преемника, способного возглавить военную диктатуру. На роль диктатора был подготовлен генерал Корнилов.

Как военачальник он особыми талантами не блистал, но пользовался известностью в массах благодаря остросюжетному зигзагу своей биографии — он попал в плен и умудрился бежать оттуда. В июле-августе пресса начала бешеную раскрутку русского «Наполеона». Несмотря на то что из Корнилова пытались вылепить этакого патриота, не жалеющего живота во имя Отечества, на самом деле он являлся, как бы это поделикатнее выразиться, британским агентом влияния, что в высших кругах секретом не являлось. Причем сильная оппозиция Корнилову возникла именно в среде военных, которые небезосновательно опасались, что генерал-диктатор станет марионеткой Лондона, которому Россия нужна исключительно в качестве источника пушечного мяса. К концу лета неспособность России продолжать войну стала очевидной для многих генштабистов. Армия в целом корниловский путч не поддержала, и поэтому он самым беспомощным образом провалился.

Это окончательно добило политический потенциал Керенского, который во время попытки военного переворота проявил двурушническую позицию: сначала заверил Лавра Корнилова в своей поддержке (что неудивительно, учитывая, что тот тоже относился к проанглийской группировке), а потом предал своих сообщников и призвал рабочих выступить против мятежников на защиту завоеваний революции. Для этого он даже реабилитировал большевистскую партию, которая была запрещена после июльских беспорядков в Петрограде (Троцкий сидел в кутузке, Ленин — в шалаше), и позволил вооружить пробольшевистскую Красную гвардию.

Остававшиеся до большевистского переворота восемь недель были периодом агонии Временного правительства — его уже никто не пытался спасать. Большевики же взяли власть не с бухты-барахты, а заручившись поддержкой военных в лице офицеров Генерального штаба, которые пришли к выводу о том, что дальнейшее продолжение войны приведет к краху российской государственности. Причем суверенитету страны угрожает не только поражение в противоборстве с блоком центральных держав, но и «партнеры» по Антанте, уже открыто обсуждающие планы ввода своих войск на русскую территорию для стабилизации Восточного фронта.

Выбор большевиков в качестве могильщиков Временного правительства был очевиден. Во-первых, РСДРП(б) всегда занимала враждебную позицию в отношении «временных». Во-вторых, ленинцы были ЕДИНСТВЕННОЙ партией, принципиально выступающей против войны, что и обеспечивало им сочувствие низов. В-третьих, большевики опирались на поддержку рабочих и солдатских масс в Петрограде, включая вооруженную Красную гвардию, что и требовалось для успеха переворота. Не последнюю роль сыграло и то, что большевики не находились под британским контролем.

Вопреки укоренившемуся мифу о «золоте кайзера», финансовую поддержку ленинской партии оказывали не немцы, а американцы, чьим финансовым агентом являлся Троцкий. Поэтому явно неслучайно позиция большевиков, выраженная в лозунге «Мир без аннексий и контрибуций!», оказалась весьма близка миротворческой позиции президента США Вудро Вильсона, пытавшегося выступить в качестве арбитра в европейской войне. А кредо большевиков в национальном вопросе базировалось на одном из пунктов вильсоновского мирного плана, декларировавшего право наций на самоопределение.

Так или иначе, но постфевральская политическая чехарда завершилась лишь после взятия власти большевиками. Секрет их успеха предельно прост: они, во-первых, выражали интересы подавляющего большинства общества, жаждущего мира, земли и хлеба; во-вторых, ленинцы не просто декларировали популярные лозунги, а решительно их реализовывали. На следующий же день после переворота были приняты декреты Совета народных комиссаров о мире и земле. СНК даже не стал дожидаться назначенных в декабре выборов в Учредительное собрание, поспешив немедленно удовлетворить требования масс. То есть большевики, в отличие от своих предшественников, проявили дееспособность и в будущем успешно разрешали возникающие (в том числе и по их вине) кризисы — военный, финансовый, продовольственный, транспортный, энергетический и т. д., чем доказали свое право на обладание властью.

Какие кризисы придется разрешать либералам, чтобы удержаться у власти в постпутинской России? Скорее всего, в наследство от нынешней власти им достанутся сирийская и украинская проблемы. С Сирией все просто — оттуда можно просто уйти. Урегулировать военный кризис в Украине гораздо сложнее, но у либералов есть шанс разрешить его с наименьшими потерями, ведь они изначально, еще с весны 2014 г., стояли на антивоенных позициях, и даже «крымнаш» для них не является священной коровой. Преимущество либералов в том, что они не разделяют с путинским режимом моральной ответственности ни за кровавую бойню на Донбассе, ни за сбитый малазийский «Боинг». Вопрос нормализации отношений с Западом политики либеральной ориентации также имеют шанс решить успешно. Сбить остроту финансового кризиса в этом случае возможно с помощью привлечения зарубежных кредитов.

Но все это вопросы скорее тактического характера. Фундаментальная проблема, которую предстоит решать новому режиму, — радикальная перестройка экономического базиса. Сырьевая экономика к закату путинского режима будет уже совершенно мертва. И вот здесь либералам придется решать очень болезненный для себя вопрос о принципах взаимоотношений власти и собственности. Пожалуй, стоит обсудить его более подробно.

С точки зрения марксистского догмата, власть и собственность нераздельны, причем реально господствуют всегда собственники, а государственная бюрократия является своего рода придатком к капиталу. Но эта схема не универсальна. В России никогда не существовало собственности в западноевропейском понимании. Собственность никогда не была священной. И уж тем более собственность не являлась частной, она чаще всего была отделена от лица, которое ею распоряжалось.

Не будем углубляться в седую старину, рассмотрим ситуацию XVII столетия. Есть царь — наместник бога на земле, хозяин царства, и есть боярство — высшая аристократия. Однако знаете ли вы, что боярин — это не столько титул, сколько должность, чин? Высший боярский чин назывался «боярин и слуга». Слуга государю, разумеется. Вообще, всякий боярин служил, то есть занимал должность в госаппарате. При этом такого понятия, как жалованье (плата за службу), не существовало в принципе. Служба являлась не правом, а исключительно обязанностью боярина. Средством осуществления службы являлась вотчина, то есть земельное владение с холопами, передаваемое по наследству. Боярин не только кормился с нее, но и финансировал государственные расходы, например содержал войско — обязан был выставить в случае мобилизации определенное число ратников.

В чем разница между боярами и дворянами? Только в одном: поместье, в отличие от вотчины, не передавалось по наследству, а давалось дворянину в пожизненное владение за службу. Фактически же разница между вотчиной и поместьем, боярином и дворянином постепенно стиралась и в 1714 г. была окончательно ликвидирована Петром I, который по Указу о единонаследии ввел единое определение для феодального землевладения — имение.

На деле, разумеется, поместье передавалось от отца к сыну, но лишь в том случае, если сын нес службу. А служба была не сахар. Настолько не сахар, что порой дворяне переписывали своих сыновей в холопы, чтобы избегнуть этого сомнительного счастья. Да, холоп был крепостным своего дворянина, но дворянин был крепостным царя (государства) в гораздо большей мере. Если барин не имел никаких прав на жизнь холопа (холоп считался казенным имуществом, данным дворянину в пользование), то государь мог распоряжаться жизнью дворян по своему усмотрению. Гибли дворяне в многочисленных войнах массово (ну, что же, дело служивое), однако само сословие не переводилось. Численность дворян зависела прежде всего от объема земельного фонда. Чем больше земли и крепостных — тем больше этого ресурса раздавалось за службу в имение (в имение, а не в собственность!).

Были ли бояре аналогом европейских лордов? Никогда! Конечно, они пытались «тянуть одеяло на себя», но никогда государство не было коллективной собственностью или инструментом бояр. Власть не была подчинена собственности, потому что в этом случае русское государство просто не могло существовать. Оно было жизнеспособно исключительно при сверхконцентрации ресурсов в распоряжении государства. Попытка боярства оспорить эту парадигму привела к причнине в эпоху Ивана Грозного, который физически уничтожал носителей крамольной мысли о том, что богом данное и дедами завещанное есть святое и неприкосновенное. Собственность была средством для служения государству, но не источником власти.

Кстати, вотчина и поместье не были единственной формой обеспечения службы. До 1556 г. существовал такой вид жалованья, как кормление, когда на население накладывалась обязанность содержать должностное лицо, исполняющее службу на данной территории. В 1682 г. было отменено местничество, то есть система назначения на должности, исходя из знатности рода. В 1714 г. Петром было введено регулярное жалованье за службу, что стало еще одним шагом в сторону отделения власти от собственности. В 1722 г. вводится Табель о рангах, регламентирующая порядок должностной подчиненности и служебных окладов.

Да, вектор на отделение власти от собственности не всегда выдерживался неукоснительно. Германизация правящего дома привела к тому, что европейские веяния все же оказали влияние на отношения между государями и их слугами. Так, Манифестом о вольности дворянской Петр III откреплял дворян от службы, оставляя за ними собственность, то есть собственность впервые была отделена от службы государству, пусть и со множеством оговорок. Скажем, в период войн служба дворян в армии оставалась обязательной, а те аристократы, что отъезжали за рубеж и не возвращались в Россию, рисковали потерять свои владения, которые конфисковывались в пользу казны.

Однако общая картина к тому времени была такова: порядка 80 % дворянства не имели иного источника существования, кроме службы. К этому привело постоянное дробление имений между сыновьями (принцип майората в России не применялся). Петровский Указ о единонаследии, позволявший закреплять недвижимое имущество имения лишь за одним сыном, стимулировал его братьев «искать чинов», потому что только служба могла им дать источник к существованию и возможность получить в качестве награды поместье.

Еще раз отметим: в России собственность всегда находилась в подчиненном по отношению к власти состоянии. Собственность являлась атрибутом власти, но не ее источником. Иное просто было невозможно. В условиях малопродуктивного по климатическим причинам аграрного хозяйства государство не могло существовать без сверхконцентрации ресурсов. Если же позволить феодалам распоряжаться скудным прибавочным продуктом по собственному разумению, государство ослабеет и распадется. Из этого вытекает важный принцип: русская элита не может позволить себе уровень потребления по «мировым стандартам». Экономика не в состоянии этого обеспечить. Поэтому в целом политика государства на протяжении нескольких веков сводилась к тому, чтобы ограничивать потребление элиты в интересах государства.

Кстати, восстание декабристов в 1825 г. в данном контексте стоит рассматривать не как бунт романтиков-свободолюбцев против тирании, а как попытку подчинить власть собственности. Мятежники своей главной целью считали ликвидацию монархии, что означало устранение, в лице царствующего дома, крупнейшего собственника земли, а в лице царя — главного распорядителя земельных угодий, находящихся в пользовании у дворянства, служивого сословия. Это превратило бы помещиков в полноценных частных собственников и, одновременно, освободило бы их от каких-либо обязательств по отношению к государству. Ведь декабристы вовсе не планировали расставаться со своими поместьями. Крестьян, даже в самых радикальных проектах, планировалось отпустить на волю, но без земли. В 1861 г. крестьянская реформа осуществлялась по этой же схеме, да так хитро, что в распоряжении общин оказалось на 20 % меньше земли, чем до освобождения. При этом самодержавие сохранило за собой роль главного экономического арбитра. Что касается крестьян, то они совершенно не знали частной собственности, их наделы перенарезались в пользование из общинной земли заново каждый год.

Русские элитарии остро чувствовали свою неполноценность по отношению к своим европейским собратьям по классу: они не могли позволить себе дворцы, коллекции предметов искусства, шикарные наряды и праздную жизнь. Это могли позволить себе лишь единицы, а в целом русская аристократия оставалась по западным меркам нищей. Экономика оставалась низкопродуктивной, не способной дать достаточно добавочного продукта на излишества, но не все это понимали. Многие искренне верили, что все дело в неких неправильных порядках. Стоит, дескать, их заменить на правильные — и жизнь волшебным образом сразу станет такой же вольной и сытой, как в европах.

Установление в России капиталистических отношений привело к окончательному дисбалансу в общественном организме. Впервые возникла ситуация, когда собственность стала приобретаться не через службу, а помимо ее, не как милость от государства, а как результат собственных усилий. Впервые в России собственники приобрели самодостаточность.

Тут надо кое-что уточнить по поводу купцов. Да, существовало в феодальной России такое сословие. Но преувеличивать его значение не стоит. В 1775 г., когда была осуществлена реформа, согласно которой купечество делилось на три гильдии, всего в «третье сословие» записалось ничтожное количество — 27 тысяч человек. При этом следует учитывать, что купцы самой многочисленной третьей гильдии — это, в нашем сегодняшнем понимании, вообще не купцы. Они занимались ремеслами, мелочной торговлей (про коробейников слыхали?), содержали трактиры, постоялые дворы и даже работали по найму. Примерно тем же самым занимались и так называемые торгующие крестьяне — была такая сословная группа, которой разрешалось селиться и работать в городах. Купцами первой гильдии являлись лишь 2–3 % от всей численности сословия, но и они не все занимались торговлей по причине отсутствия капиталов. При этом совершенно немыслимо представить, что купечество имеет хоть какое-то влияние на власть. Оно в подавляющей массе было столь же бесправно и далеко от власти, как мещане и крестьяне. Купцов третьей гильдии можно было пороть, они несли рекрутскую повинность.

Итак, в пореформенной России появилась буржуазия, которая вроде бы была частью элиты, однако не имела власти. Не существовало в России институционализированных инструментов влияния «крезов» на государство, как то свободная печать, политические партии, парламент и т. д. Между тем концентрация ресурсов в руках этой группы возрастала, именно эта группа впервые смогла позволить себе европейский уровень потребления. Внутри элиты вновь принципиально обострилось противоречие по вопросу роли собственности во власти. Предыдущее обострение такого рода разрешилось с помощью опричнины в пользу власти, тысячи собственников, много возомнивших о себе, были уничтожены физически.

В этот раз кризис разрешился в ходе революции 1917 г. В феврале казалось, что буржуазия стала полноправным хозяином в стране, но это было лишь иллюзией. Большевики не просто ликвидировали ее как класс, они довели до абсолюта, до логического конца линию на отделение власти от собственности. Отныне власть давала лишь привилегии, но не собственность, пусть даже в пользование, как землю дворянству. Наследование чинов, существовавшее ранее в мягкой форме, тоже ушло в прошлое.

Самое время задаться вопросом: а почему произошло именно так, а не иначе — есть ли в этом закономерность? Закономерность есть, и это настолько железная закономерность, что можно говорить о законе. Постараюсь объяснить ее предельно просто. Всякий раз, когда аристократия получала в свое распоряжение слишком много ресурсов, она, естественно, начинала распределять их в свою пользу и «закреплять» за собой. Результатом являлось то, что называется феодальной раздробленностью: чем богаче и самостоятельнее бояре — тем слабее государство. А если государство слабеет, оно проигрывает в конкурентной борьбе с соседями. Поскольку бояре не способны дать отпор более сильным противникам, они теряют и власть, и собственность, да и саму жизнь.

Только мощный государственный каркас мог обеспечить жизнеспособность общества. Но для этого государство должно сконцентрировать в своих руках все возможные ресурсы. Их всегда было крайне мало, собственно, поэтому Россия и является таким громадным государством — не качеством, так количеством обеспечивалась ее сила. Но как только элита начинала потреблять слишком много, государство ослабевало и терпело поражения в войнах. Как следствие оно жестоко давило собственников, концентрировало все ресурсы, усиливалось, побеждало, расширялось, а потом снова слабело, будучи обескровленным «зажировавшей» элитой.

Опричнина была вызвана неудачами в Ливонской войне, которую боярство считало слишком обременительной для себя. Программу-минимум Ивана Грозного по выходу к Балтике смог выполнить только Петр I, окончательно ликвидировавший боярство и закрепивший роль дворянства как исключительно служивого сословия. Для этого потребовалось более 150 лет. Из периода Смуты русское государство вышло только после восстановления сверхцентрализации власти и сверхконцентрации ресурсов в руках государства. Вестернизация, олицетворяемая Лжедмитрием, провалилась. Олигархизация страны, проводником которой являлся Шуйский, не имела ни малейших шансов на успех. Только самодержавие, только хардкор! Польша являет собой наглядный пример того, что победа олигархов над государством означает катастрофу.

После реформ Александра II ситуация оказалась схожей: чем сильнее становилась элита в лице набиравшей вес буржуазии, чем больше ресурсов «крезы» тратили на потребление, тем слабее делалось государство, оставшееся феодальным в своем базисе. Воспеватели «России, которую мы потеряли» со своим бредом про «рекордные темпы роста экономики» решительно не правы. Если артель «Рога и копыта» делала 200 корыт в год, а стала делать 600 корыт, из которых 300 шло на экспорт, то это, конечно, можно считать «ростом», но это рост чисто количественный, а не качественный. А в это время какой-нибудь германский заводик вместо 50 паровозов, тягающих 200 тонн полезного груза, со скоростью 30 км/ч, стал делать 30 паровозов, тянущих по 1000 тонн, со скоростью 50 км/ч, и формально это «катастрофическое падение производства». Но налицо качественный технический прогресс и увеличение транспортных мощностей.

Вот и царская Россия, наращивая темпы производства «корыт», за 60 лет, прошедших с момента отмены крепостного права, формально порвав с феодализмом, только увеличила отрыв от промышленно развитых стран, причем не только европейских. Но владельцы «корытных заводиков» тем не менее получали довольно приличную маржу, и никто не мог у них ее отобрать в пользу государства. Ибо частная собственность. Русская элита (в части буржуазии, по крайней мере) начала эйфорически потреблять, то есть делать то, что ей не дозволялось ранее. Но для закрепления своего привилегированного положения «крезам» нужна была политическая власть, которой они добивались все более и более настойчиво.

Результатом нарушения равновесия в отношениях между властью и собственностью стало катастрофическое ослабление (деградация) государства. Феодальная бюрократия оказалась неспособна эффективно управлять страной в эпоху научно-технического прогресса, а вестернизированная буржуазия не имела ни малейшего желания нести бремя имперских издержек по содержанию сильного государства. Отмечу, что в XX веке понятие «сильное государство» отнюдь не сводится к вопросу численности армии и насыщению ее современным оружием. В итоге обескровленная империя проигрывает войны одну за другой — экономические, торговые, научно-технические, финансовые, идеологические, дипломатические и горячие — с Японией и Германией.

Чем глубже кризис — тем жестче меры по его преодолению. Большевики радикальнейшим образом решили вопрос, полностью отделив власть от собственности. Это (но не только это, конечно) позволило создать сильное государство и снова победить в войне горячей (Вторая мировая), добиться определенных успехов в соперничестве идеологическом (полмира находилось под влиянием советского мировоззрения) и научно-техническом (космическая гонка).

И вот на пике успехов СССР элита в очередной раз расслабилась и возжаждала «справедливости»: мол, как так — мы лихо всех побеждаем, а лично ничего с этого не имеем — машины, квартиры, дачи — все служебное, все «общенародное». 30 лет постсталинской истории СССР — это период стремительного разложения элиты (справедливости ради отмечу, что началось ее гниение с самого момента взятия власти), стремление поднять уровень своего потребления до «мирового уровня». Этот вектор закономерно привел к уничтожению государственной модели, препятствующей владению собственностью, приватизации власти и захвату собственности.

Но захватить собственность — полдела, надо еще ее защитить. Обеспечить защиту собственности способно только государство. Поэтому постсоветская элита воспринимает контроль над государством (власть) как свой главный ресурс: во-первых, как источник этой самой собственности; во-вторых, как инструмент ее защиты. Так что нынешние вожди РФ вовсе не предали идеалы марксизма-ленинизма, декларируемые КПСС, они для них всегда были фетишем. Все эти ельцины-путины-медведевы сохранили преданность интересам элиты, курсу на обретение контроля над собственностью.

Если большевики в первые четверть века после Октябрьского переворота осуществили абсолютное отчуждение власти от собственности и добились максимальных успехов в деле госстроительства, то могильщики совка совершили прямо противоположное — максимально спаяли власть и собственность. Сегодня россиянская элитка потребляет не на уровне мировых стандартов, а значительно больше. Как следствие — государство стремительно слабеет, становясь совершенно недееспособным. Собственно, роль государства сводится к защите интересов собственников, им владеющих, оно служит собственникам, а не обществу. Все остальные функции выполняются по остаточному принципу: есть возможность — дадим пенсии и отремонтируем школы: нет — объявим «оптимизацию» и снизим прожиточный минимум. Как говорится, денег нет, но вы держитесь!

Слабое государство неминуемо потерпит катастрофу, аналогичную поражению в Ливонской, Крымской или Первой мировой войне. Причем в сегодняшних реалиях это не будет горячая война. Вспомним, что СССР рассыпался вовсе не под ударами НАТО. Соответственно, или РФ окажется окончательно развалена и захлебнется в собственных испражнениях (что скорее всего), либо нас ожидает новый революционный рывок, который будет осуществим лишь после силового отделения власти от собственности, что не оставляет нынешнему правящему классу никаких шансов на выживание. Это — тотальная опричнина. Коллективный «Путин» будет уничтожен физически.

История социальных систем имеет свои законы, принципы. Принцип русского маятника «власть/собственность» я постарался описать максимально доступно, надеюсь, что даже отдельные представители поколения ЕГЭ поймут. Сейчас маятник замер в наивысшей точке, качнувшись в сторону собственности. И очень скоро он со свистом помчится в обратную сторону, сметая на своем пути хлипкие иллюзии о том, что можно совершить самое масштабное присвоение собственности и защитить ее, узурпировав власть.

Итак, представим мысленно ситуацию: путинский режим рухнул, у власти находятся внесистемные либералы, системные частично сохранили свои позиции. Поскольку рентная модель экономики к тому времени себя исчерпает (это и станет причиной краха путинизма), стоит задача осуществления новой индустриализации, то есть построения экономики высокого передела, экономики знаний, экономики, создающей высокую прибавочную стоимость. Это требует колоссальных ресурсов. Где новая власть их возьмет? Про иностранные инвестиции можно только мечтать. Назовите мне хоть одно инвестиционное преимущество разворованной и разрушенной России с рассыпающейся инфраструктурой и вымирающим населением, скажем, перед Китаем или Мексикой.

Постпутинская Россия может рассчитывать в основном лишь на внутренние ресурсы. В годы нефтегазовой халявы их давал экспорт сырья. Частный бизнес в стране обладает очень низкой удойностью и склонностью утекать в более стабильные политически и надежные в правовом отношении юрисдикции. Сталинская индустриализация осуществлялась путем сверхконцентрации ресурсов в руках государства и широкого применения внеэкономических методов принуждения к труду. Китай осуществил свое экономическое чудо схожими методами. В течение десятилетий фонды потребления жестко ограничивались, государство решительно перераспределяло их в фонды развития. Смогут ли либералы заставить частный бизнес оплатить новую индустриализацию? Вряд ли удастся заставить широкие массы на 15–20 лет затянуть пояса, позволив при этом буржуазии потреблять на уровне мировых элит. Осуществление мобилизационного рывка требует консолидированных усилий всего общества, а не только тяглового люда.

Другой аспект того же вопроса. Народ поддержит новую власть только в том случае, если она возьмет курс на восстановление полноценного социального государства. То есть капиталу придется еще оплатить и «велфэр стейт», а значит, элите придется радикально сократить свое потребление. Выходит, либералы должны будут вводить прогрессивную шкалу налогообложения, поставить «железный занавес» на пути утечки капитала, что возможно сделать путем запрета на внутреннюю конвертацию рубля (в Китае юань до сих пор не обменивается на валюту). Либералы должны будут внедрить систему планового развития экономики и директивного инвестирования, осуществить широкую национализацию в банковской сфере, транспорте, энергетике.

Я не стану утверждать, что условные Ходорковский или Навальный, придя к власти, не смогут осуществить все вышеперечисленное. Но, совершенно точно, для этого либералам придется преодолеть свою классовую сущность, перестать быть выразителями интересов капитала и полеветь настолько, что термин «либералы» к ним будет применять непозволительно. В противном случае они не смогут удержать власть.

В настоящее время градирование политических сил по шкале «левые — правые» весьма затруднительно, а в некоторых случаях вообще невозможно. Дело в том, что успех на выборах той или иной партии зависит не от популярности ее политической платформы, а от успешности PR-кампании. Все политики вынуждены обещать практически одно и то же — то, что понравится «среднему» избирателю. Избиратель же все более усредняется, находясь под непрерывным воздействием масс-медиа, практически утратившим какую-либо политическую окраску. Наступило время тотального торжества популизма, который, надеюсь, станет могильщиком представительской демократии, что даст шанс утвердиться модели всеобщей демократии.

В РФ политическая система носит имитационный характер, все системные партии — пропагандистские инструменты власти, а внесистемные — глубоко маргинальны. Тем не менее в период революционной ситуации происходит четкая поляризация политических сил, группирующихся вокруг двух антагонистических центров. В случае «цветной» революции в РФ противостоящие силы можно будет маркировать как сторонников тирании (запутинцы) и сторонников демократизации, которых условно можно назвать либералами по причине явного доминирования последних в числе активных противников правящего режима. При этом все прочие антипутинские группировки, любого политического окраса, однозначно примкнут к либералам.

Что касается системных политических партий, то никакой самостоятельной роли в переломный момент они играть не смогут. Партийные боссы намертво связаны с кремлевским режимом (включая штатных «оппозиционеров»), а партийные низы расколются, приняв ту или иную сторону, либо останутся пассивными наблюдателями, как и подавляющая масса обывателей. Армия, как водится в таких случаях, займет нейтралитет, а силы карателей будут защищать правящий режим без фанатизма и лишь до тех пор, пока будут уверены в непобедимости рейха.

В тот самый момент, когда станет очевидно, что тирания пала и сторонники демократизации победили, начнется стремительная поляризация сил внутри победившей стороны. Новое противостояние будет выстраиваться вокруг оси «либералы — социалисты». Попробуем сформулировать суть конфликта. Либералы, разумеется, провозгласят своей целью строительство «нормального» капитализма со всеми его атрибутами — правовым государством, независимой судебной системой, свободными СМИ, парламентской демократией и т. д. На словах это будет звучать красиво, но на деле возникнет большая проблема с контролируемыми государством хозяйственными активами, а это порядка 70 % всей экономики. Кто возьмет их под контроль — тот и станет хозяином страны.

Вот только вариант новой масштабной приватизации вряд ли получит одобрение общества, а с мнением масс, «проснувшихся» в ходе революции, придется считаться. Социалисты тут же оседлают этот тренд и будут настойчиво добиваться не только сохранения контроля государства над энергетикой, транспортом, ВПК, но и начнут требовать полной национализации всех жизненно важных секторов народного хозяйства, и даже начнут угрожать пересмотром всех приватизационных сделок за прошедшие четверть века. Это, конечно, чистой воды популизм. Приватизированная в 90-е собственность если и сохранилась, то уже не раз сменила хозяев, но популисты имеют все шансы победить в ходе честных выборов в бедной стране, где население жаждет немедленного торжества справедливости.

Справедливость в представлении масс, склонных к тому же к радикальному этатизму, воплощается в восстановлении социального государства, которое, кстати, является обязательным атрибутом «нормального» капитализма. И если капитал не собирается нести это бремя, то ему придется бежать из страны. Но капиталу физическому убежать практически невозможно, мобильностью отличается лишь финансовый капитал. И в этом вопросе между правыми и левыми возникает еще одно противоречие. Либералы ратуют за открытую финансовую систему и свободное движение капитала. Их оппоненты — за национализацию банковской системы и запрет на вывоз капитала.

Наконец, водоразделом между левыми и правыми станет вопрос о соотношении в экономике свободного рынка и государственного планирования. Вопрос, какой механизм эффективнее, — это не вопрос. В период мобилизационного рывка рулят централизованное планирование и почти тотальное госрегулирование. Причем это правило универсально для любого типа экономики. Даже в самых рыночно-капиталистических странах в тот момент, когда им нужно было вылезать из экономической ямы, расцветал махровый «сталинизм».

Про рузвельтовский необольшевизм как способ преодоления Великой депрессии сказано уже немало: и про принудительный труд за миску похлебки миллионов безработных в трудовых лагерях, и про изъятие у населения под страхом уголовного наказания наличного золота, и про масштабные государственные инфраструктурные проекты. Эффективная модель планово-рыночной экономики реализуется в современном Китае, причем план стоит на первом месте: ЦК КПК решает, в каком городе какие предприятия строить, а частный капитал может взяться за реализацию этого проекта, а может и не браться. Но частник не может решать, где и что строить. Менее известен пример успешного применения принципов планового хозяйствования в такой консервативной и либеральной стране, как Великобритания. Процитирую пост «Монархия и социализм» блогера alexandrov_g:

«План этот, хотя его творцом сегодня считается Эттли, был разработан в самом начале войны, и война лишь убедила правящую верхушку Англии в верности и своевременности Плана. С тем чтобы массовое сознание успело свыкнуться и поиграться с мыслями, изложенными в Плане, была устроена «утечка». Некоторые пункты плана были в общих чертах изложены в появившейся в январе 1941 года статье, опубликованной в газете Picture Post издателем Томом Хопкинсоном. Статья называлась «План для Британии». В декабре 1943 года «План для Британии» был немного раскрашен, к нему добавили деталей, и он обрел вид документа. Документ этот стал известен как The Beveridge Report.

В 1945 году Англия дала Плану ход. «Отчет Бевериджа» был планом по построению в Англии социализма.

План — это план. Само слово подразумевает некую последовательность действий, долженствующую привести нас к поставленной цели. Вот что сразу же сделало правительство Эттли — оно создало Центральную плановую комиссию (Central Planning Comission), призванную определить, что подлежит национализации, а также установить очередность.

Были оставлены на местах все появившиеся во время войны организации, занимавшиеся контролем и ограничениями, война для государства продолжалась, и даже и более того, с целью всемерно уменьшить импорт были введены новые ограничения, а также было заявлено, что многие «временные» меры становятся постоянными. Эттли перешел от слов к делу очень быстро, уже в октябре 1945 года в парламент был представлен законопроект о национализации Банка Англии. Законопроект стал законом 14 февраля 1946 года. С этого момента пункты Плана начали неумолимо претворяться в жизнь. Давайте ознакомимся с Планом вчерне, а потом остановимся на некоторых его деталях и рассмотрим их подробнее.

1. Первым делом был национализирован Банк Англии. Лейбористы (даже и простые члены партии, не говоря уже об Эттли, который одно время преподавал экономику в Лондонской школе экономики) очень хорошо понимали, что они не могут проводить реформ, не получив в свои руки монополию на кредитование. В Англии должен был остаться только один источник денег и решать, чье поле и в каком объеме получит влагу, должно было только и только государство. Ну и понятно, что не государство вообще, а государство свое, родное.

2. Угледобывающая промышленность.

3. Радиовещание (речь шла о Би-би-си).

4. Социальное страхование (социальную страховку получал каждый член общества, «entire nation»).

5. Гражданская авиация (сюда входили и гражданские аэродромы со всеми сооружениями и сопутствующими службами).

6. Телекоммуникации.

7. Горнорудная и сталелитейная промышленность.

8. Здравоохранение.

9. Атомная энергетика (под этим скрывалось стремление правительства контролировать все в области «атома», начиная с информации и заканчивая лицензированием и патентами).

10. Предприятия легкой промышленности не подлежали национализации, однако была сделана оговорка, что они остаются в частном владении до тех пор, пока их деятельность признается «эффективной», эффективность же определялась комиссиями, куда входили представители профсоюзов, менеджмента и правительства, рекомендации по исправлению ситуации отправлялись в Министерство торговли.

11. Электроэнергия.

12. Газ.

13. Транспорт. Сюда входили железные и автомобильные дороги, каналы, доки и портовые сооружения. В последнем случае не национализировались суда. Железнодорожные компании в ответ развернули газетную кампанию, призванную дискредитировать национализацию, провозгласив даже fight to finish, то есть «борьбу до конца», но государством эта антиправительственная пропаганда была тут же задушена на корню.

14. Нефтедобывающая промышленность. Поскольку нефть тогда не была тем, чем она является сегодня, то приоритетность национализации этой отрасли была признана второстепенной, и к этому вопросу было решено вернуться в 1950 году.

15. Сельское хозяйство. Фермы не обобществлялись и не национализировались, однако правительство уделило «деревенщикам» самое пристальное внимание. На пять лет было продлено положение, существовавшее в войну. Министерство сельского хозяйства по-прежнему определяло, что именно и в каких объемах должен производить фермер (во время войны многие животноводческие хозяйства были переведены на производство зерна), на четыре года вперед были установлены фиксированные закупочные цены на мясо-молочную продукцию. Образованные правительством комиссии определяли «эффективность» ферм на местах, фермы, признанные «неэффективными», «ставились на контроль», и им давался срок на «устранение недостатков», если это не помогало, то нерадивые лишались права на собственность. Было заявлено, что в долгосрочном плане целью является национализация земли.

Как меланхолично писал по горячим следам Роберт Эрганг — «The Nationalization Plan was definitely socialistic», да Англия этого и не скрывала, она лишь из пропагандистских соображений декларировала, что этот социализм, социализм по-английски, «is not Moscow-inspired», то есть что он «не инспирирован Москвой»».

Состояние России, пережившей путинизм (если переживет, конечно), будет куда более плачевно, чем положение послевоенной Британии, потому антикризисный план будет еще жестче. Но способны ли будут либералы, выражающие интересы капитала, наступить на горло собственной песне? Для этого им придется не просто вылезти из своей классовой шкуры, а совершенно переродиться, осуществить отделение власти от собственности, как это сделали в 1945 г. лейбористы под руководством Клемента Эттли, победив на выборах консерваторов, возглавляемых Черчиллем. Я не буду полностью исключать возможность такого перерождения либералов, но положа руку на сердце вынужден признать, что эта вероятность исчезающе мала.

Стоит отметить, что либеральный лагерь отнюдь не монолитен, политический либерализм — слишком широкое понятие. Есть такое течение, как экономический либерализм, иначе называемый рыночным фундаментализмом. Фундаменталисты выступают за «чистый» рынок, лишенный какого-либо контроля со стороны общества, роль государства у них сводится к защите прав частной собственности и охране порядка, его социальная функция сведена к минимуму, реальная власть принадлежит капиталу. Когда критики называют путинский режим либеральным, они не во всем грешат против истины, в экономике путиноиды черпают вдохновение в рыночном фундаментализме, хоть в остальном они — чистые фашисты.

Гипертрофированная роль государства на первый взгляд идет вразрез с постулатами экономического либерализма, но специфика РФ заключается в том, что оно превращено правящим классом, то есть мафией, в свою собственность, в суперкорпорацию, выполняющую уже совершенно негосударственные функции. Если нормальное государство есть форма организации общества и инструмент защиты интересов населения, то при путинизме государство мутировало в средство обогащения кучки своих бенефициаров и в инструмент сохранения их господства. Если смотреть с этих позиций, в вопросе о роли государства у путинистов нет принципиальных противоречий с рыночным фундаментализмом, проповедующим, что любой способ обогащения является допустимым, если он эффективен.

Экономическому либерализму противостоит социальный либерализм, суть которого можно выразить в формуле «легитимно то, что служит интересам общества». Соцлибы — убежденные сторонники социального государства, а частную собственность они допускают лишь в формах, не угрожающих примату интересов социума над интересами капитала. И если в идеальной модели либеральных фундаменталистов парламентская демократия является формой контроля буржуазии над государством, то социал-либералы понимают демократию как инструмент контроля над капиталом со стороны общества. То есть они последовательно выступают за отделение власти от собственности, что определяет их место в левом сегменте политического спектра. Исторически социальный либерализм выступил предшественником социал-демократии, а из нее уже развился коммунизм.

Можно ли сегодня определить хотя бы приблизительно контуры левого политического субъекта, способного претендовать на гегемонию? Нет, это сейчас невозможно. Дело в том, что их социальная база находится в глубочайшем анабиозе. Если внесистемные либералы имеют опору в среде так называемого среднего класса, который себя хоть как-то осознает и политически идентифицирует, то широкие народные массы пребывают в наркотическом угаре от кремлевской пропаганды, находясь в совершенно десубъектизированном состоянии. Политика для обывателя — это не борьба за свои права и интересы, а хождение строем раз в несколько лет на имитационные «выборы» и принудительное посещение митингов в честь очередной годовщины «крымнаша». Если в обществе нет запроса на левую идею, то не может возникнуть и левого политического субъекта.

Этот субъект быстро возникнет только в ходе революции по мере пробуждения масс и «закипания» широких слоев общества. Напомню, что ленинская партия была образована только в апреле 1917 г., до того момента большевизм существовал лишь в виде маргинального течения социал-демократического толка, которых было немало. Маргинальных левых группировок и сегодня предостаточно, но они носят характер нестабильных карликовых сект.

Многие воспринимают определение «маргинал» чуть ли не как оскорбительное, однако ни малейшей негативной коннотации в это слово я не вкладываю. Маргинальная политическая организация — это объединение сторонников той или иной политической доктрины, не имеющее социальной базы, то есть поддержки в обществе. У такой организации есть члены, их могут быть даже тысячи, но отсутствуют СТОРОННИКИ. Классической маргинальной сектой, несмотря на свою относительную массовость, была лимоновская НБП, что наглядно продемонстрировали попытки нацболов участвовать в муниципальных выборах, выдвигая кандидатов по одномандатным округам. Агрессивная энбэпэшная символика и радикальная риторика скорее отпугивали, чем привлекали обывателя.

Схожая ситуация наблюдалась у тюлькинской РКРП: партия имела единственного депутата в региональном парламенте, да и тот побеждал, не удивляйтесь, во многом благодаря властному административному ресурсу. Просто дело происходило в Тюменской области в период «сепаратизма» северных нефтегазовых автономий. Так что хоть первый секретарь обкома РКРП Черепанов и драл на митингах глотку против буржуазного антинародного режима, но в конфликте с северянами горой стоял за южан, за что тюменский губернатор и обеспечивал ему финансовую и административную «крышу». Как только конфликт между субъектами федерации разрешился, нужда в услугах Черепанова отпала, и череда его электоральных побед прервалась.

Пока что из внесистемщиков только либералам удается продемонстрировать готовность перешагнуть свою маргинальность, что показали массовые белоленточные протесты в декабре 2011 г., имевшие исключительно либеральную повестку. Ни «болотный» погром 6 мая 2012 г., ни ужесточение репрессивного законодательства, ни травля в СМИ, ни даже безумный разгул «крымнашизма» не смогли раздавить либералов. Весной 2014 г. в момент наивысшего накала имперско-шовинистического психоза последним удалось вывести в столице на Марш мира под украинскими флагами порядка 30 тысяч человек. Массовый характер носили и шествия в память Немцова. По мере нарастания кризиса в отношениях с Украиной и Западом из-за войны на Донбассе позиция либералов, которая в угаре «русской весны» многими воспринималась как пронацистская и национал-предательская, будет находить все более широкую поддержку. А экономический кризис, спровоцированный авантюрной политикой Кремля, вскоре позволит им эффективно использовать свою пропагандистскую «тяжелую артиллерию» в виде антикоррупционной риторики (она дает мобилизационный эффект только в ситуации длительного или резкого обнищания населения).

Либералы являются пусть пока очень аморфным, но все же политическим субъектом, потому что имеют социальную базу в лице малочисленного, незрелого и слабого среднего класса, который, несмотря ни на что, все же возник и начал искать возможность политического самовыражения. Средний класс, сконцентрированный по большей части в относительно благополучных столицах, вполне может в ближайшие годы сыграть роль тарана в «цветной» революции, которая, в свою очередь, неминуемо выведет из спячки ныне безвольную биомассу, ранее считавшуюся народом. И только это пробуждение субъектизирует левых, дав им массовую поддержку и возможность поставить в повестку вопрос перерастания «цветной» революции в социальную.

Пока же левые революционные организации находятся в эмбриональном состоянии, переживая фазу поисков себя. Поэтому анализировать их популистские манифесты и совершенно оторванные от реальности программы смысла не имеет. Пожалуй, единственный субъект (глубоко маргинальный, конечно), который смог внятно сформулировать левую повестку программным, а не пропагандистским языком, — центр научной политической мысли и идеологии под руководством Степана Сулакшина. Собственно, Центр Сулакшина и специализируется на анализе проблем переходного периода, пытаясь просчитать оптимальную траекторию движения от краха путинизма к социальному государству. Не стану пересказывать суть разработок Центра, любой желающий может ознакомиться с ними на сайте ЦНПМИ. Постараюсь кратко описать те грабли, на которые рискуют наступить левые в случае прихода к власти.

Для начала стоит упомянуть о том, что левая идея в том смысле, в каковом она понимается на Западе, в РФ отсутствует, она совершенно несовместима с национальной идентичностью русских. Дело в том, что левая идея базируется на идее солидарности (не путать с солидаризмом — важной составляющей правых идеологий!). Если объяснить простыми словами, то солидарность выражается в том, что люди объединяются для совместных действий с целью защиты общественных интересов. Если рабочие завода «Фольксваген» в Чехии бастуют, требуя увеличения зарплаты или улучшения условий труда — они защищают свой личный корыстный интерес. Но если к этой забастовке присоединяются рабочие концерна в Германии, выступая в поддержку своих чешских товарищей, — они проявляют солидарность (классовую, можно даже сказать), защищая не личный, а общественный интерес.

На этом и базируется левое политическое движение, основанное на солидарности индивидов, отстаивающих общие интересы общества, часто в ущерб личным. Например, в европейском левом движении сильна экологическая составляющая, в свою очередь, движение зеленых насквозь левое, и зеленые часто блокируются с социалистами всех мастей на выборах или создают парламентские коалиции. Если зеленые требуют сокращения доли использования минерального топлива в электрогенерации, настаивая на использовании только «чистых» источников энергии, тем самым они защищают право людей дышать свежим воздухом и видеть над головой голубое небо, а не дым угольных электростанций. Но одновременно это означает, что платить за «зеленое» электричество потребителю придется кратно больше, что с утилитарной точки зрения невыгодно. Но между выгодой и интересами общества левые отдают предпочение второму.

В России же левая идея базируется на комплексе экономической неполноценности бедных и подпитывается идеей социального реванша — раскулачить богатых и вернуть низам утраченные социальные гарантии. Однако, к сожалению, уровень социального развития русских людей крайне низок, и понимают социальную справедливость они чаще всего по шариковской формуле «Все отнять и поделить». Солидарность для них — вообще какая-то абстракция. Уходящее поколение еще помнит, что 1 мая в СССР отмечался День международной солидарности трудящихся, но мало кто может раскрыть смысл этой казенной формулировки. Сегодня для населения РФ первомайские выходные — это праздник шашлыка, и не более того. Тем более никто даже не догадывается, что 20 декабря в мире отмечается международный День солидарности.

Солидарность — явление для русских органически чуждое. Можете ли вы привести хоть пару примеров, когда бы они устроили забастовку не за выплату просроченной на год зарплаты, а в поддержку кого-то или чего-то. Тем более трудно себе представить забастовку под политическими лозунгами — а это и есть солидарная борьба в интересах общества. Как ни странно, в России больше левизны у либералов, чем у тех, кто декларирует приверженность социалистическим взглядам. Это именно либералы устраивали хоть не очень убедительные и малочисленные, но антивоенные манифестации. Это либералы изредка демонстрируют солидарность с политзаключенными вне зависимости от их политических взглядов, гражданства или национальности (хотя, замечу, именно левые должны, по идее, быть интернационалистами!). Кто из российских леваков протестовал против преследования украинцев на волне крымнашной шпиономании или требовал освобождения похищенной на территории чужой страны Надежды Савченко? Что-то я не припоминаю такого.

Я не зря упомянул, что солидарность чужда русской идентичности. Способность к солидарным действиям для защиты своих интересов проявляется на двух полюсах: либо коллективизм в действии свойствен архаичным народам, людям традиционного общества, обладающим сильным социальным инстинктом; либо солидарность возникает в высокоразвитых, так называемых постиндустриальных обществах, где является результатом высокого уровня образования, развитой культуры социального взаимодействия в сложных формах. Первый тип архаичной солидарности можно легко проиллюстрировать на примере землячеств в армии или больших мегаполисах, этнических преступных группировок или религиозных общин. Кто служил или сидел, тот знает, что кавказцы или среднеазиаты мгновенно сбиваются в стаю в казарме или тюремном бараке. В любом провинциальном городе России вы обязательно найдете сильное азербайджанское, чеченское, ингушское, таджикское, армянское землячество, вокруг которого формируется экономическая, культурная, а часто и криминальная инфраструктура.

Но нигде в мире вы не встретите подобных русских землячеств, тем более глупо предполагать, что эти общины будут связаны с исторической родиной. Школьники в Швеции и студенты в Испании устраивали демонстрации в поддержку, например, преследуемых в России «кощуниц» Pussy Riot. Но русским, свалившим из путинского рая, в 99 % случаев совершенно плевать на тех, кому не повезло там находиться. То же самое по любому другому случаю — от убийства Немцова до лесных пожаров в Приморье. Голос русской диаспоры, насчитывающей не менее 15 миллионов человек, совершенно не слышен из-за рубежа. Русские явно стараются избегать друг друга за границей, предпочитая устраиваться в одиночку.

Пример не архаично-инстинктивной, а сознательной солидарности демонстрирует нам средний класс индустриально развитых государств Европы, Америки, в Корее, Гонконге, Израиле, начиная с того самого момента, когда он становится массовым, то есть с 60-х годов прошлого века, отмеченных массовым антивоенным движением в США или студенческой революцией 1968 г. во Франции. Сегодня бурно развиваются практики цифровой, виртуальной солидарности. Приведу пример из близкой мне профессиональной сферы. В России в политической сфере работать за идею не принято, только за деньги, в то время как в Европе или США вся уличная агитация держится на волонтерах, публичные политики собирают пожертвования в десятки миллионов долларов на ведение избирательной или общественной кампании от обывателей. Это яркие примеры социальной солидарности.

