Апрель 2002 года. Наша “Ursula One”, стовосьмидесятиметровый балкер “сорокатысячник”, медленно поднимается по Паране. Мы идём в Роcарио. Лежащий в трехстах километрах от моря город, тем не менее, считается главным портом Аргентины.
Фарватер пролегает вдоль правого, поросшего высокими деревьями, берега. С их ветвей на палубу балкера постоянно падают какие-то тропические жуки, приводя в восторг второго помощника капитана, Анатоля, энтомолога-любителя. Помимо того, что Анатоль — “энтомолог”, он, родом из молдавского села Вулканешты, ещё и полиглот. Бегло розмовляе на большинстве романских языков. Правда, больше всего, ему удаётся португальский, в котором, как и в его, родном молдавско-румынском, масса шипящих звуков. Кстати, Анатоль, второй в экипаже, кроме меня, — “русскоязычный”. Капитан и стармех — греки. Старпом, третий помощник капитана, третий механик и весь рядовой состав — филиппинцы. Электромеханик — поляк.
Наконец, после трёхсуточного стенд-бая, мы становимся у причала. Портовые власти, пограничники, полицейские снимают у нас отпечатки пальцев. Странно. С меня ещё нигде отпечатки пальцев не снимали. Вспоминаю бессмертного Штирлица: “Мои пальчики можно найти в Голландии в Мадриде, Токио, в Анкаре…” Ага, а теперь ещё и в Росарио! — чертыхаюсь я, оттирая краску с пальцев.
Оказывается, как я узнал позже, аргентинцы просто обожают дактилоскопию. Ведь это в Аргентине, ещё в 1891 году, впервые в мире, отпечаток пальца был официально признан как неоспоримое доказательство вины подозреваемого. С тех пор и повелось у них при каждом удобном случае “откатывать” ваши пальчики.
Мастер (то бишь, капитан), мистер Томас, собирает экипаж и портовый агент рассказывает, что утром по телевизору