Почему же русские к этому не способны? Во-первых, им традиционно был свойствен индивидуализм, противопоставление «свое — общественное» у них в крови. Что вы видите в любой нашей деревне? Прежде всего — заборы, из-за которых выглядывают крыши домов. Стремление отгородиться от мира, обособиться у русских в крови. Тот, кто хоть раз пробовал собрать в своем доме общее собрание и решить какой-нибудь общественно значимый для ТСЖ вопрос, понимает, насколько мало русские способны к взаимодействию даже в таких мелких и чисто шкурных вопросах. Смешно, но исключением всегда является только одна тема — возведение вокруг двора забора, чтобы чужие не парковались.

Во-вторых, неспособность к эффективному социальному взаимодействию объясняется переходным характером от архаичного типа сознания, свойственного сельскохозяйственной общине (тут уж сама природа заставляет взаимодействовать), к типу сознания, свойственного обществу модерна, то есть человеку индустриальному, урбанизированному. Формально индустриальный переход советское общество совершило в 60-х годах прошлого века, когда городское население стало преобладать над сельским, но для адаптации вырванного из природной среды индивида к новым условиям требуются десятилетия, поскольку инерция сознания обладает большой силой.

Проблемой именно советского индустриального перехода стало то, что десятки миллионов крестьян, будучи вырванными из традиционной культурной среды, не попали в сложившуюся урбанистическую культуру, потому что таковая существовала только в отдельных «регулярных» городах вроде Петербурга, Одессы, а большинство старых городов, включая Москву, являли собой своего рода гигантские деревни, разросшиеся вокруг барских усадеб. В СССР к началу 20-х годов существовали лишь очаги урбанизма, которые захлестнул девятый вал выходцев из деревни.

В итоге старый культурный багаж ими был утрачен за ненадобностью, а вот с приобретением новых, более сложных социальных навыков в условиях казарменного социализма вышла заминка, потому что не было в большинстве советских городов того культурного ядра, которое бы задавало высокие стандарты социальной организации, а там, где оно было, оно не успевало переваривать гигантский людской поток из деревни и в итоге вынуждено было перейти к обороне, то есть культурный городской социум решал задачу своего выживания, будучи теснимым со всех сторон бетонными бараками спальных микрорайонов, где хорошо адаптировался только опыт тюремного барака. Это, кстати, основная причина бешеной популярности блатного шансона в советском обществе.

Итак, старые принципы социальной организации были утрачены вместе с архаичным коллективным инстинктом, новые еще не сложились, социальное сознание большинства русских людей оказалось деформировано шоковой урбанизацией, произошедшей буквально при жизни одного поколения. Поэтому сейчас происходит лишь поиск новых форм социальной солидарности, основанных не на инстинктах, а на осознанном выборе. Поэтому все, что говорилось о левой идее выше и будет сказано ниже, следует воспринимать в гипотетическом ключе. Это рассуждения о возможной роли левого движения в будущем политическом кризисе, в ходе которого оно, возможно, сформируется и заявит о себе, в чем, если честно, никакой уверенности у меня нет. Трудно рассуждать о том, каким вырастет дерево, наблюдая лишь проросшее семечко. Тем не менее я попытаюсь.

Хроническая левацкая болезнь — этатизм, то есть преклонение перед государством, упование на его универсальность и всесилие. Никто не спорит, что государство, отделенное от собственности, в кризисной ситуации способно показывать чудеса эффективности за счет сверхконцентрации ресурсов в своих руках и грамотного планирования. Доказательством тому служит феноменальный успех сталинской индустриализации и китайское экономическое чудо. Однако всякий мобилизационный рывок должен завершаться переходом к режиму эволюционного генезиса, формированием эффективных институтов развития, способных к саморегуляции. В Советском Союзе переход от революционно-мобилизационного к поступательному этапу развития произошел в середине 50-х годов, однако модель государства была фактически законсервирована, оно стремительно утратило дееспособность и развалилось в течение 30 самых мирных лет за всю предыдущую историю страны. Парадокс: советский проект изменил мир, но он не смог изменить себя, приспособиться к новым условиям и потому издох.

В сегодняшних условиях государство, как коллективный кризисный менеджер, может быть эффективно только в период догоняющего (восстановительного) рывка. Но чтобы выйти на опережающие темпы роста, нынче требуется концентрация не миллионов рабочих рук, роющих каналы и прорубающих тайгу железнодорожными магистралями, а прежде всего миллионы творческих голов — это есть главный драйвер экономики знаний, то есть экономики, дающей максимальный прибавочный продукт при минимизации затраченных ресурсов. Но интеллектуальный капитал не менее «текуч», чем капитал финансовый, и, как ни странно, его невозможно купить.

Для всякого творческого человека важна в первую очередь творческая самореализация, а вовсе не деньги, они лишь побочный продукт успеха. Нет такого ученого, изобретателя, художника и спортсмена, который отказался бы от любимого дела в обмен на богатство. Факт же заключается в том, что тоталитарные государственные системы не способны эффективно мобилизовать творческий потенциал населения, а те таланты, что расцветают вопреки системе, стараются сбежать за железный занавес. Да, серая масса лояльна и даже «патриотична», но она не способна к прорывам. В XXI веке эффективное государство — это вовсе не робокоп с дубинкой, а скорее мудрый профессор, способный вдохновить своих студентов на безумную творческую авантюру, ставящую под сомнение существующие научные догмы и принципы. В этом суть прогресса. Так что если левые не желают повторить судьбу КПСС, им следует изжить в себе этатизм, и чем скорее, тем лучше.

Второй масштабный левацкий недостаток вытекает из первого — эти ребята слишком империалисты (я говорю, разумеется, исключительно о русских леваках). Для них восстановление империи представляется настолько значимой задачей, что многие склонны считать ее чуть ли не первоочередной. Как ни парадоксально, но это во многом сближает их с националистами самого фашистского толка, для которых «собирание земель русских» есть священный фетиш. Не случайно воевать за «русский мир» на Донбасс первыми ринулись леваки и националисты (в среде последних произошел серьезный раскол по украинскому вопросу).

Симпатии леваков к Лугандонии не играют никакой роли, пока они выражают их в своих бложиках, но, придя к власти, им придется заключать новый «брестский мир» с Западом и нормализовать отношения с Украиной. Насколько эффективно они способны будут это сделать — вот в чем вопрос. Еще раз повторяю аксиоматическую истину: революционный субъект должен преодолеть свою классовую сущность и стать выразителем интересов общества в целом — только в этом случае он способен удержать власть. Надеюсь, не надо доказывать, что общество в целом совершенно не желает войны на Украине, тем более такой, в которой придется участвовать сотням тысяч русских солдат.

Что касается «собирания земель», так этот процесс невозможно осуществить с помощью реактивных систем залпового огня «Град». Возьмите любой сколь угодно ограниченный кусок суши (хотя бы микроскопически маленький, как Сингапур) и реализуйте на нем такой успешный и привлекательный СОЦИАЛЬНЫЙ проект, чтобы соседние народы и страны страстно возжелали стать его частью. Украина ведь не потому желает влиться в Европу, что бандеровцы якобы двадцать лет промывали украинцам мозги русофобской пропагандой, а хотя бы потому, что в той же Германии средняя зарплата 2300 евро, а в РФ и 500 евро — недостижимая для большинства мечта. Лузер никогда не будет примером для подражания, с ним не ищут дружбы, а РФ — ярко выраженное государство-лузер абсолютно во всех сферах. При этом этот лузер еще и по-гопницки агрессивен, что только усиливает антипатии к нему.

Наконец, упомяну самое главное — чудовищный инфантилизм левых в области экономики. Да, реальная жизнь быстро лечит книжные, диванные и кухонные заблуждения, но они могут очень дорого стоить. Большевики, придя к власти, тоже были уверены, что цены можно устанавливать директивно, а всякую «спекуляцию» искоренит ЧК. В итоге они быстро убили торговлю, что поставило города на грань голода. Когда ошибка была осознана, они начали проводить в жизнь НЭП, что категорически противоречило их идеологическим клише, но зато было экономически целесообразно. Им пришлось преодолеть свою классовую сущность и вступить в симбиоз с буржуазией, пусть и мелкой. Но тупиковая политика военного коммунизма как способ преодоления созданного ими же самими кризиса стоила, возможно, сотен тысяч жизней.

Так вот, сегодняшние социалисты свято убеждены, что все проблемы можно легко решить путем перераспределения ресурсов: мол, отберем у олигархов их незаконно присвоенные капиталы, и денег хватит и на обеспечение социальных гарантий населению, и на развитие. Многие вообще считают, что стоит только вернуть под контроль государства прихватизированные буржуазией недра, как на страну прольется золотой дождь. Это чудовищное по масштабам заблуждение, которое становится очевидным, если привести несколько цифр.

В Норвегии на одного жителя добывается в год 40 т нефти, из которых львиная доля идет на экспорт, в РФ — 4 т, причем экспортируется порядка 2,4 т, остальное потребляется внутри страны. То есть в год на одного гражданина продается за рубеж нефти меньше, чем на $800, из которых по грубой прикидке $200 — это издержки производства, а маржа составляет 600 баксов. Но это вовсе не означает, что, экспроприировав у олигархов нефтяные компании, вы тут же увеличите национальный доход на эти $600 на душу. Ведь сегодня порядка 80 % маржи государство изымает в виде налогов, а оставшиеся 20 % — это и зарплата нефтяников, и инвестиции в отрасль, и дивиденды акционерам, которые составляют никак не более 1 % от цены барреля.

Ну, национализируете вы скважины, буровые установки, насосные станции, трубопроводы и прочее железо, которое по балансовой стоимости может оцениваться хоть в триллион долларов. Но железо само по себе не сделает вас богаче. На самом деле национализация нефтяной отрасли сделает каждого гражданина богаче лишь на $5 в год (!!!), а реально значительно меньше, поскольку свой гешефт сырьевые магнаты получают вовсе не за счет чистой прибыли, а за счет проедания кредитов и основных фондов. По сути, они ведут себя не как капиталисты, то есть не преумножают капитал, а бездарно проматывают его. Не случайно капитализация той же «Роснефти» год от года только снижается, а у «Газпрома» долги скоро рискуют превысить капитализацию.

Грубая свальная национализация в духе «все отобрать и поделить» принесет экономике не пользу, а только вред. Если уж говорить узко о нефтяной отрасли, то национализация и консолидация всех активов в руках госмонстра — это худшее, что можно придумать. Отрасли нужна демонополизация — это реально поможет повысить ее эффективность. Покажу на элементарном примере. Большинство российских нефтяных месторождений истощенные, дебет скважин падает, они обводняются, и добыча на них в конечном итоге становится нерентабельной. Но нерентабельна она только для крупной компании. Если у нее 10 тысяч скважин, то выгоднее половину вообще бросить, притом интенсифицировать добычу на 5–15 % высокодебитных скважин, на которых промысловые издержки не превышают, грубо говоря, $10 за баррель. Напомню, что 80 % маржи государство отжимает в виде налогов, потому добыча дорогой нефти для оператора убыточна.

Посему целесообразно сформировать пакет лицензионных участков с трудноизвлекаемыми запасами и распределить его среди сотен, да пусть даже тысяч малых компаний, которые будут специализироваться на эксплуатации малорентабельных месторождений, где промысловые издержки могут доходить до $30. Разумеется, государство станет применять льготное налогообложение по каждому лицензионному участку. Пусть при промысловых издержках в 30 баксов за бочку черной жижи казна возьмет себе только $3. Что это даст: увеличатся налоговые поступления в бюджет, пусть и незначительно, возрастет коэффициент извлечения нефти (значительно), будут созданы новые рабочие места, и самое главное — произойдет качественный скачок в технологиях нефтедобычи, потому что у множества компаний появится колоссальный стимул для увеличения нормы прибыли путем снижения промысловых издержек.

Именно этот фактор стал двигателем американской сланцевой революции, когда в течение нескольких лет себестоимость сланцевой нефти благодаря стремительному прогрессу технологий упала со 120 до 32 долларов за баррель. Стоит отметить, что сланцевые компании преимущественно малые, гигантским корпорациям этот рынок малоинтересен. Гиганты же абсолютно доминируют на шельфе, где добыча требует колоссальных инвестиций, неподъемных для среднего бизнеса. Для России демонополизация рынка нефтедобычи тем более актуальна, что страна катастрофически отстает технологически в области нефтесервиса, и шанс наверстать его дает именно частная инициатива, а не усиление госрегулирования.

Ничего страшного я не вижу и в сохранении крупных частных добывающих компаний. Все, что требуется, — изменение правил игры: отныне любой оператор добычи будет сдавать нефть государству по фиксированной цене, в которую закладывается, скажем, 5 %-ная норма прибыли. Хочешь иметь больше — совершенствуй технологию добычи. А на экспорт нефти будет существовать государственная монополия. Это не только повысит доходы казны при росте котировок «черного золота», но и предотвратит утечку капитала — ведь валюта будет концентрироваться в руках государства, которое просто перестанет продавать ее на свободном рынке. Вывозить рубли можно сколько угодно — для экономики это благо. Оплачивать импорт — ради бога. Для этого валюта не нужна совершенно, импортер перечисляет средства в рублях по курсу на счет в ЦБ, а тот переводит средства зарубежному контрагенту в необходимой денежной единице. Но купить валюту, чтобы приобрести, например, замок на Лазурном берегу, никто не сможет.

Как видим, в современных условиях даже в сырьевом секторе нужна не национализация, а демонополизация и широкое привлечение частного капитала, прежде всего — капитала интеллектуального. Перераспределение национального дохода в пользу неимущих слоев, на что уповают левые популисты, с экономической точки зрения совершенно бессмысленно просто потому, что перераспределять нечего. Смысл имеет форсирование инвестиций в основные фонды и краткое увеличение производительности национального хозяйства путем наращивания добавленной стоимости труда. Наращивание эксплуатации природной ренты уже физически невозможно.

Теперь подумайте: какой идиот станет инвестировать в реальный сектор, если над ним висит угроза тотальной или выборочной национализации? Для инвестора в первую очередь важны четкие и ненарушаемые правила игры, из которых важнейшим является гарантия прав собственности. Сила государства проявляется не в решимости отобрать актив у экономического субъекта, а в способности СТИМУЛИРОВАТЬ высокопродуктивный труд в интересах общества.

Способны ли будут социалисты, придя к власти, изжить свою классовую сущность, преодолеть синдром Шарикова (все отнять и поделить), не стать заложниками собственных популистских лозунгов? Если не смогут, то неминуемо будут сметены. Революция не прощает тех, кто не способен учиться на ошибках. И поверьте, лучше учиться на чужих ошибках, чем на своих.

Этот вопрос я только за последний месяц слышал раз 10, и от зеков, и от оперов. Потому, что за последний месяц четыре раза побывал на этапе. Поскольку же я политзаключенный, да к тому же «террорист», то у сотрудников ФСИН и полицейского центра «Э» интерес к теме Навального был сугубо профессиональным. Видать, получили новую методичку и должны по ней ранжировать политзеков на тех, кто за, и тех, кто против сабжа. Правда, в случае со мной они, путем наводящих вопросов, выяснить ответ не могли, и в конце концов все спрашивали напрямую: «Вы поддерживаете деятельность Алексея Навального?»

Одного молодого лейтенантика я даже немного потроллил. Прикидываюсь дурачком: мол, год за решеткой, ничего о деятельности Навального не знаю. Чем он сейчас занимается? Опер начинает рассказывать о митингах против коррупции 26 марта, о расследованиях ФБК.

— А, значит, Навальный помогает Путину очищать власть от коррупции, — говорю ему. — Да-да, я слушал в декабре прямую линию с президентом, он обещал решительно пресекать всю эту скверну. Нет, я против того, чтобы улучшать госаппарат. Чем быстрее он сгниет, тем скорее рухнет. Я за смену власти, а не за ее улучшение.

— Нет, — испуганно лепечет оперок, — Навальный за американцев!

— Так Путин разве против них? Был бы против, он бы не вкладывал десятки миллиардов долларов наших бюджетных средств в экономику США), он бы не продавал за полцены пиндосам ракетные двигатели РД-180, которые Пентагон использует для вывода на орбиту военных спутников.

Тут у лейтенанта процессор задымился, шаблон затрещал, и он перешел к следующему стандартному вопросу о том, одобряю ли я террористов, в частности ИГИЛ.

Если серьезно, то в феномене Навального нет ничего необычного, а его демонизация или восхваление — всего лишь проявление пропагандистского мифотворчества. Разберем несколько популярных мифов о моем тезке.

Миф № 1. Навальный — выставленный либералами кандидат на президентских выборах, реальная альтернатива Путину.

Честно говоря, даже смешно эту чушь обсуждать. Где вы видели в РФ альтернативные выборы президента? Даже самые первые выборы в 1996 г. оказались «договорным матчем» между Ельциным и Зюгановым, а все последующие «выборы» являлись совсем уж откровенным фарсом с заранее известным победителем, и даже заранее было ясно, сколько процентов голосов победитель наберет. Ни один нежелательный кандидат в принципе не способен получить регистрацию в качестве кандидата, потому что собрать 300 тысяч подписей, необходимых для выдвижения, совершенно нереально. Но даже если это чудо допустить, ЦИК просто объявит часть подписей недостоверными и откажет в регистрации. Против лома нет приема. Не в суд же идти за правдой? Вариант выдвижения Алексея Навального от КПРФ или ЛДПР — это фантастика. Не будем забывать и о двух его судимостях, которые исключают для него возможность участия в выборах согласно антиконституционного закону «Об основных гарантиях избирательных прав».

На самом деле Навальный — это ни разу не кандидат в президенты, а классический таран, направленный против диктаторского режима. Таран — инструмент разрушения власти, но редко что-то более того. Если попытаться поискать аналоги, то я бы сравнил своего тезку с Лехом Валенсой. Был в коммунистической Польше такой популярный борец с режимом, лидер профсоюза «Солидарность». Простой электрик стал фигурой, сравниваемой с Иисусом Христом (я не преувеличиваю), нобелевским лауреатом и звездой мировой величины. Коммунистический режим в Польше пал. Кто мне расскажет о дальнейшей политической карьере Валенсы? Да, он занимал формальный в Польше пост президента, что пошло ему только во вред, потому что имидж святого и моральный авторитет оказались утрачены. Уж лучше было уйти в тень в 1990 г. — до сих пор оставался бы легендой.

Так что навальнофобы могут спать спокойно. Даже в случае успеха проекта «Навальный» обретение одноименным лицом верховной власти в РФ пока следует признать маловероятным, это лишь гипотетическая возможность, но не более того. Хотя в случае слома диктаторского режима в России Алексей Навальный вполне может стать серьезной политической фигурой. Но это будет совсем другая страна с совершенно иным политическим ландшафтом. Каковы будут там расклады, сегодня гадать абсолютно бессмысленно. Еще дожить надо.

Миф № 2. Кремль использует Навального для легитимизации очередных самовыборов Путина на трон по той же схеме, по которой Собянин придал видимость альтернативности собственных мэрских «выборов».

Действительно, в недрах «апэшечки» (администрация президента) родился хитрый план, суть которого заключалось в том, чтобы одним выстрелом убить трех зайцев: активизировать явку на выборах столичного мэра; создать видимость демократии и состязательности процесса, чем повысить легитимность Собянина; морально убить раздражающего власть оппозиционера. Последнее планировалось достигнуть через навязанное последнему сотрудничество с ЕР (напомню, что муниципальный фильтр Навальный преодолел при помощи партии власти), что должно было оттолкнуть от него сторонников и дать слабый электоральный результат на уровне 10 % при рейтинге в 15–20 %. В целом этот план провалился, потому что участие в выборах Навального не мобилизовало провластного избирателя, в то время как протестный электорат показал неожиданно большую активность. В результате срочно спасенный из Кировского СИЗО оппозиционер набрал около 27 % голосов, что на четверть превышало его потолочные рейтинги.

Так что ни одной причины повторять свою ошибку на президентских выборах у Кремля не имеется. Понятно, что даже при самом честном подсчете голосов у Навального нет шансов победить Путина, поскольку за пределами Москвы он обладает слабой известностью на уровне 15 %, а рейтинг его еще ниже. Но скажите, зачем Путину нужна легитимизация через реальное соперничество? Раньше его вполне устраивала имитация борьбы с совершенно неопасными спарринг-партнерами в лице Зюганова, Жириновского, Миронова, Прохорова, Богданова. Назовите мне хоть одну причину, по которой на своих очередных выборах победа Путина будет выглядеть менее убедительной без реальной конкуренции.

Миф № 3. Навальный — проект Кремля. Элита хочет сменить правителя, сохранив в результате этой перезагрузки саму путинскую систему в неизменном виде.

Это даже не миф, это просто бред, причем не имеющий к Навальному никакого отношения. Путинизм базируется на рентно-сырьевой экономике, которая благополучно издыхает. Поэтому даже если во главе путинской системы останется сам Путин, она не сможет оставаться неизменной, она продолжит разлагаться вслед за своей экономической базой. Да, агонию можно растянуть на несколько месяцев или даже лет, но шансов выжить у сырьевой диктатуры нет. Что даст системе смена главного бенефициара? Это только обострит внутриэлитный конфликт. Вместе с Путиным уйдут ротенберги-сечины-миллеры-шамаловы-шойги-медведевы, чья карьера строилась исключительно на близости к царскому телу. В этом случае отчаянная драчка возле корыта только ускорит обрушение клептократического режима.

Миф № 4. У Навального нет никакой идеологии. Ему нечего предложить обществу, кроме демагогии про борьбу с коррупцией. Народ за ним не пойдет.

Да с чего вы взяли, что народ идет за какой-то идеологией? В июне 1991 г. этот самый народ на руках внес Ельцина на трон, хотя он ничего не предложил обществу, кроме демагогии про борьбу с привилегиями. С тех пор этот самый «народ» значительно деградировал умственно и морально. Вам 9 человек из 10 не смогут объяснить смысл слова «идеология» и чем идеология отличается от пропаганды. С пропагандой же у Навального пока все складывается неплохо.

Если заглянуть в прошлое, то мы увидим то же, что и сегодня: чтобы свергнуть обанкротившийся правящий режим, никакой идеологии не нужно, достаточно недовольства активной части общества (1–2 % населения). В феврале 1917 г. разве кто-то предлагал некий альтернативный монархии социально-политический проект? Нет, с царизмом в России покончил дефицит хлеба в столице. Что вы можете сказать об идеологических воззрениях Керенского, в течение трех месяцев вознесшегося из грязи в князи? Что предложили обществу в октябре 1917 г. Большевики, кроме лозунгов «Мир — народам!», «Земля — крестьянам!» и «Хлеб — голодным!»? Вся идеология украинского Майдана 2013–2014 гг. выразилась в мемах «Банду геть!» и «Украина — цэ Европа».

Так чем помешает Навальному отсутствие идеологии? Для захвата власти она не нужна абсолютно. Идеология как модель развития страны требуется для того, чтобы удерживать власть в длительной перспективе, но здесь необходимо не жесткое следование каким-то догмам, а гибкость, умение переобуваться на лету, как говорят зеки. Большевики в первые годы у власти умели быть гибкими: от военного коммунизма они резко переходили к НЭПу, от демократии Советов к жесткой однопартийной диктатуре, вполне капиталистическое материальное стимулирование труда сочетали с широким внеэкономическим принуждением, если это было эффективно. Любая идеология — всего лишь инструмент. Для выполнения определенной задачи задач требуется один идеологический инструмент, для реализации — другой — совершенно иной.

Миф № 5. В обществе назрела необходимость революции, революция уже неизбежна, но Навальный не может ее возглавить, потому что он является кремлевской креатурой. Он — провокатор, а не революционер.

Неизбежен глубокий системный кризис, а вот революция как способ его разрешения — всего лишь вероятность. В этом ключе Навальный — фигура революционного порядка. Согласен с тем, что за ним стоят серьезные силы из нынешнего истеблишмента. Именно это и делает его реальным, а не диванным революционером. Любая, я подчеркиваю, ЛЮБАЯ революция начинается с раскола элит, с борьбы за власть между различными классами, кланами, группировками. Великая французская революция — итог борьбы между аристократией и буржуазией, а не между эксплуататорами и угнетенными массами (для последних одна форма эксплуатации и угнетения лишь сменилась другой).

Царя в 1917 году свергали тоже не рабочие и крестьяне. В центре заговора находились высшие генералы, буржуа и великие князья (члены царской фамилии). Без раскола в верхах невозможна была ни Февральская революция, ни Октябрьский переворот. Напомню, что большевиков осенью 1917 г. серьезно поддержал Генштаб, да и удержались они у власти благодаря тому, что полковники и подполковники Генерального штаба в кратчайшие сроки создали Красную армию.

В 1991 г. одни члены ЦК КПСС отчаянно рвали власть у своих же коллег по советскому олимпу. Разве не армейская верхушка поддержала Ельцина во время августовских событий? Всякий системный кризис в государстве вызывает раскол правящей верхушки на консерваторов, отчаянно пытающихся сохранить гибнущий старый порядок, и реформаторов-перерожденцев, не желающих гибнуть вместе с ним. Сегодня к реакционной части элиты можно отнести ту часть правящей верхушки, что получила «черную метку» (санкции) от Запада, кто намертво (в прямом смысле слова) связан с Путиным и сырьевой рентой. Эти лица стремятся к тому, чтобы максимально оттянуть свой печальный конец. Любой ценой, даже ценой вашего безвременного конца, ценой гибели страны.

Революционная часть элиты — те лица, что стали заложниками безумного путинского империализма. Они должны переобуться на лету и убрать кремлевского диктатора. Это не гарантирует им сохранения их статуса, а всего лишь дает шанс выйти из передряги с минимальными потерями. Это колоссальный стимул. Если ваше состояние составляет $15 млрд, как у Михаила Фридмана, и существует 100 %-ная вероятность потери всех активов в случае дальнейшей фашизации РФ, ее перерождения в диктатуру в духе Дювалье, то вы приложите максимум усилий для того, чтобы смести тот режим, который в свое время позволил вам сказочно обогатиться. В противном случае свои иностранные активы Фридман рискует потерять, как не оправдавший надежд Запада, а российские у него отожмут голодные силовики, которые лишились жирной нефтяной ренты и попали под санкционные репрессии.

Эгоистичный интерес — вот главный стимул как революционеров, так и реакционеров, а вовсе не идеология и прочая отвлеченная романтика. Но если Фридман, Хан и Авен желают спасти свое богатство (совокупное состояние этих крупнейших владельцев «Альфа-групп» превышает $30 млрд), им для этого нужен какой-то инструмент. Кто-то должен стать выразителем их политической воли. Это лет 7–8 назад у них не было никакой политической воли. Теперь же они (и еще десятки миллиардеров) стали заложниками политической ситуации, и политическая воля у них появилась и проявилась. Проект «Навальный» — это таран революционной части россиянской элиты против реакционной питерско-чекистской мафии. Будь Навальный парнем с улицы, он бы так и оставался интернет-маргиналом типа меня, и сроки он получал бы отнюдь не условные.

Так что я очень рассчитываю на то, что у моего тезки есть серьезная поддержка со стороны революционной части правящего класса РФ. Именно это позволяет надеяться на возможность и успех революции, первым этапом которой станет демонтаж путинизма. Но этим дело не ограничится, дальше начнется самое интересное.

Миф № 6. Навальный — это «цветная» революция. «Цветная» революция — это кровь и война. Следовательно, Навальный — кровь и война.

Первое утверждение верно. Второе — вранье кремлевской пропаганды. «Цветная» (бархатная, демократизирующая) революция, то есть революция сверху, — это очень мягкий вариант смены власти в авторитарных странах, где отсутствуют механизмы легальной ротации правящей верхушки. Давайте посмотрим, насколько «кровавы» были верхушечные революции в России в феврале 1917 г. и СССР в августе 1991 г. Февральская революция была официально признана бескровной, хотя жертвы, конечно, имелись — в основном среди полицаев и флотских офицеров. Давайте считать, что жертв было несколько сотен. В 1991 г. в ходе противостояния безоружной толпы с армией, милицией и КГБ погибло аж три человека, да и те в результате ДТП с участием бронетехники.

В Восточной Европе в конце 1980-х годов коммунистические режимы один за другим рушились в результате цветных революций совершенно мирно. Разве что в Румынии недельку постреляли. И лишь одна страна соцлагеря избежала цветной революции — Югославия. Счастья это ей не дало — в течение следующих 10 лет войны там шли почти непрерывно: десятки тысяч трупов, этнические чистки, миллионы беженцев, распад страны на семь кусков. Согласитесь, что цивилизованный развод Чехии со Словакией в результате цветной революции выглядит куда предпочтительнее.

«Цветочные» революции в Киргизии и Грузии прошли вполне себе мирно. Так же, как и оранжевая революция на Украине в 2004 г. обошлась без кровопускания. Не стали исключением из правил цветные революции в Индонезии, Малайзии, Перу, Мадагаскаре, Малави, Кот-д`Ивуаре. Арабская весна привела к более серьезным последствиям. Если в Тунисе и Египте авторитарные режимы рухнули почти без сопротивления, то Ливия, Йемен и Сирия погрузились в пучину гражданской войны. Но в том-то и дело, что в Сирии гражданская война началась не потому, что диктатура Асада пала, а именно потому, что она устояла. То есть причиной войны стала не революция, а контрреволюция, усугубленная внешней интервенцией Ирана, России, Турции, Иордании, Израиля, коалиции под руководством США. По сути, успех революции в 2011 г. мог дать шанс избежать краха сирийской государственности. Та же самая ситуация в Ливии — именно неуспех мирной революции привел к необходимости отдирать диктатора Каддафи от власти с кровью и вонью. Без внешней агрессии так же не обошлось. В Йемене имеет место силовое противоборство между Саудовской Аравией и Ираном. Плюс ко всему возобновилась гражданская война между Севером и Югом. Так что собственно революция стала поводом, но не причиной бойни.

Украинский Майдан 2013–2014 гг. по уровню кровавого насилия превысил средние для «цветных» революцией нормативы, однако войну вызвало не падение режима Януковича, но вмешательство России, а именно отжим Крыма в марте, засылка боевиков на Донбасс в апреле и агрессивная пропаганда кремлевских телеканалов. Так что связи между «цветным» переворотом и войной нет, сколько бы путивизор не вопил обратное.

Если в обществе есть серьезные противоречия, они все равно выйдут наружу. «Цветная» революция — это путь их разрешения с наименьшими издержками. Но если вас до ужаса пугает революция, как в Тунисе, то ценой оттягивания развязки станет кровавая бойня, как в Ливии или Сирии. Устранить причины катастрофы в РФ уже невозможно.

Миф № 7. Навальный — марионетка США, он хочет разрушить Россию.

Давайте заменим слово «Россия» на более точный термин «криминально-чекистскую банду», и фраза заиграет совсем другим смыслом. Вы хотите сохранить этот чудовищный клептократический коррумпированный режим? Если нет, значит, вы тоже марионетка США. Лично я буду очень рад, если Вашингтон немножко более энергично станет нагибать россиянскую элитку. Я даже готов помочь.

Но это, как ни странно, не сделает меня ничьей марионеткой. Просто у меня и у властей США цели временно совпадают. Вы же не осмелитесь утверждать, что тов. Сталин являлся марионеткой США, громя Гитлера? Может, это президент Рузвельт был марионеткой кремлевского диктатора? Нет, все гораздо проще — цели Советского Союза и Америки в отношении нацисткой Германии совпадали.

Надеюсь, в отношении путинского режима у меня с Навальным и США цели совпадают. Пусть даже только в этом. Ну, а что касается «разрушить Россию», так хочу вас успокоить — она уже до такой степени разрушена стараниями того же Путина, что сегодня уровень ВВП РСФСР кризисного 1990 г. кажется недостижимой планкой, так же, как и «застойные» темпы роста экономики брежневского СССР. Разрушено здравоохранение (количество больниц в РФ в годы путинизма сократилось вдвое), образование, наука, в стране исчезли целые отрасли промышленности (радиоэлектронная, гражданское авиастроение). Сейчас успешно деградируют «Роснефть» и «Газпром», являющиеся самыми неэффективными корпорациями мира (работают в минус уже не первый квартал). Скажите, что конкретно вы оставили разрушить Навальному?..

Миф № 8. Путин — зло, и Навальный — зло. Надо создать третью силу и победить это двуединое зло.

Это не то чтобы миф, просто широко распространенное заблуждение. Дело в том, что в РФ не было никакой публичной политики, борьбы идей, соперничества сил, отстаивающих различные модели жизнеустройства. Была вертикаль власти (системная оппозиция являлась ее частью), а все, что не вписывалось в нее, находилось в маргинальном пространстве за пределами информационного поля (для обывателя вообще не существует того, о чем не говорят по телевизору).

Политическая модель путинизма вообще не предполагает какой-либо борьбы, конфликта сторон. Да, конкуренция между субъектами системы имела место, но это была не конкуренция идей, а конкуренция за доступ к кормушке. Статус субъекта можно было безошибочно определить по объемам присутствия в официозных медиа. Что касается маргиналов, пытающихся встроиться в систему или разрушить ее, то авторитарный режим не считал возможным снисходить до диалога с ними и на любые попытки внесистемщиков заявить о себе отвечал полицейскими дубинками и репрессивными законами, за которые в Думе единогласно голосовали как партия власти, так и провластная «оппозиция».

Однако эта казавшаяся незыблемой политическая модель путинизма была разрушена наложением двух факторов — кризисом экспортно-сырьевого экономического базиса, породившего острый внутриэлитный конфликт (борьба за доступ к оскудевшей кормушке), и информационной интернет-революцией, поставившей под вопрос всесилие кремлевской пропаганды. Кризис рентно-клептократической системы породил спрос на политическую силу, которая выражала бы интересы той части элиты, что не аффилирована напрямую с углеводородной трубой и не входит в клуб друзей Путина. Интернет же создал социальную базу для этой политической силы в виде первого «непоротого поколения», поколения, которое не знает совка и лихих 90-х, которое не имеет никакого будущего в православно-углеводородном рейхе, приватизированном чекистко-олигархической мафией. Госпропаганда привыкла работать через телезомбирование с «овощным» электоратом — теми, кому за 50, кто слепо верует Киселеву и Соловьеву. Но что делать с двадцатью миллионами молодых людей, которых с их родителями разделяет настоящая культурная пропасть, кого раздражает навязчиво-приторное победобесие, а православно-охранительный дискурс вызывает разве что чувство брезгливости?

Кто-то должен был освоить эту социальную базу, и нет ничего удивительного, что оседлал тренд Алексей Навальный, который работал над этим не один год. Поэтому именно он и получил подряд на демонтаж путинизма от той части элиты, что готова к перерождению и существованию в новых условиях. Можно сколько угодно причитать, что Навальный не слишком патриотичен, не идеально умен и недостаточно свят, но в реальной политике имеет значение одно — дееспособность. Примите как факт то, что Навальный проявил достаточную дееспособность, а другие — нет (в том числе и все его критики). Сегодня враг — это «Путин». Любой, кто против, — ваш союзник. В real politic нет места симпатиям и чувствам, есть лишь интересы и действия для их достижения.

…А не поиграть ли нам в ролевые игры? Нет, не в плохих мальчиков, строгих училок и развратных медсестер. Давайте мысленно сыграем в Путина и Навального без всякого сексуального контекста. Однако детей до 16 лет, беременных и просто излишне впечатлительных граждан я бы попросил воздержаться от участия в процессе, потому что тема игры носит вполне себе «экстремистский» характер, мы будем играть (мысленно, конечно) в «цветную» революцию. Исходные данные такие: Навальному и его хомячкам надлежит захватить власть в стране, а Путину и ОПГ «Озеро» — соответственно власть удержать.

С массовой поддержкой у царя Вовы дела обстоят, конечно, не так хорошо, как у царя Николашки, но тоже весьма неплохо — 86 %-ное быдло искренне считает, что Путин должен стать бессмертным и править вечно. Однако проблема все в том же — массовая лояльность носит совершенно пассивный характер. Настолько пассивный, что проблемой является даже загнать это стадо на избирательные участки. Не будет секретом и то, что динамика общественных настроений крайне неприятна для правящего режима — с каждым днем они становятся все более оппозиционными власти. Единственный крупный моральный актив власти — страх перемен, который и удерживает большинство в пассивном состоянии.

На кого и на что сможет опереться Путин? Большевики в критических ситуациях объявляли мобилизацию коммунистов, вооружали их и бросали против Деникина, Юденича, мятежного Кронштадта или взбунтовавшейся деревни. Сможет ли нынешний царь опереться подобным образом на «Единую Россию»? Об этом даже говорить смешно. Партийная верхушка, может быть, и предана своему пахану (на самом деле, конечно, нет), но верхушка на улицу не пойдет, а остальные 1,5 миллиона членов партии власти — это забитое бюджетное быдло. Даже если их и выгнать дубинками на субботний митинг в поддержку режима, выглядеть эта имитация будет жалко и смешно. Януковичевская «Партия регионов» была более многочисленная, чем «Единая Россия», но миллионы регионалов ничего не смогли противопоставить «жалкой кучке майдаунов», да и не пытались. Путинские титушки в лице НОД, SERB прочих престарелых байкеров в критический момент окажутся не более полезны путинскому режиму, чем миллионы членов черносотенных организаций царю. То есть если дело дойдет до уличного противостояния, то надеяться Путину придется только на карательные батальоны нацгвардии, эскадроны смерти из кадыровских тантан-макута и переодетых в штатское оперов ФСО и ФСБ.

Смогут ли силовики спасти своего пахана, пусть даже пролив реки крови? Ответ очевиден. Приведите мне хотя бы один пример, когда бы путем насилия обанкротившийся режим смог себя спасти. Башар Асад в 2011 г. ответил на массовые протесты пулеметами — получил гражданскую войну и потерял власть (сегодня реально в асадовской части Сирии распоряжаются российско-иранские оккупанты, диктатор же играет роль декорации). Даже армия не спасла Муаммара Каддафи. Диктатор Самоса в Никарагуа более 10 лет вел «успешную» войну с сандинистами, завершив ее позорным бегством из страны. Батиста на Кубе продержался меньше. Кровавое воскресенье 1905 г. не остановило революцию, а дало ей старт. Расстрел июньской демонстрации в Петрограде не укрепил позиции Временного правительства, а стал началом его конца. Расстрел протестующих в Тимишоара не предотвратил крах режима Чаушеску в Румынии, а спровоцировал протесты в Бухаресте, которые и положили ему конец.

Охранители, конечно, могут успокаивать себя тем, что, дескать, хомячки Навального — изнеженные хипстеры и трусливые либерасты, которые в панике разбегутся при первых же выстрелах. Это не важно, они могут разбежаться даже до первых выстрелов. После побоища на Институтской толпа майдаунов тоже побежала. Куда побежала? Громить Межигорье, да так прытко побежала, что Янукович еле успел удрать. Запомните неоспоримую истину: кровь — это мощнейший катализатор протеста. Давайте вспомним историю последнего киевского Майдана. Две недели это был ЕВРОмайдан, то есть хомячки хотели «кружевные трусики и в ЕС». Помайданили и разошлись. 30 ноября на площади Независимости остались только «онижедети» в числе нескольких десятков студентиков. Менты решили поставить решительную точку в этом непотребстве и учинили разгон «кучки маргиналов» с образцово-показательным опусканием печени и пересчетом ребер. А шоб другим неповадно было! И вот на следующий день, когда более 100 тысяч разъяренных киевлян вышли на улицу, начался настоящий майдан под лозунгом «Банду геть!».

Кто-то может мне возразить, что есть и обратные примеры — Будапешт-56, Прага-68, Пекин-89, Москва-93. Здесь ситуация иная. В первых двух случаях восстания были подавлены иностранными войсками. События на площади Тяньаньмень имели место не в условиях кризиса, а как раз наоборот — в ситуации бурного экономического роста. Это было локальное проявление недовольства столичной интеллигенцией, а вовсе не принципиальный конфликт между элитой и массами. В Китае вообще довольно жестко подавляют любые протесты, но пока экономика растет, это не имеет никаких политических последствий.

Что касается октябрьского погрома в Москве в 1993 г., то это не было народным восстанием против «ельцинской диктатуры», как оное теперь представляет, например, пропаганда КПРФ (и это притом, что сам Зюганов в те дни переметнулся к Ельцину). Имел место конфликт внутри правящей элиты в драчке за власть. Подавляющее большинство обывателей проявили свою традиционную пассивную лояльность, а вот активное меньшинство оказалось расколото — часть пошла к Белому дому защищать демократию от узурпатора, а другая часть отправилась к Останкино… тоже защищать демократию от «красно-коричневого реванша». По иронии судьбы, спецназовцы в равной степени покрошили и тех, и других любителей демократии, не разбирая, кто из них пришел штурмовать, а кто — защищать останкинскую телебашню.

Может быть, Путина спасет внутриэлитная консолидация, власть сожмется в кулак и эффективно разрешит все кризисы, угрожающие ей? Ой, в этом смысле у Путина все настолько плохо, что, боюсь, даже майдан для его свержения не понадобится. Давайте разберемся, что является социальной базой путинского режима. Пассивная быдломасса не может быть ни точкой опоры власти, ни источником протеста именно благодаря своей пассивности. Это нулевая величина. Ноль может быть каких угодно размеров, но это ноль. Не будем забывать и о том, что благословенная путинская стабильность давно закончилась, и массы, вынужденные все туже и туже затягивать пояса, от пассивной лояльности будут все больше дрейфовать в сторону пассивного же отторжения путинизма.

По факту нацлидер может опереться лишь на ничтожнейший по размерам слой бенефициаров режима — экспортно-сырьевую аристократию, сросшуюся с офшорной госноменклатурой. Точнее, на этот правящий класс он мог надежно опираться до недавнего времени. Пока нефтяные цены были высокими, внутриэлитный консенсус «лояльность в обмен на доступ к кормушке» обеспечивал единство правящего класса. Имело место быть даже своего рода соревнование: кто кого переплюнет в лоялизме — тот и получает на раздербан более жирный кусок.

Но сегодня ситуация просто катастрофическая, ресурсов на удовлетворение клептократических аппетитов не хватает, и потому верхушка этой воровской пирамиды требует, чтобы элитарии нижних ярусов затянули пояса точно так же, как и низы общества. То есть им предлагается воровать по остаточному принципу, а то и вовсе жить на одну зарплату (если речь о госслужащих). Да, несмотря на кризис и бюджетный дефицит, зарплаты чиновников растут опережающими темпами, но это весьма слабое утешение для паразитов, живущих на виллах стоимостью 100–200 своих официальных годовых зарплат. Возникает острый внутриэлитный конфликт, пауки в банке начинают яростно пожирать друг друга. Губернаторы и министры все чаще оказываются на нарах, ведомства укрупняются, в результате чего часть элитариев утрачивает свои позиции. Ведется яростная борьба за передел рынка контрабанды, откатов и госзаказа. Что касается высшей знати, то она парализована двойным страхом: перед яростью низов и гневом царя. Пока последнее страшит их, конечно, гораздо больше.

Снова, как на заре путинизма, под нож идут олигархи (Евтушенков, например). Бизнес, предчувствуя скорый finita la comedia, начинает спешно утекать в офшоры под паническим лозунгом «Спасаем, что можем». Налоговая «удойность» экономики стремительно падает, из-за чего на голодном пайке оказывается региональная бюрократия и связанные с ней коммерсанты, кормящиеся от освоения бюджета. И все это на фоне ужесточающегося санкционного давления извне. Смысл санкций вовсе не в том, чтобы подорвать растущее влияние России в мире, как о том вопит кремлевская пропаганда, а в том, чтобы делегитимизировать российскую элиту на Западе, отлучить ее от купленных там поместий и вывезенных капиталов. Именно это должно настроить значительную часть элитариев (условных либералов) против Путина и его друзей (условных силовиков).

Первые недовольны: почему это они должны страдать оттого, что нацлидер решил поиграть в крутого мачо? «Крымнаш», война на Донбассе, поддержка Ассада, вмешательство в европейские дела и прочие понты допустимы, пока за это расплачиваются низы, но Запад сделал весь российский правящий класс заложником утерявшего связь с реальностью питерского гопника. В сложившемся положении правителя при первой же возможности сдаст с потрохами сам правящий класс. Это лично Путину и его дружкам, пилящим гособоронзаказ, выгодна новая холодная война с Западом, но зачем она нужна бизнесу, банкирам, нефтяникам? Самую большую угрозу для Путина представляют не хомячки Навального, не фейсбучные экстремисты и даже не ИГИЛ, а его ближайшее окружение. Правящий класс с готовностью пойдет на демонтаж путинизма ради сохранения своих шубохранилищ…

Итак, самые слабые позиции у Путина в Москве — там же, где Навальный максимально силен. Регионы в случае заварухи не смогут дать царю ничего, кроме пассивной лояльности, в то время как его оппонент может усилиться за счет активного меньшинства, по крайней мере крупных российских городов. Навальновцы могут смело начертать на своих знаменах крылатую фразу Остапа Бендера: «Заграница нам поможет!», в то время как кремлевский диктатор давно и безнадежно превратился в изгоя, с каждым днем укрепляясь в этом амплуа. Правящий класс РФ расколот, и если дело дойдет до майдана, мы будем наблюдать увлекательное шоу, как ушлые элитарии начнут публично изменять царю и присягать «свободе и демократии». Все это мы уже видели в Украине, где майдан, похоронивший режим Януковича, финансировался близкими президенту олигархами, а свергнутого диктатора сменил Порошенко, бывший член его правительства. То есть в ходе противостояния Путин будет неизбежно терять поддержку правящего класса, а «узурпатор» — ее приобретать.

Сложно предсказать поведение силовых макак режима. Не сомневаюсь, что никаких моральных предубеждений против того, чтобы утопить восстание в крови, у них нет. Но зато они очень трусливы. Сегодня они, объятые паническим страхом, бросают за решетку подростков и выпиливают болгаркой двери блогерам. Завтра они, руководимые тем же страхом, станут массово саботировать расстрельные приказы сверху. В любом случае, никакая Росгвардия режим уже не спасет, она может только ускорить его падение либо оттянуть неизбежный конец.

В общем, если Путин и Навальный сойдутся на политическом ринге (или татами), что пока не является неизбежностью, я не рискну поставить на кремлевского дзюдоиста даже ломаный грош. В условиях все углубляющегося кризиса россиянская элита оказалась в положении пассажиров первого класса на океанском лайнере, которые забаррикадировались в салоне и предаются там праздничной вакханалии. Виолончель сладко поет, лучшие тосканские вина льются рекой… Все бы ничего, но этот лайнер называется «Титаник», и он уже тонет. Таким образом, распечатать плотно закупоренные двери в салон элита должна хотя бы для того, чтобы спасти свои жизни…

Куда лежит путь из тупика автократии? Движение возможно только в направлении тупика демократии. Тут действует принцип маятника, который качается от деспотии к демократии и обратно. Так что альтернативы демократизации России нет. Исторический «Навальный» уже победил. Слово «Навальный» в кавычки беру потому, что оно обозначает не конкретного персонажа, а тенденцию, все более заметную в обществе. Лично Алексей Навальный может и не дожить до торжества демократии, но «отряд не заметит потери бойца», движение маятника от одной крайней точки к другой неостановимо.

«Навальный» — это олицетворение не демократии как таковой, а именно способа перехода к ней. Поскольку в самой путинской системе не заложено механизма трансформации (нереформируемость — вот то свойство авторитарных режимов, которое приводит к их смерти), то политические изменения в России возможны только ВНЕСИСТЕМНЫМ путем. Это вполне очевидно. «Цветная» революция для россиянского правящего класса — практически идеальный способ решения своих проблем.

Во-первых, вместе с диктатором, выметенным из Кремля метлой народных протестов, элита как бы полностью отмывается от грехов путинизма. Во-вторых, решается задача легитимизации новой власти и обновленной (демократизированной) политической системы, в существовании которой капитал жизненно заинтересован. В-третьих, что очень важно для элитариев, козлом отпущения станет не весь правящий класс целиком, ответят только стрелочники в числе 20–30 упырей, близких к Путину. Для последних, кстати, это тоже не самый худший вариант. Почетная отставка и прозябание на пенсии все же лучше, чем тюрьма. И даже тюрьма в Гааге — это лучше, чем быть повешенным разъяренной толпой на фонаре.

Следует ли из этого, что «цветной» переворот в РФ станет только спецоперацией по ребрендингу режима? Путина скинут и повесят на него всех собак, его ближайших дружков сдадут в Гаагу, вымолят отмену санкций и амнистию капиталов в обмен на … да пускай даже в обмен на сдачу Крыма или ядерное разоружение. А дальше массовку будут развлекать игрой в демократию и «борьбой с коррупцией» (под этим соусом удобнее всего зачищать власть от представителей проигравших консерваторов), но в целом система останется прежней.

Именно этим пугают оппозиционную общественность всякого рода навальнофобы: мол, не ходите на улицу по призыву Навального, он хочет на вашем горбу прийти к власти, а потом под разговоры о люстрации и демократизации друзей Путина сменят у корыта Лехины дружки, но система в целом не изменится. Я не вижу ничего ужасного в стремлении к власти (путь туда всегда оплачивается чужой кровью и чужими деньгами). Даже если Алексей Навальный желает всего лишь заменить собой Путина во главе путинской системы, меня это совершенно не пугает. В данном случае ЖЕЛАНИЯ политиков (революционеров, их спонсоров, представителей элиты) значат ничтожно мало, принимать во внимание следует исключительно те ВОЗМОЖНОСТИ, что они имеют. Но «продолжение банкета» в путинском стиле принципиально невозможно — заметно усохшая природная рента этого не позволит.

«Победа» Путина на самовыборах и сохранение «стабильности» на максимально возможный срок — это не решение проблемы, а попытка оттянуть развязку ценой углубления кризиса.

Если Навальный, придя к власти, действительно хочет построить Прекрасную Россию Будущего, ему придется озаботиться созданием того экономического базиса, который будет способен «прокормить» демократию. Наследие совка в целом уже утилизировано, а то, что осталось, будет вскорости окончательно проедено. За счет чего в России будет построена современная экономика? Потребуется СВЕРХКОНЦЕНТРАЦИЯ УСИЛИЙ И РЕСУРСОВ. И тут я вынужден констатировать крайне неприятный факт: мобилизацию ресурсов и усилий общества для реализации масштабной задачи может осуществить только тоталитарный режим. Вот хоть обыщитесь, нет примеров, когда бы мобилизационный рывок происходил в условиях демократической модели управления.

Поскольку не многие понимают разницу между авторитаризмом и тоталитаризмом, сделаю разъяснение. Авторитарные режимы ставят своей задачей консервацию власти одного лица (семьи, клана), узурпировавшего власть, при необходимости жертвуя ради этого всем остальным. Тоталитаризм же основан не на всевластии конкретного лица, а на примате идеи (политической или религиозной доктрины), на реализацию которой затачивается система управления. Внешне тоталитарные и авторитарные режимы выглядят совершенно одинаково, в обоих случаях государство стремится контролировать все сферы жизни общества, душит инакомыслие, не допускает существования оппозиции и подавляет общественный протест.

Более того, очень часто тоталитарным режимам свойственна автократия, то есть неограниченный контроль над системой управления со стороны одного лица и культ фигуры вождя, а в авторитарных режимах пропаганда провозглашает свершение великих социальных преобразований, что вообще не позволяет квалифицировать различие между авторитарными, автократическими и тоталитарными режимами по внешним признакам. Различие в данном случае носит сущностный, содержательный характер и проявляется исключительно в практике госстроительства и экономической стратегии. Тоталитарный режим, если предельно концентрировать суть, выполняет задачу развития. Диктаторы меняются, как в Иране, ИГИЛ или КНДР, но примат идеи (госидеологии, религиозной доктрины, экономической концепции) над властью диктатора сохраняется. В Китае же после смерти Мао диктатуру осуществляет не конкретное обожествляемое лицо, а коллектив старейшин ЦК КПК. Персонально глава КНР выполняет, скорее, представительские функции, чем диктаторские полномочия, но тоталитарный характер режима от этого не меняется.

Историческое «завтра» в России наступит после краха путинизма, который оставит после себя выжженную пустыню. Реален ли быстрый переход от путинского авторитаризма к развитой, эффективной демократии? Нет, это принципиально невозможно. Демократию, как мы ее сегодня понимаем (парламентаризм, правовое государство, развитое гражданское общество и местное самоуправление), невозможно построить в бедной стране. Разве голодным люмпенам нужна демократия? Им нужен кусок хлеба, поэтому они совершенно демократически поддержат самых оголтелых фашистов, которые пообещают наполнить им миску. Настоящая демократия возможна только в обществе самодостаточных собственников. Так повелось еще со времени античных эллинских полисов. Сегодня основа успешных демократических режимов — богатый, самодостаточный средний класс, который должен численно преобладать над бедными слоями, зависимыми от социальных дотаций со стороны государства. Нет среднего класса — никакая демократия невозможна, будет лишь ее имитация. Это — аксиома.

Вы можете возразить: Украина, Грузия, Молдавия, Киргизия, в конце концов. Там реализован механизм сменяемости власти, укоренилась многопартийность, проходят свободные выборы на альтернативной основе, процветает плюрализм в СМИ, нет политических репрессий. Все это так, но демократии там тоже нет. Строго говоря, состояние политических систем этих стран именуется не демократическим, а транзитным. Оно характеризуется крайней нестабильностью. Укоренятся ли там демократические институты — это пока вопрос.

По существу, в данном случае речь нужно вести не о демократии, а об охлократии, власти толпы, которая выбирает себе в вожди популистов, дающих самые сладкие обещания. Голодная толпа голосует даже не сердцем, а желудком. Посмотрите на сегодняшнюю Украину или Молдавию, и вы получите наглядную иллюстрацию сказанному. Проблема охлократии как самой примитивной формы современной демократии в том, что она в принципе не способна решать задачи развития.

Если же говорить об отсталых, архаичных обществах, а РФ этой характеристике в полной мере соответствуют, то задачи развития решаются мобилизационным рывком, в рамках привычной для нас стратегии догоняющего развития. Новорожденная демократия не способна обеспечить мобилизационный рывок хотя бы потому, что не гарантирует преемственности курса при смене кабинета (в условиях политического кризиса меняться он может с калейдоскопической быстротой), а в современных условиях концентрация усилий общества для преодоления экономической отсталости потребуется в течение примерно 20–30 лет.

Каким образом можно с помощью демократического инструментария убедить массы затянуть пояса на треть или даже половину своей жизни? А затянуть их придется очень туго, поскольку мобилизационный рывок всегда осуществляется за счет перераспределения общественного дохода из фондов потребления в фонды развития. Но массы всегда голосуют за тех, кто обещает им счастье здесь и сейчас, а не за тех, кто обещает достойную жизнь их внукам. Поэтому отсталые общества не способны решать задачи развития в условиях демократической политической модели при сохранении государственного суверенитета.

Давайте найдем исторические примеры, подтверждающие эту умозрительную концепцию. Италия после Первой мировой войны. Укрепление демократических тенденций совпадает с глубоким экономическим кризисом, который и порождает фашизм. Приходят к власти фашисты — Италия испытывает экономический взлет, причем она довольно динамично развивается даже в 30-е годы, когда мир погружается в пучину страшного экономического кризиса. Этой тенденции избегают только тоталитарные диктатуры — нацистская Германия, Япония, СССР.

Советская Россия в этот момент совершает самый стремительный рывок за всю свою многовековую историю. В условиях относительно либерального НЭПа форсированное развитие оказалось невозможным. Если в период 1921–1926 г. наблюдался бурный рост экономики, который носил строго восстановительный характер, то в последующие годы народное хозяйство находилось в явном кризисе, особенно остро проявившемся в сельском хозяйстве, базирующемся на средневековых технологиях. Подлинную экономическую и культурную революцию смог осуществить лишь жестокий до крайности сталинский режим.

В недавней истории мы наблюдаем ту же самую картину. Сингапур из дикой и нищей деревни становится одним из богатейших государств мира под руководством жестокого правителя Ли Куан Ю в условиях однопартийной диктатуры. Даже в сегодняшнем Сингапуре демократией не пахнет. Но в ближайшие годы мы будем наблюдать транзит от диктатуры к демократии. Этот процесс идет сейчас на Тайване, который сделал экономический рывок под руководством фашистской хунты. Наиболее яркий пример — Южная Корея, которая совершила самый впечатляющий взлет в период 1962–1997 гг. под управлением кровавого диктатора генерала Пак Чон Хи и его последователей. Как только был создан экономический базис для перехода к демократии, корейское общество быстро демократизировалось, и сегодня его развитию нисколько не мешают ни свободные выборы, ни политический плюрализм, ни достаточно сложившиеся институты гражданского общества. А в годы первых корейских пятилеток спецслужбы убивали активистов, призывающих к забастовкам, попытка организации профсоюза приравнивалась к госизмене.

Китай идет по тому же пути. Сегодня там у власти однопартийная тоталитарная диктатура (формально в стране существует многопартийность, но во Всекитайском собрании народных представителей у КПК абсолютное большинство, а оппозиционные партии вообще запрещены). Но по мере роста китайской экономики и благосостояния народа все сильнее проявляются тенденции к демократизации общественной и политической жизни. Полагаю, что Китай в течение 20 лет (Сингапур значительно быстрее) совершит дрейф в сторону либерализации политической системы, там появится сильное гражданское общество и свободный бесцензурный интернет.

Приведенные примеры показывают неизбежность следующей исторической вилки для России: либо она пойдет по пути демократизации, отказавшись от развития (это путь Украины, Грузии, Молдавии, Мадагаскара), либо по пути развития ее направит жестокая, но эффективная диктатура. Однако по мере успешного экономического генезиса социальной системы тоталитаризм из драйвера развития будет превращаться в тормоз. Поэтому в саму конструкцию системы управления должен быть заложен механизм ее трансформации. Советский проект издох, оказавшись не в состоянии совершить проектный переход на эволюционные рельсы развития в конце 40-х — начале 50-х годов. Тоталитаризм оказался суперэффективен в ситуации революционного рывка, но неадекватен в условиях поступательной эволюции общества, у которого уже была создана индустриальная база.

Сможет ли страна в случае, если она вообще сохранится, не наступить на те же грабли? Сомневаюсь, но попробовать все равно стоит. Найдется ли в среде революционеров «Навальный», понимающий диалектическую логику кризисного генезиса социальных систем? Буду осторожно надеяться на это.

Что-то засомневался: говоря о наличии внутри кремлевского ворья прогрессистов, готовых содействовать краху фашистской диктатуры в обмен на сохранение собственности, уж не переоцениваю ли я способности россиянского правящего класса к адекватному восприятию реальности? Скорее всего, ошибаюсь. Вполне возможно, этот самый класс находится в плену самоуспокоительных иллюзий и стремится не к разрешению системного кризиса с минимальным для себя ущербом, а к его консервации: мол, нам бы день простоять да ночь продержаться, а там либо нефтяные цены вырастут, либо нацлидер сыграет в ящик и все как-нибудь само собой утрясется. Раньше-то наша элитка здравомыслием не блистала, живя сегодняшним днем и интересами своего необъятного желудка. С чего бы ей вдруг поумнеть?

Между тем именно сейчас правящий класс в целом, а не только политическая верхушка, стоит перед принципиальным выбором дальнейшего пути, поскольку та тропа, которой Россия ковыляла последние четверть века, привела к развилке. И чем дальше откладывается выбор, тем более возрастают риски для самой элиты, причем рискует она даже не капиталами, на кону стоит вопрос ее физического выживания. Собственно, как я показал выше, выбор существует только в тактическом плане, исторически разворот от сырьевого авторитаризма с его экономической архаикой и идеологическим мракобесием в сторону демократизации неизбежен. Столь же неизбежна и смена элит. Пожалуй, стоит немного конкретизировать это понятие и объяснить неочевидную для многих социальную функцию элиты.

Мы уже привыкли воспринимать российскую элиту как нечто, совершенно оторванное от общества: мол, где мы — и где она. Наши интересы мы противопоставляем интересам верхов. Тем более противоречивым кажется стороннему наблюдателю такой феномен: чем более осложняется положение низов, тем большие надежды они возлагают на верхушку социальной пирамиды, делегируя ей всю полноту ответственности за разрешение кризиса.

На самом деле все легко объясняется. Социальная функция элиты — выработка управляющих сигналов. Это ее работа, за которую она получает вознаграждение от общества. Полагаете, что она потребляет слишком много благ? Так и должно быть. У человека функцию центра обработки информации и генерации управляющих команд выполняет головной мозг, который сжигает 20 % энергоресурсов организма, составляя всего 2 % массы тела. Вопрос в том, насколько эффективные управляющие команды формирует элита и что получает общество от их реализации.

Если предельно упростить принцип взаимодействия между обществом и элитой, то все сводится к линейной функции «боль/удовольствие». Если общество удовлетворено результатами управления (растет уровень безопасности, достатка и комфорта), то оно вознаграждает элитариев, позволяя им потреблять значительную долю общих благ. Если жизнь общества ухудшается, то лица, ответственные за выработку управляющих сигналов, наказываются отлучением от кормушки. В случае если кризис не удается разрешить сменой рулевого, если общество продолжает страдать вследствие неадекватного управления, происходит смена всей элиты целиком. При этом она может быть коллективно наказана куда более жестко, чем просто лишением материальных благ, полученных от общества за управленческие услуги.

Проиллюстрирую схему таким наглядным примером. Первобытное племя голодает. Молодой, но удачливый охотник предлагает откочевать в отдаленный район, где по его наблюдению должно быть много буйволов. Он возглавляет переход туда и организацию охоты. Руководить процессом будет именно он, бывший в этом районе, знающий специфику охоты в нем и потому способный вырабатывать наиболее эффективные управляющие сигналы. Если охота окажется удачной, племя вознаградит своего спасителя лучшим куском мяса, обеспечит ему самое комфортабельное жилище и отдаст в жену самую аппетитную девушку. Если же охота не оправдает надежд, молодого вождя «уволят из элиты» и попросту съедят (хоть какая-то польза будет).

С годами вождь племени слабеет и уже не может непосредственно учувствовать в охоте, однако его ценность для племени не снижается. Благодаря своей самой большой компетенции он продолжает выполнять выработку общей стратегии племени и осуществляет оперативное управление охотой через своих помощников, которым он и передает свой богатый управленческий опыт. Однако племя неизбежно сталкивается с новыми вызовами. Природные катаклизмы могут вызвать снижение продуктивности охотничьих угодий, или на них покусится более сильное племя. Так или иначе, но желудки людей становятся все менее и менее полными, а управляющие сигналы старого вождя — все более и более неадекватными. Если дичи стало вдвое меньше, то даже путем наращивания усилий охотников решить проблему невозможно. Кормовая база в этом случае продолжит сокращаться, и племени грозит голодная смерть.

В этом случае смена вождя оправдана. Новый руководитель предлагает откочевать в устье реки, в которой нерестится лосось, это обеспечит племя пропитанием круглый год, если добытую во время путины рыбу вялить или замораживать. Если план удастся, то племя не только выживет благодаря эффективному управлению, но и существенно повысит свои шансы на выживание в будущем. Ведь произошло нечто большее, чем просто смена утратившего дееспособность вождя на более успешного управленца, изменился уклад жизни племени благодаря СТРУКТУРНЫМ изменениям, переходу от охоты к рыболовству. Но полного отказа от охоты, разумеется, не произошло, племя все так же охотится, но только в межсезонье, а весной и осенью, когда идет лосось, все усилия сосредоточиваются на заготовке рыбы.

Происходит диверсификация экономики, и это кардинально повышает конкурентноспособность племени, ему теперь не грозит вымирание из-за неудачного сезона охоты, потому что нехватка мяса будет компенсироваться рыбой, а если в какой-то год в реку зайдет мало лосося, то можно нарастить усилия по добыче мяса. Усложнение хозяйства ведет к усложнению системы управления. Для выработки эффективного управленческого решения требуется обработать больше информации и выбрать оптимальное решение из множества вариантов, что требует большей компетенции. Таким образом, ценность хорошего управленца для общества возрастает.

Со временем общество, столкнувшись с новым кризисом (классический кризис природы и человека, когда внешняя среда перестает удовлетворять растущие потребности популяции), совершает качественный скачок, перейдя от присваивающего типа хозяйства (охота, собирательство) к производительному (земледелие, животноводство). Изменения в экономике в данном случае носят уже не структурный, а СИСТЕМНЫЙ, революционный характер. Происходит и революция в системе управления социумом, появляются профессиональные управленцы.

В обществе, чьим базисом является экономика присваивающего типа, элита может быть наследственной (может и не быть), но она не является профессиональной. Вождь — прежде всего охотник, а вождем он стал потому, что является самым опытным и потому успешным охотником. Племя пользуется его опытом и успехом, отдавая в обмен часть ресурсов, добытых общими усилиями. Сын вождя может стать вождем, если отец передаст ему свой успешный опыт, но это означает то, что он должен стать профессиональным охотником. Опыт охоты и управления ею можно было приобрести только через непосредственное участие в процессе.

Но с развитием и земледельческих цивилизаций, с зарождением первых государств управление обществом становится профессией, требующей специальных знаний, которые уже нельзя получить эмпирическим (опытным) путем через общение с природой. Именно в этот момент элита становится наследственной, потому что опыт и успешность в охоте по наследству передать невозможно, невозможно иметь монополию на успех. Но по наследству можно передать ЗНАНИЕ, недоступное другим, и, что еще более важно, можно сохранять монополию на обладание секретами управления. С возникновением товарного хозяйства, то есть такого хозяйства, которое давало больше, чем нужно производителю для собственного потребления, происходит разделение труда, появляются десятки профессий, требующих глубокой специализации, — строитель, врач, воин, торговец и т. д. Но вовсе не в этом заключается главная причина возникновения элиты как наследственно-профессионального сообщества управленцев.

Главная причина заключается в том, что человеческие сообщества стали конкурировать между собой. Наиболее остро эта конкуренция проявилась в борьбе элит за господство над контролируемыми ими ресурсами (территории, сельхозугодья, население, торговые пути и т. д.).

В условиях присваивающего типа хозяйствования никакой конкуренции между племенами не происходит. Столкновения, конечно, имели место быть. Если группа охотников вторгалась на территорию другого племени, чужаков без лишних слов могли убить и скушать (мясо есть мясо). Иногда одно племя, мигрируя, уничтожало другое и поселялось на его землях. При менее драматическом исходе более слабое племя мигрировало на другую территорию. Все это имеет отношение к борьбе за выживание, но не к конкуренции социальных систем. Человек боролся за выживание с природой, точнее, он пытался преодолеть зависимость от нее. Сталкиваясь с другим человеком, он воспринимал его как часть природы и проявлял агрессию лишь в том случае, если тот посягал на жизненно необходимые ресурсы.

Вождю не было никакого интереса в увеличении управляемого им племени выше определенного уровня, поскольку увеличение числа едоков подрывало кормовую базу и не увеличивало количество потребляемых лично им ресурсов, а уменьшало их. После возникновения государств их элиты старались расширить свое господство, беря под контроль население своих соперников в виде пленных рабов или крестьян, поскольку сам человек стал ресурсом, производящим ПРИБАВОЧНЫЙ ПРОДУКТ, который класс управленцев стал присваивать. И если раньше элита присваивала себе долю ресурсов, отнятую у природы, то теперь она жила за счет ЭКСПЛУАТАЦИИ человека и стремилась эксплуатировать максимально большее количество людей. Именно это сделало войну повседневной обыденностью и определило военную специализацию правящего класса на период с самого зарождения цивилизации до позднего Средневековья.

Да, представитель элиты почти всегда имел отношение к воинскому сословию, но быть воином, пусть даже очень хорошим, не означало принадлежать к элите. Профессиональный управленец должен был иметь доступ к ЗНАНИЮ — своему главному ресурсу. Я не имею в виду некие абстрактные сакральные знания, которые поднимали правителя в глазах его подданных. Я говорю о вполне конкретных вещах — контроле информационных каналов и способности анализировать большие массивы данных.

Фараон принимал решение выступить войной против соседнего государства не с бухты-барахты, а лишь после того, как обрабатывал информацию, поступившую к нему по множеству каналов. Шпионы и купцы доносили ему о ситуации в стане врага. Главный казначей докладывал о положении со сбором налогов, необходимых для финансирования похода. Послы оценивали возможность вмешательства в конфликт третьих стран. Военачальники рапортовали о состоянии армии. И даже ученые могли дать дельный совет, предложив более эффективное оружие, средства связи и навигации. Чем больше информационных потоков контролировал управленец, тем выше он стоял в управленческой иерархии и тем более широкую компетенцию имел.

Война есть высшая форма конкуренции социальных систем, и потому именно в этой сфере противоборствующие элиты старались получить конкурентное преимущество. Пусть вас это не удивляет, но ключевое конкурентное преимущество элит носило идеологический характер. Да, именно сфера идеологии определяла жизнеспособность целых империй, и в первую очередь — жизнеспособность их элит. Вот, наконец, мы и подошли вплотную к заявленной в самом начале теме — идеологии.

Ранее я заявлял, что для взятия власти идеология совершенно не нужна. И для борьбы с внутренними конкурентами идеологическое оружие расчехлять не требуется. Для удержания власти в среднесрочной перспективе достаточно проявлять трезвый расчет и достаточную дееспособность. Но на стратегическом уровне, там, где государство (социальная система) сталкивается с внешними вызовами, то есть вступает в конкуренцию с иными государствами, верх одерживает та сторона, что руководствуется более эффективной идеологией.

Давайте определим идеологию как комплекс представлений о долгосрочных целях развития социальной системы. На основе идеологии формируется государственная стратегия. Система управления так же строится, исходя из идеологического концепта. Кому-то покажется, что применительно к Средневековью говорить о каких-то идеологиях бессмысленно. Экономика и социальные структуры примитивны, элита не заморачивается размышлениями о судьбах государства, и тем более ей плевать на какие-то абстрактные интересы общества. Государство понимается как круг вассалов короля. Для последних имеет значение только одно — сохранение и расширение своего земельного домена. Феодалы ведут войны друг с другом, нанимаются воевать за интересы торговых корпораций или объединяются для походов, имеющих одну цель — грабеж. Что касается взаимоотношений элиты и податных сословий, то тут действует принцип «драть три шкуры».

Такое схематичное представление неверно, как неверно и вульгаризированное в марксизме представление о государстве как инструменте имущих классов для присвоения прибавочного продукта, орудия эксплуатации и средства поддержания гегемонии эксплуататоров. И вообще, Средневековье — время пышного разнообразия социальных систем. Гигантские империи сосуществуют в Европе с микроскопическими княжествами (Лихтенштейн сохранился по сию пору). Высококультурная Ромея (Византия) соседствует с дикими племенными союзами на востоке и военно-феодальными деспотиями вчерашних варваров на западе. Олигархические республики (Венеция, например) торгуют рабами с вольными городами, чей суверенитет уважают даже могущественные императоры, стремящиеся завоевать весь мир. Военные монашеские ордена обретаются как в виде сетевых финансовых структур (иезуиты, тамплиеры и т. д.), так и в качестве военно-торговых государств (Тевтонский и Ливонский ордена). Федеративные альпийские кантоны и Нидерландские штаты успешно противостоят попыткам суперунитарных и гипермилитаризованных абсолютных монархий установить над ними контроль. Ганзейский союз, Британская и Голландская Остиндские компании — очень сложные социальные системы, обладающие своими армиями, территориями, финансовыми и налоговыми органами, законодательством и судами, но не являющиеся государствами в привычном нам виде. Все это пронизывала католическая церковь, стремящаяся стать то ли всемирным государством, то ли гибридом глобального министерства пропаганды и вселенского минфина.

Мы не будем обсуждать все множество форм организации общества и их взаимоотношения. Для понимания в самых общих чертах роли идеологии в социальном генезисе достаточно рассмотреть упрощенную схему. Представим себе условное средневековое государство с условной элитой. Эта самая элита вовсе не желает обременять себя размышлениями о преимуществах тех или иных идеологических концептов, а желает пировать, охотиться, развлекаться на рыцарских турнирах и т. д. Чтобы вести такую жизнь, наполненную весельем и удовольствиями, нужны ресурсы (деньги как универсальный ресурс). Нужда в деньгах для приятного времяпрепровождения — главный стимул для элиты. Отобрать ресурсы можно силой у подвластных земледельцев. Но много ли прибавочного продукта они дают? Сколько бы ни давали, всегда будет мало (аппетиты-то у элиты растут!). Можно отобрать ресурс у соседа-феодала, но это палка о двух концах: сегодня ты его ограбишь, завтра он тебя. К тому же для отъема ресурсов нужно затратить определенные ресурсы (нанять дружину, а потом делиться с ней добычей). Так что с ближайшими соседями лучше жить в мире и не конфликтовать без особой на то нужды. Какие ни есть, а это все-таки «свои» — вместе пировали, перероднились уже вдоль и поперек, все друг другу в какой-то степени братья. Грабить «своих» — грех, как ни крути.

А вот отнять ресурсы у «чужих» — это никакой не грех, а повод для гордости. «Чужих» искать не надо — они всегда есть. Это могут быть такие же феодалы, но говорящие на другом языке и служащие другому королю. Если они крестятся не с того плеча — тем хуже для них, проклятых схизматиков. А уж коли они нехристи — так это совсем прекрасно. Святая церковь не только благословит священную войну с неверными, но и, пожалуй, субсидирует военное предприятие. Все будут в выигрыше — элита получит земли и замки, отобранные у «чужих», церковь — новообращенных агнцев божьих, которые станут платить десятину святым отцам. Война — самый высокомаржинальный бизнес того времени. Но при этом и самый рискованный. Война — максимально быстрый способ приращения ресурсов. И она же — самое ресурсоемкое занятие из всех возможных. Становится очевидным, что тот социальный организм, который обладает большими материальными и нематериальными ресурсами и способен эффективно их использовать в военном деле, получает конкурентное преимущество перед иными сообществами. Поэтому первейшая задача, которую должна решать элита (собственно, это ее ЕДИНСТВЕННАЯ задача), — обеспечение ресурсного превосходства над соперником.

Так что элита уже не может просто драть три шкуры с податных сословий и прожигать их в свое удовольствие. Во-первых, ресурсы нужны для защиты собственной ресурсной базы от посягательств извне. Во-вторых, ресурсы нужны для инвестиций в ресурсную базу для повышения ее эффективности (удойности). В-третьих, ресурсы требуются для осуществления военной экспансии с целью расширения ресурсной базы общества. Все это необходимо для ВЫЖИВАНИЯ, а на потребление можно пустить только те ресурсы, которые остаются после осуществления жизненно необходимых трат.

Элита, напомню, не социальный паразит, не нахлебник, а орган, вырабатывающий управляющие команды, необходимые всему общественному организму для выживания и совершенствования. Выше показано, что элита должна непрерывно решать бесконечное диалектическое уравнение о соотношении фондов развития и фондов потребления. Чтобы больше потреблять, нужно инвестировать в развитие, а для этого необходимо перераспределить средства из потребительских фондов. Если элита станет потреблять слишком мало, то у нее пропадет стимул к эффективному управлению. Если она начнет драть с низов не три, а четыре или пять шкур, то это подорвет экономический базис общества, ослабит самый главный его ресурс — ресурс по производству ресурсов, то есть производительные силы, если оперировать марксистской терминологией.

Обывательский взгляд на власть заключается в том, что главная работа управленца — распределение: мол, мы платим налоги, а чиновник распределяет их и себя, не будь дураком, не забывает, присваивая самый жирный кусок. Между тем его задача гораздо шире, нежели исполнение пассивно-распределительной функции, она заключается в управлении ресурсами с целью их ПРЕУМНОЖЕНИЯ. То общество, которое наращивает свои ресурсы медленнее других, слабеет относительно них (даже становясь сильнее, чем оно было на предшествующем этапе) и утрачивает свою субъектность полностью, будучи поглощенным сильным социумом, или частично, став периферийным придатком могущественного субъекта. Самые большие потери в обоих случаях несет именно элита, расплачиваясь за выбор неправильной стратегии развития. Для низов же, по большому счету, ничего не меняется.

Итак, если общество хочет выжить, сохранить свою субъектность, то оно должно развиваться опережающими темпами, эффективно накапливая ресурсы. Для развития нужен план, концепция, идея, некий компас, указывающий верное направление. Этим компасом и является идеология. Элита — генератор и носитель идеологии. Я имею в виду элиту в самом широком смысле слова, а не только политическую верхушку. Стоит уяснить три принципиальных аспекта.

ПЕРВОЕ. Генератором и носителем идеологии является ТОЛЬКО элита. Широкие массы являются лишь объектом воздействия идеологии. Обычно посредством пропаганды, будь то пропаганда церковная, политическая, научная или коммерческая (реклама). Кстати, если кого-то удивил последний пример, то я подчеркиваю: в условиях господства идеологии потребительского общества реклама образов потребления — мощнейшее средство воздействия на массовое сознание, средство формирования целеполагания у общества.

ВТОРОЕ, вытекающее из первого. Альтернативная идеология вызревает только в контрэлите, появление которой провоцирует недееспособность господствующего класса, руководствующегося неадекватной идеологией. Смена идеологического вектора возможна только в результате смены элит, которая происходит обычно в результате острого кризиса системы управления. Смена идеологии без смены элиты невозможна, хотя определенная часть старых элит всегда инкорпорируется в новую систему управления.

ТРЕТЬЕ. Идеология, которой руководствуется элита, НИКОГДА НЕ СУЩЕСТВУЕТ в кодифицированном виде, не формируется в виде конкретного учения, доктрины, плана, стратегии или пропагандистского месседжа. Идеология лишь проявляется в них той или иной своей гранью. Носителем идеологии является, выражаясь заумными словами, общая когнитивная модель элиты, ее коллективный разум или даже ее коллективное бессознательное (подробнее механизм формирования общей когнитивной модели рассмотрен в главе «Как создать толпу в интернете»). Актуальная идеология всегда скорее чувствуется, чем осознается рассудочно. Продуктом рассудочной деятельности может быть, например, свод законов или политическая доктрина, но она является лишь одним из множества воплощений идеологии, и потому ни в коем случае нельзя путать или отождествлять эти понятия.

Выше я уже приводил пример большевиков, которые приспособили политическую доктрину коммунизма для нужд пропаганды, но в реальной политике не только не следовали ей, но действовали прямо противоположным образом. Марксистское учение базируется на постулате последовательной смены социально-экономических формаций, а потому, если бы Ленин и Ко строго следовали принципам исторического материализма, то они обязаны были приступить к форсированному строительству капитализма. Строительство социалистического общества в отдельно взятой аграрной полуфеодальной стране с точки зрения «единственно верного учения» было абсолютно невозможно. Но идеология, которой руководствовалась советская элита, к марксизму имела косвенное отношение. Об этом далее поговорим более детально.

Всякая живая идеология всегда уникальна, изменчива и вариативна. Невозможно выбрать эффективную идеологию, вычитав ее в какой-нибудь толстой умной книжке, после чего останется только строго следовать избранному рецепту. Не менее утопично и убеждение в том, что существует некая универсальная стратегия развития, которую можно приспособить к любым конкретным условиям и добиться успеха. Напомню, что актуальной является только та идеология, которая позволяет обществу добиться опережающего развития. Но если вы просто пытаетесь скопировать чей-то опыт, пусть и очень успешный для своего места и времени, то в самом лучшем случае вы реализуете принцип догоняющего развития.

Успешная идеология — это как революционная бизнес-идея, которая обретает сколь-нибудь внятные формы исключительно в ходе ее воплощения. Когда сын одесских эмигрантов Сережа Брин корпел над поисковиком для университетской библиотеки, он вряд ли осознавал, что начал строить одну из крупнейших корпораций в мировой истории. Задним числом легко сформулировать логику успеха проекта Google. Но попробуйте повторить этот опыт, имея уже четкое представление о том, что хотите получить в итоге, — у вас точно не получится стать миллиардером, скорее, вы потеряете кучу денег.

Компания Apple вообще ничего нового не изобрела — сотовый телефон, сенсорный дисплей и тактильный интерфейс уже были давно известны, однако инженеры и дизайнеры компании столь удачно скомпоновали одно с другим, что создали прорывной продукт. Почему никто не может не то что переплюнуть лидера рынка смартфонов, но даже приблизиться к нему? До сих пор выручка от продажи iPhone превышает выручку (не говоря уж о прибыли) от продажи всех смартфонов всех производителей вместе взятых. Без прорывной идеологии никакой прорыв неосуществим — ни в бизнесе, ни в технологиях, ни в социальном творчестве. Но прорыв возможен только один раз, дважды одна и та же идеология не стреляет.

Возможно, у кого-то возник вопрос: не проще ли будет отождествить понятия «идеология» и «национальная идея»? Нет, строго формально такой подход неверен. Идеология есть комплекс согласованных между собой идей о принципах развития общества. Например, либерализм в экономике проповедует принципы свободного рынка, свободной конкуренции, примат священной и неприкосновенной частной собственности; в политике либерализм неотделим от таких понятий, как свобода слова, демократия, парламентаризм, примат прав и свобод гражданина над возможностью государства диктовать ему свою волю. Не бывает либеральной идеологии, проповедующей священное право диктатора уничтожать несогласных и допускающей монополию государства на средства пропаганды.

Но национальная идея, то есть представление нации о смысле своего существования, о целях и методах развития (национальное самосознание), спокойно может совмещать в себе взгляды, совершенно недопустимые с идеологической точки зрения. Например, коммунистический Китай строит под краснозвездным флагом вовсе не коммунизм, а вполне себе капиталистическое общество, где частному капиталу предоставлены очень большие возможности, права и свободы, а в эксплуатации человека человеком общество не видит ничего предосудительного. При этом капитал в Китае начисто лишен каких-либо политических прав, а власть (бюрократия) совершенно отделена от собственности. Модель государственности Китая с полным основанием можно назвать фашистской, либерального в ней нет ничего, в отличие от экономики. Свобода слова жесточайше подавляется, демократия и политическая конкуренция отсутствуют, у власти находится тоталитарный однопартийный режим. Да, формально в Китае несколько партий, и они даже представлены в парламенте, но, во-первых, они не являются оппозиционными по отношению к правящей КПК, во-вторых, их значение чисто номинальное.

При Гитлере в Германии тоже продолжала существовать многопартийность, под запретом оказались лишь коммунисты и социал-демократы. А то, что правые партии добровольно решили слиться с НСДАП или самораспуститься, — так на то была их «свободная» воля.

Как видим, китайская национальная идея есть симбиоз не просто различных, а антагонистических идеологических концептов. Даже в экономике принципы инвестиционной открытости, рыночной конкуренции и частной инициативы совмещаются с приматом государственного централизованного управления и планирования. Ни о каком рыночном регулировании курса национальной валюты даже речи не идет. Курс доллара определяется ЦК КПК. Однако успехи Китая в построении индустриальной экономики очевидны. Поэтому следование взаимоисключающим идеологическим установкам в рассматриваемом случае следует признать целесообразным. По крайней мере, на данном историческом этапе.

В чем еще существенная разница между идеологией и национальной идеей, помимо того, что последняя всегда носит синтетический характер? Идеология, даже бурно развиваясь, сохраняет преемственность по отношению к своему идейному базису. Современный гламурный социальный либерализм и неолиберализм (рыночный фундаментализм) при всех противоречиях между собой наследуют классическому либерализму XIX столетия. А вот национальная идея не может быть неизменной и даже не всегда сохраняет преемственность, являя собой реакцию социума на изменившиеся условия существования. Часто эта реакция носит революционный характер, знаменуя собой кардинальные сдвиги в массовом сознании.

Порой под понятием «идеология» подразумевается методология. Скажем, часто можно наткнуться на довольно абсурдное словосочетание «идеология фашизма». В РФ пошли еще дальше — придумали и закрепили законодательно «идеологию терроризма» и за пропаганду несуществующей террористической идеологии лепят большие тюремные сроки. Террор — старый как мир метод достижения цели (политической, экономической, религиозной и т. д.) с помощью систематического применения насилия. Точно так же попробуйте сказать, в чем заключается фашистская идеология. Фашизм — всего лишь форма (метод, инструментарий) осуществления политического господства. Содержание у политического режима может быть различным. Итальянские фашисты стремился к экспансии, а испанские — нет. Германские фашисты преследовали евреев, а финским и чилийским антисемитизм был чужд. Были люмпенские фашистские режимы и те, что представляли интересы крупного капитала.

Тут мы сталкиваемся с еще одним смежным понятием — парадигмой развития. Полагаю, понятие «имперская парадигма» знакомо многим. Любая империя стремится к экспансии, чаще всего силовой, экономической и культурной одновременно. При этом в каждом конкретном случае эти три составляющие присутствуют в разных пропорциях. Если захватить новую территорию можно с помощью грубой силы, то для ее удержания ключевое значение имеет способность экономически интегрировать покоренные народы в общее хозяйство и их заинтересованность в культурной ассимиляции. Подчеркиваю, что для побежденных культура победителя должна быть привлекательной. Насильственная ассимиляция проблемы не решает. Пример тому — Польша и Финляндия, которые экономически были наиболее процветающими частями Российской империи, однако в культурном плане оставались в ней чужеродны, агрессивно отвергая любые попытки русификации. Грузия же охотно впитывала в себя русскую культуру без всякого принуждения.

Империя не может прекратить расширяться, распространять вовне свои ценности. Империя не способна полностью сконцентрироваться на внутреннем развитии, как какая-нибудь Швейцария. Для нее высшей целью является не благосостояние подданных, а собственное величие. За него подданным и приходится платить благосостоянием и жизнями. Однако имперской идеологии не существует, хотя порой многие употребляют такое словосочетание. До 1917 г. идеологией Российской империи был национал-консерватизм, а парадигмой развития — империализм. Потом произошла смена идеологического вектора, государство стало исповедовать социалистическую идеологию, но парадигма развития осталась прежней, имперской. Даже катастрофически ослабевшее в ходе революционного кризиса Советское государство пыталось совершать экспансию в Европу (война с Польшей), Персию, Монголию. Удачной была только последняя попытка.

Как только Советское, имперское по своей сущности государство окрепло, экспансия стала маниакально-неудержимой, а ее полем — практически весь мир. Романовская империя издохла, но Советская Россия ни на секунду не переставала быть империей. Именно это и свело СССР в могилу, а вовсе не «предательство Горбачева», как о том вопят нынешние имперцы. Да, Горбачев отказался от экспансии и противостояния с Западом, но не потому, что был антиимпериалистом, а по той простой причине, что империя надорвала свои силы, добиваясь контроля или насаждая свои ценности по всей планете за счет внутренних ресурсов, что ограничивало способность СССР к качественному развитию и наращиванию благосостояния населения. Да, Советский Союз не являлся колониальной империей, разделения на метрополию и колонии не существовало, но это не значит, что он не был империей. Подобного рода устройство было у Австро-Венгерской и Османской империй.

Кстати, сегодня совершенно точно РФ не является империей. Просто не существует той культуры, эстетики, ценностей, которые бы Россия могла нести вовне на острие штыков или вентилях газпромовских труб. Но инерция общественного сознания такова, что мировоззрение у ширнармасс осталось преимущественно имперским. Население бывшей сверхдержавы мучительно переживает коллапс империи и жаждет увидеть возврат былого величия. С некоторой натяжкой можно усмотреть экспансионизм в войнах, которые ведет нынешний кремлевский режим (Ливия, Сирия, Грузия, Украина, Молдавия). Но это всего лишь имитация. Экспансия как бы есть, но содержание в ней абсолютно отсутствует. Это больше похоже на экспансию криминальных группировок, которые пытаются застолбить за собой какие-то территории или рыночные ниши. Однако раз в массах есть запрос на имперство, то он удовлетворяется. Чисто бандитским отжимам придается романтический ареол ренессанса сверхдержавы. Но это лишь видимость, которую создает пропаганда.

Можно ли отождествлять с идеологией или национальной идеей такое понятие, как «политическая доктрина»? Можно, но лишь отчасти. Политическая доктрина — набор политических ценностей, выражающий интересы определенной социальной группы. Да, в случае с тоталитарным государством политическая доктрина может обретать форму национальной идеи, но даже тогда она выполняет функцию скорее упаковки, чем содержания. Скажем, ленинизм и маоизм — политические доктрины. Обе по идеологической направленности являются социалистическими. Но ничего общего и цельного они в совокупности не образуют. У Ленина ставка делается на диктатуру пролетариата, у Мао — на крестьянские массы. Но в обоих случаях мы видим апелляцию к тому социальному слою, на который опирается партия, монополизировавшая власть. Ленинский концепт построения социализма в отдельно взятой стране — вообще эвфемизм, под которым скрывается понятие индустриализации.

Кстати, является ли социализм идеологией? Да, социалистическая идеология существует, но социалисты далеко не всегда проповедуют построение социализма как некоей общественной формации. Социал-демократы — вполне себе сторонники «капитализма с человеческим лицом». Понятие о социализме есть нечто иное — это социальный миф. Именно поэтому социализм как система общественных отношений нигде и никогда не был реализован в каноническом виде. Критика социализма основана на анализе недостатков и извращений, характерных для политических режимов XX века, именовавших себя социалистическими. На это сторонники социализма, нисколько не смущаюсь, отвечают, что, например, советский строй, хоть при нем и было много чего хорошего, — это не настоящий социализм, а отклонение по вине…

Далее сталинисты винят Хрущева и последователей, троцкисты — Сталина, марксисты-ортодоксы вообще заявляют, что социалистический эксперимент в отсталой России изначально являлся глупостью, ибо основоположники четко сформулировали принцип последовательной смены формаций, согласно которому к социализму будут переходить развитые капиталистические страны по мере отмирания капиталистических отношений. Наблюдая крах социалистических режимов XX века, с последним сегодня трудно не согласиться.

Спор, в котором мечте об идеальном обществе противопоставляются реальные ужасы диктаторских режимов прошлого столетия, представляется мне совершенно бессмысленным. Вот, например, христианская религия сформировала гораздо более масштабный социальный миф о царстве божием на земле. Но кому из вас придет в голову предъявлять претензии, скажем, католической церкви или лично папе римскому, что за две тысячи лет церковь так и не смогла реализовать этот мегапроект? Социальный миф — он на то и миф, что реализован быть не может, но является важным механизмом модернизации общества. Надеюсь, никто не будет оспаривать важность роли христианства в превращении диких европейских варваров в носителей высокой культуры и прогресса?

То же самое и с социализмом. Миф сам по себе вполне прогрессивный, а то, что социалисты понимали его слишком буквально и в ходе своих экспериментов пролили реки крови и много чего порушили, не должно удивлять. Христиане в «пассинарный» период в попытках реализации божественного мифа совершали крестовые походы, творили жуткий геноцид «неполноценных» народов, сжигали ведьм, книги и уничтожали целые языческие цивилизации. Я уж молчу о том, что еще лет 400–500 назад христиане с энтузиазмом вырезали христиан, исповедующих несколько отличный канон. Сейчас нечто подобное можно наблюдать на Ближнем Востоке, где шииты и сунниты с энтузиазмом режут друг друга во славу Аллаха.

Исходя из вышесказанного, со всей очевидностью следует, что невозможно синтезировать некий идеологический концепт, который станет руководством к действию и приведет к успеху и процветанию. Само понятие «успех» можно толковать по-разному. Для кого-то успех заключается в достижении экономического превосходства, кто-то видит его воплощение в имперском величии, другие не без основания полагают, что успешный социальный проект является источником культурной гегемонии в глобальном мире. Иные же вообще проповедуют автаркию, то есть строительство замкнутого в себе общества, успешность которого выражается в способности противостоять влиянию извне.

Сама размытость понятия «идеология», характерная для гуманитарного знания, не всегда позволяет понять, о чем же идет речь в каждом конкретном случае — национальной идее, социальном мифе, квазирелигии, политической доктрине, философском учении, экономической стратегии, парадигме развития, модели государственного устройства или пропаганде? Да, всякий социум нуждается в смысле своего существования, выражаемом коллективной волей. Но идеологический фактор вносит весьма небольшой вклад в формирование национального самосознания.

Давайте рассмотрим для примера современный Иран. В связи с последними бурными событиями на Ближнем Востоке интерес к этой стране весьма высок. Но понять ее сущность людям, привыкшим оперировать примитивными шаблонами, будет трудно. Нужно рассмотреть Иран в нескольких измерениях:

Идеология — консерватизм (религиозный фундаментализм).

Социальный миф — панисламизм. Знатоки, наверное, лучше определят, как называется мечта о слиянии всех мусульман мира в единую умму под земной властью мудрых рахбаров.

Национальная идея — противостояние западному империализму, экспорт исламской революции.

Господствующий класс (сословие) — духовенство.

Общественный строй — идеократический (примат контроля сознания над контролем собственности).

Социально-экономическая формация — индустриализм. При этом в хозяйстве велико значение рентной составляющей.

Модель политической организации — тоталитарная.

Форма государственного устройства — фашизм.

Парадигма развития — имперская. Ярко выражена внешняя экспансия, направленная на построение так называемого шиитского полумесяца — блока стран-сателлитов, опираясь на которые, Иран намерен доминировать в Ближневосточном регионе, а в идеале — всем исламском мире. Все это в совокупности и дает представление об «особом иранском пути».

Так что же такое идеология? Является ли она наукой, на что намекает вторая часть этого слова? Нет, к науке идеология прямого отношения не имеет, хотя идеологи охотно прибегают к научной терминологии. Маркс даже имел претензию на создание научного инструмента конструирования социума, противопоставляя свое учение идеологии, которая есть в его понимании ложь, схоластика и популизм. Парадокс, однако, в том, что его последователи старательно и не без успеха пытались превратить марксизм именно в идеологию.

На самом деле идеология — знание о социальной реальности, за которым стоят чьи-то интересы. Из этого со всей определенностью вытекает, что идеология — инструмент групповой идентичности. Таким образом, вопрос, например о том, какая идеология нужна России, полностью теряет свой смысл. Общество никогда не будет однородным, имеющим общие идентичность и интересы, как бы того ни желали тоталитаристы-утописты. Поэтому различные социальные группы (страты, классы, этнические общности, религиозные общины и т. д.) будут продвигать различные идеологические концепты.

Между ними будет происходить борьба, какая-то идеология станет доминировать на определенном этапе и, будучи выраженной в политической доктрине, окажет существенное влияние на стратегию развития (от этого будет выигрывать определенная часть общества).

Я знаю, публика очень нервно реагирует на слово «революция», особенно та ее часть, для которой революция означает «увольнение с работы». Наблюдаются попытки криминализировать само употребление слова «революция» и карать его тюремными сроками, благо статья 282 УК имеет «резиновый» состав и экстремизмом можно объявить все, что угодно. У нас даже пушкинскую «Сказку о попе и работнике его Балде» изъяли из школьной программы, а кое-где уже изымают из библиотек. Логично, ведь попы теперь полноправные представители элиты и издеваться над ними — значит высмеивать в их лице правящий режим.

Однако я могу смело рассуждать о революции, потому что и так уже нахожусь за решеткой. Поэтому давайте без соплей и истерики разберемся с такими понятиями, как эволюция, революция, инволюция и стагнация. Предлагаю рассмотреть тему на образном примере. Представьте себе бесконечную лестницу, закрученную в плотную спираль. Социальные системы в своем развитии поднимаются по ступеням все выше и выше. Однако они двигаются вверх с разной скоростью. Кто-то еле переставляет ноги, кто-то, не думая об отдыхе, лихорадочно стремится ввысь. Передовые общества вырвались далеко вперед. Какие-то топчутся на первых ступенях (дикие племена Амазонии и Африки) — им и так хорошо.

Если общество последовательно движется вперед, проходя одну ступеньку за другой, удерживая темп движения выше среднего, — оно развивается эволюционным путем. Та социальная система, что движется со скоростью ниже среднего, стагнирует. Да, она формально она идет по пути усовершенствования, но слишком медленно, из-за чего ее отставание от лидеров постоянно нарастает. То есть такое общество деградирует ОТНОСИТЕЛЬНО передовых социальных систем. Если же оно деградирует относительно собственного состояния, то это означает, что социум катится по лестнице вниз — происходит АБСОЛЮТНАЯ деградация, то есть инволюция.

Революционным же следует считать такой способ развития, при котором общество отказывается от последовательного движения по ступенькам и мощным рывком прыгает с одного лестничного пролета на другой (напоминаю, что наша воображаемая лестница имеет вид спирали, каждый последующий виток которой располагается над предыдущим). Преимущество революционного пути развития очевидно — скорость движения вперед фантастически возрастает. На этом плюсы заканчиваются. К минусам следует отнести то, что всякий революционный рывок требует титанических усилий, то есть постоянно прогрессировать в режиме сверхнапряжения сил просто невозможно — поджилки лопнут. К тому же прыжки над пропастью сопряжены с колоссальным риском, можно сорваться вниз и сломать себе шею.

Теперь давайте разрешим вопрос о том, какой путь развития является предпочтительным — эволюционный или революционный. Варианты относительной и абсолютной деградации, то есть стагнацию и инволюцию, отбросим сразу (надеюсь, возражений нет?). Все зависит от ситуации. Лидеру гонки нет ни малейших резонов рисковать и совершать революционные скачки, чтобы увеличить отрыв от своих соперников. Для передового общества оптимальным было бы продолжать эволюционное развитие, постоянно наращивая темпы движения, дабы избежать стагнации. Тревожным звоночком для чемпиона должна стать не утрата лидерства, а сокращение дистанции, отделяющей его от ближайших преследователей. Ведь если те продолжат наращивать усилия, то утрата первенства станет неизбежной.

Тем же обществам, что долгое время стагнировали или включились в цивилизационную гонку с большим опозданием, не остается ничего другого, кроме как совершать качественные рывки в своем генезисе, реализуя стратегию догоняющего развития, доводя ее до уровня опережающей. Это тем более очевидно, если мы примем во внимание, что исторический процесс — это не спорт, а гонка на выживание, в которой аутсайдера неминуемо ждет смерть.

Для отстающих выбор революционного пути развития при всех его рисках и издержках становится ЕДИНСТВЕННОЙ возможностью выжить, то есть сохранить свою субъектность. Тем, кто в этом сомневается, сообщаю печальный факт: перечень погибших цивилизаций, народов, государств и империй существенно превышает список ныне существующих субъектов (и часть из них уйдет в небытие на ваших глазах). Полагаю, что большая часть моих читателей лично пережила крах сверхдержавы под названием Союз Советских Социалистических Республик, и если вас не погребло под его обломками, то не спешите радоваться — тенденция распада не преодолена, она лишь замедлилась. Жестокая истина заключается в том, что распад большой нежизнеспособной страны не наделил большей жизнеспособностью ее обломки.

Стоит, пожалуй, посмотреть на вопрос с позиции марксистского дуализма. Экономический базис и политическая надстройка объективно связаны друг с другом, но изменяются не всегда синхронно. Иногда бывает, что социальная структура быстро эволюционирует, возрастают производительные силы общества, меняются производственные отношения, а система управления осталась от старого уклада и вяло стагнирует. В этом случае, как обычно случается, социальная эволюция вызывает политическую революцию. Столкнувшись с кризисом, общество быстро приводит свою надстройку в соответствии с базисом. Подобный пример — переход от абсолютной монархии к республике на заре капитализма — рассмотрен выше. Такую революцию будем именовать догоняющей. Политические революции догоняющего типа происходят в странах, осуществляющих опережающее развитие.

В обществах отсталых, подверженных длительной стагнации, что ставит под вопрос само их существование, политические революции носят опережающий характер: то есть сначала меняется система управления, к власти приходят «кризис-менеджеры», которые решительно (иногда и жестоко) заставляют общество совершить мобилизационный рывок, и в ходе этого революционного скачка общество, направляемое передовой элитой, формирует качественно новый базис. Пример подобного типа опережающей революции — третья (Октябрьская) русская революция. Глубочайший системный кризис, в который погрузилась Российская империя, спровоцировал политическую революцию, в ходе которой к власти пришла передовая технократическая элита, не характерная для аграрно-полуфеодального уклада российского общества. Усилиями этой элиты была в дальнейшем осуществлена глубокая социальная революция.

Парадокс заключается в том, что социальные, экономические и культурные преобразования оказались такими масштабными и стремительными, что система управления, показавшая потрясающую эффективность в ходе мобилизационного рывка, оказалась совершенно неадекватной, когда советское общество вышло к началу 50-х годов на траекторию эволюционного развития. Система управления не смогла адаптироваться к новым условиям, элита закостенла, инерция цивилизационного рывка была утрачена, общество впало в стагнацию. Когда же вялотекущий социальный кризис наложился на кризис идеологический (утрата смысла, ценностных ориентиров, стратегии развития) и все это усугубилось политическим кризисом, усугубленным экономической турбулентностью, в сумме все это дало полноценный системный кризис, который и похоронил СССР.

Об этой особенности социальных систем, переживающих бурное развитие, я уже говорил — они становятся очень нестабильными, их системы управления и общественный уклад часто приходят в состояние дисбаланса, что порой имеет фатальные последствия. Советский Союз, первое в мире социальное государство, погиб не потому, что безнадежно отстал в развитии от современного ему мира, а потому, что слишком резко шагнул в будущее и потерял равновесие на этом пути в неведомое. Точно так же и Венецианская республика, первое в мире капиталистическое государство, погибло задолго до установления в мире капиталистического уклада. Но ведь этот факт не доказывает прогрессивности феодализма? Просто судьба первопроходцев не всегда счастливая.

Ладно, хватит на сегодня громоздких абстракций. Далее поговорим о конкретном состоянии конкретной страны под названием Российская Федерация.

Россия начала бракоразводный процесс со Средневековьем лет на 100–150 позже, чем передовые страны Европы. То, что у нас именуется Петровскими реформами, было самой настоящей революцией опережающего типа. Сначала Петр грубо имплантировал в патриархальное русское общество совершенно чуждую ему элиту западного типа. Причем элита была не просто западного типа, она во многом была импортирована из ментально чуждого России, рационально-протестантского северо-запада Европы. Та часть доморощенной элиты, что не желала «обасурманиваться», безжалостно выкорчевывалась — царь Питер рубил боярам не только бороды, но и головы. Лично.

Места в правящей верхушке после массовых чисток занимали все эти Лефорты, Бироны, Грейги, Минихи, Монсы, Беринги и прочая «немчура», на засилье которой потом 200 лет слезно жаловались друг другу за рюмочкой природные дворяне-русаки, обойденные в чинах чужаками (обрусевшими, но все равно не ставшими своими). Можно проклинать бесноватого царя за сотни тысяч загубленных в топях Ингерманландии христианских душ, за сорванные со звонниц колокола, за насаждение в Святой Руси безбожных наук и прочего чародейства. Но лично я не будут подпевать в хоре славянофилов, воющих о том, что, вешая стрельцов, царь Петр распинал русскую душу.

Наверное, по-человечески стрельцам и можно посочувствовать, но такова уж неумолимая логика любой революции — тех, кто ее не понимает, не принимает или, тем более, пытается ей противостоять, она безжалостно сметает со своего пути. Нет времени на объяснения и перевоспитание, действует простой принцип «Кто не с нами, тот против нас». Стрельцы были сущностью из старого мира и должны были уступить место новому укладу, в данном случае — новому армейскому укладу. Ходили при царевне Софье стрельцы с казаками и дворянским ополчением на турок, да вернулись не солоно хлебавши, получив тумаков от татар. Согласитесь, что под Полтавой ряды стрельцов и ватаги дворянской конницы с дедовскими саблями да в прадедовых остроконечных шлемах выглядели бы просто карикатурно в сравнении со шведскими гренадерами и драгунами. Нетрудно предсказать итоги кампании 1812 г., если бы французским маршалам, умеющим виртуозно маневрировать на поле боя массами отлично обученных регулярных войск, противостояла поместная кавалерия «со боевые холопы», умевшая биться только в стиле «толпа на толпу».

Именно созданная Петром русская регулярная армия смогла доказать право России на существование. И смогла именно потому, что отказалась от всякой русскости, будучи на 100 % скроенной по иноземным лекалам. Ну ладно, на 90 %. Но тут уж виной стала наша бедность. Не было в казне денег на наемную армию, и от принципа комплектования вооруженных сил по найму отказались после разгрома под Нарвой. Плюнув на передовые европейские моды, перешли к архаичному рекрутскому набору, благо пока в России сохранялось крепостничество, 25-летняя служба в армии была всего лишь видом повинности для тяглового люда. Да и офицеры в армии еще долго получали плату преимущественно деревеньками да мужиками-рабами. Но то был вынужденный компромисс между осовремененной надстройкой и архаичным базисом. Этот компромисс продержался полтора века, будучи разрушенным только проигранной Крымской войной.

Вообще, петровская вестернизация коснулась принципиально только надстройки, чем ближе к низам общества, тем слабее ощущалось ее влияние, практически никак не затронув быта, хозяйственного уклада и сознания крестьян (ну, разве что картофель, ранее неведомый русским, получил широкое распространение). Да, критики Петра были правы — его преобразования часто носили чисто внешний, обезьяний характер, были поверхностными, а местами даже и вредными. Но нельзя отрицать и того, что именно усилиями Петра Алексеевича на Руси появилось светское книгопечатание, наука (до этого никакой науки церковь не допускала!), светское образование, мануфактурное производство, изящные искусства, регулярное почтовое сообщение, централизованная администрация и многое другое, без чего государство в просвещенном XVIII столетии просто не могло существовать.

Кто-то хочет сказать, что революции обходятся обществу в очень большую цену? Однако цена отказа от революции всегда выше. Да, по некоторым оценкам безумства Петра стоили русскому государству 25 % населения. Но не будь этих безумств, затхлая Московия не только не стала бы Российской империей, она бы вообще исчезла, как государство Майя, Хазария и Ромея. Законы развития социальных систем неумолимы: аутсайдеры цивилизационной гонки погибают, становятся ресурсом для более успешных обществ. Об этом я рекомендую всегда помнить.

Если говорить о главном стимуле Петровской революции, то его следует искать все в том же меркантильном торговом интересе. Флот нужен был для доставки русских товаров в заграничные порты, поскольку в противном случае 200 %-ная маржа доставалась иноземным торговым монополиям, скупавшим мед, лен, пеньку, строевой лес, кожи, меха и прочий полуфабрикат по заниженным ценам в Архангельске. Хлебная торговля вообще была невозможна из-за отсутствия выходов в Черное море по Дону и Днепру (возить же зерно санным путем в Архангельск, мягко говоря, нерентабельно). Волжский торговый путь, который кормил Русь в предыдущие века, утратил свое значение после того, как европейцы наладили океанские коммуникации с Персией, Индией и даже Китаем.

Но, чтобы построить кораблестроительные верфи, нужно было отобрать у шведов балтийское побережье, а у турок — черноморское. Для этого потребна регулярная армия европейского типа. Ее надо одеть, обуть и вооружить, для чего заводятся суконные мануфактуры, ружейные и железоделательные заводы. Своими силами тут никак не обойтись, приходилось заказывать из Европы в качестве учителей офицеров, инженеров, моряков, геологов, врачей и даже музыкантов. И всех этих «гастарбайтеров» можно было заманить только пряником, приходилось авансом включать их в элиту, обеспечивать высокий уровень благосостояния (из-за чего неимоверно увеличилась нагрузка на податные сословия) и «секвестировать» доморощенную консервативную боярскую верхушку, которая в новых условиях потеряла всякую ценность. Опережающая революция — это революция, чаще всего совершаемая сверху, и хотя в случае ее успеха выигрывает все общество, в первую очередь ее бенефициаром становится революционная часть правящего класса (реакционная часть закономерно идет в расход).

А нельзя ли как-нибудь добиться того же результата эволюционным путем? Конечно можно, если не очень доброжелательные соседи благородно подождут, пока вы прокачаете свою цивилизацию до 80-го левела, и только потом бросят вам вызов. Главный выигрыш, который дает революция, — это выигрыш во времени, только революционным рывком можно было преодолеть полуторавековое отставание Московии от Запада. Но дело в том, что, даже догнав и формально даже превзойдя Европу в имперском могуществе, Россия все равно чудовищно отставала от мировых лидеров в КАЧЕСТВЕННЫХ показателях развития.

Золотой век романовской империи пришелся на конец XVIII — начало XIX века. Петровский революционный импульс был довольно успешно преобразован в ускоренную эволюцию Екатерининской эпохи, когда военный и дипломатический авторитет Петербурга достиг максимальных высот. Хоть главная идея-фикс первого русского императора о создании торгового морского флота так и осталась нереализованной, торговля все же стала важной статьей доходов казны. Причем торговали не только мехами и хлебом. Уральские металлургические заводы, построенные на костях крепостных рабов, сделали Россию основным производителем железа в мире и главным его экспортером. Но прекрасный миг, подаривший иллюзию достижения паритета с Европой, оказался недолгим. В то время как Россия, утрачивая «пассионарный» темп развития, скатывалась в болото стагнации, на Западе происходила новая революция — на этот раз промышленная. Изобретение парового двигателя предрешило переход от мануфактурного к промышленному производству. Железные дороги и пароход совершили переворот в транспорте. Рентная по своей сути, импортозависимая и экспортоориентированная русская промышленность была нокаутирована не какими-то там санкциями, а бурным развитием технологий.

Уральскую горную индустрию подкосило, например, изобретение и широкое внедрение бессемеровского метода производства стали. Урал был «мировой кузницей», пока для выделки железа использовался древесный уголь (на Урале есть и много леса, и руда, и запасы гидроэнергии). Но когда в производстве стали стал использоваться каменный уголь, мировой металлургической державой почти мгновенно стала безлесая Великобритания. Россия оказалась не в состоянии ответить на этот вызов: от экспорта металла она перешла к импорту технологий. Донецкий промышленный район (Донбасс) возник преимущественно благодаря усилиям иностранного капитала. Не случайно дореволюционное название Донецка — Юзовка произошло от имени англичанина Юза (гуглим, кто это, кому интересно).

То есть не успела Россия отдышаться после петровского «подъема на дыбы», а пора совершать новый рывок. Не знаю, имела ли Россия шанс вновь форсировать свой генезис, увенчайся успехом восстание декабристов, об этом можно только гадать. Но то, что 30-летняя николаевская эпоха стала временем «пышного упадка» империи, наращивающей свою отсталость, — это факт. Катастрофическое поражение в Крымской (Восточной) войне и утрата статуса военно-морской державы — закономерный итог полувековой стагнации в экономическом и социальном развитии.

Удар, нанесенный по России Англией и Францией, был оскорбительным, болезненным, но не смертельным. Отличный стимул для нового мобилизационного рывка. Но вместо этого в стране случились либеральные Александровские реформы, половинчато-успешные, но по большому счету провальные. Иными они и не могли быть, поскольку преследовали единственную цель — спасение монархии и правящего класса, интересы общества же приносились в жертву. Есть такие болезни, которые горчичниками не лечатся. Полувековое отставание России от ведущих европейских держав ускорением эволюционного развития вылечить не удалось. Ну, теоретически если бы страна вышла на опережающие темпы роста (причем вдвое большие, чем у лидеров) и смогла удерживать их на этом уровне 50 лет, то к началу Первой мировой войны романовская империя смогла бы догнать мировых лидеров. Но поверьте, еще никому подобный фокус не удавался. Может быть, Китаю, удерживающему такие темпы роста уже 35 лет, удастся выдержать планку еще 15 лет, но это из разряда фантастики. Стагнация неизбежна. Просто невозможно бежать марафонскую дистанцию в спринтерском стиле.

Что касается реформ Александра I, то они, конечно, были полезны. Но к моменту отмены крепостного права в России в Лондоне уже работало метро, а к тому времени, когда братья Райт положили начало бурному развитию авиации, «освобожденные» русские крестьяне так и не смогли оплатить свою «свободу». Позорные выкупные платежи были отменены только в результате первой русской революции 1905–1907 гг. (на самом-то деле она была лишь первой попыткой революционной трансформации именно политической системы).

Что же я хочу сказать? Я этим намекаю, что хотя социальный генезис и экономическое развитие страны в пореформенной России ускорилось, и даже кое-где возникли очаги капиталистического уклада, страна так и не смогла выползти из режима стагнации, то есть весь период царствования трех последних Романовых империя НАКАПЛИВАЛА ОТСТАВАНИЕ от ведущих западных держав, а не сокращала его. И если б Россия отставала только от западных держав, это было бы не так страшно.

Совершенным сюрреализмом стало стремительное отставание России от Японии, которая впервые соприкоснулась с западной цивилизацией только в середине XIX столетия — эпоху телеграфа и бума железных дорог. А на островах Восходящего солнца еще сражались кривыми мечами и писали кисточками на шелке. Модернизация Японии и Александровские реформы в России стартовали одновременно. Время подведения итогов наступило через полвека. Как я утверждал, утверждаю и буду утверждать, война есть высшая форма конкуренции социальных систем. Война требует концентрации всех сил общества — экономических, интеллектуальных, духовных и собственно военных, которые являются квинтэссенцией всего перечисленного.

Русско-японская война дала объективную оценку и эффективности систем управления, и адекватности идеологий развития, которыми руководствовались русская и японская элиты. Системы управления принципиально вроде бы отличались не очень сильно: в Российской империи — абсолютная монархия как выразитель интересов земельной (рентной) аристократии; в Японской империи — монархия, олицетворяющая господство промышленной олигархии и аристократии военной (формально я, возможно, не прав, поскольку официально всякого рода самурайство было в Японии упразднено, но военная элита занимала в правящем классе весьма влиятельные позиции).

Что же касается идеологических установок, то наши страны придерживались совершенно разных концепций. Россия делала ставку (на самом деле под словом «Россия» следует понимать правящий класс как единственный идеологический субъект) на ускорение эволюционного догоняющего развития с опорой на рентную экономику (экспорт зерна и нефти, импорт машин и технологий). Японцы же, чьи стартовые позиции были несравнимо более слабыми, имели шанс на успех в цивилизационной гонке, только совершив революционный рывок путем сверхконцентрации усилий всего общества. Причем ресурсная бедность островов не оставила им выбора — ставка была сделана не на эксплуатацию природы, а на интенсификацию труда. Эффективно наращивать прибавочную стоимость в то время можно было только в сфере массового промышленного производства. Поэтому Япония взяла курс на импорт сырья и экспорт готовой продукции.

Последнее обстоятельство и предопределило столкновение дряхлеющей романовской империи и бурно развивающейся Японии, стремящейся войти в клуб мировых колониальных держав. Для нее колонии были жизненно необходимы, поскольку давали и источники сырья, и рынки сбыта. Ведь Япония не обладала самодостаточностью даже в продовольственной сфере — слишком мало она имела пригодных для обработки земель. Объект японского экспансионизма лежал под боком — громадный, сонный, увязший в феодализме Китай. Западные державы, прежде всего Великобритания, были заинтересованы в том, чтобы отдать Китай в сферу японских интересов.

Англичанам, уже имевшим самую большую колониальную империю, было не очень удобно осваивать Дальний Восток именно потому, что он был очень удален от метрополии. Да и слишком уж он огромен, очень много издержек придется понести для встраивания его в Британскую империю. Поэтому англичане вложили большие средства в японскую промышленность и, что не менее важно, помогли выстроить современные вооруженные силы. Прежде всего флот, ибо без флота (торгового и военного) ни о какой экспансии для островной империи и речи быть не могло. То есть Япония получила от тогдашнего мирового гегемона как бы субподряд на освоение Китая. В случае успеха британские инвестиции быстро отобьются. И даже в случае неуспеха для инвестора все будет не так уж и плохо. Просто в этом случае Япония попала бы в зависимость от Лондона в качестве периферийной страны, то есть экономической колонии, обладающей политическим суверенитетом (ограниченным, естественно). В этом случае вложения в японскую промышленность тоже окупались, но значительно медленнее.

Но если Япония стремилась включить в свою экономическую и политическую орбиту колоссальные территории Юго-Восточной Азии, то причем тут далекая Россия, которая была обращена к Тихому океану не фасадом, а своими неосвоенными и практически безлюдными задворками? А вот это очень интересный вопрос, и потому остановимся на нем подробнее. Успешно развивающаяся социальная система всегда обращена вовне, она стремится к непрерывной экспансии. Если говорить об империи, то для нее экспансия всегда носит военно-политический характер. Эта экспансия становится причиной утраты своей субъектности менее развитыми обществами. Они либо интегрируются в более развитую систему на тех или иных условиях, принимая правила игры, устанавливаемые гегемоном, либо пытаются сопротивляться. Во втором случае они терпят поражение и признают гегемонию победителя либо уничтожаются (полностью утрачивают субъектность).

Вот было Крымское ханство, и было оно только потому, что являлось вассалом сильной Османской империи, а слабая Московия являлась объектом грабежа крымцев в течение столетий. Дань крымчакам Московское царство платило еще при Петре I. Но как только Российская империя накопила в результате петровской революции достаточно сил для успешной экспансии, Крымское ханство быть перестало. Ушло в небытие навсегда. Когда Польша была сильна, в результате ее экспансии обширные территории Великого княжества Литовского были ополячены и окатоличены, пусть лишь частично, в лице местной элиты. Польский королевич Владислав был вполне легитимным русским царем, и кто знает, согласись он принять православие, может, Россией правила бы потом 300 лет не немецкая династия Готторп-Гольштейн-Романовых, а польско-шведская династия Ваза. Но в русско-польском соперничестве выявился победитель, и потому именно в титулатуре Романовых появились слова «царь Польский».

В общем, если немножко утрировать и сказать, что в результате цивилизационного генезиса сильные социальные системы пожирают слабаков, расширяя за счет этого свой ареал, это будет в целом верно. Способность общества к экспансии — показатель его жизненного тонуса. Причем речь не идет лишь о военной, захватнической экспансии. Те же задачи могут гораздо эффективнее решаться за счет экспансии торговой, экономической, политической, культурной, демографической. Стагнирующая социальная система, даже имея превосходящий противников потенциал, вдруг начинает терпеть провалы экспансии, будто бы теряет некую «пассионарность». На самом деле тут нет никакой мистики, скорее физика. Но не будем углубляться в научные абстракции, лучше рассмотрим такую, вновь актуальную тему, как агрессивный русский экспансионизм.

Прошу не закипать гневно от слова «агрессивный», потому что никакой негативной коннотации оно не несет, а определяет тип экспансии, которая может быть либо агрессивной (атакующей, стремительной), либо ползучей. Но если говорить о ползучей экспансии, то она характерна, например, для Китая, который мог в течение столетий переваривать соседние племена, но не для России. Кстати, Китай переваривал не только побежденных, но и своих завоевателей. Завоевали Китай маньчжуры и … растворились в нем. Но это так, к слову.

Русским в каком-то смысле повезло — они жили на самой окраине пригодного для жизни человека ареала — в довольно мерзком климате, на землях, малопривлекательных для сельского хозяйства, и потому их особо никто не пытался завоевывать. Климат определил характер экспансии земледельцев по заросшей дремучими лесами Среднерусской равнине. Самым эффективным способом эксплуатации природы оказался подсечно-огневой метод, дававший даже на холодных вологодских суглинках фантастические урожаи в сам-40, сам-60 или даже больше. Однако такой способ земледелия предполагал постоянное перемещение с выжиганием все новых и новых участков леса. Он так и назывался — полукочевое земледелие (подробнее см. мою книгу «Киевской Руси не было, или Что скрывают историки»).

В результате полукочевого выжигания лесов славянские племена быстро расселились по просторам северо-востока Европы. Земли эти не были безлюдными, на них жили финно-угорские племена. Были и почти исчезли в результате экспансии славян. Столкнулись общества с присваивающим типом хозяйства (охота, собирательство) и производительным (земледелие). Нет, никто не вырезал бедных финнов. Просто выращивание ржи было куда более продуктивным, нежели охота, поэтому там, где один охотник мог прокормить троих детей, землепашец обеспечивал ресурсами для выживания 10–12, которые, достигнув зрелости, рассеивались по лесам дальше.

Так русские (или как они тогда назывались?) стали большим рассеянным (россеяным) народом. Не думаю, что политоним «Россия» произошел от слов «россыпь» или «россев, россеяние», но созвучие красивое. Ну, а местных охотников-дикарей земледельцы просто поглотили, растворили в себе в полном соответствии с принципом взаимодействия развитых социальных систем с более примитивными обществами. Сохранились финно-угры (коми, зыряне, ханты, манси, ненцы, ингерманландцы, саамы и прочие) почти исключительно лишь там, куда не добрался топор земледельца-подсечника. А он, в конце концов, добрался до Тихого океана, не встречая какого-либо существенного сопротивления со стороны малочисленных аборигенов, живущих первобытным укладом. Исключением стали лишь воинственные чукчи, которых до самого краха Российской империи так и не удалось покорить, то есть заставить платить ясак.

Вторая волна русской экспансии была направлена на обретение контроля над Волжским торговым путем и завершилась уничтожением Казанского и Астраханского ханств в царствование Ивана Грозного. Это уже было столкновение соотносимых по уровню социального развития систем, поэтому соперничество имело характер военного противоборства. Попытка первого московского царя пробиться к Балтике через труп Ливонии закончилась провалом, поскольку русская экспансия столкнулась со встречной экспансией со стороны Швеции и Польши. Победа сопутствовала более развитым социальным системам, поэтому Московия не стала морской державой в XVI веке, хотя порт Архангельск в устье Северной Двины все же появился.

Третья, уже петровская экспансия наконец позволила России закрепиться на берегах Балтийского моря. Вот только мечта Петра о заведении морской торговли так и не была реализована в сколь-нибудь приемлемом виде, потому что торговать русским было по большому счету нечем. Хлебную торговлю на Балтике контролировали рижские, мемельские, кенигсбергские и данцигские купцы, и торговали они польской пшеницей, а не русской рожью. Однако быстрая урбанизация Европы создавала спрос на зерно, ставшее еще в XVI столетии стратегическим товаром, и это определило направление четвертой волны русской экспансии, успешно осуществленной в екатерининскую эпоху широким фронтом от Кавказа до Дуная (Петр I лишь наметил вешки будущего пути, отвоевав у турок Азов да основав крепость Таганрог, вскоре потерянную). В результате победоносных для России войн страна получила контроль над плодородными южными черноземами, на которых можно было возделывать в товарных масштабах пшеницу, а реки Днестр, Южный Буг, Днепр, Кубань сделали удобной доставку хлеба к морским портам, через которые он мог отправляться в Стамбул — крупнейший наряду с Амстердамом центр хлеботорговли.

Но замыслы русской элиты были куда более масштабны — в Петербурге желали уничтожить Османскую империю, лишив ее всех европейских владений, состоявших из греческих, славянских и валашских земель, установить русский контроль над Босфором и прорваться таким образом в Средиземное море, установив русскую гегемонию не только над Балканами, но даже над Палестиной. Эта пятая, дунайско-босфорская волна русской экспансии, проходившая под лозунгами панславизма, являлась продолжением предыдущей екатерининской экспансии и длилась почти полвека, с 1829 г. по 1878 г., закончившись в итоге крахом.

Почему «расширение русского мира» в этот раз захлебнулось, мы уже можем объяснить — внешняя экспансия, совершаемая на фоне стагнации или деградации социальной системы, всегда терпит неудачу. Почему? Давайте разберем. Когда я говорил о том, что русским повезло жить на землях, которые малоинтересны завоевателям, то лица «патриотического» склада ума, полагаю, сочли своим долгом бурно возмутиться. Мол, изверги поганые только то и делали, что постоянно посягали на святую русскую землицу, желая извести под корень наш славный богоизбранный народ. Да господь не попустил безобразию сему и всяк, кто с мечом к нам приходил, мечом же по оралу и получал.

На самом деле концепт о том, что русские — народ миролюбивый и всегда только защищали свою землю, — не более чем пропагандистский миф. Говорить о каком-то там монгольском нашествии и 300-летнем иге сегодня как-то даже неприлично. История никогда не была наукой, и поэтому историческая пропаганда не выдерживает научных контраргументов. Последние исследования в области генетики не оставили камня на камне от громоздкой теории существования всемирной кочевой империи Чингисхана. Изучение наследственных признаков населения Среднерусской равнины не выявило ни малейшего присутствия гаплогрупп, характерных для забайкальских кочевников.

Более того, исследования показали, что зона контакта между европеоидной и монголоидной расами находилась на территории Западной Сибири и со временем смещалась на восток. То есть экспансия развивалась в строгом соответствии с цивилизационной логикой — от обществ, стоящих на более высокой ступени развития, в направлении развитых слабее. Какой бы красивой и комплиментарной по отношению к тюркским народам ни была пассионарная теория этногенеза Льва Гумилева — это не более чем псевдонаучная демагогия. Наука только тогда становится наукой, когда оперирует измерениями. Наличие генетических признаков можно выявить, измерить и проанализировать, а вот прибора, измеряющего уровень «пассионарности», я что-то не встречал.

Да, на юге земледельческая цивилизация соприкасалась вплотную с кочевыми скотоводческими культурами, и эти контакты не всегда носили мирный характер. Однако именно степняки вынуждены были противостоять экспансии более сильной культуры, но никак не наоборот. Где теперь все эти скифы, хазары, печенеги, половцы и прочие племена, которых историки «прописали» в Диком Поле Северного Причерноморья? Остались лишь реликты вроде гагаузов. Даже в Крыму автохтонные крымские татары составляют ничтожно малую часть, да и уклад их жизни мало чем отличается от уклада завоевателей.

С севера русским ничто не угрожало, кроме арктических антициклонов, несущих засуху летом и морозы зимой. Поэтому самым опасным направлением являлось западное. Конфликты с тевтонцами и ливонцами носили характер пограничных стычек. Да, ледовое побоище широко распиарено в петровское время в рамках создания культа Александра Невского, но было ли оно на самом деле, доподлинно неизвестно. Европейские хронисты XIII века, включая орденских, его почему-то не заметили, отметив лишь небольшой набег русских на крепость Копорье и последующую стычку у Чудского озера, в которой рыцари потеряли убитыми 20 человек. Как бы то ни было, причин для конфликтов между русскими и хозяевами Балтийского побережья не наблюдалось. Здесь отношения диктовались интересами торговли. В руках ганзейских купцов были морские порты и соответственно морская торговля с Европой. Русские же купцы осуществляли транзит между Волжским торговым путем и Северным (до появления Архангельска торговый трафик в северо-западном направлении шел по условному направлению Ярославль — Рига).

Реальное давление Русь испытывала только со стороны братьев-славян. Речь, как нетрудно догадаться, идет о Польше. Именно граница между Московией и Речью Посполитой плясала туда-обратно сильнее всего. Именно поляки осуществляли культурную, религиозную и военную экспансию в восточном направлении. Но это не было игрой в одни ворота. Россия слабела — польские «конкистадоры» проникали вглубь русских земель вплоть до Вологды. Польское королевство переживало упадок — русские отжимали у своих «заклятых друзей» Смоленск и Киев. Шведы же то дружили с русскими против ляхов, то наоборот. Иной раз и потомкам викингов случалось получать люлей от временно замирившихся славян.

Нам важно зафиксировать итог многовекового соперничества: Польша как государственный субъект перестала существовать, а Варшава на протяжении 100 лет являлась русским губернским городом. Русская экспансия победила (скажите за это спасибо царю-антихристу русофобу Петру I и немке Екатерине II). Вряд ли стоит удивляться природной неприязни поляков к русским — ведь именно русские нанесли им самое чувствительное национальное унижение в их истории. Такое не забывается, и при первых же признаках слабости России жажда реванша начинает фонтанировать из всех щелей польского исторического подсознания. Вообще, внешнее проявление русофобии наших соседей — чуткий барометр, сигнализирующий об упадке русского имперского государства.

Итак, если проанализировать характер русской экспансии, то мы увидим следующее: она носила непрерывный характер в восточном направлении, докатившись до Аляски и Калифорнии. На запад же русские продвигались крайне тяжело и за пределы своего этнического ареала вышли крайне незначительно, да и то удержаться ни в Польше, ни в Финляндии не смогли. Минимальным оказалось там и культурное русское влияние. Все логично: развитые социальные системы обладают высокой степенью упругости, успешно сопротивляясь внешнему культурному воздействию со стороны менее развитых цивилизаций.

На «южном фронте» ситуация была совершенно иной. Здесь европеизированная в революционном темпе Российская империя столкнулась с европеизирующейся эволюционным путем архаичной и дряхлеющей Османской империей, чей золотой век пришелся на XVI столетие. Более того, между русскими и турками находился своеобразный буфер в виде вассальных по отношению к Стамбулу балканских христианских народов и слабо цивилизованных магометанских племен Кавказа. Поэтому первый этап южной экспансии, осуществленный в золотую для романовской империи эпоху Екатерины Великой, был в высшей степени успешным. Благодаря самому масштабному во всей предшествующей истории переносу пограничных столбов страна приросла Новороссией, раскинувшейся широкой полосой от Кубани до устья Дуная.

Успех экспансии объясняется в первую очередь тем, что Россия стояла на более высокой ступени развития как социальная система, и тем, что со стороны ведущих европейских держав не только не было реального противодействия, но в какой-то степени … ну, не могу сказать, что они сочувствовали русским, просто не прочь были тоже поживиться за счет раздела наследства «больного человека Европы», как именовали Османскую имерию. Австрия желала подмять под себя Балканы. Франция и Британия пытались утвердить свое морское господство в Средиземноморье (и не только там, спор шел о мировом господстве). Они даже на этой почве немножко передрались — 40 лет с перерывами, выясняли, у кого длиннее и толще. Вплоть до самого Ватерлоо. В этой ситуации Петербург «дружил» то с Лондоном, то с Парижем, и одним из главных условий было непрепятствование русской агрессии против турок. Порой они действовали против турок совместно, как, например, в 1827 г., когда объединенный русско-англо-французский флот разбил турецко-египетско-тунисский.

Но во второй четверти ХIX столетия условия изменились. Турция не стала сильнее, но Россия склонилась к состоянию стагнации. И экспансия на юг почему-то сразу забуксовала. Причина в том, что в Лондоне сочли, что поскольку и Россия, и Турция экономически, финансово, технически и культурно зависят от Великобритании (в разной степени, но зависимость имели обе восточные империи), то именно Великобритания теперь и станет главным арбитром в этом споре. Вопрос, кого англичане поддерживали, я считаю в высшей степени глупым. Они преследовали исключительно свои интересы за счет русских и османов. Это была позиция сильного по отношению к слабым, а сильный всегда прав.

В новых раскладах Россия начала войны проигрывать. Сначала — Крымскую войну в 1855 г., потом — балканскую в 1878 г. Кто-то удивится, почему я вторую войну зачислил в разряд проигранных, если наши ого-го как басурманам надавали и чуть было «Босфорнаш» не сделали. Ключевое слово во всем этом предложении «чуть». Проигранной считается война, цели которой не достигнуты. Цели балканской войны были провалены по всем ключевым пунктам. Балканские страны, созданные силой русского оружия и ценой немалой крови русского мужика, сразу заняли откровенно враждебную по отношению к России позицию, став вассалами европейских держав. Всякий вассал заинтересован в сильном сюзерене, а Российская империя в таковом качестве и воспринималась. Славянское братство и православное содружество оказались лишь пропагандистской мишурой.

Статус лузера был почти официально закреплен за Россией в ходе Берлинского конгресса. Собрались там в 1878 г. представители европейских империй (впервые в этом качестве выступила Германская империя), чтобы продиктовать «победителю» условия мира. Как может страна, не участвовавшая в войне, например Австрия, диктовать условия мира между русскими и турками? Ну, вот как-то так. Просто со слабыми не считаются, им навязывают свою волю. Поэтому сильные игроки решили отменить условия Сан-Стефанского мирного договора между Петербургом и Стамбулом и заменить их положениями Берлинского конгресса. Итогом «победоносной» Балканской войны стал отказ от дальнейших попыток осуществления босфорской мечты, то есть планов по захвату черноморских проливов и создания на Балканах пояса дружественных православных государств. Екатерина II в свое время планировала даже воссоздать Греческую империю (Византию, как называют историки Ромею) со столицей в Константинополе и посадить на престол своего внука Константина.

Если поражение в Крымской войне имело для России позитивные последствия — в стране начались либеральные реформы, развернулось большое железнодорожное строительство, — то никаких уроков из формально «победоносной» Балканской кампании 1877–1878 гг. извлечено не было. Вместо интенсификации внутренних преобразований, вместо курса на форсированную индустриализацию Россия продолжила привычную внешнюю экспансию в Средней Азии (началась она еще до Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.), причем на этот раз вызов был брошен самой Великобритании. Да, с одной стороны, у России в этом регионе было преимущество — она расширялась, отталкиваясь от собственных границ, англичане же действовали в большом отрыве от метрополии. С другой стороны, сколь-нибудь разумного объяснения экспансии в сторону Хивы, Бухары, Ферганы не было тогда, нет его и сейчас. Это было соперничество ради соперничества, получившее в истории дипломатии название «Большая игра». Чем закончилась эта игра? В общем-то — ничем. Казаки встретились с английскими солдатами на Пяндже, даже чутка постреляли друг в друга, после чего разошлись каждый в свою сторону. А потом Петербург и Лондон договорились, что каждый останется на достигнутых позициях и не станет вторгаться в чужую сферу интересов. Персию (ныне Иран) решили располовинить: юг является зоной британского влияния, север — русского.

Если вы спросите у меня, зачем России нужна была половина Персии, то я только пожму плечами — этого никто не знает. На юге хотя бы нефть имелась, которую добывала Англо-Персидская нефтяная компания (ныне — British Petroleum) на грабительских для персов условиях. Но такова природа всех империй, находящихся в упадке, — им кажется, что именно внешняя экспансия является источником их могущества. На самом деле стагнирующие империи тратят на внешнеполитические фетиши избыточно много сил, часто получая ничтожный или даже отрицательный результат, истощающий и без того уже хилые внутренние ресурсы. Ведь даже для тех государств, что находятся в фазе расцвета, расширение есть проявление силы, но не ее источник. Самая молодая мировая империя — Америка, вообще отказалась от территориальных приращений (отобрав перед этим у Мексики Калифорнию и Техас, у Испании — Флориду), избрав иную форму экспансии — торговую, финансовую и культурную. И кстати, янки в этом весьма преуспели.

Ну а Россия, свернувшая и без того недостаточно энергичные реформы, а после убийства Александра II в 1882 г. даже начавшая конттреформы, нуждалась в новом направлении экспансии, и тут уж выбирать было не из чего — остался только Дальний Восток. Раз выбора нет — туда Россия и устремилась, теша себя иллюзиями, что уж в этом богом забытом углу мира она не встретит серьезного соперника. Китай находился в опиумном параличе и как субъект не воспринимался. Присутствие европейских держав в регионе носило точеный характер. США тогда в качестве мировой державы, тем более военной, не фигурировала. Япония? В Петербурге японцев вообще считали дикарями, вчера с пальмы слезшими, относясь к стремительно набирающей силу Стране восходящего солнца в высшей степени пренебрежительно.

В результате дальневосточной войны Российская империя потерпела самое унизительное поражение за всю свою историю: проиграны были все сражения на суше, а итоги Цусимской морской битвы между линейными силами флотов имели совершенно непостижимый результат — русские потеряли все свои броненосцы, не потопив ни одного неприятельского, и это притом, что Япония впервые участвовала в морской войне и вообще впервые воевала с европейской страной (до этого она в 1895 г. одержала лишь легкую победу над отсталыми Китаем и Кореей, что нельзя считать серьезным опытом).

Несмотря на то что именно Япония атаковала Россию, последнюю даже в этом случае нельзя назвать невинной жертвой внешней агрессии. Нападение японского флота на русскую военно-морскую базу Порт-Артур в ночь на 27 января 1904 г. положило начало Русско-японской войне. После японцы разгромили русских на Ляодунском полуострове, в Маньчжурии и при Цусиме. Но тут возникает вполне резонный вопрос: почему напала Япония на Россию, а боевые действия велись почти исключительно в Китае? Десанты японцев на Сахалин и Камчатку имели чисто символическое значение, мол, солдаты микадо попирают своим сапогом землю врага. Объясняется это просто: японская агрессия против России явилась реакцией на русскую агрессию в Китае, которую спровоцировала японская агрессия против Китая. Изначально Петербург формально не оккупировал Маньчжурию, а как бы «попросил по-хорошему» в бесплатную аренду землю, на которой была построена военно-морская база Порт-Артур и торговый порт Дальний. Взамен Петербург обязался защищать Китай от Японии.

Как белые люди в Америке формально выкупали индейские земли за бусы и «огненную воду», и в резервации туземцы переселялись формально добровольно, так же и Россия вежливо попросила подписать своих «партнеров» в Пекине конвенцию 1898 г., после чего ввела в Маньчжурию свой «ограниченный континент» войск и принялась осваивать территорию, которую планировала интегрировать в империю в качестве Желтороссии. Мнение аборигенов никто, разумеется, не спрашивал. Кстати, эти самые аборигены во время Русско-японской войны открыто симпатизировали японцам, которые хоть и являлись тоже чужаками, но хотя бы это были свои братья-азиаты. Поэтому в тылу русских войск японцы создали эффективную шпионскую сеть из китайцев, которые были отнюдь не восторге, что на их земле хозяйничают бледнолицые пришельцы с севера. Причиной было то, что в 1900 г. Российская империя в составе коалиции восьми держав совершила интервенцию в Китай. Маньчжурия фактически была оккупирована русскими войсками, которые остались там, несмотря на то что в 1902 г. Россия обязалась их оттуда вывести. Кстати, по итогам войны Российской империи полагалась самая большая доля репараций с Китая — 30 % из общих 450 тыс. лян (лян равнялся 37,3 г серебра). Причем каждый год стоимость репараций возрастала на 4 %, и фактически Китай к 1939 г. заплатил почти миллион лян. Не добавила симпатий к русским и резня в Благовещенске, в ходе которой было зверски убито несколько тысяч мирных китайцев.

Если коротко подвести итоги русского экспансионизма имперского периода, то баланс будет следующим. Расширение территории России всегда осуществлялось силовым военным путем. Исключением была, пожалуй, только Грузия, присоединенная в большей степени дипломатическими усилиями. Экспансия в Сибири, вплоть до Аляски, происходила как бы в вакууме и организованного сопротивления со стороны малочисленных туземцев не встречала. В случае Желтороссии (Маньчжурии) отпор русской экспансии был дан со стороны сильного конкурента, осуществляющего встречную экспансию (в дальнейшем Япония создала в Маньчжурии марионеточное государство Маньчжоу-го).

Почти все войны, которые вела Российская империя, после завершения Смуты до своего краха, носили захватнический характер. Опять же, если кому-то режет слух слово захватнические, давайте заменим его на «наступательные», «экспансионистские». Суть от этого не меняется, агрессором, то есть инициатором войны, всегда была Россия. Это не Швеция внезапно напала на мирно стоящую Полтаву в 1709 г., это русско-польско-саксонская коалиция атаковала шведов. Это не турки желали исламизировать Петербург, это русские были одержимы стремлением сбить полумесяцы с минаретов Айя-Софии. И даже в 1914 г. боевые действия на Восточном фронте начались не с героического отражения тевтонского натиска. Это как раз русские войска вторглись в восточную Пруссию и австрийскую Галицию. И в Крымской войне Россия не была жертвой агрессии, поскольку сама напала на Турцию, на защиту которой встали Франция, Великобритания, Сардиния.

Вопрос о справедливости или несправедливости войн никакого значения, кроме пропагандистского, не имеет. Разумеется, всякий агрессор объясняет свое нападение святым делом возвращения исконных территорий, защитой братьев по вере и т. д. Но это, повторюсь, пропагандистская мишура и не более того. Потому, что если руководствоваться принципом исконности, автохтонности и вероисповедания в реальной политике, то никакого права хозяйничать в Крыму РФ не имеет. Это пусть потомки изгнанных в Турцию крымских татар спорят с греками, кто имеет больше прав на полуостров. Главное, чтоб в разборки не вмешались настоящие хозяева Тавриды — скифы.

Надеюсь, вопрос о том, почему все соседи РФ боятся русской агрессии и стремятся в НАТО, в какой-то степени стал читателю ясен. Действительно, за 300 лет царствования Романовых Россия лишь единожды вела оборонительную войну в 1812 г., потому она и именуется в историографии Отечественной, но и здесь все не так однозначно. Нельзя рассматривать кампанию 1812 г. вне контекста коалиционных войн против Франции, которые Петербург вел с 1804 г. Просто так получилось, что начать очередную агрессию против Франции в 1811 г. русским не удалось, потому что Австрия и Пруссия не рискнули на эту затею. Весной следующего года русский царь Александр I отверг предложение Наполеона не начинать войну. Так что вторжение Великой армии в Россию в каком-то смысле было вынужденным, поскольку являлось ответом на откровенно агрессивные действия восточной империи. В случае с Русско-японской войной определить агрессора так же невозможно, потому что здесь два агрессора подрались из-за добычи (жертвой агрессии являлся Китай), и кто в кого выстрелил первым, вообще никакого значения не имеет.

Не то чтобы я призываю русских каяться перед всем миром и посыпать голову пеплом. Не пытаюсь никого ни в чем обвинять, а лишь констатирую факт: Российская империя в течение столетий проводила исключительно агрессивную внешнюю политику, как и все прочие империи. Чаще всего она имела в этом деле успех, иногда терпела неудачу. Целью моих изысканий является сугубо утилитарная задача — выявить те закономерности в генезисе социальных систем, которые позволяют им успешно развиваться, противостоять внешним вызовам и распространять свое влияние вовне. Попутно я выясняю, какие фатальные ошибки приводят к краху социальных систем. Полагаю, это далеко не лишняя информация для тех, кто несет ответственность за существование общественного организма.

Я бы даже мог сказать, что самому «общественному организму» полезно было кое-что осознать, но в данный момент этот самый организм находится в коматозном состоянии и смотрит по зомбоящику наркотические сны о собственном величии. Так что тщетность апелляции к массовой аудитории я вполне осознаю. Идеологическая информация слишком сложная, она находится за горизонтом восприятия тупого быдла, чей полоток — просмотр ток-шоу соловьевых-малаховых и чтение этикеток на потребительских товарах.

Поэтому не ждите, что я буду подсюсюкивать с читателем на тему превосходства (хотя бы морального) русского народа над иными. Смеюсь я и над дурачками, что тщатся вывести некую «цивилизационную формулу России», из которой следует, что наша страна есть некий носитель всего самого светлого, доброго и хорошего; что она всегда только всех спасала (от мифического монгольского ига, османского гнета, фашизма, империализма, международного терроризма и т. д.); что для любого малого народа есть великое счастье попасть под русскую защиту, а еще лучше быть включенным в состав империи. А кто этого не понимает — тот, дескать, русофоб и неблагодарная тварь.

Поскольку патриотизмом головного мозга я не страдаю, то все эти пропагандистские мифы оставляют меня равнодушным. В большой (да и в малой) политике нет места чувствам — ни религиозным, ни этническим. В ней нет места романтике, благородству, симпатиям и благодарности. С чего вы взяли, что поляки должны быть русским благодарны за освобождение от нацистов? Они что, просили об этом? Да и освободили Польшу советские войска по совершенно рациональной причине — через Польшу пролегал кратчайший путь к Берлину. Поэтому Красная армия вступила в Польшу, даже не закончив освобождение собственной территории. Вот Греция, например, лежала на отшибе, и рационально мыслящий товарищ Сталин с легкостью отдал Грецию в сферу интересов британцев — освобождайте ее сами (где Британия и где Греция!), что привело к британской оккупации этой страны и спровоцировало гражданскую войну.

За что еще полякам любить русских — за три раздела Польши? За три подавленных восстания в 1794 г., 1831 г. и 1862 г.? За сосланных в Сибирь повстанцев? За 40 лет советской гегемонии? За несколько проигранных русским войн? Хм, я что-то не заметил, чтоб русские были благодарны японцам за Цусимское побоище. Давайте признаем, что русофобия всех западных соседей России (Белоруссию с натяжкой можно считать исключением) — это результат экспансионистской политики России и СССР. Точнее, результат провальной экспансионистской политики. Там, где русская экспансия имела относительно мирные формы, осуществлялась в отношении отсталых народов, — там нет русофобии. Но, извините, после военного подавления в 1968 г. Пражской весны требовать от чехов братской славянской солидарности — идиотизм.

Пара слов об этой самой солидарности. Вы что, действительно верите, что Россия воевала с турками ради того, чтобы подарить свободу братским славянским народам? Я не стану вас за это высмеивать. Я раньше тоже верил в сказки. Например, в Деда Мороза аж до семи лет. Нет, причина была та же, что и в случае с поляками в 1944 г. Дорога на Босфор, который русские цари страстно желали захватить, лежала через Балканы. Вот и пришлось срочно озаботиться освобождением балканских славян. Если бы лозунги о славянской свободе не были циничной и лицемерной манипуляцией, то Россия вполне могла бы в доказательство чистоты и искренности своих помыслов дать свободу славянской Польше.

В этом было бы много плюсов. Дело в том, что когда царство Польское в 1815 г. вошло в состав Российской империи, оно занимало там привилегированное положение. Например, польские купцы освобождались от ввозных пошлин, и они наживали себе состояния, посредничая при торговле европейским импортом. Примерно так же, как сегодня Белоруссия барыжит «санкционкой» из ЕС, только тогда это было официальной польской преференцией. Польша не платила ни гроша в российскую казну, но при этом Россия содержала польскую армию. То есть ни малейшей выгоды обладание Польшей не приносило, одни убытки. Так что заставляло русских царей «держать и не пущать» поляков? Полагаю, что дарование полякам свободы не только укрепило бы русские финансы, но и весьма оздоровило отношения между двумя народами. Более того, свободная Польша стала бы естественным (а потому надежным) союзником России. Ведь польские земли были разделены между Пруссией, Австрией и Россией, и если российская часть Польши обретает свободу, в Пруссии и Австрии возникают сильные сепаратистские движения поляков, создавая им головную боль на годы, а то и на десятилетия. Отличный ход — создать своим «партнерам» проблемы чужими руками!

Но царизм считал Австрию и Пруссию своими союзниками, а поляков гнобил ради дружбы с Веной и Берлином даже себе в убыток. Доходило до откровенного маразма. Цензура даже слово «польский» заменяла на «краковский». Из религиозных изданий цензоры исключали молитвы, в которых Богоматерь называли «Королевой Польши». Однажды цензоры в своем рвении зашли так далеко, что потребовали убрать слово «польский» в ботаническом термине «польская пшеница» (Triticum polonicum). Однако политика русификации в Привислинском крае, как стала именоваться территория упраздненного царства Польского, полностью провалилась.

Когда под Габсбургами в 1848 г. зашатался трон, Россия бросилась спасать их, послав армию громить венгерских повстанцев, Австрия отплатила за эту бескорыстно оказанную услугу тем, что во время Крымской эпопеи через несколько лет открыто угрожала русским войной на стороне коалиции, что заставило Петербург держать на западной границе основные силы своей армии. Ну а «дружба народов» с поляками постепенно дошла до того, что в ходе первой общеевропейской войны польские легионы сражались с русскими на стороне Германии и Австро-Венгрии. Вот до чего доводят имперские иллюзии! А то, что поляки сегодня отыгрываются на памятниках павшим советским воинам, конечно, не имеет оправдания. Но объяснение — имеет, и я его дал.

Так почему же экспансия, совершаемая обществом, находящимся в состоянии стагнации, всегда в конечном счете заканчивается провалом? Повторю, что «пассионарность» и прочая метафизика здесь совершенно ни при чем. Объяснение этому феномену сугубо рациональное. Социальная система, развивающаяся опережающими темпами (в ходе революционного рывка или путем успешной эволюции), самым естественным образом расширяется, вовлекая в свою орбиту более слабые системы. И благодаря этому расширению она в конечном итоге наращивает ресурсную базу.

Но, как я уже говорил, экспансия в первую очередь является проявлением внутренней силы, но не ее источником. Сама экспансия требует большого расхода энергии, которую вначале надо накопить. Так Россия, прежде чем приступить к успешному расширению в сторону Причерноморья, накапливала ресурсы примерно полстолетия после окончания Северной войны. После успешного приращения громадных территорий нужно было потратить еще немалые силы на их интеграцию, развитие. И только через некоторое время новообретенные земли стали давать отдачу, то есть не поглощать ресурсы, а увеличивать ресурсную базу.

Сколько времени заняло форсированное освоение Новороссии, прежде чем она перестала быть «дотационным» регионом, а превратилась в «донора»? Находясь в тюремной камере, мне трудно дать ответ на этот вопрос, но совершенно точно счет времени шел на десятилетия. Вначале даже просто заселить эти территории было не так просто, не хватало собственных демографических ресурсов, поэтому Екатерина II активно привлекала мигрантов из-за рубежа — греков, сербов, немцев. Уже в первой половине XIX века Северное Причерноморье стало главной базой зернового экспорта. Но для того, чтобы начать вывозить зерно в товарных объемах, мало было просто вспахать целину, засеять и собрать урожай. Следовало еще создать транспортную инфраструктуру, торговый флот, верфи, то есть нужно было урбанизировать территорию, а это требовало куда больших ресурсов. Индустриальная база в регионе стала формироваться только к концу века, после того как была создана сеть железных дорог, потребовавшая колоссальных вложений.

То есть успешная экспансия общества, развивающегося в хорошем эволюционном темпе, может носить как бы пульсирующий характер: расширение — освоение — накопление — расширение. Почему же тогда другие империи могли позволить себе непрерывную и весьма агрессивную экспансию? Потому, что это были колониальные империи, а освоение любой колонии основано на энергичной откачке ресурсов в пользу метрополии. Это позволяло эффективно накапливать ресурсы, развиваться качественно и одновременно осваивать все новые и новые колонии. Китай представлял собой слишком большой кусок для заглота, но колониальные державы и здесь нашли эффективную форму эксплуатации — ресурсы из страны выкачивались через опиумную торговлю. Попытки китайского правительства воспрепятствовать наркотизации привели к двум опиумным войнам, в которых легкую победу одержали, конечно же, европейцы. Россия не осталась в стороне и во второй опиумной войне, образно выражаясь, подшакаливала у крупных хищников, присоединив Приамурье и Приморье.

Да, колонии тоже развивались, и их прогресс был несравним с теми территориями, до которых еще не дотянулись руки белого человека. Однако железное правило заключалось в том, что они использовали для развития лишь часть собственных ресурсов. Метрополия же всегда больше получала от колоний, нежели отдавала. В XIX веке колониальными державами были даже такие микроскопические по нашим понятиям страны, как Бельгия и Нидерланды. Молодые державы, появившиеся уже в капиталистическую эпоху, — Германия и Италия — пусть с опозданием, но тут же включились в колониальную гонку. Если говорить о неколониальных империях, расширяющихся средневековыми методами ассимиляции и вассалитета, то таковых было три — Австро-Венгерская, Османская и Российская. Все они рассыпались, не выдержав потрясений Первой мировой войны. России удалось восстановиться и даже расшириться, совершив опережающий революционный рывок в своем развитии. Турки смогли сохранить ядро своей империи и путем решительных модернизационных реформ выйти на курс ускоренной эволюции. Ну, а лоскутная империя Габсбургов канула в Лету.

Стоит отметить, что у России все же были колонии в классическом понимании, из которых она только выкачивала ресурсы, практически ничего не давая взамен. Да, речь об Аляске. Ее эксплуатация выразилась в хищническом истреблении морского и пушного зверя. Как только биоресурсы региона оскудели, содержание Аляски стало обременительным для России, и она с конца 50-х годов XIX века начала искать способы избавиться от нее путем продажи США. Да, продали за сущие гроши, но стоит учитывать, что в то время это был безнадежно убыточный актив для империи, у которой не имелось ресурсов для полноценного освоения американских земель (а в этих землях, как оказалось, таились большие запасы золота и нефти). Примерно такое же потребительское отношение практиковалось к Командорским островам и Камчатке, которые Россия хоть и сохранила за собой, но к полноценному их освоению не приступила и по сию пору. В отличие от богатой нефтью Сахалинской области, Камчатский край — бедный, глубоко дотационный регион.

Теперь посмотрим, что происходит, когда агрессивную экспансию пытается осуществлять стагнирующее общество, то есть то, которое не способно накапливать ресурсы опережающими темпами. Ресурсов на освоение новых сфер нет, наоборот, приобретенные земли или вассалы становятся обузой, поглащающей ресурсы, потребные для их удержания, не давая ничего взамен. Парадокс ситуации в том, что провал экспансии станет более выгоден обществу, чем ее успех. Будем считать, что наивысшей точкой взлета романовской империи являлась победа над наполеоновской Францией (в составе коалиции, конечно же), закрепленная Венским конгрессом 1815 г. С этого момента Россия впала в 100-летнее стагнирование, закончившееся, по большому счету, только в конце 20-х годов прошлого века с началом сталинской индустриализации. Давайте посмотрим, насколько результативными были попытки внешней экспансии, осуществленные империй в фазе упадка.

Про то, что Польша оказалась для России лишь обременением, я уже говорил выше. В чем вообще был резон поглощения этого инородного во всех смыслах тела? Здесь не работает даже хлипкий аргумент насчет полезности передвижения границы — мол, будем бить супостата на дальних подступах. Во-первых, на этих самых дальних подступах находились Австрия и Пруссия, с которыми у Петербурга был «Священный союз». Во-вторых, как показала практика Первой мировой войны, польский выступ оказался крайне неудобен для обороны, поскольку грозил гигантским котлом, будучи с трех сторон уже окруженным неприятелем. По этой причине Польша была оставлена ради выравнивания фронта.

Культурная интеграция Польши оказалась невозможной. Я не имею в виду политику насильственной русификации, которая, слава богу, слишком яро не осуществлялась. Просто культурный уровень польского общества нисколько не уступал русскому, а во многом даже превосходил его. Поэтому если русской интеллигенции всегда было свойственно некоторое полонофильство, то поляки традиционно видели культурный авторитет во Франции, позже в Британии. Но русофильством польская элита никогда не страдала, скорее, она отличалась русофобией. Вывод: «переварить» Польшу Россия оказалась не в состоянии, она стала для империи чемоданом без ручки — и тащить неудобно, и бросить жалко.

Успешной экспансия может быть только в отношении более слабых обществ. В этом отношении выбор Турции в качестве объекта агрессии был, казалось бы, идеален — она все более слабела, и потому даже стагнирующая Россия становилась сильнее относительно «больного человека Европы», как стали именовать на закате XIX столетия Османскую империю. И поживиться при разделе ее наследства можно было неплохо — стремление овладеть Константинополем стало уже навязчивой идеей русской элиты. Однако во второй половине XIX века России пришлось, борясь с турками, противостоять очень усилившейся к тому времени Британской империи, ставшей, если использовать привычную нам криминальную терминологию, «крышей» Стамбула. Поэтому закономерно две попытки прибить свой щит на врата Царьграда закончились для русских провалом. Третья попытка прорваться к Босфору в 1914 г. вообще закончилась катастрофой для Российской империи.

Среднеазиатская экспансия ничего не дала России экономически, но обширные территории оказались включены в состав империи. Успех сопутствовал русским потому, что европейская держава столкнулась здесь с феодальными государствами, культурно и технически отставшими от России на несколько веков. Но покорение Хивы и Бухары не могло удовлетворить имперские амбиции Петербурга, униженного неудачами на Балканах. Поэтому царское правительство решило отыграться на дальневосточном театре — единственном направлении, где Россия могла встретиться лишь со слабыми соперниками. И это была поистине фатальная ошибка, потому что на Дальнем Востоке русские столкнулись с противодействием со стороны все той же Британии и стремительно набирающих мощь США. На Балканах Лондон «гадил» России руками турок, на Тихом океане — руками японцев. Можно сколько угодно возмущаться «неспортивным» поведением англичан, однако не стоит забывать, что соперничество социальных систем — это не спорт, а бои без правил во имя выживания: кто выжил тот и прав. И победителя, как известно, не судят.

Но почему тому же Лондону удавалось загребать жар чужими руками, а Петербургу — нет? Дело не в каком-то там «благородстве» русских, как это пытается порой представить пропаганда. В политике, тем более в большой, нет и никогда не было места благородству и морали, а есть лишь целесообразность и возможности. Воевать против своего соперника чужими руками всегда целесообразно; высший пилотаж в большой политике — стравить между собой двух своих врагов, да еще и заработать на этой сваре. Так что вопрос заключается не в допустимости такой политики, а в возможности ее реализации. Но как раз возможности у дряхлеющей Российской монархии и Великобритании, находящейся в зените своего могущества, оказались несопоставимы.

Обе империи стремились к расширению, но идеология экспансии у них была совершенно различной. Россия, находящаяся в состоянии все более усиливающейся стагнации, могла делать ставку только на военную силу, причем применить ее было возможно лишь в отношении заведомо более слабых стран и только если ей позволят это сделать ведущие мировые державы. Великобритания же, игравшая в ту эпоху роль мирового гегемона, осуществляла экспансию более эффективными экономическими инструментами — финансовыми, промышленными, торговыми.

Еще одно мощнейшее средство вовлечения неразвитых социальных систем в свою орбиту базировалось на колоссальном культурном, научном и техническом превосходстве европейцев. Куда ехала учиться молодежь, принадлежащая, скажем, к японской элите? В Великобританию, Францию, США, но не в отсталую Россию. У кого японские промышленники жадно перенимали последние технические новшества в металлургии, кораблестроении, оптике, электротехнике, химии, станкостроении, энергетике? У европейцев. Что могла в этих сферах предложить миру Россия? Одно большое НИЧЕГО. Даже в области применения нефтяного топлива на транспорте, где русские действительно лидировали, страна умудрилась совершить не прорыв, а инволюцию. После первой русской революции железнодорожный и речной транспорт в Росси стали обратно переводить с жидкого топлива на уголь. Почему? Постаралось угольное лобби, действующее в интересах иностранных концернов, владеющих шахтами Донбасса.

Так вот, если в Японию пришли английские инвестиции, английские технологии, английская культура, если японская элита поголовно стала говорить по-английски и отправлять своих детей учиться в Европу (прежде всего в ту же Британию), то проводником чьих интересов, чьей политики станет Япония? Ответ очевиден. И никакие деньги не помогут России сформировать в Японии пророссийскую «пятую колонну». Это принципиально невозможно, поскольку для этого нужно предложить чужой стране привлекательную ЦИВИЛИЗАЦИОННУЮ МОДЕЛЬ, привлекательную идеологию развития. Да, идеология уже становится оружием, и линии фронта в идеологическом противостоянии пролегли не по горным хребтам Памира и Балканским равнинам, а в сознании миллионов людей.

Я совершенно согласен с утверждением, что Российская империя проиграла войну с Японией не на полях Маньчжурии, а в тылу. Потенциал сухопутных вооруженных сил России и Японии был несопоставим, и по мере наращивания русских войск на театре военных действий положение японцев становилось безнадежным — они были неспособны к ведению затяжной войны, да еще и на удаленном театре. Однако в России вдруг вспыхнула революция, одним из самых болезненных проявлений которой стали забастовки и даже вооруженные выступления железнодорожных рабочих, которые фактически отрезали действующую армию от снабжения. Для наведения порядка на Транссибе пришлось проводить войсковые карательные операции. Именно внутреннее возмущение русского общества, носящее массовый и активный характер, поставило жирный крест на дальневосточной имперской экспансии. Да, без «пятой колонны» дело не обошлось, но давайте разберемся, откуда она берется и из кого состоит.

Тупой обыватель с мозгом, изнасилованным кремлевской телепропагандой, представляет «пятую колонну» как сборище иуд, готовых на любую мерзость ради 30 сребреников, которые они получают в американском посольстве или от иностранных шпионских организаций, маскирующихся под правозащитные фонды и экологические группы. К реальности этот примитивный штамп никакого отношения не имеет — это я вам говорю как представитель «пятой колонны» с многолетним стажем. Кстати, «печенек» от госдепа я ни разу не получал (хотя, конечно, не откажусь, если предложат) и, даже став политзаключенным, никакой помощи от иностранных агентов не имел, если не считать того, что «Мемориал» два месяца оплачивал адвоката (как только его признали иностранным агентом — так помощь и прекратилась.) Еще «Открытая Россия» оказала единовременное вспомоществование.

Денежный вопрос в деле организации «пятой колонны» стоит на десятом месте. Принципиальный момент — идеологический. Потому что за деньги можно купить десятки, пусть даже сотни человек, но, чтобы взорвать изнутри такую большую страну, как Россия, «пятая колонна» должна состоять из миллионов человек. Учитывая, что большинство из них — люди, принадлежащие к среднему социальному слою и даже верхушке общества, люди, чей интеллектуальный уровень значительно превосходит средний, становится ясно, что «продажа Родины за деньги» не является для них сколь-нибудь значимым мотивом. Более того, искренне ненавидеть государство и стремиться его разрушить за деньги просто невозможно.

Да, правящие сегодня в РФ бандиты свято убеждены, что любой вопрос можно разрулить с помощью денег или насилия. Давайте посмотрим, насколько успешно путиноиды реализуют эту стратегию за пределами страны. Кремлевский стратег попытался путем кредита в $3 млрд в конце 2013 г. развернуть Украину лицом на восток. Еще за $15 млрд Кремль предполагал затащить страну в ЕАЭС. Итог: катастрофический провал.

Весной 2014 г. царь Вован вознамерился спровоцировать раскол Украины на прозападную и пророссийскую части. Для этого предполагалось задействовать обширные сети «титушек», то есть платных штурмовиков «Партии регионов» Януковича. Итог: в Харькове кремлядь ожидал позорный провал, в Одессе все закончилось бойней 2 мая. В Запорожской, Днепропетровской и Николаевской областях не удалось спровоцировать беспорядки от слова «совсем». Посеять хаос получилось только в Донецкой и Луганской областях (по неслучайному совпадению это были базовые регионы клана Януковича, который так и назывался — донецким кланом), да и то лишь путем засылки вооруженных боевиков. Итог этой безумной «многоходовочки»: гражданская война в Украине, ненависть к России украинского населения (причем наиболее ярко проявившаяся в русскоязычных регионах Юго-Востока), санкции против Кремля, рост антироссийских настроений в мире, необходимость содержать Лугандонию за счет российского бюджета.

Дружба с Сирией путем взятия на содержание режима Асада и ковровых бомбардировок спровоцировала неприязнь к РФ в мусульманском мире, кризис в отношениях с Египтом, Турцией, дальнейшее ухудшение отношений с Западом и большую нагрузку на бюджет в условиях жесткого экономического кризиса.

Попытка сформировать пророссийскую «пятую колонну» в ЕС вызвала в мире издевательский хохот. Потуги осуществить госпереворот в Черногории и помешать ее вступлению в НАТО закончились позором. Деньги, вбуханные в европейские ультраправые партии, потрачены зря: в Нидерландах, Австрии и Франции путинские протеже проиграли.

Совсем уж феерическим фиаско закончилась спецоперация «Трампнаш» в США. Тут даже и комментировать нечего.

Везде мы наблюдаем тенденцию: там, где американцы успешно решают свои дела с помощью «печенек» и грантов, у РФ ничего не выходит даже с помощью многомиллиардных вливаний. Даже с Молдавией вышел конфуз — пророссийского президента Додона к власти привели, а он оказался совершенно недееспособен и не влияет ни на парламент, ни на правительство. Видя такую беспомощность Кремля, белорусский диктатор Лукашенко начал шантажом требовать у Москвы увеличения платы за лояльность. В результате ему в 2017 г. не только простили газовый долг в $700 млн, но еще и кредит в $600 млн выделили.

Вывод очевиден: ни за какие деньги вы не сформируете «пятую колонну» даже в очень бедной стране вроде Молдавии или Грузии. Хотя ваши деньги возьмут с охотой, но при этом продолжат вас искренне ненавидеть. За деньги можно купить лояльность, но не любовь и уважение. Между тем пример Советского Союза показывает, что именно идеи, ценности, которые защищает ваша страна, способны обрести массовую поддержку в иных странах без каких-либо конкретных усилий, на это направленных. Авторитет СССР в середине XX века обеспечил большую популярность коммунистических идей в странах Третьего мира, которая, правда, сходила на нет по мере деградации советского проекта.

Из этого можно сделать еще одно заключение аксиоматического характера: наличие в вашей стране обширной «пятой колонны» — это не результат происков врага, а проявление импотенции вашей элиты. Давайте вспомним, что главная функция национальной элиты — выработка и практическая реализация идеологии развития. И если РФ проигрывает сегодня Западу на «своем поле», где государство имеет монополию на средства пропаганды, возможность подавлять инакомыслие с помощью экономических рычагов и карательных органов, то это говорит только об одном — полнейшей идеологической недееспособности россиянской элиты. Ту же самую беспомощность проявила и советская верхушка в эпоху пышного увядания СССР.

«Патриоты» сегодня истерически вопят, что СССР развалил проклятый Запад, внедрив в сознание советских граждан чуждые им западные ценности. Возникает резонный вопрос: а почему массы вдруг отказались от «правильных» ценностей и променяли их на «чуждые»? Ответ прост: сначала советские люди разочаровались в том идеологическом мусоре, который им втюхивал государственный агитпроп, они утратили способность мечтать, то есть моделировать будущее и видеть смысл в настоящем. Возникла та самая пустота, которой не терпит природа, и она была заполнена альтернативной идеологией. Причем эти альтернативные ценности не агенты ЦРУ внушали советскому народу, а своя доморощенная интеллигенция, идейно переродившаяся элита, искренне, а вовсе не за деньги Госдепа возлюбившая сначала импортные потребительские товары, а потом и импортный образ жизни. Так это что, выходит, Запад виноват в том, что советская элита оказалась недееспособной, а народ в целом — инфантильным и алчным?

Но давайте перенесемся в начало XX века и попробуем понять, почему российская интеллигенция слала поздравительные телеграммы японскому императору по случаю побед японского оружия, почему рабочие оборонных предприятий бастовали, а железнодорожники саботировали снабжение фронта. Что заставляло передовых людей того времени не только желать поражения своей страны, но и деятельно этому способствовать? Самое очевидное объяснение, что все они были вражескими агентами, абсолютно несостоятельно. Как и когда могла японская разведка незаметно завербовать миллионы русских людей? Может быть, всему виной недостаток патриотизма? Выше мы уже рассматривали политический патриотизм как разновидность слабоумия. Почему, наконец, именно образованные слои русского общества стали базой «пятой колонны» и рассадником пораженческих настроений?

Ключевое значение для осмысления этого феномена имеет понятие «образованный слой», то есть интеллигенция. Ранее я упоминал, что интеллигенция бывает, по классификации Грамши, двух типов — традиционная и органическая. Первую генерирует правящий класс, и она является источником и носителем консервативной, охранительной идеологии. Органическую интеллигенцию порождает революционный класс (в то время эту роль играла буржуазия). Органическая интеллигенция является контрэлитой, в недрах которой вызревает альтернативная, модернистская идеология. Это было реакцией на неадекватность русского правящего класса, уже полвека со времени поражения в Крымской войне не способного запустить процесс полноценной индустриализации.

Индустриализация — это не просто строительство заводов, шахт и железных дорог. Британия строила в своих африканских колониях и шахты, и железные дороги, но это не сделало их индустриальными центрами. Полноценная индустриализация означает переход общества от аграрного уклада к промышленному, что вызывает стремительный рост городов и переток туда сельского населения. Это влечет за собой культурную революцию — всеобщую грамотность, специальное образование для квалифицированных рабочих, появление массовой технической интеллигенции, бурное развитие науки. Все это подразумевает принципиально возросшую социальную мобильность, разрушение социальных перегородок, этнических барьеров и конфессиональных бастионов, характерных для аграрно-феодального уклада и сословного общества.

Индустриализация — это взрывное развитие информационных коммуникаций, появление массмедиа, которые никакая цензура уже не в силах контролировать. Индустриализация — процесс перехода от сословного к классовому обществу, что означает тектонические сдвиги в массовом сознании, которое утрачивает религиозность. Это, в свою очередь, делает необходимым переход от религиозной легитимации власти к легитимации через общественный договор, что подразумевает отказ от средневековой самодержавной модели управления к буржуазной представительской демократии, в рамках которой буржуазия становится доминирующей социальной группой. Старая аристократия или оттесняется на обочину, как в Британии, или вообще «упраздняется», как во Франции.

Полноценная индустриализация — это революция, которая может иметь разную форму. Например, в Западной Европе она носила характер технологической революции (смена техноуклада), вызывающей стремительную эволюцию общественных отношений. Европейские революции 1848 г. — это революции догоняющего типа, приводящие надстройку в соответствие с глубоко изменившимся базисом. В странах капиталистической периферии и Третьем мире революции носили преимущественно опережающий характер — бурному экономическому развитию предшествуют шумные и порой кровавые политические перевороты. Итог же везде одинаков — социум совершает ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ переход, то есть стремительный генезис от II типа социальных систем (аграрное общество) к III типу (индустриальное общество). В настоящий момент мир стоит на пороге перехода к IV цивилизационной модели жизнеустройства, о чем далее поговорим более подробно.

Однако правящий класс царской России страшился проводить полноценную индустриализацию, поскольку она означала его уход в небытие. Да, худо-бедно, но индустриализация в империи во второй половине XIX столетия осуществлялась, однако это была индустриализация периферийного (колониального) типа, когда промышленный (капиталистический) уклад как бы накладывался на доминирующий аграрный (феодальный) тип хозяйствования, не приводя к кардинальным социальным сдвигам. Периферийная индустриализация — это индустриализация без индустриального перехода; индустриализация, носящая не тотальный, а очаговый, секторальный характер; индустриализация, не делающая неизбежной смену феодальной надстройки и не ломающая феодальный базис.

Совершенно очевидно, что такого рода индустриализация носит неполноценный характер и не способна обеспечить социальной системе конкурентное преимущество в цивилизационной гонке. Поэтому Россия, даже значительно ускорив темпы своего развития в ходе Александровских реформ, продолжала накапливать отставание от передовых держав, прежде всего отставание технологическое. Да, самое современное производство можно построить в любой точке мира, хоть в Африке, хоть в Сибири, где есть нужное сырье и рабочая сила. Но чтобы это предприятие смогло постоянно совершенствовать свою продукцию, оставаясь конкурентоспособным, нужно к физическому капиталу (средства производства) приложить еще и капитал интеллектуальный, ведь капитализм — это все ускоряющаяся научно-техническая гонка.

Вот для того, чтобы участвовать в научно-технической гонке на равных, и необходимы коренные социальные преобразования, открывающие доступ широким слоям населения к образованию, необходимо создание широкого слоя технической и творческой интеллигенции, предпринимательского кластера, ориентированного не на торговлю (купечество), а на инвестиции в промышленные инновации. Но царизм судорожно противился социальным преобразованиям, способствующим появлению подобного «среднего класса», поскольку он уже в момент своего зачатия является революционным классом, враждебным старому укладу. Этот «средний класс» (органическая интеллигенция) в массе своей и являлся «пятой колонной», базой для революционных партий и политического терроризма.

Вся история Александровских реформ — это время нарастания революционного движения — МАССОВОГО движения, время пышного расцвета терроризма. Можно сколько угодно визжать, что терроризм — это абсолютное зло, что террористы — нелюди, что политические противоречия надо разрешать в легальном поле. Но где это самое легальное поле? Где общественные институты, с помощью которых социум ведет диалог с властью (политические партии, парламент, профсоюзы, свободная пресса)? Где социальные лифты, условия для свободного творчества, правовая база, позволяющая развиваться новому укладу? Ничего этого не было! Так что бомба, револьвер и «экстремистская» литература стали единственным способом нового класса заявить о себе.

Исторический пример русского самодержавия, взявшего курс на сворачивание либеральных реформ, жесткий консерватизм и силовое подавление инакомыслия, дает нам пример фатальной ошибки, приведшей к краху империи через 35 лет после убийства народовольцами Александра II. Новый государь Александр III сделал то, что требовал от него господствующий класс, — приступил к закручиванию гаек, к заморозке социальных лифтов и усилению репрессий против недовольных.

Так называемый циркуляр о кухаркиных детях резко ограничивал для представителей низов общества возможность поступить в гимназию, без чего в дальнейшем получить высшее образование было практически нереально. Усилилась сегрегация по этническому и конфессиональному признаку. Всюду насаждалась цензура, широко практиковались превентивные репрессии, когда тюремному заключению подвергались лица, всего лишь подозреваемые в неблагонадежности. Для этого не требовалось судебного решения, как и для высылки всякого рода вольнодумцев в Сибирь. Эти гонения осуществлялись в административном, а не уголовном порядке. Целью предпоследнего русского императора было, как он сам выражался, «подморозить Россию». И подморозил.

Вот только «подмороженная» Россия, которая и ранее отставала в темпах развития от ведущих мировых держав, совсем забуксовала в болоте стагнации. Да, закручивание гаек поначалу дало видимый эффект — революционное движение в России оказалось «подморожено», но причины, вызывающие острые социальные противоречия, не только не были устранены — они умножились. Революционную болезнь реакция не излечила, а всего лишь загнала ее внутрь. В относительно спокойный период 1882–1905 гг. в стране выросло целое поколение либерального «среднего класса», поколение-изгой, поколение, люто ненавидящее «эту страну».

А за что им было ее любить? За то, что любой человек, свободно высказывающий свое мнение, мог быть брошен в тюрьму? За разгул цензуры и полицейщины? За религиозное мракобесие? За все нарастающую отсталость? За чудовищный бюрократический произвол и фантастическую, даже по феодальным меркам, коррупцию? За невозможность самореализации для талантливых людей, кому не повезло иметь голубую кровь? Искреннее, непреодолимое желание разрушить такую страну, презрение к рабски-покорной, тупой и отсталой народной массе, не стремящейся к переменам, — все это отличало органическую интеллигенцию, чей генезис был ускорен Александровскими реформами, и было вполне объяснимо. Либеральная публика восторженно аплодировала в зале суда оправданной террористке Вере Засулич не потому, что русская интеллигенция была кровожадной, а потому, что видела в народовольцах-бомбистах героев, бросающих вызов отсталости, бесправию и тирании, борцов за светлое справедливое будущее.

Вопрос в том, каким же передовые слои русского общества видели это самое будущее. Ущербность, позорность, дикую несправедливость существующих порядков они осознавали в полной мере. Достоевский, Толстой, Чернышевский, Тургенев, Салтыков-Щедрин, Горький, Островский выпукло обрисовали в своих произведениях «свинцовые мерзости дикой русской жизни», но внятного и недвусмысленного ответа на вопрос «Что делать?» художественная литература дать, разумеется, не могла. Социальные науки в России находились в загоне, прогрессивно мыслящие экономисты приравнивались к экстремистам. Поскольку в полном соответствии с известной пословицей, в своем отечестве пророков не было, сознание образованного класса в то время было абсолютно европоцентричным.

Сегодня тогдашний пиетет перед всем исходящим с благословенного Запада может показаться инфантильным или даже порой маниакальным. Но я-то отлично помню совершенно безумное, практически религиозное преклонение перед Западом, охватившее советское общество на излете 80-х годов. Самая длинная очередь в мире образовалась в Москве, когда там открылся первый «Макдональдс». Предметами культа становились «фирмовые» джинсы, за которые люди с готовностью отдавали свою трехмесячную зарплату. Роль икон играли постеры с голливудскими кинозвездами или поп-идолами. Многие из нынешних госпатриотов-западофобов тогда были отчаянными западофилами.

Западничество русской интеллигенции на рубеже ХХ века таких гротескных иррациональных форм не принимало. Массы советских людей безумно возлюбили Запад, который никогда не видели, они любили не Запад, а некий образ земного потребительского рая, который ассоциировался с заграницей. Интеллигенция 100-летней давности в массе своей хорошо представляла зарубежные реалии — она видела Европу своими глазами, обеспеченные люди старались получить там образование. Знание двух иностранных языков было нормой для выпускника гимназии, так что проблем с подключением к западному информационному полю не существовало.

Русский образованный слой видел разительный контраст между увязшим в средневековой паутине отечеством и стремительно развивающейся индустриальной Европой. Выход из цивилизационного тупика представлялся очевидным — повторить путь Запада, повторить петровскую вестернизацию, с той лишь разницей, что Петр I вестернизировал элиту, а русская интеллигенция начала ХХ века мечтала вестеризировать общество в целом. Иных примеров успешного развития тогда просто не было. Наоборот, те общества, что пытались отстаивать свою самобытность и традиционность, катастрофически проигрывали вставшим на рельсы индустриальной глобализации. Динамично развивающаяся Япония давала куда более привлекательный пример, чем пребывающий в коматозном состоянии Китай.

К началу ХХ столетия идеологические воззрения между феодальной элитой и революционной контрэлитой (органической интеллигенцией) разошлись настолько, что никакими реформами конфликт было уже не уладить. Антагонизм между ними достиг крайней стадии. Снова в моду стал входить террор, который носил уже куда более массовый характер. Если народовольцы искренне верили, что, убив тирана, можно победить тиранию, то новые революционные партии таких иллюзий не испытывали. Для них врагом был весь господствующий класс в целом. И вот на этом фоне Россия вступает в первую более чем за четверть века войну. Какую позицию по отношению к ней мог занять образованный класс?

Примитивная обывательская логика говорит, что если мужики деревни Сидоровка бьются стенка на стенку с мужичьем из деревни Петровка, то надо болеть за своих вне зависимости от того, кто прав, а кто виноват. Власть в ситуации внешнего конфликта, разумеется, будет стараться навязать массам «патриотическую» повестку: мол, всем нам надо сплотиться перед лицом врага, подло напавшего на святую русскую землю. Но подобный месседж оказался неприемлем для образованного слоя русского общества, для которого вполне очевидным было то, что напала Япония не на святую русскую землю, а на китайскую, где Петербург проводил агрессивную империалистическую внешнюю политику в интересах правящей верхушки.

Впрочем, от темных и необразованных низов ждать патриотизма и верноподданничества тем более не приходилось. Дело в том, что в начале прошлого века русской нации еще не существовало, поскольку нация есть социально-экономическая, культурно-политическая и духовная общность индустриальной эпохи. Нация возникает только в урбанизированном обществе. Но свыше 80 % населения империи представляло собой крестьянское сословие. Крестьянство не являлось носителем национального сознания, национальной идентичности (сформировалась лишь сословная, территориальная, религиозная идентичность), соответственно, совершенной абстракцией для него являлись национальные интересы. Как заставить крестьян воевать за Порт-Артур и Дарданеллы? Мужикам они на фиг не нужны были, для них ценностью была земля и их уклад жизни, от которого война их отрывала и совершенно ничего не давала даже в случае победы. Поэтому мотивация воевать во славу империи после военной реформы 1874 г., когда армия стала формироваться не путем рекрутчины, а на основе всеобщей воинской повинности, оказалась очень слабой. Особенно ярко это проявилось в ходе Первой мировой войны.

Контрэлита руководствуется не обывательской логикой, а соображениями идеологического характера. Давайте попробуем разобраться, в чем они заключались. Целью революционной интеллигенции было дать России такую форму жизнеустройства, которая позволила бы ей развиваться опережающими темпами. Пример подобной успешной модернизации показала как раз Япония (строго говоря, до победы над Россией в войне 1904–1905 гг. эта успешность еще не была очевидной для всех). Победа России над Японией будет означать победу феодализма над новым индустриальным укладом. Исторически аграрные общества уже были обречены, хотя тактически еще оказывались способны побеждать на поле боя, что оттягивало их крах. В этом смысле стоило желать поражения России, потому что поражение заставляет трезво оценить свою слабость и предпринять усилия по ее преодолению. Хороший пример дает нам проигранная Крымская война, давшая старт реформам, вынудившая отказаться от крепостного права, начать форсированное железнодорожное строительство, создать пароходный флот. Напомню, что Синопское сражение было последним в истории морским боем парусных флотов. При этом победоносный русский флот, одержавший славную викторию над таким же архаичным турецким флотом, был бесславно затоплен у входа в Севастопольскую бухту, потому что в Черном море появились пароходы англичан и французов, против которых парусники в бою были бессильны.

И наоборот, формально выигранная Балканская война 1877–1878 гг. ничего не принесла стране, кроме людских и материальных потерь, но поддержала иллюзию имперского могущества. Она не подтолкнула к интенсификации реформ, наращиванию темпов индустриализации. Более того, в 80-х годах наступило время реакции, власть взяла курс на консервацию. Нет лучшего стимула для осуществления давно назревших преобразований, нежели проигранная война, которая, напомню, есть высшая форма конкуренций социальных систем.

Разве Япония чем-то угрожала России? Разве она препятствовала каким-либо образом ее развитию? Совершенно очевидно, что главным тормозом развития страны являлось самодержавие. Проигрыш в войне был бы поражением самодержавия. Победа Японии давала возможность русскому обществу устранить главное препятствие на пути модернизации страны. Да, царизм был уничтожен только в ходе следующей, куда более масштабной войны, но шанс свалить его имелся и в 1905 г., будь революционная ситуация более зрелой.

Так что ничего удивительного в том, что в 1904 г. у японцев в России оказалась многомиллионная добровольная и бескорыстная «пятая колонна», видевшая врага отечества внутри страны, а не вовне. Существует вполне обоснованная точка зрения, что революция 1905 г. была спровоцирована извне. Вина в данном случае возлагается на британский и американский монополистический капитал, крупно вложившийся в индустриализацию Японии и потому заинтересованный в ее победе. Конечно, версия о том, что революцию заказали забугорные буржуи, попахивает конспирологией, но в данном случае ничего иррационального в подобных соображениях не будет. Разве можно обвинять капиталистов в том, что они защищают свои инвестиции?

Германия и особенно Франция, чей капитал активно вел бизнес в России, проявляли к ней в ходе войны благожелательное отношение. Без содействия французов, предоставивших русскому флоту возможность пользоваться своими портами, переход эскадры Рождественского с Балтики на Тихий океан был бы принципиально невозможен. Французские же банкиры в 1905 г. предоставили Петербургу крупный кредит, который был жизненно необходим России для стабилизации своей финансовой системы, которую революция поставила на грань краха. Это логично: русские столько задолжали парижским банкирам, что те были кровно заинтересованы в поражении русской революции, рискуя в противном случае потерять свои вложения.

Так что я не разделяю обличительный пафос «патриотов», клеймящих позором воротил лондонского Сити и нью-йоркского Уолл-стрит, профинансировавших смуту в России. Логика капитала лежит вне всякой морали, она предельно прозрачна и легко прогнозируема. Если в вашей стране есть «пятая колонна», она обязательно будет использована внешним врагом в своих интересах. Не хотите смуты — не допускайте в отечестве революционной ситуации, не создавайте условий, в которых пышным цветом расцветает «пятая колонна», которую принципиально невозможно создать усилиями извне, тем более в здоровом обществе. Выше я уже приводил пример тотально-провальной внешней политики Кремля в этом направлении: как ни наращивается финансирование RT и агентства «Спутник», сколько денег ни вкладывается в маргинальных европейских политиков, а никакой пророссийской «пятой колонны» на Западе не возникает и не может возникнуть.

Более того, в очередной раз обращаю ваше внимание на удивительный для «патриотов» факт: несмотря на то что экономика Белоруссии тотально зависит от РФ, кремлевская пропаганда действует в этой стране совершенно беспрепятственно, а сотни тысяч белорусов работают в России, никакой пророссийской «пятой колонны» в Белоруссии нет. Прозападная «пятая колонна» есть, а пророссийской даже не пахнет. И не стоит питать иллюзий, что в Минске на троне сидит пророссийский батька Лукашенко. Этот батька настолько пророссийский, что даже отжим Крыма не признает. А в российско-украинской войне на Донбассе официальный Минск официально занимает нейтралитет, при этом белорусский ВПК охотно поставляет Киеву боевую технику и российские комплектующие к ней. Кремль вынужден закрывать глаза на эти шалости своего «союзника» по ОДКБ и партнера по ЕАЭС, поскольку в нынешнем положении ему нужна хотя бы видимость наличия союзников. Белорусское общество в целом скорее опасается агрессивной внешней политики РФ, чем сочувствует ей.

Объяснение этому феномену я уже дал выше: «пятая колонна» — явление ИДЕОЛОГИЧЕСКОЕ, она появляется исключительно тогда, когда элита перестает генерировать адекватную идеологию, позволяющую обществу успешно развиваться. Появляется контрэлита, носитель альтернативной идеологии. Если в стране отсутствует возможность для политического диалога, если правящий режим, вместо того чтобы меняться, начинает подавлять инакомыслие, наращивать репрессии, общество поляризуется, и «пятая колонна» переходит к более радикальным действиям — терроризму, как в царской России, или вооруженной борьбе с властью, охотно принимая иностранную помощь (Куба, Никарагуа, Китай 20–40-х годов, Ирландия начала ХХ века, Ливия, Сирия).

Так что диалог с политическими противниками, пусть даже террористами, дает шанс элите, утратившей адекватность, выжить, осознав свои ошибки и исправившись. Если бы в 80-х годах ХIX века царские сановники попытались понять причины, вызвавшие к жизни в России политический терроризм, понять, почему образованные слои русского общества горячо сочувствовали террористам, то гипотетически революции можно было избежать. Но власть решила бороться с крамолой путем усиления репрессий. Итог закономерен: через 30 лет монархия окончательно сгнила и пала. Охранка оказалась бессильна в борьбе с революционным подпольем, и потому в новое правительство 1917 г. вошли бывшие террористы, политзеки и представители «пятой колонны». Так всегда бывает, когда контрэлита побеждает.

Путинский режим ведет себя не более адекватно, чем поздние Романовы. На выступления «пятой колонны» навальнистов в марте и июне 2017 г. он ответил по стандартной схеме «автозак — Басманный суд — срок». Такого рода борьба с раскачиванием лодки всегда заканчивается ипатьевским подвалом. Это цена отказа от диалога с «террористами».

Ранее я утверждал, что хронические неудачи во внешней экспансии — верный признак стагнирующей социальной системы. Стагнация — проявление идеологического кризиса. Если это верно, то стагнация должна иметь еще один признак идеологического упадка — появление «пятой колонны». По крайней мере, для России это правило работает.

Самый конец XVII века ознаменовался борьбой двух партий — «патриотической» партии царевны Софьи и прозападной «пятой колонны», кучкующейся возле юного Петра, который хоть и был формально возведен на престол, реальной властью не обладал, будучи фактически сосланным со своей матерью в загородный дворец на Яузе. Даже сместив Софью и заточив ее в монастырь, Петр не смог править самодержавно, не считаясь с боярской верхушкой, стрелецкой братвой и патриархом. Конфликт между консерваторами и сторонниками модернизации разрешился в пользу последних только в ходе жестокой расправы над стрелецкой оппозицией, возжелавшей вернуть в Кремль правительницу Софью.

Петровская революция привела Россию к золотой екатерининской эпохе, когда Российская империя достигла зенита своего могущества. Да, весь XVIII век был посвящен отчаянной грызне за власть, фактически без участия гвардейских полков вопрос о престолонаследии не решался. Однако никакой «пятой колонны» в России не было, оппозиционеры и заговорщики добивались смены правителя, но даже не помышляли о смене формы правления, они не были носителями альтернативной идеологии. И наоборот, именно в этот период в соседних странах появились прорусские «пятые колонны» — в Швеции, Польше, Турции.

Но как только Россия в начале XIX столетия скатилась в стагнацию, в стране тут же возникла «пятая колонна». Восстание декабристов отличалось от всех прочих дворцовых переворотов, на которые был богат предшествующий век, тем, что они вознамерились не просто устранить монарха, но и покончить с самой монархией, которая, по мнению путчистов, стала тормозом развития страны. Кстати, без влияния извне в этом деле тоже не обошлось. Заговорщики имели явную проанглийскую ориентацию. «Пятая колонна» в 1825 г. потерпела поражение, но разве империя от этого выиграла? Стоит понять очевидное: «пятая колонна» — не причина проблем страны, а их следствие. 30 лет царствования Николая I никакие внутренние враги не мешали России развиваться, но она именно в это время катастрофически отстала от передовых держав, что было наглядно продемонстрировано в ходе зубодробительной Крымской порки.

Смена царствования и вызванные крайней необходимостью реформы не изменили тренда — Россия продолжала стагнировать. Поэтому и «пятая колонна» продолжила крепнуть и шириться, перешла к открытой борьбе с самодержавием пока только в виде индивидуального террора. Смерть реформатора Александра I от рук народовольцев вызвала как агрессивную реакцию, так и усиление репрессий против внутреннего врага. Получилось ли у Александра III с помощью виселиц победить «пятую колонну»? Очевидно, что нет. Более того, разгул реакции еще сильнее поляризовал общество. Да, политический терроризм в «подмороженной» России пошел на спад, заметно выросла эмиграция. Что от этого выиграла империя? Ее отставание от Запада в 80–90-е годы значительно ускорилось. И уже не только от Запада, что было продемонстрировано позорно проигранной войной с Японией.

Это был уже не просто тревожный звоночек, а отчаянный набат, сигнализирующий о нежизнеспособности государства. Это была первая война, проигранная Россией не на поле боя, а в тылу, война, в которой решающее поражение империи было нанесено «пятой колонной». Вменяемая власть постаралась бы устранить причину болезни, то есть катастрофическое отставание России в цивилизационной гонке. Смена идеологии развития превратила бы «пятую колонну» из врага в союзника власти. Но что толку рассуждать об этом? Тут в действие вступает эмпирически выведенный закон общественного развития: эволюция сложных социальных систем носит необратимый характер. То есть переломить тренд его развития никакими реформами принципиально невозможно. Самодержавие впало в маразм и уже не способно было меняться в принципе. Вместо лечения болезни правящий режим привычно принялся устранять ее симптомы. С помощью массового террора революция была подавлена, но это продлило жизнь слабеющей монархии всего на 10 лет и завершилось катастрофическим распадом империи. «Пятая колонна» победила.

Приход к власти большевиков означал переход страны от столетней стагнации к кратковременному, но мощному цивилизационному рывку. И снова мы наблюдаем железную закономерность: если власть принимает на вооружение идеологию развития, «пятая колонна» в стране не заводится точно так же, как вши не донимают человека, ведущего чистоплотный образ жизни. Да, драчка за власть в 20-е и даже 30-е годы прошлого века отличалась большим ожесточением, но это была борьба внутри элиты, никакой КОНТРэлиты, предлагающей обществу альтернативную идеологию развития и опирающуюся на широкие слои в обществе, не существовало. Ну, даже если с большой натяжкой считать троцкистов этой самой «пятой колонной», то она была разгромлена во второй половине 20-х годов, и не путем отстрела оппонентов на мосту возле Кремля, а в ходе вполне открытой внутрипартийной дискуссии. Кровавые чистки 30-х годов, сопровождавшиеся ритуальными обвинениями в троцкизме и шпионаже, не являлись борьбой с инакомыслием, это была драка за власть внутри номенклатуры. Троцкисты и сталинцы — это две соперничающие группировки внутри власти — так же, как, например, сторонники Петра III и его жены Екатерины, будущей Екатерины Великой.

Если бы в СССР «пятая колонна» существовала хотя бы в латентном состоянии, она обязательно проявила бы себя в ходе Великой Отечественной войны. Однако ничего похожего на события февраля-марта 1917 г. в стране не происходило. Совершенно не оправдались и надежды гитлеровского руководства на то, что недовольные советской властью смогут стать хорошей базой для развертывания агентурных сетей германской разведки. Да, во время войны случаи массового коллаборационизма имели место, однако они имели либо ситуационный характер (стремление выжить у военнопленных, умирающих от голода), либо национальную подоплеку (калмыки, крымские татары, чеченцы и т. д.). Особняком стоит коллаборационизм прибалтийский и западноукраинский (эти территории были включены в состав СССР только в 1939–1940 гг.). Однако, к своему удивлению, немцы не встретили в СССР никакой политической «оппозиции» большевистскому режиму.

Но стоило только Советскому Союзу в середине 50-х годов перейти в режим стагнации, «пятая колонна» появилась буквально из ниоткуда, пусть даже поначалу в такой несерьезной форме, как движение стиляг, которое охватило значительную часть «золотой» молодежи. Потом пошли диссиденты, началось массовое перерождение советской интеллигенции, в которой год от года крепла уверенность, что «так жить нельзя», снова в моду вошла эмиграция. Недалекие умом люди наивно полагают, что «пятую колонну» можно победить репрессиями, в том числе превентивными. Мол, при Сталине всех несогласных быстро ставили к стенке — вот и не было никакой «пятой колонны», а при Брежневе власть стала проявлять излишний гуманизм, из-за чего антигосударственная плесень и разрослась.

Данное суждение, конечно, совершенно ошибочное. «Пятая колонна» — явление идеологическое, а разве можно победить идеологию путем физического уничтожения ее носителей? Репрессиями можно добиться видимости внешнего спокойствия, сбить волну уличного протеста, заткнуть цензурой источники нежелательной информации, но никакое насилие не способно предотвратить понимание людьми тупиковости пути, по которому идет страна. Если человек осознал, что главный враг общества — неадекватная власть, то никакой «патриотической» пропагандой дело уже не исправить.

Если в 1905 г. русская интеллигенция радовалась поражению царизма в войне с японцами, ожидая, что это приведет к спасительным общественным изменениям (ожидания оправдались в результате поражения в следующей войне), то сегодня «пятая колонна» искренне желает поражения путинизму в войне с Украиной. Правда, Украина никоим образом не являет собой пример успешного развития и образец для подражания. Но, собственно, в чем должна заключаться победа и какую пользу от этой победы хотя бы гипотетически может получить население РФ? Давайте вспомним, что расширение вовне означает расход ресурсов: для стагнирующей социальной системы это будет означать истощение, а для деградирующей — как минимум ускорение деградации, в худшем случае — смерть от дистрофии.

Что дали РФ ее внешнеполитические «успехи»? Следствием «победы» в Приднестровье стало то, что Москва вынуждена была взять на содержание 200-тысячный анклав. Испорченные отношения с Молдавией — бонусом. «Победа» в Абхазии увеличила количество ртов еще на сотню тысяч. Южная Осетия хоть и имеет меньшую численность населения, потребовала колоссальных расходов на восстановление разрушенной в ходе «войны 08.08.08» инфраструктуры. Если мне не изменяет память, только в 2009 г. из бюджета было выделено на эти цели 57 млрд руб. Также РФ вынуждена содержать вооруженные силы трех этих «независимых» бантустанов.

С Крымом все получилось еще более феерично — ценой этого «успеха» стало превращение РФ в страну-изгой и экономический кризис (надеюсь, смертельный для правящего режима). Донбасская авантюра поставила Кремль перед необходимостью вести совершенно бесперспективную, пусть и вялотекущую, войну с Украиной. Бонусом — необходимость кормить 1,5–2 миллиона аборигенов, тихо ненавидящих Россию, которая развязала в Донбассе войну, а потом ее заморозила. Украинский кризис привел уже к очень чувствительным издержкам. Почти полный разрыв экономических отношений с соседней страной стоил России потери нескольких миллиардов долларов ежегодно. Плюс как минимум два миллиарда баксов уходит на финансирование криминальных анклавов ДНР и ЛНР.

Зачем Путин сунулся в Сирию, не может толком объяснить никто, даже он сам. Сколько денег было ввалено в режим Асада, точно сказать невозможно, оценки пляшут в диапазоне $2,5–6 млрд. Упаси господи от окончательной победы в Сирии! Эксперты оценивали стоимость восстановления этой страны в $150–170 млрд. Кто победил — тот и должен восстанавливать. После окончания Второй мировой войны американцы восстанавливали Японию и Западную Европу, Советский Союз — Восточную. Или вы думаете, что РФ разбомбит Сирию в пыль и с триумфом оттуда уйдет? Да-да, в Афганистане примерно так и получилось. Итог: 15 тысяч убитых советских солдат и миллиарды, потерянные в виде инвестиций в экономику этой страны.

Теперь представьте на минуточку, что РФ ввязалась в большую войну с Украиной и каким-то чудом победила. Хотя, даже в качестве чуда, я это представить не могу. Маленькую Чечню Москва «побеждала» ровно 15 лет. В результате этой блестящей «победы» режим генерала Дудаева в Ичкерии сменил режим генерала Кадырова-младшего, республика была окончательно зачищена от русскоязычного населения, но она как была криминальным анклавом, сосущим российский бюджет, так им и осталась.

Но я сейчас о другом: чтобы подавить вооруженное сопротивление в миллионной Чечне в ходе второй войны, потребовались 10-летние усилия 100-тысячной группировки войск. Сколько же сил и времени (о деньгах и человеческих потерях вообще молчу) может потребоваться для «победы» над Украиной, население которой вовсе не пылает братской любовью к восточному соседу и танки «освободителей» будет забрасывать не цветами, а «коктейлями Молотова»? Вывод очевиден: чем скорее война в Донбассе будет проиграна, тем лучше будет и местному населению, и населению России.

Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

Вся история «новой» России — это не имеющая аналогов масштабная попытка втиснуть развитое индустриальное общество в рамки феодального уклада. Кто сказал, что невозможно вернуться в прошлое? Это не только возможно, но и абсолютно неизбежно, если общество сознательно выбирает путь регресса, отказываясь от движения вперед. Точнее, общество в целом ничего не выбирает, тем более рационально, а лишь следует выбору элиты, которая выбирает путь в прошлое совершенно сознательно, преследуя свой узкоклассовый эгоистический интерес.

Ранее я уже говорил, что правящий класс всегда действует исключительно в собственных интересах, а его интерес всегда один — присваивать себе как можно большую часть общественного продукта и при этом не допускать изменения выгодного для себя статус-кво. То есть всякая элита, добившись для себя исключительного положения в вопросе распоряжения ресурсами, самым естественным образом станет проводить консервативную политику. Однако диалектическое противоречие заключается в том, что присваивать много и наращивать объемы присваиваемого общественного продукта господствующий класс может, только если общество обладает высокопродуктивным хозяйством. А чтобы продуктивность его повышалась, необходимо следовать логике развития. Закосневшее общество неизбежно проигрывает соперничество с более динамично развивающимися социальными системами, и элита теряет вообще все.

Поэтому столь же естественно для правящего класса и стремление к модернизму с целью получения конкурентного преимущества в противоборстве с внешними соперниками. Длительный регресс или даже просто остановка в развитии общества невозможны — в первую очередь это ослабляет элиту, делая ее неспособной отвечать на внешние вызовы. Но могут возникать ситуации, когда элита становится не заинтересована в социальном прогрессе. Например, в случае изолированной популяции — дикие племена Амазонии или Океании прекрасно обходятся без прогресса уже тысячи лет и сохраняют свою жизнеспособность (правда, лишь до тех пор, пока ареал их обитания не заинтересует белого человека).

Другая ситуация, при которой правящий класс начинает яростно противиться социальному генезису, характерна для общества, переживающего формационное перерождение, то есть переход, например, от аграрного уклада к индустриальному. Военно-феодальная аристократия не имеет ни малейшего шанса вписаться в капитализм, которому не нужны ни рыцарские армии, ни крепостные крестьяне. Новая формация нуждается в массовых армиях и свободных пролетариях, поэтому старая элита, пытаясь продлить свое существование, будет изо всех сил стараться законсервировать феодальную систему общественных отношений и систему управления. Такого рода формационный консерватизм был свойствен русскому правящему классу весь период стагнации империи 1815–1917 гг., несмотря на всю его европеизированность. Это привело к революции и полному уничтожению правящего класса. Если бы в 1917 г. старой элите удалось сохранить свое господство в результате победы контрреволюции, через некоторое время, столкнувшись с внешним вызовом, погибла бы социальная система в целом.

Подобного рода механизм имеет и консерватизм компрадорского типа, когда туземная элита сопротивляется деколонизации, поскольку оказание управленческих услуг метрополии дает ей больше благ, чем готово предоставлять элите освободившееся от колониальной зависимости общество. Причем говорить в данном случае о национальном предательстве элиты бессмысленно. Еще раз повторю: интересы правящего класса ВСЕГДА в приоритете для элиты вне зависимости от внутренней и внешней политической ситуации. Образно говоря, своя рубаха ближе к телу. Просто иногда интересы элиты и общества совпадают (пусть не во всем, но в целом), а иногда входят в жесткое противоречие. Принять в этом конфликте сторону общества (народа) означает для всякого элитария предательство своего класса, что влечет немедленное исторжение из правящего слоя. Так что для представителя элиты в ходе острого социального конфликта вопрос, пафосно выражаясь, стоит так: предать свою семью или свою нацию. Практика, которая, как известно, есть единственный критерий истины, показывает, что в подавляющем большинстве случаев интересы своего ближнего круга (семьи, социальной группы) для представителя верхов превалируют над интересами дальнего круга (этнической общности, нации).

Да, в случае революционной ситуации всегда возникает раскол элит, но оба лагеря, и консерваторы, и модернисты, соперничают за власть, и только за власть, то есть за доступ к ресурсам, а вовсе не за абстрактные идеалы. Дедушка Ленин выразился по этому поводу предельно четко: «Коренной вопрос всякой революции есть вопрос о власти в государстве». Власть — единственный трофей, которого добиваются революционеры. Власть — вот что защищают от посягательств контрэлиты, господствующие элитарии, ибо, потеряв власть, они рискуют потерять все — социальный статус, свободу, собственность и даже жизнь.

Добровольно от власти может отказаться отдельный человек (мол «я устал, я ухожу»), но случая, чтобы от власти добровольно отказался правящий класс, — такого никогда не было и не будет. И если потеря власти неизбежна, то за возможность оттянуть развязку правящий класс готов заплатить любую цену. Если в обществе нарастают революционные настроения, то правящий режим будет агрессивно насаждать самые консервативные ценности. Пусть это углубит стагнацию, но зато поможет продлить дни у кормушки.

Но охранительный консерватизм подразумевает усилия по СОХРАНЕНИЮ существующего уклада, пусть даже социальный прогресс для этого приходится подавлять насильственными методами. А вот случаи, когда существующий порядок разрушался не для перехода на следующую цивилизационную ступень, а для сознательного возврата на предыдущую стадию развития, чрезвычайно редки, и все они без исключения заканчиваются катастрофой, что позволяет однозначно трактовать подобные примеры инволюции как острую форму социальной патологии.

В наиболее рафинированном виде попытка вернуться в «славное прошлое», в золотой век человечества была предпринята в Кампучии красными кхмерами под руководством Пол Пота. Этот маньяк решил вернуть народ Кампучии, ни много ни мало, в ранний феодализм, полностью упразднив индустрию, города и все, что с ними связано, — науку, технику, интеллигенцию, книги. От нацменьшинств потребовали сменить имена на кхмерские, национальные языки запрещались. Полпотовцы стали вторгаться во Вьетнам и вырезать мирное население, мотивируя это тем, что в древности на этих землях располагалось кхмерское королевство. В 1979 г. вьетнамская армия вошла в Кампучию и покончила с 3,5-летним господством Пол Пота. За это время красными кхмерами было уничтожено, по разным оценкам, от 800 тысяч до трех миллионов человек.

Другой пример сознательной архаизации общества дает нам фашизм, но тут уже не все так однозначно. Да, Муссолини превозносил в качестве идеала, к которому должна вернуться Италия, эпоху Римской империи, однако Рим был провозглашен духовным идеалом, к которому следует стремиться. Регрессу была подвержена система управления, деградировавшая от буржуазной демократии к цезарианской диктатуре. Но при этом в Италии довольно успешно осуществлялось строительство социального государства (всеобщее бесплатное образование, доступная медицина, пенсионное обеспечение, государственная система защиты прав трудящихся и т. д.). Тут нелишним будет вспомнить, что Бенито Муссолини в молодости был одним из лидеров социалистической партии. Часть радикалов-социалистов полевела и создала компартию во главе с Тольятти, а другая часть поправела и, надев черные рубашки, встала под знамена дуче. Общим признаком и тех, и других остался лишь радикализм.

Наука и технический прогресс в фашистской Италии не подвергались гонениям, а даже поощрялись. Экономика показывала завидные для большинства стран темпы роста, страна бурно развивалась даже в условиях экономического кризиса, терзавшего мир с 1929 г. вплоть до начала мировой войны. Итальянские фашисты стремились как бы к реинкарнации Римской империи на современном технологическом уровне. Ген империализма, зашитый в геном фашизма, и стал причиной краха проекта «государства-корпорации». Империя может существовать только в режиме постоянной экспансии, а фашистские режимы всегда отдают предпочтение силовой экспансии. Италия вляпалась в череду войн, попала в орбиту политики гитлеровской Германии, выдохлась, была разгромлена и оккупирована, а дуче закончил свою карьеру, будучи расстрелянным и повешенным за ноги.

Германия, в отличие от Италии, не имела столь яркого исторического образа для реконструкции, как Римская империя, поэтому образ золотого века арийской расы пришлось сочинять буквально на ходу. В результате пропаганда вылепила чудовищно эклектическую хрень, смешала вместе средневековую рыцарскую романтику с миксом из псевдоготической, скандинавской и восточной мистики, приправив все это неоязычеством, культом смерти и технократическим тоталитаризмом.

Никто не будет отрицать успехи Третьего рейха в экономике, а в технологической гонке (например, в области ракетной техники и реактивной авиации) Германия являлась мировым лидером. Неоспоримы и достижения гитлеровского режима в строительстве социального государства — не зря же правящая партия называлась национал-социалистической и строила эксклюзивную версию социализма с лейблом «только для немцев». Но идеологическая обращенность в прошлое не позволяет создать эффективную систему управления, соответствующую индустриальной формации, фашизм всегда воспроизводит архаическую систему управления второго поколения (цезарианство, самодержавие, вождизм), которая, будучи эффективной тактически, безнадежно проигрывает распределенным системам управления, построенным на характерных для индустриальной эпохи принципах разделения труда и ответственности.

Если говорить проще, то фашизм не способен создать систему коллегиального управления, а вождистская модель не может соперничать с коллективным разумом во всех сферах жизни. Будь фюрер хоть трижды гением в одной области, он окажется профаном в другой. Даже если допустить возможность существования сферического абсолютно непогрешимого вождя, стоящего во главе управленческой пирамиды, у него просто физически не хватит времени, чтобы принимать тысячи принципиальных решений в десятках сфер деятельности ежедневно. Типологии управляющих систем будет посвящен в дальнейшем отдельный разговор, где эти и другие аспекты рассмотрим подробнее.

Латиноамериканские фашистские диктатуры все как одна базировались на идейном базисе консервативной революции, то есть провозглашали не сохранение существующего порядка, а ВОЗВРАТ к неким утраченным «традиционным» идеалам — религии, милитаризму, консервативным семейным и «патриотическим» ценностям. Все фашистские диктатуры рухнули, причем, в отличие от своих европейских предтеч, они редко демонстрировали экономические успехи.

Сегодня мы можем наблюдать несколько примеров «возвратных» революций в мусульманском мире — исламскую революцию 1979 г. в Иране, проект «Талибан» в Афганистане, установление фундаменталистского режима в Судане, создание суннитского Исламского государства на территории Сирии и Ирака. Иранский проект продемонстрировал если не успех, то, по крайней мере, жизнеспособность, пережив изнурительную и бессмысленную войну с Ираком, экономическую блокаду, пару попыток цветных революций. Игиловское государство находится в стадии крушения, фундаменталистский режим в Судане, возглавляемый Омаром Хассаном аль-Баширом с 1989 г., находится в состоянии упадка, талибская диктатура в Афганистане была свергнута оккупационными войсками.

Пример перерождения сетевой террористической организации в геосоциальную систему (государство), продемонстрированный ИГИЛ, не эксклюзивен (ранее нечто похожее показали «Талибан» в Афганистане или ООП в Палестине), но любопытен тем, что подобный генезис государственности характерен для раннего средневековья, когда какие-нибудь бродячие разбойники вроде викингов или крестоносцев брали «под крышу» определенную территорию и создавали правящую династию. Наблюдать подобную архаику в ХХI веке поистине удивительно — кучка бородатых радикалов на полном серьезе пытается возродить Халифат тысячелетней давности во всем его раритетном антураже — с набеговой экономикой, работорговлей, религиозным фундаментализмом, салафитским социальным укладом, шариатским правом и средневековой налоговой системой. Но, разумеется, шансов на выживание у подобных социальных систем в современном мире нет.

Исламское государство и РФ, несмотря на кардинальные внешние различия, идеологически есть явления одного порядка — это проекты, порожденные консервативными революциями, примеры инволюционного развития социальных систем, две разные попытки реализовать феодальную утопию в век интернета и спутниковой навигации. Роднит игиловский и путинский режимы и их безнадежная обреченность в попытках конфронтации с внешним миром.

Кстати, если кого-то смущает словосочетание «консервативная революция», то замечу, что ничего абсурдного в нем нет. Латинское слово «revolutionare» буквально можно перевести как «возвращение на круги своя». До конца XVIII века, когда революцией стали именовать переход к чему-то новому, смысл политической революции виделся в смене правящего режима на существовавший до того. Революцией называли, например, воцарение ранее свергнутой династии. Это было во многом связано с совершенно иным восприятием времени человеком Средневековья. Время было для него не линейно, а циклично, мир статичен — раз созданным богом, он не эволюционирует, а лишь циклически переходит из одного состояния в другие, так же как времена года с неизбежностью сменяют друг друга в строго установленном порядке. Поэтому любые социальные новшества трактовались как возвращение «старого доброго порядка», что делало их легитимными в глазах общества.

Давайте подробнее рассмотрим феномен РФ как самый масштабный в мировой истории целенаправленной инволюции (деградации) социальной системы. Напомню, что существует четыре агрегатных состояния общества — революция, эволюция, стагнация и инволюция (см. главу «О пользе революций).

Эволюция заключается в последовательном прохождении всех стадий развития в темпах, позволяющих вести опережающее накопление ресурсов. Если общество развивается, но недостаточными темпами, медленно накапливает ресурсы, то, даже становясь сильнее, чем вчера, оно слабеет относительно тех социальных систем, что реализуют более эффективную стратегию развития. Стагнацией называется такое состояние общества, при котором оно накапливает отставание относительно лидирующих социальных систем. Соответственно, увеличение темпов развития до уровня, при котором отставание начинает сокращаться, есть переход количества в качество, то есть переход от стагнации к эволюции.

Революция — качественный скачок в развитии общества, нарушающий естественный переход от одной фазы развития к последующей. Задача всякой революции заключается в форсированном наращивании производительных сил, стремительном накоплении ресурсов, выводящем социальную систему в лидеры цивилизационной гонки. Инволюция — процесс деградации системы, при которой общество отстает и слабеет в абсолютном выражении, то есть приходит в упадок даже по сравнению со своим вчерашним состоянием.

Путинская Россия дает нам феноменальный пример сознательного выбора и целенаправленного культивирования инволюционного генезиса, который идеологически обосновывается и успешно навязывается обществу в качестве безальтернативной модели. Следует отметить, что очень немногие люди способны осознать, что россиянская элитка целенаправленно осуществляет утилизацию страны, потому что это не укладывается в их обывательскую логику: мол, нет смысла уничтожать актив, дающий правящему классу фантастические возможности для обогащения. Пускай, дескать, они там, наверху, обогащаются — это даст им стимул заботиться о сохранении «удойности» России и, разумеется, о сохранении самой России.

Тупой обыватель уверен, что пилить сук, на котором сидишь, нелогично, а элита ведет себя разумно (на то она и элита, ей сверху виднее), и потому не способен к политическому анализу даже на примитивном бытовом уровне. Впрочем, человек — сам по себе существо иррациональное и даже в повседневной жизни редко руководствуется логикой. Разве логично быть алкоголиком и наркоманом, то есть медленно и мучительно убивать себя, отравляя жизнь окружающим? Гораздо логичнее убить себя быстро и дешево, скажем выйти в окно. Совершенно лишена смысла и логика потребления в кредит. Надо быть просто конченым дебилом, чтобы брать потребительские кредиты под 20 % годовых, потому что на эти самые 20 % ты свое потребление в дальнейшем ограничиваешь. Если верить статистике, в среднем россиянцы треть своих доходов тратят на обслуживание банковских займов, а в бедных регионах — более половины (в Карачаево-Черкесии этот показатель доходит до 62 %). Но если люди массово ведут себя алогично и даже совершенно безумно, то почему они ждут от элиты трезвомыслия и благоразумия? Вопрос, конечно, совершенно риторический. Если социальная система деградирует, она деградирует абсолютно во всем: и низы, и верхи общества ведут себя в равной степени самоубийственно.

Чтобы яснее была ситуация с разложением геосоциальной системы под названием РФ, нужно уточнить некоторые термины, часто встречающиеся в повествовании. Давайте раскроем такое понятие, как «развитие». Развитие социальной системы, если выделить главный критерий, заключается в накоплении СИСТЕМНОЙ СЛОЖНОСТИ. Усложняется буквально все: растет количество профессий, расчет количество знаний, необходимых для нормального существования, усложняется быт людей, система коммуникаций, законодательство, производство, система управления социумом. Последнее особенно важно. Система управления — своего рода нервная ткань общества, и как в природе степень сложности нервной системы биологического вида определяет его место в эволюционной иерархии, так и по сложности системы управления можно судить о степени развития социума.

При этом ни в коем случае нельзя путать со сложностью громоздкость или запутанность. Сложность системы управления определяется сложностью и объемом задач, которые она способна решать в единицу времени. То есть систему управления обществом можно сравнить с компьютером — чем он сложнее, тем производительнее, экономичнее, функциональнее и надежнее (выше способность к безотказной работе). Первые ламповые ЭВМ были менее производительны, чем современные умные часы, но занимали сотни квадратных метров площади, потребляя энергии словно маленький завод, и требовали для своего обслуживания десятки высококвалифицированных специалистов.

Современная российская система госуправления не стала более сложной по сравнению с советской, она, наоборот, примитизировалась, одновременно сильно раздувшись (5,3 млн бюрократов против 1,5 млн в СССР), став запутанной и медлительной. При этом разве правительство решает тот же объем задач, что и 30 лет назад? Раньше министерство нефтяной и газовой промышленности управляло всеми предприятиями в сфере добычи, транспортировки и переработки углеводородного сырья; сегодня правительство в лице министерства природных ресурсов только распределяет фонд открытых месторождений. При этом заставить операторов добычи соблюдать условия лицензионных соглашений оно в принципе не способно, даже просто зафиксировать нарушения их не в состоянии.

Сами прикиньте, способна ли современная россиянская система управления решить такую рутинную задачу, как организация в течение пяти лет выпуска тяжелых транспортных самолетов? Смешно даже рассуждать об этом. Речь не идет о разработке этих машин, они разработаны еще в 70-х годах прошлого века. В наличии имеются незагруженные производственные мощности на загибающихся авиазаводах, еще не полностью вымерли советские инженеры и не окончательно спились рабочие, умеющие работать. Но задача подобного масштаба в принципе невыполнима для современных бюрократических структур РФ. В них полно специалистов по связям с общественностью, гениев в области создания красочных презентаций и составлении инвестиционных проектов, мастеров по привлечению госфинансирования и его распилу. Но все эти мальчики-мажоры с дипломами академий международного менеджмента, изучившие два иностранных языка и арбитражное право, написавшие кандидатские по маркетингу, краудфандингу и аутсорсингу, даже теоретически не представляют, как создать технологическую цепочку по производству «Антеев» и «Русланов». Собственно, никто перед ними такой задачи и не ставит.

Система управления в СССР строилась по принципам, соответствующим индустриальному обществу (коллегиальность, разделение труда, ответственности, вертикальная мобильность), и она решала сложнейшие задачи по организации функционирования национальной экономики как единого хозяйственного организма. При переходе к «рынку» элита сама себя освободила от этих весьма обременительных обязанностей. Упала сложность выполняемых задач — упала и сложность управляющей системы, причем не только в госструктурах, но и в корпоративном секторе.

Системы управления деградировали до уровня, соответствующего доиндустриальному укладу, то есть феодализму.

При феодализме управленческая вертикаль формировалась по сословному принципу, часть власти передавалась по наследству, поэтому вертикальная мобильность не была характерной. Сегодня мы наблюдаем ту же картину: вероятность стать директором крупного завода, начав карьеру простым рабочим, равна нулю, хотя в советское время это было нормой. Нынче «эффективные менеджеры» рождаются только в семьях «эффективных» и наследуют собственность, чины и власть. Вертикальная мобильность заморожена, для доступа к власти не требуется профессионализм (знание объекта управления), непременным условием является лишь принадлежность к новой знати. Ценится личная преданность суверену, конкурентным преимуществом в борьбе за место под солнцем является участие в криминальной группировке или служба в силовых структурах.

В советское время система базировалась на принципах распределения власти. Идиоты, конечно, уверены, что всем руководил Сталин или политбюро как некий коллективный царь. Это чушь! Генштаб, Госплан, Госснаб, Совмин и десятки отраслевых министерств осуществляли управленческие функции в четко определенной для них сфере компетенции. Сегодня власть носит демонстративно самодержавный (авторитарный) характер. Для индустриального общества характерно правовое государство, где отношения между объектами регулируются законом, споры разрешаются в судебном порядке. В России даже смешно говорить о правовой системе. Единственный закон — воля царя. По его щелчку у нас меняется даже Конституция.

Я когда-то наивно полагал, что при капитализме любой вопрос решается за деньги. Однако капитализмом в России даже не пахнет, у нас феодализм и самодержавная модель управления, при которой нет правовой системы, а есть вертикаль самовластных баев, чей произвол ограничивается лишь произволом вышестоящего бая, и ничем иным. Расскажу характерный случай. На одного олигарха из российского ТОП-20 «Форбс» нашла блажь — он решил войти в историю, построив футуристический город-сад на свои кровные деньги и средства частных инвесторов. Единственная реальная возможность этого заключалась в создании искусственного острова в Финском заливе — только так олигарх мог самовыразиться в девелоперском проекте.

Разве для миллиардера есть что-то невозможное в России? За три года был подготовлен инженерный проект, на уровне правительства пролоббирован пакет решений, открывающих возможность реализации мегастроительства, оплачены многочисленные экспертизы, проведены общественные слушания, принят региональный закон, согласованы тысячи документов. Уже была назначена дата начала работ, определены подрядчики. Но весь этот титанический объем уже сделанной работы обесценил губернатор, который нагло начал ставить олигарха на бабки, как какого-то бесправного барыгу.

Губернатор получил в «кормление» регион из рук царя, и потому его суверенное право брать ясак являлось в российском паханате неоспоримым. Олигарх, конечно, тоже имел выходы на главного пахана, но губернатор имел больше возможностей по доступу к телу, и царь решил вопрос в пользу хозяина региона (мол, негоже ломать систему «кормления» практикой исключений, пацаны не поймут). Олигарх был поставлен перед выбором: плати или сматывай удочки. Он выбрал второе — и крупнейший в РФ девелоперский проект стоимостью $5 млрд был похоронен. В этом суть системы управления в путинском паханате и одновременно ответ на вопрос, почему из России бегут капиталы.

Вместе с отмиранием в России индустриального уклада уходят из повседневной жизни и присущие ему сложные элементы, как то наукоемкие производства, интегрированные производственные цепочки, инструменты «длинного» инвестирования. Все примитивизируется, архаизируется, в том числе общественные отношения, возвращается сословность, социум атомизируется, у людей отпадает необходимость взаимодействовать друг с другом в рамках сложных производственных циклов или развитых социальных институтов. Государство вырождается, перестает выполнять большинство своих функций, включая базовые.

Теперь раскроем понятие «ресурсы». Способность накапливать ресурсы следует считать универсальным критерием успешности социальной системы. Под ресурсами следует понимать очень широкий перечень полезных благ. Например, упомянутая выше сложность системы — это вполне объективный ресурс, ведь он определяет способность общества эффективно решать задачи высокой сложности. Есть масса примеров, когда социальные системы, даже владея большим объемом материальных ресурсов, но не обладая высокоразвитыми системами управления, оказывались неспособны успешно отвечать на вызовы времени.

К важнейшим видам ресурсов относятся ресурсы материальные, которые следует разделять на потребительские фонды и средства производства. Демографический ресурс для простоты отождествим с трудовым ресурсом. Труд — это вообще источник всех ресурсов, кроме природных. С трудовым ресурсом тесно связано такое понятие, как человеческий капитал, — значение этого ресурса сильно выросло в ХХ веке, а в ХХI столетии он уже приобретает ключевое значение. Поэтому остановимся на нем подробнее.

Если утрировать, то раньше экономике требовались рабочие руки, а сегодня — рабочие головы. В доиндустриальную эпоху работать означало затрачивать мускульную энергию. Сегодня создание материальных благ связано в первую очередь с управлением всевозможными механизмами и производственными процессами, которые усложняются буквально с каждым днем. Соответственно, человеку, чтобы трудиться, во-первых, необходим большой объем знаний, во-вторых, способность эти знания непрерывно совершенствовать. Только в этом случае труд будет высокопродуктивным.

Отсюда вывод: прежде чем человек, как трудовая единица, приступит к преумножению ресурсной базы общества, общество должно затратить ресурсы на развитие его интеллекта и приобретение знаний и опыта, на что требуются, уже без всякого преувеличения, десятилетия, учитывая, что после периода базового обучения человеку необходимо расширять свою компетенцию непрерывно. С одной стороны, это повышает эффективность производства ресурсов, с другой — сам процесс обучения поглощает ресурсы. Накопление человеком полезных знаний и навыков, усовершенствование их — это и есть накопление человеческого капитала.

В данном разрезе приобретает большое значение следующий аспект. Представьте, что человек 20–30 лет приобретал очень сложную профессию, например архитектора-градостроителя, и в тот момент, когда его трудовой КПД достиг максимума, он взял да и помер. Выходит, что общество потратило на создание эффективной трудовой единицы массу ресурсов, но вложение не окупилось, потому что носителя очень нужной компетенции убила какая-нибудь инфекция. В этом случае нельзя махнуть рукой и сказать «бабы еще нарожают». Нужно добиться того, чтобы ценный специалист как можно дольше пребывал в трудоспособном возрасте — только в этом случае вложения в его интеллект будут рентабельны. Потому здоровье — еще одна важная составляющая человеческого капитала. Системы образования и здравоохранения, культура и спорт — вот главные производственные мощности по наращиванию человеческого капитала, который в текущем столетии становится главным экономическим ресурсом.

Самостоятельным, но при этом тесно связанным с человеческим капиталом ресурсом является ресурс информационный. То общество, что создаст эффективную систему накопления, хранения и передачи знаний, окажется более успешным. Я имею в виду науку и все, что с ней связано. Является ли ресурсом такая эфемерная сущность, как духовность? Полагаю, что да, и здесь тоже важна тесная связь с человеческим капиталом. Мало набить человеку голову утилитарными знаниями и обеспечить мониторинг его здоровья, необходимо дать ему стимул для труда, потому что труд из-под палки крайне малоэффективен. Есть стимул материальный, то есть возможность доступа к потребительским фондам (больше произвел ресурсов — больше потребил), но гораздо большего можно добиться сочетанием стимулов материального и морального.

Лучшая работа — та, что приносит не только деньги, но и удовольствие. Высшее удовольствие — чувство счастья. Счастье способен испытывать только тот человек, что видит смысл в своей жизни, в служении обществу через труд, а иногда и через самопожертвование. Неспособность испытывать подлинное счастье разрушает психику, заставляет компенсировать недостаток эндорфинов суррогатами в виде алкоголя, наркотиков, расточительного потребления или религиозной экзальтации. Духовность есть понятие весьма конкретное, оно заключается в способности личности придавать своему бытию смысл.

Религия, кстати, с духовностью связана весьма относительно, будучи стимулом внешним, а не внутренним. Религия — инструмент манипуляции, функция которого заключается в целенаправленном формировании общей когнитивной модели социума. Отдельная личность религии совершенно не интересна, а личность самодостаточная, отвергающая духовную унификацию, еще и опасна. Знания формируют интеллект современного человека, духовный же стержень его создается на стыке умственных и эмоциональных усилий. Наука дает знания, а воспитывает человека, формирует нравственный облик творчество, искусство, прежде всего литература. Знания без нравственного каркаса подобны мышцам, лишенным скелета. Так вот, резюмируя, скажу, что духовность — это то, что дает внутренний стимул для служения обществу, и потому духовный ресурс — значимый фактор устойчивого и успешного развития социальной системы.

Давайте объективно оценим успешность и жизнеспособность путинской России, проанализировав ее способность накапливать важнейшие виды ресурсов — материальный, демографический, информационный, духовный, человеческий капитал и системную сложность. Если социальная система способна преумножать свою ресурсную базу опережающими темпами — значит, проект может быть оценен как успешный. Стагнация свидетельствует о том, что общество больно. Если же социум теряет ресурсы, то мы будем утверждать, что данная социальная система умирает.

Проще всего оценить состояние демографического ресурса. Тут все очевидно — он не накапливается, а утрачивается. Реальные цифры вымирания граждан РФ получить затруднительно, потому что статистика в понятие «население» включает всех «лиц, постоянно пребывающих на территории страны», то есть миллионы легальных или не очень легальных мигрантов тоже включаются в население. Приблизительная естественная убыль населения за постсоветские годы исчисляются в 13 миллионов душ, минимум три миллиона эмигрировали, за счет пришлых компенсировано 8 миллионов, итого чистые потери составили не менее 8 млн человек.

Но давайте не будем забывать, что ресурсом является не просто население, а количество работающего населения. С этим дела обстоят совсем плохо: по официально озвученному правительством прогнозу ежегодно трудоспособное население будет сокращаться примерно на 800 тыс. человек в год, притом что естественная убыль (превышение смертности над рождаемостью) ожидается на уровне 200–300 тыс. человек. Это следствие ухудшения демографической структуры: очень много рожденных в советский период стариков и мало детей и молодежи, появившейся в постсоветское время. Если для естественного воспроизводства населения необходимо, чтобы одна женщина рожала в среднем 2,3 ребенка, то в РФ этот показатель не превышает 1,7, причем русские женщины рожают и того меньше, на уровне 1,5 (за них отрабатывают мусульмане).

Увеличение возраста выхода на пенсию положение не исправит. Дело в том, что треть пенсионеров в любом случае вынуждена работать, но, самое главное, экономика не создает достаточного количества рабочих мест, для того чтобы занять все трудоспособное население. Официально уровень безработицы в стране очень низок — чуть более 5 % человек. Но таковыми считаются только те, что зарегистрированы в центрах занятости, однако еще более 20 миллионов граждан трудоспособного возраста просто выпадают из поля зрения статистики, потому что они нигде не числятся — ни в качестве работающих, ни в качестве безработных. Официально их принято считать самозанятыми: мол, раз ковыряется у себя человек в огороде, собирает грибы, побирается или ворует — значит, он чем-то занят, а потому работает.

Но в цивилизованных странах работающим считается не тот, кто имеет доход (доход можно иметь и нетрудовой, например получить наследство и проедать его), и даже не тот, кто трудится (волонтеры трудятся на общественных началах), а лишь тот, кто получает заработную плату и, соответственно, платит налоги. В России же существует такой феномен, как трудоустройство без зарплаты. Например, я знаю людей, которые работают за 1383 рубля в месяц. По мировым стандартам, например по нормам Международной организации труда (МОТ), такие люди считаются рабами или волонтерами, а у нас они проходят по категории трудоустроенных. Формально они числятся на 0,2 ставки и имеют, согласно тарифной сетке, должностной оклад в 8 тыс. рублей, что даже превышает МРОТ.

Если же считать безработными всех, кто не получает зарплаты или имеет доход ниже прожиточного минимума, то безработица в РФ составит почти 40 % трудоспособного населения. Вывод очевиден: экономика путинской РФ деградировала настолько, что не способна прокормить на уровне физиологической нормы 40 % собственного населения. Это население — лишнее, оно просто выпало из экономики как системы накопления ресурсов и существует в некой параллельной реальности, ничего не давая государству и практически ничего не получая от него. Десятки миллионов человек даже не маргинализировались, а БИОЛОГИЗИРОВАЛИСЬ, то есть утратили значительное число своих социальных функций и даже биологическую способность к размножению, видя смысл своего существования лишь в физическом выживании.

Уже только вышесказанного достаточно, чтобы констатировать нежизнеспособность РФ как социально-экономической системы, но реальность куда страшнее, ведь мы оценили лишь количественные параметры трудовых ресурсов, не касаясь качественных характеристик. Главной качественной характеристикой является производительность труда, то есть объем ресурсов, производимый работником за единицу времени. Сразу оговорюсь, что универсальной методики учета производительности труда не существует даже в промышленности. Можно рассчитать физическое количество произведенной продукции в штуках на одного занятого, но трудоемкость выпускаемой продукции меняется — нельзя же считать равноценным «Запорожцу» из 70-х годов напичканный электроникой современный лимузин.

Расчет производительности труда с опорой на стоимость произведенной продукции также не дает объективной картины. Если цена нефти рухнула вдвое, то получится, что производительность труда в нефтяной промышленности уменьшилась, даже если объемы добычи выросли. Не годится в качестве критерия производительности и показатель выработки добавленной стоимости или чистой прибыли на одного работника. Иначе выйдет, что на убыточном предприятии производительность труда есть величина отрицательная, что само по себе абсурдно.

Наконец, существует масса профессий и сфер деятельности, где производительность труда принципиально неустановима. Например, в чем ее измерить у музыканта, учителя, полицейского, чиновника, программиста, врача? В медицине объем оказанных населению услуг может упасть, при этом их стоимость — существенно возрасти, но на уровне заболеваемости населения и продолжительности жизни окажут решающее влияние совершенно иные факторы — улучшение/ухудшение экологической обстановки, уровень стресса, вызванный социальными катаклизмами, алкоголизм. Как при этом оценить результативность труда работников здравоохранения?

Тем не менее методики определения производительности труда существуют, пусть они и носят условный характер. По методикам Росстата, традиционно тяготеющего к стоимостным (макроэкономическим) показателям, производительность труда в России выросла в 1992–2015 гг. аж на 9,2 %. Однако, если применить отраслевые методики, опирающиеся на натуральные показатели, то за тот же период производительность труда в стране рухнула на 30,1 %, по расчетам профессора Григория Ханина, опубликованным журналом «Огонек».

Я склонен больше доверять отраслевым, а не макроэкономическим методикам, как более объективным. Если «Газпром» с 1995 г. по 2016 г. сократил добычу газа на 24 % (с 559,5 млрд куб. м до 420,1 млрд), при этом персонал компании был увеличен с 290 тыс. человек до 467 тысяч, то совершенно очевидно, что выработка конечной продукции в расчете на одного работника упала более чем вдвое. То есть в путинской России по мере вставания с колен сокращались не только потенциальные трудовые ресурсы (население), но число задействованных в экономике сил и эффективность их использования.

Нетрудно сделать вывод, что столь неэффективная социальная система не способна наращивать материальные ресурсы — должно падать как текущее их производство, так и накопленные фонды. Официальная статистика пытается опровергнуть законы физики и арифметики, утверждая, что в период с 1992 по 2015 г. ВВП России вырос на целых 13,4 %. Даже если вдруг допустить, что это правда, результат катастрофический. Напомню, что успешность страны определяется не тем, насколько быстро она наращивает ресурсы, а тем, насколько она это делает БЫСТРЕЕ других. Китай за тот же период нарастил свой ВВП примерно на 500 %. Такие данные приводит экономист Ханин в упомянутой выше публикации. При этом падение ВВП РФ за 24 года он исчисляет в 10,2 % по отношению к кризисному 1991 г.

Формально оценка, может быть, правильная, но не совсем корректная. Дело в том, что в ВВП РСФСР была высока доля реального сектора, а вклад торговли, рынка финансовых услуг и других непроизводственных секторов не был так раздут, как сейчас. Что такое потребительские кредиты, тогда не знали, а уж считать выдачу бюрократом справки госуслугой и включать в экономическую статистику тогда и в голову никому не могло прийти. Поэтому если сравнивать не валовые показатели, а сопоставлять цифры по реальному производству, то разрыв будет куда больший. Известный экономист-диссидент Владислав Жуковский приводит такие сведения: в 1991 г. ВВП РСФСР вдвое превосходил ВВП Китая, а в 2016 г. соотношение было уже 1/6,5 в пользу нашего восточного соседа. То есть соотношение экономик двух стран изменилось в 13 раз!

Это то, что называется накопленным отставанием. Отставание — вот единственное, что РФ накопила за постсоветские годы. Тут, возможно, кто-то попытается возразить: мол, народ стал жить реально лучше, чем в «голодные» советские годы, люди ездят отдыхать за границу, все дворы иномарками заставлены… То есть общий посыл такой: мерило успешности общества — рост потребления, если потребление увеличивается, значит, и экономика растет.

На самом деле между ростом экономики и ростом потребления нет прямой связи, это могут быть разнонаправленные тенденции. Выше я уже обращал внимание читателя, что производимые материальные активы подразделяются на фонды развития и потребительские фонды. Мы можем потребить булку хлеба, но не можем потребить комбайн или элеватор. Однако если мы не будем тратить ресурсы на производство сельхозтехники и инфраструктуры хранения урожая, то и булки хлеба у нас не окажется. Однако в среднесрочной перспективе можно перераспределить национальный доход, сократив инвестиции в основные фонды до минимума, направив средства на наращивание потребления. Но это не сделает общество богаче, а как раз наоборот — приведет к подрыву его ресурсной базы. Однако дворы станут забиты иномарками.

Россия же пошла по еще более самоубийственному пути — начала УНИЧТОЖАТЬ свои основные фонды, пытаясь нарастить таким образом потребление. Как это происходит, я наглядно показал в посте «Как продавать Родину»: «эффективные менеджеры» получают контроль над заводом, скажем в ходе приватизационного хапка, заплатив 100 миллионов за активы, стоящие миллиард. Чтобы получать ежегодно прибыль в 50 миллионов, нужно сначала вложить в модернизацию предприятия 300 миллионов, но тогда получится, что общие затраты отобьются только через восемь лет. По европейским меркам, это среднесрочные инвестиции, у долгосрочных цикл окупаемости составляет 20 и более лет.

Но для русских такой бизнес нерентабелен. Гораздо выгоднее порезать оборудование и цеха на металлолом, территорию продать под строительство торгового центра. Это позволит выручить 200 миллионов сразу — и затраты отбились, и навар 100 % сверху получен. Далее бизнес-схема реализуется в отношении другого завода, и так далее, пока вокруг не образуется совершенно деиндустриализованная пустыня. Процесс утилизации ресурсов всегда рентабельнее, чем их эксплуатация, потому, что эксплуатация подразумевает, что на потребление можно пустить только половину национального дохода, остальное надо тратить на восполнение и расширение тех самых ресурсов, что дают национальный доход (включая воспроизводство человеческого капитала, о чем ниже). В противном случае социальная система перестает накапливать ресурсы, обессиливает и умирает, что имеет место быть в случае РФ.

Ресурсы производства ресурсов есть то, что в экономике называется основными фондами, это — физический капитал. Оборотный капитал — средства, необходимые для эксплуатации физического капитала, то есть для расчетов с контрагентами за оказание услуг, закупку сырья, выплату зарплаты и т. д. Ведь если рабочий не получит зарплату, он не станет производить товар, который потом еще надо продать, и только это даст выручку, незначительная часть которой будет являться прибылью. Прибыль — это «чистый», концентрированный финансовый капитал. Его нельзя направить на потребление без ущерба для предприятия, поскольку без инвестиций в основной (физический) капитал основные фонды устаревают физически (амортизируются, выходят из строя) и морально.

Морально устарело, например, оборудование по выпуску недолговечных, экологически опасных и энергорасточительных ламп накаливания, вытесняемых светодиодными системами освещения. Хотя физически оно все еще работоспособно, его нужно утилизировать и заменить на технологическую линию по производству востребованных светодиодов. Этот процесс называется фондированием, инвестициями в основной капитал, возобновлением основных фондов, при этом фонды жизненно необходимо не просто возобновлять, но и наращивать, потому что без наращивания основных фондов невозможен рост экономики.

Рост экономики — единственный источник наращивания потребительских фондов в долгосрочной перспективе. В краткосрочной перспективе можно нарастить потребление путем утилизации основных фондов — тупо порезав станки на металлолом и продав земельный участок, на котором стоял завод. В среднесрочной перспективе возможно увеличение потребления путем проедания финансового капитала. В этом случае прибыль целиком выплачивается в качестве зарплаты работникам и в виде дивидендов акционерам, а основные фонды работают на износ до полной утилизации, после чего оборудование сдается в утиль, завод закрывается.

Какую стратегию развития вы выберете? Все три стратегии эффективны, но имеются нюансы. Для общества в целом эффективной будет, разумеется, стратегия долгосрочная, потому что общество теоретически может существовать вечно, и ему нужны неисчерпаемые источники существования. Для правящего класса, который существует лишь то время, что отпущено ему исторической эпохой, эффективной будет являться среднесрочная стратегия. Зачем ему вкладываться в модернизацию, ограничивая свое потребление, если эта модернизация ведет к изменению существующего уклада и утрате им господствующих позиций?

Когда правящий класс чувствует, что количественные изменения в базисе приводят к качественным трансформациям, он тут же утрачивает интерес к инвестициям (модернизациям) и начинает прожигать прибыль в потребительском угаре. Во-первых, это приятно, во-вторых, блокировка механизмов развития способна ПРОДЛИТЬ существование отмирающего уклада и, соответственно, приятные дни господствующего класса. Разве нет в этом логики? Когда феодалы отчаянно сопротивлялись буржуазным революциям, луддиты громили ткацкие фабрики, лодочники сжигали пароходы, а извозчики прокалывали шины первым такси — это было не безумием, а совершенно рациональным поведением. Если прогресс, угрожающий твоему бытию, невозможно остановить совсем, то надо хотя бы максимально замедлить его.

Помимо классовой логики есть еще логика индивида. Эгоист-элитарий стремится получить максимальный объем благ здесь и сейчас, он не желает подчинять свои интересы интересам общества, желающего существовать вечно, и даже интересам правящего класса, стремящегося комфортно дожить до конца своей исторической эпохи. Конкретный элитарий, дорвавшийся до власти, то есть получивший возможность распределять ресурсы, обычно уже в годах и хочет оставшиеся 20–30 лет своей жизни шикануть на полную катушку. То, что произойдет после его смерти, такого господина мало волнует. Горизонт планирования здесь уже ничтожный, речь не идет о вечности и даже исторической эпохе, поэтому если элита руководствуется не логикой интересов общества или правящего класса, а частно-эгоистическими мотивами, то она выбирает для себя и навязывает обществу эффективную краткосрочную стратегию проедания наследства, чему мы все являемся свидетелями.

Чтобы подтвердить или опровергнуть мой тезис о том, что социальная система под названием Российская Федерация находится в стадии умирания, достаточно выяснить всего один вопрос: инвестиции в основной капитал (предприятия, оборудование, инфраструктура) восполняют его выбытие, или вложения не компенсируют утраченные фонды? Росстат, разумеется, утверждает, что основные производственные фонды в стране выросли аж на 51 % в период 1992–2015 гг. Однако выросли они (вопрос корректности вычислений ставить под сомнение не будем) по полной учетной стоимости, а это чисто бухгалтерское понятие к реальности отношения не имеет.

Скажем, вы купили за миллион рублей самосвал 20 лет назад. Разумеется, за это время вы его не раз чинили — меняли аккумулятор, колеса, может быть, даже двигатель целиком. Все это является инвестициями в основные фонды и соответствующим образом оформляется бухгалтерией. За 20 лет вы потратили на содержание и модернизацию (обновление) самосвала еще миллион. По бумагам полная учетная стоимость его возросла до двух миллионов рублей. Но убитая 20-летней эксплуатацией машина не может стоить вдвое дороже новой — это же очевидно! Реальная цена актива определяется его ОСТАТОЧНОЙ стоимостью, отражающей его невыработанный ресурс. В нашем случае хорошо, если самосвал стоит 400 тысяч — это значит, что его остаточный ресурс после 20 лет эксплуатации и всех капиталовложений составляет 40 %.

Вот так и стоимость всех производственных фондов России надлежит оценивать с учетом износа, а не путем суммирования затрат на их содержание. Диагноз неутешителен: за постсоветские годы Россия потеряла ПОЛОВИНУ (половину, Карл!) своих основных производственных фондов. Для сравнения: за годы Великой Отечественной войны утрата основных фондов составила всего 33,5 %. Но это, кстати, не показывает, что Ельцин и Путин хуже Гитлера. Можно сказать, они даже лучше, потому что при них основные фонды уничтожались со скоростью 2 % в год, а во время войны выбытие происходило с темпом почти 9 % ежегодно. Хотя, как видим, накопленный результат за четверть века значительно превысил потери от гитлеровского нашествия. Опять же, Гитлер пытался уничтожить СССР, а кремлевский вождь как бы поднимает Россию с колен. Ага, еще лет 10 таких успехов, и ее можно будет опускать… на дно могилы.

Профессор Ханин произвел расчет стоимости утраченных фондов и получил впечатляющую цифру в 422,5 триллиона рублей — это суммарный ВВП более чем за пять лет, это доходы федерального бюджета за 30 лет, это в 7 раз больше, чем вывела в офшоры путинская элитка, по подсчетам американских спецслужб. Профессор считает, что преодолеть отставание от развитых стран Россия уже не сможет. Соглашусь с ним, но уточню, что не сможет в рамках нынешней парадигмы развития, основанной на самопоедании.

Ханин полагает, что максимум, к чему мы должны стремиться, — комфортная стагнация, для чего следует пытаться сохранить оставшиеся фонды и обеспечить их прирост хотя бы на 3 % в год (это среднемировой показатель экономического роста). Для этого, по его расчетам, норма накопления, то есть объем инвестиций в основной капитал, должна составлять минимум 30 % ВВП. Владислав Жуковский сообщает, что в путинской РФ норма накопления составляет 18 % от ВВП — это вдвое меньше, чем в СССР! По его словам, Южная Корея вкладывает в развитие 33 % ВВП, Китай — 48 %.

Низкая норма накопления в РФ многое объясняет — и то, почему через четверть века «бурного развития» путинская Россия не в состоянии достигнуть показателей ВВП РСФСР времен горбачевского упадка; и то, почему она уже его не достигнет при упавшей производительности труда и вдвое усохшими основными производственными фондами; и то, почему нынешний кризис стал для системы смертельным. Страна не просто отстает в развитии, то есть накапливает ресурсы медленнее других, она их утрачивает, а значит, отстает не в относительном, а в абсолютном выражении.

При этом становится ясен механизм роста потребления при катастрофическом упадке производительных сил: этот эффект возникает при перераспределении фондов развития в потребительские фонды, но он всегда носит КРАТКОВРЕМЕННЫЙ характер. И это фундаментальная причина, по которой без смены парадигмы развития рост благосостояния населения принципиально невозможен. Если семикратный рост зарплат при путинизме объяснялся проеданием основных фондов и доходов от природной ренты, то теперь оба эти фактора тянут доходы населения вниз — рента усохла, а фонды проели.

Но рост зарплат — показатель абстрактный, деньги ведь есть не станешь. Объективно об улучшении жизни говорит увеличение потребления. Вы уверены, что стали больше потреблять при Путине? Спешу вас расстроить — это не более чем эффект многолетнего воя пропаганды про отсталый совок, где была еда по карточкам, колбасу ели только по праздникам, одежду доставали по блату и вообще абсолютно все было в дефиците. Сейчас я немножко взорву мозг антисоветчикам. Действительно, дефицит на потребительском рынке имел место, но он объяснялся не недостатком товаров, а высокими доходами населения, которые пробуждали вкус к СТАТУСНОМУ потреблению. Но советская экономика была заточена на эффективное удовлетворение БАЗОВЫХ потребностей человека. Так вот, базовый уровень потребления современного россиянца не дотягивает до уровня даже упадочного для СССР 1990 г., когда экономика начала валиться под откос. Я легко докажу это с опорой на статистику, а пока объясню концептуальную вещь, без которой понимание советской потребительской культуры будет невозможно. Особенно рекомендую прочесть следующие пяток абзацев не видевшему совка поколению ЕГЭ, которое привыкло все сущее мерить в деньгах.

Действительно, зарплаты в СССР были очень низкими. Попробуйте, переведите 130-рублевую зарплату врача или инженера в доллары даже по официальному курсу в 64 копейки — получатся жалкие 200 баксов. Даже с учетом того, что доллар тогда был повесомее, сумма не впечатляет. Да, дефицит был реальностью, но все же это не препятствовало более высокому уровню потребления, чем сегодня. Дело в том, что нынче мы можем потребить только то, что купили (пусть даже в кредит), в то время как в Советском Союзе колоссальный объем благ распределялся через общественные фонды бесплатно или по символическим ценам: образование, здравоохранение, жилье было бесплатным, коммунальные услуги почти бесплатны (государство субсидировало до 90 % их стоимости), транспортные услуги стоили для населения часто ниже себестоимости, продукты питания были баснословно дешевы, а в системе производственного общепита еще и субсидировались предприятием. Так что на удовлетворение первичных жизненных потребностей с лихвой хватало даже маленьких советских зарплат, и деньги еще оставались на «излишества».

Дефицитом являлись эти самые «излишества», а вовсе не еда, лекарства и одежда. Например, дефицитом являлись книги, и стоили они очень дорого. Скажем, толстый том страниц в 500 в твердой обложке стоил от трех рублей — на эти деньги можно было 10 раз очень плотно пообедать в столовой или 60 раз прокатиться в московском метро. Сегодня скромный бизнес-ланч обойдется в полкниги, книга целиком — в 10 поездок в столичной подземке. При совке иметь дома в серванте полные собрания сочинений модных писателей было престижно, такие книги приходилось именно доставать, а не покупать в магазине.

Но притом ПОТРЕБЛЯЛОСЬ книг, то есть читалось их населением, на порядок больше, чем сегодня, — это как минимум. Недаром СССР имел репутацию самой читающей страны мира. Я с 10 лет был записан в детскую библиотеку, с 14 лет — в юношескую, и раз в неделю, совершенно бесплатно, брал там книги для чтения. Для библиофилов, следящих за новинками отечественной или иностранной литературы, выходили миллионными тиражами толстые журналы — «Иностранная литература», «Новый мир», «Юность», «Роман-газета» и т. д. Стоила подписка дешево, а публиковались в них бестселлеры, которые лишь после попадали в планы книжных издательств и становились объектом «статусного» потребления. Хотите — верьте, хотите — нет, но ради какого-нибудь статусного ПСС Ремарка или Дюма люди занимали очередь с вечера и стояли у книжного магазина ночь с номерком на руке, чтобы утром получить вожделенный том с золотым тиснением на обложке. Сегодня разве что за новым айфоном в Москве люди непрерывно стоят трое суток до старта продаж.

Согласен, книги — не самый типичный пример, зато очень наглядный, показывающий, что потребление не всегда связано с ВЛАДЕНИЕМ, и даже пресловутый дефицит не препятствует потреблению. Сегодня дефицита товаров нет, есть дефицит денег — именно это и является единственной, но непреодолимой причиной снижения потребления в РФ. А вот в СССР дефицит, скажем, деликатесных продуктов, был именно в свободной торговле, но не на столах граждан. Дело в том, что, помимо государственной торговой сети, в СССР существовало еще несколько контуров распределения. Например, были ОРСы — отделы рабочего снабжения при предприятиях и учреждениях, через которые распределялись значительные объемы именно дефицитных продуктов и промтоваров.

До самого конца совка сохранился такой рудимент военного коммунизма, как спецраспределители. Причем обслуживали он не только элиту. Например, мой дед, простой военный пенсионер, раз в месяц отоваривался в районном распределителе, за которым он был закреплен. Распространенной являлась практика, по которой пенсионеры продолжали получать «спецпайки» в производственных распределителях по бывшему месту работы. Наконец, в СССР никто не отменял и свободный рынок, где дефицита никогда не было — любое мясо, колбаса, копченая рыба всегда были в наличии, но по рыночным, то есть высоким, ценам, отличающимся от государственных раз эдак вдвое-втрое, если не впятеро. Появись сегодня магазины, торгующие по ценам втрое ниже рыночных, там тоже были бы очереди и пустые полки. А уж самый дефицитный дефицит — импортные шмотки, бытовую электронику и т. д. — люди добывали на черном рынке, что было весьма широко распространенной практикой.

Столь подробно разжевываю детали советского быта я с одной целью — подготовить психику читателя к восприятию шокирующей информации, которую многие с ходу решительно отрицают: при постсоветском режиме базовое потребление на душу не выросло, а СОКРАТИЛОСЬ! Подчеркиваю, что речь идет именно об удовлетворении базовых потребностей. Индивид начинает искать возможность приобщиться к статусному потреблению только в том случае, если удовлетворены его базовые потребности.

Если у вас есть нужда добраться от дома до работы, то эту потребность вполне можно удовлетворить с помощью общественного транспорта — это будет дешевле по стоимости и меньше по затратам ресурсов, чем если вы будете делать это на личном автомобиле. Обладание автотранспортом не делает вас богаче, а как раз наоборот, как бы странно это не звучало. Если суммировать годовые затраты на содержание вашего авто, а потом разделить на количество проеханных пассажирокилометров, то цифра будет многократно выше аналогичного показателя у автобуса или метро. Плюс ко всему первый способ ужасно топливозатратен и приводит к большим выбросам выхлопных газов в атмосферу, что превращает жизнь горожан в ад.

Покупая автомобиль, вы на самом деле покупаете не транспортное средство (среднему горожанину дешевле пользоваться услугами такси, чем владеть машиной), вы приобретаете комфорт и статус. Есть у человека потребность в уважении со стороны окружающих, а уважение тем больше, чем выше социальный статус индивида. В потребительском обществе статус человека определяется чем? Не умом, не трудовыми заслугами, не достижениями в творчестве или спорте, а почти исключительно его уровнем потребления. Это настолько деформирует ценностные ориентиры современного человека, что заставляет его даже сокращать до минимума свое базовое потребление, экономить на еде, здоровье, отдыхе, отказываться от рождения детей. И все это во имя того, чтобы путем покупки статусных товаров демонстрировать окружающим более высокий уровень потребления, чем он может позволить себе на самом деле.

То есть люди, одержимые массовыми психозами, колоссальные средства тратят на то, чтобы пускать друг другу пыль в глаза. Эта тенденция проявилась не вчера. Просто каждая эпоха формирует свою модель статусного потребления. Например, в 80-е годы показателями престижа для «среднего класса» являлись импортные джинсы (часто аферисты перешивали лейбл на советские и продавали их втридорога, как «фирму»), мебельные стенки и дорогие книги (ага, часто их вместе с хрусталем в эти мебельные стенки и ставили). Сегодня продвинутый мэн должен иметь айфон и импортный автомобиль. Сопоставить модели статусного потребления практически невозможно (когда-то обладание цветным телевизором давало больше престижа, чем загородный дом на Рублевском шоссе). Но базовый уровень потребления как раз очень даже можно сравнить.

Итак, насколько сегодняшний, вставший с колен россиянец питается лучше, чем голодный совок в 1990 г., когда продукты распределялись по карточкам, а полки магазинов были пусты? Потребление молока и молочных продуктов на душу населения рухнуло на 38 %. Яиц средний росиянец скушал в 2005 г. на 10 % меньше, сахара — на 17 % меньше, мяса — на 3 % меньше. Даже хлеба и хлебопродуктов люди стали потреблять меньше на 2 %. Стоить отметить, что 40 %-ный провал по мясу за годы путинизма был компенсирован за счет дешевой курятины, которая заместила в структуре потребления дорогую говядину. А вот рыбу ничем заменить не получилось, поэтому ее стали кушать на 45 % меньше. Катастрофический провал по молоку усугубляется тем, что если раньше в пищу шло натуральное молоко, то сегодня молоко и молочные продукты бадяжат из сухого порошка и пальмового масла.

Есть позиции, по которым потребление выросло. В сытые путинские годы возросло на 74 % потребление фруктов (за счет импортных консервов и соков, разведенных из концентратов) и на 25 % увеличилось потребление овощей. Последнее не может являться поводом для гордости, просто население компенсирует выпавшие белковые калории за счет картохи, капусты и свеклы. А еще на целых 33 % увеличилось потребление растительного масла, причем отнюдь не подсолнечного, а импортного пальмового, которое активно используется для производства суррогатных продуктов, о которых советский человек почти не имел понятия. В советской вареной колбасе по ГОСТу растительные добавки допускались долей не более 2 %, а сегодня в колбасе их может быть до 70 %, причем остальные 30 % — тоже далеко не мясо, а обычно мясной субпродукт — свиные шкуры, уши, хрящи, жилы и прочие отбросы.

Железный факт состоит в том, что в среднем население сегодня питается хуже, чем в годы упадка СССР. Причем с 2013 г., когда еще никаким кризисом не пахло, потребление пошло на спад как количественно, так и качественно (стали активно переходить на пищевые суррогаты). Однако стоит обратить внимание на то, что приведенные данные Росстата показывают «среднюю температуру по больнице», не отражающую расслоения в пищевом потреблении между богатыми и бедными. Официальная статистика относит 22 миллиона граждан РФ к категории нищих (имеющих доход ниже прожиточного минимума), что не позволяет им питаться на уровне физиологической нормы. Всего же, по данным потребительских опросов, 40 % покупателей экономят на еде. Вполне очевидно, что у этих 40 % структура пищевой потребительской корзины выглядит куда более печально, чем показывают средние цифры.

Так что тезис о том, что при Путине мы стали жить сытнее и богаче (Путин тут, конечно, ни при чем, просто нефтяные цены подскочили в пять раз), надо бы уточнить: при Путине русские едят меньше и менее качественную еду, чем в «голодные» годы заката перестройки, и последние четыре года ситуация стремительно деградирует. Потому говорить о росте благосостояния всего народа за постсоветские годы нельзя. Да, выросло статусное потребление лишь у меньшей части населения, причем за счет обнищания большей части, которая не то что статусно потреблять, а элементарно прокормиться не в состоянии.

Однако снижение потребительских фондов еще не обязательно свидетельствует о деградации социальной системы. Если потребление ограничивается с целью форсированного наращивания фондов развития, как это происходило в 30-е годы во время сталинской индустриализации, то это совсем другое дело. Но выше я уже убедительно показал, что норма накопления в РФ вдвое ниже, чем при позднем СССР, и потому она не обеспечивает не только рост основных производственных фондов, но даже недостаточна для их сохранения. Россия при Путине не стагнирует, то есть отстает в темпах развития от передовых стран, а деградирует в абсолютном выражении, то есть показывает худшие экономические результаты, чем 25 лет назад, когда советское народное хозяйство после 30-летней стагнации вступило в фазу полноценного кризиса.

Чтобы не быть голословным, приведу несколько наглядных цифр. Например, инфраструктура жизнеобеспечения стремительно выходит из строя. Про износ коммунальных инженерных сетей, превысивший 70 %, вспоминать даже не буду. Для обывателя износ трубы есть понятие абстрактное. Оно его касается, только когда в морозы четверть населения Улан-Удэ (столица Бурятии, если кто не в курсе) оказывается и без тепла, и без воды. Но даже когда подобное случается, тупой обыватель никак не связывает коллапс коммунальных систем с массированным вывозом капиталов из РФ в офшоры. Хотя связь тут самая прямая: чем меньше ресурсов в фондах развития — тем выше износ инфраструктуры, больше аварий. Следовательно, тем больше средств тратится на их ликвидацию, а чем больше их тратится — тем богаче становятся магнаты от ЖКХ и тем больше они вывозят капиталов. Возникает, на первый взгляд, парадоксальная ситуация, при которой рост «инвестиций» в отрасль ускоряет ее развал. Но мы с вами этому уже не удивляемся, потому что выяснили, что утилизация активов в краткосрочной перспективе более «рентабельна», чем их проектная эксплуатация.

Одним из зримых доказательств вставания с колен пропаганда представляет бум жилищного строительства, начавшийся в середине нулевых годов. Казалось бы, обеспеченность жильем населения должна вырасти. Ну, хотя бы потому, что население вымирает. Однако и тут картина безрадостна: жилой фонд выбывает быстрее, чем строители его восполняют. При проклятом совке строили опережающими темпами. В рекордном для РСФСР 1987 г. только в городах получили квартиры почти 1,4 млн семей, причем бесплатно. Сегодня же строители обеспечивают не ПОТЕРБНОСТЬ в жилье (а это, напомню, базовая потребность человека), а лишь платежеспособный СПРОС. Заковыка в том, что те, кто действительно имеют потребность в жилье, не создают спроса по причине неплатежеспособности. Спрос же в последние годы во многом создавали инвестиции в недвижимость, то есть богатеи покупали квартиры не для того, чтобы в них жить, а с целью вложения капитала. Очень часто наблюдается картина, когда в свежепостроенном микрорайоне треть квартир не распродана, а половина проданных пустует, «инвесторы» ждут, пока цены на квадратные метры подпрыгнут.

Таким образом, статистическая обеспеченность жильем не совпадает с реальной обеспеченностью. Ну и не будем забывать о том, что следует учитывать амортизацию (износ) жилфонда. В 1990 г. аварийными были признаны 3,3 млн кв. м жилья в РСФСР, в 2014 г. его количество выросло в семь раз, до 23,8 млн. Что любопытно, строительный бум, начавшийся при Путине, не привел к снижению количества аварийного жилфонда, за годы путинизма он возрос втрое, если верить Росстату. Это и есть следствие имущественной сегрегации населения: беднота не имеет средств для улучшения жилищных условий и вынуждена ютиться в убитых бараках, общагах и халупах до самой смерти.

Растет и количество ветхого жилья — с 28,9 млн кв. м в 1990 г. до 69,5 млн в 2014 г. Правда, в 2012 г. количество его было больше — 77,7 млн кв. м, а на следующий год оно резко снизилось почти на 8 млн. Но чуда не произошло, просто сам государь потребовал сократить площадь ветхого жилья, и высочайшее повеление было мгновенно исполнено Росстатом: часть ветхого жилья на бумаге перестала быть ветхим, а часть его списали в аварийное (про него-то Путин ничего не сказал). Вот вам и очередное доказательство бодрого вставания с колен.

С промышленной и транспортной инфраструктурой все обстоит еще хуже. В 1990 г. в РСФСР числилось 160 тыс. железнодорожных путей, в 2012 г. — только 121 тыс. (в основном разобрали на лом узкоколейки). Общая протяженность автодорог росла до 1994 г., составив 950 тыс. км. В последующее десятилетие она сократилась на 87 тыс. км, а вот с 2006 по 2012 год протяженность дорог вдруг выросла до 1,5 млн. км — более чем на 50 %. Но это не более чем фокусы путинской статистики, просто изменилась методика подсчета. Поэтому, например, за 2006–2010 гг. было введено в действие 14,8 тыс. км автодорог с твердым покрытием, а протяженность этих дорог за те же годы увеличилась на 62 тыс. км. Волшебство, да и только!

Макроэкономические показатели в промышленности и сельском хозяйстве красочно демонстрируют картину тотальной деградации РФ. Пропаганда аж захлебывается от восторга, воспевая успехи сельского хозяйства путинского рейха: мол, при совке зерно закупали за валюту, а сегодня РФ — крупнейший экспортер зерна. При этом почему-то собирается зерновых все же меньше, чем в РСФСР. Разгадка проста: значительную часть урожая в СССР скармливали скоту, а советские люди кушали его уже в виде мяса, молока и молокопродуктов. За постсоветские же годы количество крупного рогатого скота в РФ сократилось с 57 млн голов в 1990 г. до 18,9 млн в 2015-м.

Выше я уже приводил цифры падения потребления мясных и молочных продуктов населением, которое активно переходит на суррогаты из сои и пальмового масла. Именно благодаря этому кучка латифундистов вроде министра сельского хозяйства Ткачева получила возможность обогащаться, вывозя за рубеж зерно. При этом государство еще и субсидирует вывоз сельхозпродукции, то есть субсидируется не внутреннее потребление и переработка, а за счет бюджета увеличиваются доходы агроолигархов, которые благополучно оседают в офшорах.

Стоит ли гордиться тем, что РФ экспортирует сельхозпродукции больше, чем оружия, — аж на $17 млрд в 2016 г.? Конечно, можно. Не читайте дальше, отрубите у себя интернет и гордитесь, уткнувшись в зомбоящик. В этом случае вы точно не узнаете, что, например, малюсенькая северная страна Нидерланды экспортирует сельхозпродукции на $80 млрд в год. Что, гордость за державу малость пожухла? Тогда я ее сейчас совсем добью, сообщив, что, в отличие от СССР, который являлся нетто-экспортером продовольствия (вывозил больше, чем ввозил), путинская «сверхдержава» себя прокормить не в состоянии — импорт продовольствия и сельхозсырья в том же 2016 г. составил $25 млрд, то есть на $8 млрд превысил импорт.

Общим местом в антисоветской пропаганде стал тезис о неэффективности плановой социалистической экономики по сравнению с рыночной капиталистической. Но как тогда объяснить то, что в 2016 г. 32,2 % всех предприятий в РФ убыточны? В 1990 г. всего 7 % промпредприятий числились в РСФСР убыточными. В 2014 г. доля таковых возросла до 28,2 %. В строительстве убыток показали 9 % и 21,2 %, а в сфере связи 1 % и 31 % соответственно. То ли в России какой-то неправильный капитализм, то ли разговоры о неэффективности совка — ложь. Напомню, что за все годы путинского «роста» экономики ВВП РФ так и не смог дорасти до показателей РСФСР 1990 г., ни по производству, ни по потреблению.

Во многих секторах промышленности даже сравнивать нечего, потому что многие отрасли при путинизме просто умерли, как, например, радиоэлектронная промышленность, станкостроение или гражданский авиапром. Если в 1991 г. наши самолеты составляли около 40 % мирового парка гражданской авиации, то сегодня 1 % (и это в основной массе все те же советские самолеты). Доля РФ в мировом производстве станков усохла до 0,2 %. Отечественная текстильная промышленность шьет в год один пиджак на 75 мужчин. Электроники производится в РФ аж на $4 в год на душу населения.

Да что там электроника, даже производство электросоковыжималок упало с 230 тыс. штук в 1990 г. до 17,4 тыс. в 2013-м. За то же время выпуск электрочайников снизился с 3,5 млн шт. до 264 тысяч. Ну ладно, чайники с утюгами нам китайцы делают, а самолеты — американцы и европейцы с бразильцами. А что у нас в сегменте производства тяжелой строительной техники? Бульдозеров в 2014 г. русские собрали аж 718 единиц — в 20 раз меньше, чем в далеко не рекордном 1990 г. (14 131 шт.). Примерно в такой же пропорции сократился выпуск экскаваторов — 1,9 тыс. шт. против 23,1 тыс. С гусеничными тракторами все совсем плохо: 497 штук в 2014 г. не идут ни в какое сравнение со 121 тысячей в 1990-м.

Кстати, деградацию россиянской экономики можно легко отследить по производственным цепочкам. Если уж решили менять у китайцев нефть на одежду, то и лен не надо сеять. Соответственно, не нужны и леноуборочные комбайны, которых в 1990 г. сделали в РСФСР 3356 штук, а в 2009-м — одну штуку (вероятно, последнюю). Производство ткацких станков упало с 18,3 тыс. штук в 1990-м до 13 единиц в 2009 г. Производство прядильных машин за то же время снизилось с 1509 до 12 штук в год.

Но это все не беда, ведь наш нацлидер торжественно объявил Эрэфию энергетической сверхдержавой. Барак Обама иронично подправил своего коллегу, заметив, что точнее Россию следует называть страной-бензоколонкой. Да, с энергетической мощью все как-то тоже не очень убедительно выходит. Например, выработка электроэнергии снизилась с 1082 млрд кВт·ч в 1990 г. до 1064 млрд кВт·ч в 2014 г. Вроде бы снижение небольшое, но надо учитывать, что мощности по выработке электроэнергии выросли за это время с 213 до 259 млн кВт. То есть загрузка энергомощностей, как и рентабельность выработки электроэнергии, снизилась.

Объемы добычи нефти неуклонно растут все годы путинизма, однако даже рекордный «урожай» 2016 г. в 520 млн т не смог перекрыть советский рекорд 1987 г., когда в РСФСР добыли 580 млн т нефти (это, кстати, притом, что занято в отрасли было менее 200 тыс. работников, вдвое меньше, чем сегодня). По газу (вместе с нефтяным попутным) ситуация стабильна: в 1990-м добыто 650 млрд куб. м, в 2014 г. — 680 млрд кубов. Кабы не двукратный рост трудозанятых на трубе, этим 5 %-ным ростом можно было бы уже гордиться.

По углю хвастаться совсем уже нечем: с рекордных для РСФСР 430 млн т в 1987 г. в 2014-м страна съехала до 350 млн т. Схожая динамика и в производстве стали: 95 млн т в 1987 г. и чуть меньше 70 млн т в 2014 г. Эти цифры в очередной раз подтверждают смертельный для РФ диагноз: страна уже более четверти века не просто стагнирует (то есть накапливает отставание от более успешных стран), а деградирует в абсолютном выражении, будучи неспособной добиться экономических результатов периода упадка СССР.

Но, может быть, в постиндустриальную эру грубое производство чугуна, добыча угля и нефти уже не имеет былого значения и потому циклиться на отставании России в этих сферах не стоит? Так давайте выясним, что будет иметь значение в эпоху, когда индустриальный уклад окончательно отомрет. Эта эпоха еще не наступила, однако контуры ее уже достаточно ясно вырисовываются на горизонте, чтобы можно было определить факторы, позволяющие добиться успеха в новой экономической формации.

Уже очевидно, что одним из ключевых факторов постиндустриального способа производства станет тотальная роботизация. Роботизированные, практически безлюдные производства уже создаются. Например, корпорация Tesla Motors строит в пустыне Невада фабрику по производству аккумуляторов для электромобилей. Человеческий труд, как примитивный ручной, так и более высококвалифицированный по управлению и обслуживанию производственных машин, перестает быть востребованным при новом способе производства. Зато очень возрастает роль труда интеллектуального — научного, инженерного, творческого. То есть ключевое значение в новой экономической парадигме будет иметь не обладание природными богатствами, не финансовый капитал и не дешевизна трудовых ресурсов, а прежде всего капитал человеческий. Вот и давайте оценим потенциал РФ в этом разрезе — насколько успешно страна накапливает этот самый важный человеческий капитал.

Начнем, пожалуй, с образования. Если принимать во внимание формальные показатели, то, на первый взгляд, дела в РФ обстоят чудесно. Хоть государство и минимизирует вложения в систему образования, население с энтузиазмом готово инвестировать в знания. Так, количество вузов в России выросло с 514 в 1990 г. до 896 (в 2008 г. высших учебных заведений насчитывалось 1134!). Количество дипломированных специалистов, выпускаемых высшей школой, подскочило с 400 тысяч в 1990 г. до 1,3 млн в 2015-м (рекорд поставлен в 2010 г. — почти 1,5 млн выпускников). На 10 тыс. чел., занятых в экономике, в 1990 г. приходилось 53 выпускника вузов, а через четверть века уже 181 (в 2010 г. — 217).

К сожалению, эту статистику нельзя считать свидетельством тяги россиянцев к знаниям. В РФ спрос на знания умирает, его заменяет спрос на дипломы, и система образования в полном соответствии с рыночными принципами превратилась в индустрию торговли дипломами. Экономика знаний формирует мощный материальный стимул для освоения сложных профессий. В РФ же наиболее привлекательные в плане доходов специальности требуют не творческих и аналитических способностей, а выполнения рутинных задач, действий по инструкции. В первую очередь речь идет о госслужбе в бюрократических структурах, где занято гигантское количество трудоспособного населения — 7 % по состоянию на 2015 г. Именно чиновничество является наиболее хорошо оплачиваемой категорией трудозанятых, но эта работа как раз не требует ни сложных знаний, ни творчества.

Все рабочие места можно условно разделить на три категории:

— низшая, где требуется выполнение механических задач (рабочие низкой квалификации, водители, продавцы, низовой персонал сферы услуг и т. д.);

— средняя, требующая умения действовать по инструкции, выполнения рутинных задач (менеджеры в сфере услуг, высококвалифицированные рабочие, медперсонал среднего уровня, госслужащие, «офисный планктон»);

— высшая, требующая глубоких знаний, творческого и аналитического мышления, способности работать в условиях неопределенности, то есть когда рабочий процесс невозможно регламентировать, а результат зависит от способностей работника (преподаватели, экономисты, врачи высокой квалификации, инженеры, топ-менеджеры, научные работники, программисты, журналисты, деятели искусств).

Структура российского рынка труда такова, что механические задачи (низшая категория работников) выполняют 35 % трудозанятых, рутинные задачи решают 48 %, а интеллектуальным трудом заняты лишь 17 % работников, что примерно соответствует уровню наиболее развитых стран Латинской Америки. Для сравнения: к сфере экономики знаний в Германии принадлежат 29 % рабочих мест, а в Великобритании 45 %. Однако хуже всего то, что по уровню оплаты труда занятые интеллектуальным трудом практически не отличаются от работников низшей квалификации. Например, врач в РФ зарабатывает в среднем всего на 20 % больше водителя, в то время как в США разница составляет 261 %, и даже в Бразилии — 174 %. Средняя оплата труда научного работника в 40 тыс. руб. — это меньше, чем в Германии зарабатывает разнорабочий. Так что говорить о том, что российская экономика стимулирует обретение знаний, нельзя совершенно.

Спрос, как я и говорил, существует не на знания, а на дипломы о высшем образовании, необходимые для того, чтобы устроиться в офис перекладывателем бумаг на совершенно рутинную работу. Поэтому количественный показатель в 37 % обладателей высшего образования на рынке труда ничего не говорит о качестве трудовых ресурсов в РФ. Вузы фактически превратились в коммерческие предприятия по продаже дипломов, что привело к катастрофическому обвалу качества образования, особенно по инженерным специальностям, а это как раз та сфера деятельности, где качественные показатели имеют решающее значение. Даже 10 плохих инженеров не заменят одного хорошего специалиста.

По качеству образования российская высшая школа продолжает успешно деградировать. В 2017 г. ни один российский вуз не попал в рейтинг лучших университетов мира от Times Higher Education. Высший результат среди наших учебных заведений показал МГУ, занявший 194-ю строку рейтинга. В ТОП-300 вошло целых два отечественных вуза, в третьей сотне удалось закрепиться МФТИ. Ничего удивительного в этом нет, учитывая то внимание, которое Кремль уделяет инвестициям в человеческий капитал. Если по расходам на оборону и силовиков Россия занимает третье место в мире, тратя на эти нужды треть госбюджета, то по расходам на образование страна занимает 98-е место в мире (по версии Всемирного банка).

При этом следует учитывать, что значительная часть расходов на образование банально разворовывается. Например, Счетная палата в 2017 г. выяснила, что Псковский госуниверситет 240 млн руб., выделенных на модернизацию учебного заведения, потратил на приобретение недвижимости и земли… в Кабардино-Балкарии. А из денег, предназначенных на гранты студентам и преподавателям, по данным аудиторов, до получателей дошло меньше трети — 103 млн руб. из 384 миллионов. Ситуация с госфинансированием науки еще более печальна. Мало того, что год от года снижаются общие ассигнования, хуже всего, что большую их часть осваивают жулики. Так, в 2016 г. из 403 млрд руб., выделенных на гражданскую науку из бюджетов всех уровней и внебюджетных фондов, 251 млрд было потрачено на исследования в области национальной экономики. Бюджет, почти равный стоимости Крымского моста, был якобы потрачен на написание программ по выводу экономики из кризиса. Кто видел эти исследования? Скажите, какое отношение они имеют к науке, к инвестициям в человеческий капитал?

Между тем экономические последствия от разгрома науки не заставляют себя ждать. В 2016 г. в России подано 41,6 тыс. заявок на патенты на изобретения. Для сравнения: в Китае это число в 26 раз (!!!) выше — 1,102 млн заявок. Путинскую Эрэфию обогнала даже Индия, которая никогда не считалась мировым научным локомотивом, эта страна дала 47,5 тыс. заявок на патенты.

Если нет качественно подготовленных инженеров, ученых, то откуда же возьмутся изобретения? А если нет изобретений, то и внедрять нечего. То, что РОСНАНО не создает в РФ инновационный производственный кластер, а занимается примитивным распилом бюджета, уже общеизвестно. Сейчас власти на фоне масштабного сокращения научных работников (в 2014–2016 гг. уволен каждый четвертый, всего 27 тыс. чел.) решили 40 млрд руб. грохнуть на создание в Петербурге аналога «Сколково». Решено клонировать опыт московского фонда, который прославился тем, что в 2013–2015 гг. на зарплату своим сотрудникам (чиновникам) потратил вдвое больше, чем на собственно инвестиции — 8,9 млрд против 4,8 миллиарда. Это выяснила Счетная палата, а также то, что инвестиции фонд делал в основном в банковскую сферу, заработав на размещении на депозитах казенных средств 5,6 млрд руб.

Справедливости ради отмечу, что отдельные технические вузы еще по инерции готовят сильных по мировым меркам специалистов. Но России это мало что дает, поскольку данный человеческий капитал производится почти исключительно на экспорт. Причем это совершенно сознательный подход, многие профильные предметы там преподаются на иностранных языках. Таким образом, накопления в стране человеческого капитала, востребованного экономикой знаний, не происходит, имеет место лишь непрерывный отток этого ценного ресурса. Ранее я констатировал, что патриотизм в РФ свойствен дебилам и нищим (см. главу «Патриотизм — последнее прибежище идиота»). Истинность этого утверждения можно доказать и от обратного: умные, как и богатые, охотно говорят Родине «прощай».

С богатыми все очевидно, они эмигрируют вслед за своими капиталами, которые опасно держать в РФ, даже если они нажиты относительно честно, а не криминальным путем. Но количество богатых эмигрантов невелико, оно измеряется десятками тысяч. А вот число «ботаников», уехавших за рубеж по приглашению именно работать, делать карьеру, вице-премьер Ольга Голодец оценила в 1,5 млн чел., не уточнив, правда, за какой период времени эти люди свинтили из путинского рая. Стоит отметить, что официально в РФ не ведется учет покинувших отечество сограждан, поскольку для этого не требуется ни выездной визы, как в СССР, ни даже уведомления. Поэтому в реальности количество «невозвращенцев» значительно больше. В данном случае следует отметить то, что Голодец оценила в полтора миллиона именно количество уехавших высококвалифицированных специалистов. Премьер Медведев утверждал, что ежегодно из РФ эмигрирует 200 тыс. специалистов.

Желающих же покинуть духовноскрепный рейх куда больше. «Левада-центр» в ходе опроса, проведенного в мае 2017 г., выявил, что 32 % молодых людей в возрасте 18–24 лет хотят эмигрировать из России. Основная мотивация у них связана с невозможностью найти дома для себя место в сфере экономики знаний. Большинство считают РФ бесперспективной страной.

Но тут смотря с какой стороны поглядеть. Если для жизни в Эрефии перспективы нет, то для смерти — это самое то! В 2017 г. Россия вышла на первое место в Европе по смертности мужчин до 65 лет, 43 % не дотягивают до этой отметки. По данным Совета ООН по борьбе с наркотиками, в России от наркоты ежегодно умирает 30 тысяч человек. Для сравнения: во всей Европе эта цифра составляет 5–8 тыс. чел.

Кое-кто, возможно, заподозрит меня в сгущении красок: мол, как такое может быть в ситуации, когда Минздрав и Росстат торжественно отчитались о том, что средняя продолжительность жизни в России впервые в истории превысила 71 год? Не может же быть, чтобы статистика так нагло врала! Конечно, не может. Путинская статистика не врет, она лишь своеобразно интерпретирует реальность. Например, экономический спад она называет «отрицательным ростом». Поэтому путинская экономика всегда растет, пусть и отрицательно. Что касается продолжительности жизни, то имеется в виду ожидаемая продолжительность жизни. Как она вычисляется, никому неведомо, но принято считать, что ныне живущие граждане, включая стариков и новорожденных, в среднем проживут 71 год.

Реальную продолжительность жизни вы легко можете выяснить самостоятельно. Сходите на кладбище и суммируйте возраст свежезакопанных покойников, потом разделите полученное число на количество мертвецов — вот вам и будет реальная средняя продолжительность жизни. А ожидать от ныне живущих можно все, что угодно, хоть бессмертия. Так что не следует путать реальность и ожидания, которыми так любит кормить электорат путинская статистика. Кстати, реальная продолжительность жизни в 71 год уже дважды достигалась в РСФСР в конце 60-х годов и второй половине 80-х. В последнем случае это было связано с горбачевской антиалкогольной кампанией. Стали меньше пить — стали позже умирать. Сегодня же РФ — мировой лидер по алкоголизации населения. Официально россиянец выпивает в год всего 15 литров спирта, однако реально с учетом суррогатов, самогона и контрафакта — значительно больше. Называются цифры до 24 литров спирта в год. При таких масштабах самоотравления ни о каком увеличении продолжительности жизни нельзя даже шутить.

О том же говорит и статистика заболеваемости населения по основным классам болезней. В целом рост составил 21 % в период 1990–2014 гг. Сократилась только заболеваемость инфекционными и паразитарными болезнями на 12 %, по всем остальным классам рост, по болезням системы кровообращения и мочеполовой системы рост более в 2,5 раза. Если народ стал больше пить, курить, наркоманить и болеть, то продолжительность жизни расти не будет, тем более что лечиться при этом люди стали меньше.

За годы путинизма с 2000 г. по 2015 г. количество больниц в РФ сократилось вдвое — с 10,7 до 5,4 тыс. (в 1990 г. их было 12,8 тыс.). Коечный фонд за 25 лет к 2014 г. сократился с 2037 до 1266 тыс. коек. Сокращается при этом и обеспеченность врачами. Так, в 2017 г. в российских поликлиниках незанятыми были 27 % ставок участковых терапевтов, 18 % педиатров и 28 % врачей общей практики. Директор фонда «Здоровье» Эдуард Гаврилов оценил общий дефицит этих специалистов в 2 тысячи. Основная причина нехватки кадров — низкий уровень оплаты труда. Как я упоминал выше, если врач получает в среднем лишь на 20 % больше водителя, то количество врачей в РФ неуклонно будет сокращаться.

Причем в данном случае нельзя сослаться на рынок — мол, он так оценивает труд медиков. Нет, это целенаправленная государственная политика, она направлена на демонтаж системы здравоохранения, и такой подход государства абсолютно верен в рамках принятой экономической парадигмы. Экономика РФ носит рентный характер, базируется на экспорте энергоносителей и низкопередельного сырья. Соответственно, такой «экономике трубы» не нужен человеческий капитал, не нужны ни интеллект, ни здоровье населения, да и само население на хрен не нужно, поскольку оно потребляет почти половину добываемой в стране нефти, которую можно было бы с выгодой продать за рубеж.

Так какой смысл инвестировать в человеческий потенциал, если он никогда не окупится? Именно поэтому расходы на образование, здравоохранение, культуру, науку и спорт в Эрфии постоянно снижаются. На образование страна расходует 4 % ВВП — меньше, чем Алжир и Марокко, на здравоохранение — 3,5 %. Констатируем, что накапливать такой важный ресурс, человеческий капитал, Эрэфия давно уже не в состоянии. Население тупеет, хилеет и вымирает. И это то, что надо, — пьющими дебилами гораздо легче помыкать.

Как неопровержимо доказано выше, русские в постсоветские годы отупели, стали меньше есть, больше пить, курить и наркоманить, хуже размножаться и быстрее умирать. Общество прекратило развитие, то есть накопление системной сложности, стремительно архаизируясь, примитивизируясь, деградируя. Социальная система утратила жизнеспособность, то есть умение накапливать важнейшие виды ресурсов — материальный (фонды развития и потребления), демографический, информационный (научный), духовный потенциал и человеческий капитал.

На наших глазах происходит агония одной из крупнейших на планете геосоциальных систем — исторической России. Под исторической Россией стоит понимать не только РФ, но и те осколки СССР, которые еще не утратили субъектность, будучи интегрированными более успешными социальными системами. Последнее относится в первую очередь к Литве, Латвии и Эстонии, ставшими частью Евросоюза, частично к Грузии и Молдавии. Украина, Казахстан, Беларусь, среднеазиатские постсоветские бантустаны слишком тесно связаны с Россией, чтобы избежать общей для всех катастрофы. Я хорошо понимаю желание Украины дистанцироваться от разлагающегося «русского мира», но все же спасаться бегством с «Титаника» на гнилом дырявом баркасе — не лучшая идея.

Является эта самая масштабная в истории социальная инволюция случайной или закономерной? Есть ли в ней смысл, логика, план, идеология? Да, мы имеем дело с осмысленным, целенаправленным процессом, внутренняя логика которого более чем очевидна. Вынужден сразу опечалить людей, страдающих патриотизмом головного мозга, и прочих любителей теорий заговора: популярная в ватной среде доктрина о том, что глубоко законспирированные силы мирового зла (обычно действую под лейблом «Запад») каким-то непостижимым образом навязали русскому народу чуждые либеральные ценности, привели к власти в России оккупационную администрацию и посредством неосязаемых манипуляций развалили страну, не имеет к реальности ни малейшего отношения.

Причины краха социальных систем всегда носят внутренний характер, даже если они погибли под воздействием внешних неблагоприятных условий. Ведь неспособность отвечать на внешние вызовы всегда обусловливается внутренней слабостью. Во многом жизнеспособность социума обеспечивается именно идеологией, которую генерирует и ею же руководствуется элита. Именно идеологический фактор объясняет то, что в равных условиях разные социальные системы добиваются совершенно несопоставимых результатов. Наглядный пример дают КНДР и Южная Корея. Стартовые условия в 1991 г. у России были несопоставимо более выгодными, нежели у Китая, только начинающего совершать индустриальный переход. ВВП самого большого осколка СССР вдвое превышал китайский. Сегодня «вставшая с колен» РФ не способна поцеловать Китай даже в коленку — его ВВП превосходит российский в 6,5 раза, и с каждым годом разрыв увеличивается. Причину провала экономической стратегии РФ уж точно нельзя списать на внешне неблагоприятные условия, учитывая 15 лет высоких нефтяных цен. Нет, причина позорного провала России— в неверно выбранной идеологии развития.

Очень наглядно это проявилось в космонавтике. В конце 80-х годов советская космическая индустрия занимала ведущие позиции в мире, лидируя по количеству запусков и имея самый большой опыт создания орбитальных станций. Наше лидерство было столь убедительно, что даже 20 лет спустя в 2010 г. «Роскосмосу» принадлежала половина мирового рынка коммерческих запусков. Но уже через пять лет эта доля упала до 2 % в стоимостном выражении. За 2017 г. Россия осуществила 16 успешных ракетных стартов и один частично успешный (из 19 попыток), что почти вдвое меньше, чем у США (29 запусков, все успешные). При этом в коммерции дела у «Роскосмоса» обстоят не просто плохо, а катастрофически плохо: из трех коммерческих запусков два окончились полным провалом — в первом случае полезная нагрузка была утоплена в Атлантическом океане, во втором — связь с выведенным на орбиту спутником установить не удалось. Еще в одном случае из 73 выведенных на орбиту спутников 14 были потеряны предположительно из-за утечки топлива на разгонном блоке. Американцы же успешно осуществили 21 коммерческий запуск.

Из трех актуальных типов отечественных ракет-носителей возможность производства «Зенита» утрачена, «Союз», созданный Королевым еще в 50-х годах, морально устарел и коммерческих перспектив не имеет, тяжелый «Протон» решено снять с производства и заменить «Ангарой», которая получилась откровенно неудачной — слишком дорогой и сложной, что делает ее перспективы крайне туманными. Не факт, что в условиях деградации российской промышленности «Ангару», чьи испытания еще не завершены, вообще удастся запустить в серию.

Еще пару лет назад можно было самодовольно успокаивать себя мыслью о том, что американцы даже свои военные спутники, в том числе компоненты системы ПРО, выводят на орбиту с помощью советских двигателей РД-180. Однако янки уже успешно испытали ВЕ-4, работающий, в отличие от керосинового РД-180, на метане, и приняли решение о запуске его в серию. Соответственно, в российских двигателях у них нужда отпала.

Что мешало российским конструкторам опередить Илона Маска, создавшего возвращаемую первую ступень ракеты? Что мешало довести до стадии широкого коммерческого использования уникальную систему морского пуска ракет, созданную еще в советское время? Что мешало разработать более экологичные ракетные двигатели для гражданской космонавтики? Для этого у постсоветской России было все — мощная технологическая база, конструкторская школа, опытные кадры, профильные вузы. Денег не хватало? Да ладно! Лишних денег у РФ и сегодня полно. За 10 месяцев после победы на выборах Трампа только в американские долговые расписки Россия вложила 34 миллиарда. Долларов, разумеется. Этой суммы хватит лет на 10 для финансирования космической программы. Наконец, кто не давал «Роскосмосу» привлекать частные, в том числе иностранные, инвестиции?

Главная причина деградации российской аэрокосмической отрасли в том, что ее руководители отказались от идеологии развития в пользу рентной идеологии. Вы удивлены? Да, само понятие ренты менее всего ассоциируется с высокотехнологичным сектором промышленности, имеющим высокие уровни передела и добавленной стоимости. Да, технологически космонавтика к ренте отношения не имеет, рентный подход просто не совместим с хай-теком. Однако русские умудрились скрестить высокие технологии со средневековой идеологией тупого проедания ренты.

Всякая высокотехнологическая индустрия, особенно в условиях конкуренции, требует больших капитальных затрат, причем не только в «железо», но в первую очередь в человеческий капитал. Если в нефтедобыче с каждого добытого барреля нужно реинвестировать в основные фонды, грубо говоря, 10 баксов, то есть пятую часть его стоимости на сегодня, то космическая индустрия по чисто бухгалтерским меркам вообще убыточна, потому что объем необходимых вложений в фонды развития не может покрываться операционной прибылью от осуществления хозяйственной деятельности. При этом те выгоды, которое общество получает от развития космических технологий, невозможно выразить в денежных единицах, они гораздо шире чисто экономических гешефтов. Это так же, как с фундаментальной наукой. Очевидно, что процветают в XXI веке только те общества, что развивают свою научно-техническую базу, однако финансовые затраты на научные исследования напрямую никогда и нигде не окупаются. Отдача происходит опосредованно, поскольку «чистая» наука двигает вперед технологии, а технологии находят утилитарное, в том числе коммерческое, применение. Внедрение их в индустрию расширяет налогооблагаемую базу, а на налоги государство финансирует «убыточную» фундаментальную науку.

В этом ключе аэрокосмический комплекс следует рассматривать как сгусток предельных (то есть находящихся на грани возможного) технологий, которые обеспечивают общий прогресс социальной системы, поддерживая ее жизнеспособность. Когда-то предельными технологиями, обеспечивающими социуму конкурентное преимущество, являлись металлургия или пароугольная энергетика. Паровой котел сделал Британию властелином мира на целое столетие. Краткий золотой век России пришелся на эпоху атомной энергетики, реактивного двигателя и орбитальных станций — воплощений предельных технологий своего времени.

Однако в 90-е годы в отечественной космонавтике возобладал рентный, паразитический подход: мол, у нас уже есть передовые технологии, которые мы будем эксплуатировать сами и продавать всем желающим, будем извлекать прибыль, монетизировать достижения советского хай-тека, а вкладываться в новые проекты не будем, потому что это «нерентабельно». То есть наработки советских ученых и инженеров, передовые для своей эпохи, стали той рентой, которая утилизировалась «эффективными менеджерами» 20 лет. Все это время происходило банальное проедание фондов развития. Итогом стала потеря России лидерства в космической индустрии, что грозит полной утратой статуса космической державы. Следует учитывать, что в предельных технологиях нет отстающих, есть лишь лидеры и те, кто развивается со скоростью, большей, чем у лидеров, кто их догоняет и в итоге обгоняет. Остановка в развитии хай-тека означает смерть отрасли, и это правило не имеет исключений.

В 1991 г. Украина являлась одной из шести стран, обладающих авиапромышленным комплексом полного цикла. В 2016 г. она произвела последний самолет, а технологическая документация по производству «Антеев» и «Русланов» была продана Китаю, куда уехали сотни украинских инженеров для наладки производства. Шансов на возрождение украинский авиапром уже не имеет. Российское гражданское авиастроение ненамного отстало от украинского в самоуничтожении. Когда-то Советский Союз был единственной страной, выпускающий все классы воздушных судов полностью из отечественных комплектующих. С точки зрения рыночной конъюнктуры это было, возможно, не лучшим вариантом, но об уровне технологического развития страны данный факт говорит более чем красноречиво. Сегодня два десятка «Суперджетов» в год собирают в основном из импортных комплектующих (локализация ниже 50 %) и оснащают французскими лицензионными двигателями. Но даже в этом случае производится говно, не пользующееся спросом на рынке.

Космическая промышленность повторит судьбу гражданского авиастроения. Это неминуемо. Кто-то может возразить: мол, подумаешь, потеряли рынок коммерческих пусков и отстали в ракетостроении почти на поколение, будем развивать космическую программу в рамках внутреннего спроса. Даже если пилотируемая космонавтика для РФ останется в прошлом (США уже заявили, что с 2019 г. отказываются от услуг «Роскосмоса» по доставке астронавтов на МКС, будут делать это сами), даже если будет из-за санкций свернута международная кооперация (а это весьма вероятно), все равно нам нужно будет метеоспутники запускать и группировку ГЛОНАСС поддерживать в работоспособном состоянии. Так что ракеты в космос запускать, пусть и меньше, все равно будем.

Слово «меньше» в данном случае ключевое. Чем меньше единиц высокотехнологичной техники производится, тем ниже падает компетенция производителя, и, наконец, она опускается до критически низкого уровня, при котором технологии утрачиваются. Например, сегодня РФ при всем желании и наличии финансирования не способна производить орбитальные станции, космические челноки, тяжелые транспортные самолеты и вертолеты, реактивные экранопланы и даже газовые турбины для ТЭЦ. Для этого придется заново выстраивать производственные цепочки, строить заводы, готовить рабочих и инженеров, а все это не имеет смысла, если предполагается штучное производство в рамках разовых заказов. Поэтому для аэрокосмической индустрии снижение объемов производства вследствие снижения спроса на космические запуски означает верную смерть. В СССР в среднем в год осуществлялось 79 космических стартов, в четыре раза больше, чем в РФ в 2017 г.

Можно ли спасти аэрокосмическую индустрию в РФ путем наращивания госфинансирования? Однозначно нет. Деньги просто разворуют, как это и происходит сегодня, либо сожгут в топке бесполезных, но безумно затратных проектов вроде строительства космодрома «Восточный», который оказался абсолютно не нужен при катастрофическом падении количества запусков и наличии двух космодромов в Плесецке и на Байконуре. Очевидно же, что ради одного пуска в год затевать мегастройку смысла не имело. Проблема носит прежде всего идеологический характер — если уж идеология проедания ренты победила, то без изменения сознания тысяч, даже десятков тысяч людей, паразитирующих на останках советской космонавтики, никакого толка не будет. Разве увеличение госфинансирования способно изменить сознание? Оно воспринимается всего лишь как бюджетная рента, которую нужно освоить и написать красивые отчеты.

Хороший пример — проект ракеты-носителя «Ангара», на разработку которой «великие» умы потратили уже 26 лет и более двух миллиардов долларов, но финал их усилий все еще не просматривается. Сегодня нам обещают, что в 2021 г., если комплекс испытаний завершится успешно, может начаться серийное производство «Ангары». Но, судя по всему, не начнется. Между тем Илон Маск с нуля создал частную аэрокосмическую корпорацию, разработал и запустил в производство семейство ракет-носителей Falcon следующего по отношению к «Ангаре» поколения и завоевал лидерство на рынке в мировом масштабе, затратив вдвое меньше времени. Причем инвестиции государства в этот проект составили всего порядка $300 млн. В структурах «Роскосмоса» трудозанято более 240 тыс. чел. В SpaceX численность сотрудников всего 7 тысяч — в 35 раз меньше, притом что американская компания осуществляет больше орбитальных пусков и владеет 45 %-ной долей мирового рынка коммерческих запусков.

Подозреваю, кое-кто захлебывается праведным гневом: мол, автор наводит тень на плетень, обвиняя элиту российской научно-технической мысли чуть ли не в продаже Родины, а между тем ученые и инженеры, работающие в ракетно-космической отрасли, — истинные патриоты, благодаря самоотверженному труду которых Россия все еще удерживает рубежи, завоеванные Королевым и Гагариным. Во всех бедах виноваты либералы, которые пытаются удушить космонавтику путем сокращения госфинансирования, бла-бла-бла.

Действительно, капитаны космического хай-тека являются элитой в общем смысле этого слова. Принадлежность к элите не только дает привилегии, но и накладывает ответственность перед обществом, причем ответственность в самом широком понимании — за судьбу Родины, пафосно выражаясь, а не только за состояние дел во вверенном им КБ или заводе. И если космическая индустрия в стране находится в предсмертной агонии, то в этом отраслевая элита виновата в первую очередь. Логично?

А то что же получается: продолжительность жизни упала — виноваты мифические либералы. Школа плодит дебилов — виноваты либералы (ага, еще Запад с его «неправильными» ценностями). Сельское хозяйство загибается, село вымирает — опять происки либералов. Космическую гонку Илону Маску просрали — снова спрос с либералов. Семь бед — один ответ. Почему же тогда элита в лице патриотических ученых, инженеров, врачей, педагогов, военных, высокодуховной интеллигенции, национально мыслящей буржуазии и прочих лиц, которым «за державу обидно», не изгонит из своих рядов эту жалкую кучку «либералов», которые только то и делают, что гадят?

Этого не происходит потому, что никаких анонимных вредителей-либералов не существует, их придумали «патриоты», чтобы списать на них свое воровство и некомпетентность. Отраслевые элиты и развалили страну: армию разворовали генералы, клерикализацию школы осуществляют директора учебных заведений, а коммерциализацию вузов и больниц проводят ректоры и главврачи. Потому что это — их рента, и они ее монетизируют. При этом они ноют, что им не хватает бюджетного финансирования. Ради того, чтобы поплотнее присосаться к бюджету, они готовы на все. Да, свой конформизм и лизоблюдство они оправдывают интересами дела: мол, нет смысла воевать с властью, лучше дружить и угождать ей во имя пациентов, детей, науки и т. д. Но дети тупеют, пациенты мрут, наука загибается, а элита в поте лица осваивает ренту. Кто — нефтяную, кто — бюджетную, кто — научно-технологическую. В ренту, как оказалось, можно превратить все, что угодно, и солдатскую кровь, и королевскую ракету.

Сказки про то, как коварный Запад руками кучки предателей развалил могучий Советский Союз, пусть рассказывают друг другу дебилы патриотической закваски. Меня крушение мировой державы интересует не как источник политического мифотворчества, а в научно-созерцательном ракурсе. Никто не мог предсказать крах советской империи, никто не мог спрогнозировать даже в самых общих чертах динамику социально-политических процессов на постсоветском пространстве. Исторический процесс принципиально не синтезируем. Но проанализировать его задним числом с точки зрения теории генезиса социальных систем будет небесполезно для пытливого ума.

В истории человечества можно выделить три глобальные социально-экономические формации: первобытно-общинную, базирующуюся на присваивающем типе хозяйства, аграрно-феодальную и индустриально-капиталистическую. Для каждого уклада характерны доминирующий тип хозяйствования, социальные структуры, правящий класс, тип системы управления и уровень системной сложности, которые по мере развития общества повышаются. Мы уже говорили, что развитие общества заключается в накоплении системной сложности. В моменты формационного перехода общество осуществляет и так называемый сложностный скачок, то есть форсированное накопление социальной системной уровня сложности.

Что есть системная сложность, можно рассмотреть на примере любого социального института или ресурса. Скажем, в первобытном обществе система коммуникаций была крайне примитивной, людям достаточно было троп в лесу, порой звериных, да рек, по которым плавали на долбленых лодках. Позже появились дороги, по которым можно ездить. Интересы торговли потребовали создания караванных путей с соответствующей инфраструктурой. Бассейны рек были объединены системами каналов и шлюзов. Трансконтинентальная торговля формировала сложную систему океанских коммуникаций с портами, маяками, верфями, логистическими центрами и военными базами. Почти 200 лет насчитывает история железнодорожного транспорта, более 100 лет человек плавает по пятому, то есть воздушному, океану. Сегодня в нашу жизнь входят беспилотные транспортные средства, дело ближайшего будущего — сверхбыстрые перевозки грузов и пассажиров с помощью ракетной техники. Точно так же усложнилась любая сфера человеческой деятельности.

Главный показатель социального развития — наращивание сложности системы управления. Выше уже приводился пример фашистских режимов 20–30-х годов прошлого века, когда бурный технический и экономический прогресс сочетался с архаизацией управленческих структур, откатом их на уровень предшествующей формации. Именно это и становилось причиной их гибели. 10 лет назад вышла любопытная книжка Игоря Бощенко и Максима Калашникова «Будущее человечество», в которой детально рассмотрена эволюция систем управления. Авторы отмечают странную на первый взгляд закономерность: каждое следующее поколение управляющих систем показывает стратегическое преимущество перед предыдущим, но при этом проигрывает его тактически.

Особенно ярко это свойство проявилось в военном деле. Гитлеровская Германия, вернувшаяся к средневековой самодержавной модели управления, показывала явное преимущество в тактике, в осуществлении блицкрига (малой победоносной войны) над США, Британией, СССР, имеющим коллегиальные (распределенные) системы управления. Однако Третий рейх безнадежно проигрывал своим противникам в стратегии, поскольку эффективное осуществление стратегических замыслов требует гораздо большей «вычислительной мощности» управляющих центров и координации множества управляющих звеньев, то есть для этого система должна обладать большей сложностью.

Сегодня мы видим ровно то же самое: архаичное по своей структуре, скроенное по средневековым лекалам Исламское государство демонстрирует неоспоримое тактическое преимущество над своими противниками в лице США, России, Ирана и их сателлитов. Мосул был взят игиловцами за сутки, всего примерно тысяча боевиков обратила в паническое бегство две дивизии иракской армии. Для того чтобы отбить город, силам коалиции потребовалось несколько месяцев, концентрации громадных сил и расход колоссальных ресурсов. Потери коалиции не просто многократно превысили урон, нанесенный противнику, они превысили численность самих сил ИГ, оборонявших Мосул. Схожую ситуацию мы наблюдаем в Рамади, Фаллудже, Эль-Бабе, Ракке, Дэйр-эз-Зоре, Пальмире. Терпя стратегическое поражение, игиловцы продолжают повсеместно демонстрировать тактическое превосходство над врагом.

Это не исключение из правил, а правило. Точно так же ни СССР, ни США не смогли справиться с дикарями-моджахедами в Афганистане (в XIX веке это безуспешно пыталась сделать Британская империя). Стратегические задачи кампании выполнены — территория страны взята под контроль, в Кабуле посажено марионеточное правительство, после чего война заходит в тактический тупик: у интервентов нет сил, чтобы контролировать каждый кишлак и перекресток дорог, а уничтожение иррегулярных сил противника является задачей, в принципе не выполнимой.

Самая долгая война, которую вела Россия за свою историю, была войной с дикими племенами Чечни и Дагестана. Именно «тактическая упругость» архаичных социальных систем делает для более развитых цивилизаций силовое противоборство с ними изнурительным и часто бессмысленным. Данная закономерность наиболее ярко проявляется в военной сфере, но характерна она для управляющих систем в целом — чем они примитивнее, тем выше их способность решать тактические задачи, чем выше их накопленная сложность — тем более эффективны они в стратегии.

Особенностью формационного перехода, особенно если он осуществляется в революционном порядке, является то, что социальная система утрачивает устойчивость вследствие несоответствия уровня сложности системы управления социально-экономическому базису общества. Если социум в целом совершил переход от феодального уклада к индустриальному, то архаичная самодержавная система управления, опирающаяся на военно-феодальную аристократию, становится неспособной адекватно выполнять руководящую функцию, системе не хватает накопленной сложности. Задача приведения политической надстройки в соответствие с экономическим базисом в данном случае решается с помощью догоняющей революции (см. главу «О пользе революций»).

И наоборот, в ходе опережающей революции к власти приходит передовой правящий класс, однако он не может реализовать выигрышную стратегию, поскольку общество пока не имеет необходимого для этого базиса, а сам правящий класс вследствие этого еще слаб, незрел. Последняя ситуация наглядно показана в романе Бориса Акунина «Детская книга для мальчиков». Там советский пионер проваливается через хронодыру в Средневековье и оказывается на московском троне. Он пытается модернизировать систему управления путем ее демократизации (введение принципов коллегиального управления) и профессионализма (распределение компетенций и ответственности), однако сталкивается с сопротивлением боярства, что приводит к его гибели, а государство ввергает в длительную смуту.

Стоит отметить, что не только революции вызывают турбулентность в развитии социума, но и реформы, даже очень осторожные. Так, на первый взгляд парадоксальным кажется взрыв революционного движения в России в 70-х годах XIX столетия в период осуществления Александром II комплекса либеральных реформ. Непонимание вызывает маниакальное стремление «неблагодарных радикалов» убить царя-реформатора (пять покушений, последнее — успешное). Из этого многие недалекие умом «патриоты» даже выводят стройную конспирологическую теорию: мол, государь своими реформами сделал Россию сильной, но это напугало инфернальный «Запад», который начал сеять смуту на Святой Руси, используя подлых террористов-революционеров, готовых за 30 сребреников даже на цареубийство.

На самом деле все куда проще и прозаичнее. Да, Александровские реформы носили прогрессивный и либеральный характер, однако либеральная общественность была возмущена половинчатостью реформ и их саботажем со стороны реакционного госаппарата. Аристократия и консервативная бюрократия, в свою очередь, были недовольны ущемлением своих вековых прав, а в либерализации общественной жизни, печати, системы образования и управления правящий класс совершенно справедливо видел угрозу своему господству. То есть реформы вызвали протест как сверху, так и снизу, что привело и к радикализации революционного движения, и к консолидации охранительной оппозиции в верхах.

Вот эти-то разнонаправленные тенденции и привели к неустойчивости внутриполитической ситуации и снижению эффективности системы управления, находящейся в состоянии сложностного перехода (так и не состоявшегося, кстати). Получается, что всплеск революционного движения, вызванный либерализацией, требует решительного репрессивного ответа, однако репрессии будут противоречить курсу либеральных реформ, которые объективно необходимы России для преодоления отсталости от Европы, ударными темпами строящей капитализм. При этом гуманизированная судебная система, утратившая сословный характер, стала менее приспособлена для карательных действий в защиту трона.

Правящий класс, в свою очередь, нутром чуял, что модернизация в любых проявлениях ослабляет его господство, ведет к ослаблению феодальных порядков, и потому запрос на реакцию набирал силу. Протесты снизу встречали нерешительный отпор и воспринимались как проявление слабости, если власть пыталась решить спор «по-хорошему». Если же за дело брались держиморды, репрессии носили показательно-людоедский характер. Так, в 1879 г. был публично повешен один молодой человек всего лишь за то, что при нем нашли антигосударственную прокламацию, которые в то время имели чрезвычайно широкое хождение. Подобные расправы вызывали не страх, а лютую ненависть к тирании и способствовали еще большей радикализации революционного движения.

После убийства Александра II и воцарения его сына Александра III власть взяла решительный курс на контрреформы, реакцию и консервацию. Полномочия и мощь карательных органов резко возросли, значительная часть либеральных нововведений обращена вспять, взят курс на восстановление социальных барьеров, доступ в элиту для представителей податных сословий был затруднен, дворянство вернуло себе часть утраченных экономических, административных и политических преференций. Социальная структура общества пережила откат в «славное прошлое» дедушки Николая, перед которым благоговел новый царь. Система управления утратила часть приобретенной системной сложности, архаизировалась. И это, что теперь вас не должно удивлять, вернуло ей тактическую эффективность в борьбе с крамолой. 12-летие царствования предпоследнего русского императора прошло в атмосфере укрепления стабильности, революционное движение было успешно подавлено, дееспособность карательного аппарата колоссально выросла. Только один штрих: в конце 80-х годов под гласным и негласным надзором полиции одномоментно находилось около 400 тысяч «неблагонадежных лиц»!

Да, тактически курс на демодернизацию оказался выигрышным, политической надстройке была возвращена устойчивость и видимость незыблемости. Но стратегически правящий режим потерпел сокрушительное поражение, потому что отказ от развития сделал его неспособным устранить причины смертельной болезни общества, в то время как симптомы болезни удалось на время загнать внутрь. Правящий класс, отказавшийся от социальных преобразований, подписал себе смертный приговор, выгадав три десятилетия относительно комфортной стагнации. Кровавая порка 1917 г. стала закономерным итогом многолетнего стремления элиты приносить стратегические цели в угоду тактическим соображениям. Россия не могла вечно оставаться в феодализме, куда правящий класс судорожно пытался отгрести против течения истории.

Разрыв с феодализмом означал и полный разрыв с отжившим и даже пережившим свою эпоху правящим классом (феодальной аристократией) и реакционной частью элиты. Элита, напомню, есть более широкое понятие, чем правящий класс, занимающий господствующее положение, в силу контроля над экономическим базисом общества. Октябрьская революция, как уже отмечалось, носила опережающий характер, то есть сложностный переход в системе управления предшествовал формационным изменениям в базисе. Новая, выкованная в горниле революции элита успешно выполнила цивилизационную задачу по трансферту России из феодального болота в состояние передового индустриального общества, причем в фантастически короткие исторические сроки. И как ни парадоксально, именно в этом успехе следует искать корни причин провала советского проекта, а вовсе не в «предательстве Горбачева», фейковом «плане Даллеса» и прочих «происках либералов».

Как совершенно верно констатировал Ленин, ключевой вопрос всякой революции есть вопрос о власти. Задача всякого революционера — взятие власти. Дальше начинается самое трудное — ее удержание. Что же нужно революционеру, чтобы ее удержать? Жестокость, готовность пролить реки крови приветствуется, но массированное насилие позволяет удержать власть лишь в краткосрочной перспективе. Способность господствовать, опираясь на насилие, является важнейшим показателем эффективности власти в условиях острого кризиса (развал государственных институтов, территориальный распад страны, гражданская война, глубокая деградация экономики и т. д.). Но, чтобы удерживать власть в среднесрочной перспективе, правящий режим должен продемонстрировать еще и справедливость. Без этого он не обретет надежную социальную базу, с опорой на которую возможно длительное господство. Однако даже если революционеры выстроят систему управления, способную быть и эффективной, и справедливой, если им удастся нарастить свою социальную базу до 99 % населения — даже это никоим образом не гарантирует правящему режиму возможности сохранения. Почему?

Правильно, потому что даже самый внутренне устойчивый режим обречен, если он не обеспечивает социуму ВНЕШНЮЮ конкурентоспособность, которую обеспечивают только ОПЕРЕЖАЮЩИЕ темпы развития. Уже давным-давно внешняя конкурентоспособность не сводится к умению эффективно противостоять сопернику на поле боя. В современных условиях социальная система может испытывать кризис вследствие критического отставания в развитии даже без какого-то деструктивно воздействия извне. Если граждане страны А видят, что люди в сопредельной стране Б живут богаче, свободнее, дольше и счастливее, они, естественно, начинают предъявлять завышенные требования к собственной элите: мол, обеспечьте и нам сравнимое качество жизни, дайте нам такие же права и свободы, добейтесь ускоренного экономического роста и эффективного преобразования его в благосостояние.

Если правительство неспособно удовлетворить этот запрос масс, правящий режим начинает терять социальную базу, в стране А появляется и разрастается «пятая колонна», которая начинает, словно ржавчина, разъедать легитимность власти, подрывать ее авторитет. Правящий режим тактически может защитить себя силовым подавлением оппозиции, демотивировать массы зомбированием через пропаганду. Можно даже попытаться возвести «железный занавес» вокруг страны А, чтобы «подрывная информация» не проникала извне и не угрожала «традиционным ценностям».

Но стратегически это обрекает страну А на еще большую отсталость. Ее экономика в условиях автаркии будет слабеть, интеллектуальная элита станет массово покидать ненавидимую и презираемую родину. Закончится все это развалом социальной системы вследствие ее нежизнеспособности, утраты стремления к развитию и накопления системной сложности. И заметьте, никакой «интервенции НАТО» или иного разрушительного воздействия извне для этого не потребуется. Внешняя военная агрессия или инспирирование политического переворота может лишь ускорить крах правящего режима, утратившего жизнеспособность, но не станет его причиной. Причина системного кризиса общественного организма всегда заключается в его внутренней несостоятельности.

Делаем вывод, что в долгосрочной перспективе революционеры способны удержать власть лишь в том случае, если они обеспечат не только внутреннюю устойчивость режима, но и внешнюю конкурентоспособность социума в самом широком смысле этого слова. Только на этом этапе элите становится нужна эффективная идеология, то есть комплекс представлений о долгосрочных целях развития общества, реализация которых обеспечит ему жизнеспособность в настоящем и будущем. Всякая революция есть реакция социального организма на утрату им жизнеспособности, и потому революция ставит перед революционерами (контрэлитой) четкие задачи. Обладание властью есть конечная цель любого профессионального политика, однако революционная элита сможет удержать власть исключительно в том случае, если выполнит ЗАДАЧИ РЕВОЛЮЦИИ.

Задача русской революции 1917 г. заключалась в скорейшем осуществлении формационного перехода от аграрного уклада к индустриальному, потому что Россия, отставшая от передовых стран примерно на столетие, утратила жизнеспособность до критического уровня, что поставило под вопрос ее дальнейшее существование. Задача стояла титанического масштаба, и дело усугублялось тем, что сама по себе задача не предопределяла способа ее решения.

Не давали готовых рецептов примеры иных стран. Капиталистические державы первого эшелона совершили индустриальный переход, опираясь на ресурсную базу своих колоний, эти же колонии обеспечивали для метрополий защищенный рынок сбыта промышленных товаров. Стремительный рост Германии базировался на факторе научно-технического прогресса, немцы лидировали в хай-теке того времени — электротехнике, химической индустрии, производстве легированных сталей, оптике, станкостроении. Япония показала пример быстрой индустриализации за счет массированного привлечения иностранных инвестиций. Североамериканские Штаты стремительно возвысились благодаря импорту рабочей силы (начали еще с завоза негров-рабов) и массированному ввозу капиталов. Это, кстати, уникальная черта США — ввоз капитала в страну всегда превышал вывоз, в то время как другие развитые капиталистические страны экспортировали финансовый капитал.

Россия не обладала ни колониями, как Британская империя, ни передовой наукой, как Германия, ни качественной и дешевой рабочей силой, как Япония, что делало ее малопривлекательной для иностранных инвестиций. Стать меккой для капиталов и мировым импортером трудовых ресурсов, как США, наша страна не имела никаких шансов. Так за счет какого преимущества было осуществлено советское экономическое чудо, сделавшее СССР одним из планетарных лидеров? Это преимущество носило нематериальный характер, оно заключалось в эффективной идеологии развития общества. В данном случае идеологию надо понимать в сугубо утилитарной плоскости, как бизнес-стратегию, чье преимущество заключалось в использовании таких принципов управления, организации труда и распределения, каковые обеспечили значительно больший КПД, чем у конкурирующих социальных систем, что позволяло накапливать ресурсы опережающими темпами (напоминаю, что понятие «ресурсы» не сводится к комплексу материальных благ). Россия совершила цивилизационный рывок, пользуясь идеологическим преимуществом.

Чтобы понять, в чем заключается идеологическое преимущество, что оно дает и к каким последствиям приводит, не надо листать пухлые тома Маркса, штудировать сочинения Ульянова-Ленина и цитатники Мао. Я раскрою тему на простом наглядном примере. Немногие из тех, кто сегодня ездит на авто марки Ford, знает о том, что основатель корпорации Ford Motors Генри Форд являлся одним из выдающихся революционеров ХХ века. Нет, он не свергал правительства и не писал радикальные манифесты. Он не совершал научно-технические перевороты, не изобрел радио и не создал термоядерный реактор. И даже автомобили, которые он производил, не обладали передовыми техническими характеристиками. Тем не менее изобретение Генри Форда не только произвело переворот в принципах промышленного производства, но повлекло за собой глубокие социальные трансформации в мировом масштабе.

Форд перевернул мир с помощью конвейера. Движущаяся лента, на которой собирались автомобили, стала не плодом революции, а лишь ее инструментом. Результат — это мир всеобщего потребления, в котором мы сегодня живем. Сама по себе идея довести принцип разделения труда до абсолюта была, конечно, гениальной. Каким бы технически сложным ни был конечный продукт, его сборка раскладывалась на тысячу элементарных технологических операций, которые выполняла тысяча рабочих. Один привинчивал только левое колесо и не делал ничего иного, другой, доведенными до автоматизма движениями, прессовал втулки или вворачивал электрические свечи. Этот технологический подход позволял разворачивать производство сложнейшей техники, пользуясь услугами самой низкоквалифицированной рабочей силы, потому что совершать пять-шесть манипуляций гаечным ключом мог даже папуас, вчера слезший с пальмы, которому совершенно не обязательно понимать устройство двигателя внутреннего сгорания.

Таким образом промышленники благодаря конвейеру получили возможность разворачивать производства там, где имелась дешевая рабочая сила, не переживая по поводу ее низкой квалификации. Это стало мощным фактором индустриальной глобализации. Но Генри Форд, вместо того чтобы снижать оплату труда рабочих или выводить производства в Латинскую Америку или Азию, наращивая норму эксплуатации, поступил прямо наоборот — он начал платить своим рабочим значительно выше, чем было принято в отрасли, при этом прибавочную стоимость (святое для всякого капиталиста!) снижал до минимальных значений. Вам эти действия кажутся абсурдными?

В этом имелся свой расчет. В Америке начала ХХ века существовало сильное профсоюзное движение. Повышение оплаты труда на заводах Форда вызвало цепную реакцию, под давлением профсоюзов капиталисты вынуждены были повышать норму оплаты труда, и это создало… Верно, это создало массовый спрос на баснословно дешевые фордовские автомобили, и благодаря передовой системе конвейерного производства Форд смог стремительно наращивать производство, удовлетворяя бесконечно нарастающий спрос. Он превратил автомобиль, товар статусного потребления, в предмет массового спроса. Легендарная легковушка Ford Model T стала своего рода «выстрелом “Авроры”», знаменующим начало новой эры всеобщего потребления.

Как видим, собственно конвейер являлся лишь технологическим инструментом фордовской революции, а базировалась она на прорывной идеологии, сформировавшей новую парадигму капитализма. Если во времена Маркса капиталисты пытались наращивать прибыль, агрессивно захватывая новые рынки (часто военным путем), увеличивая норму эксплуатации (рабочие вкалывали в адских условиях по 12–14 часов в день), или благодаря картельным сговорам заставляли потребителя платить несправедливо высокую цену за свой товар, то фордизм необратимо переформатировал индустриально-капиталистический мир. Отныне залогом процветания капитала стало неуклонное повышение благосостояния потребителя. Свое высшее воплощение идеи фордизма получили в форме послевоенного консенсуса социального государства, базирующегося на принципах общества всеобщего благосостояния и непрерывном экономическом росте, который, в свою очередь, подпитывался научно-технической революцией. Следствием этого глобального консенсуса стало, например, масштабное сокращение неравенства, потому что даже если верхи и богатели (на самом деле не всегда и не везде), то рост благосостояния низов шел опережающими темпами (сейчас, по мнению многих экономистов, мировое неравенство вновь нарастает).

Об идеологии фордизма можно говорить долго, но если попытаться выразить ее суть в доходчивых лозунгах, то получится нечто в таком роде:

— цель индустрии в удовлетворении потребностей общества, а не в обогащении владельца капитала;

— прибыль — вознаграждение, которое общество выплачивает предпринимателю за оказанные им услуги (это очень важный идеологический принцип — ресурсы должны распределяться снизу вверх, о чем подробно говорилось в главе о природе коррупции);

— производитель должен иметь возможность потреблять результат своего труда, что служит залогом поддержания баланса спроса и предложения, позволяет избежать разрушительных кризисов перепроизводства и массовой безработицы.

В общем, надеюсь, вы поняли, что успешная идеология — это что-то вроде гениально простого алгоритма решения сложнейшей вычислительной задачи, суть которой сводится к одному: как максимально нарастить ресурсную базу общества, что повышает его жизнеспособность, затратив при этом минимум средств и времени. Когда я говорил, что идеология — не отвлеченное балабольство о высоких материях, а сфера научного творчества, то я имел в виду именно то, что современная идеология есть вычислительная задача по программированию социальных, экономических и политических процессов. Задача неимоверно сложная, потому что законы социальной механики не раскрываются с помощью логарифмических уравнений и ньютоновских формул. Тут более продуктивной будет синергия, получаемая на стыке массовой психологии и теории нейронных вычислительных сетей, а также многих других естественных и гуманитарных дисциплин.

Это вовсе не мое открытие. Еще, например, Антонио Грамши, пребывая в фашистских застенках, подверг убедительной критике марксистскую доктрину экономического детерминизма как ключа к пониманию социальных и политических процессов. В своих «Тюремных тетрадях» он описал модельные схемы «цветных» революций, объяснил их механику. Ага, с тех пор прошло уже почти 90 лет, а недалекие бараны все еще видят в них лишь происки Госдепа и козни мировой закулисы, так же как раньше все зло в мире объяснялось заговором масонов, а еще раньше — божьим промыслом.

Но давайте вернемся к идеологии, благодаря которой большевики совершили цивилизационный рывок из феодализма прямиком в космическую эру. Диванных либералов всегда корчит, аки вампиров от солнечного луча, когда речь заходит о великой культурной революции 20–30-х годов, создавшей на обломках сгнившей империи принципиально новую цивилизацию. Новой для России, конечно, хотя много передового, ранее не испробованного в ней было и для остального мира. Либералы истерично вопят, что страна заплатила слишком большую цену за индустриализацию, победу в войне, прорыв в космос. А раз так, то и победа была неправильная и достижения — ненужные.

Хорошо, допустим, что цена неоправданно высока. Какую цену вы считаете адекватной? Вот вы лично, какую цену готовы заплатить, чтобы выжить? Допустим, вам, молодому, красивому и перспективному, диагностировали смертельное заболевание, сказали, что через месяц оркестр сыграет в вашу честь на кладбище. Но за миллион долларов вашу жизнь можно спасти. У вас на банковском счете как раз этот миллион и есть. Соответственно, появляется выбор: либо шикануть месячишко, просаживая миллион в самых гламурных местах планеты (на том свете деньги без надобности), либо заплатить миллион и получить шанс дожить до старости и возможность заработать еще не один миллион. Что вы выберете?

Уверен, абсолютное большинство выберут второй вариант. Даже те, у кого нет миллиона, согласятся влезть в долговое рабство на десятилетия, чтобы оплатить право жить дальше. Если надо отрезать ногу ради спасения жизни, вы ляжете под нож без колебаний. Если надо отрезать обе — ну, пусть будет так. Нет той цены, которая показалась бы вам достаточно высокой, когда речь идет о вашей бесценной жизни. Для русского общества в первой половине XX века обретение статуса индустиральной цивилизации было не вопросом имперского престижа, а вопросом физического выживания. Общество понесло жертвы. Назовите их большими, громадными или немыслимыми. Общество заплатило своим потом и кровью, для того чтобы вы, во-первых, могли жить; во-вторых, чтобы могли жить как белые люди, а не африканские дикари в вони, грязи, невежестве и бедности.

Вы оказались позорными лохами, бездарно просрали доставшийся от предков капитал, скатились обратно в грязь, вонь, бедность и невежество. И визжите теперь, что жертвы эпохи сталинизма были бессмысленными. Я с вами согласен, но вынужден уточнить: ЭТО ВЫ СДЕЛАЛИ ИХ БЕССМЫСЛЕННЫМИ, а не те, кто жертвовал собой и другими 70–100 лет назад.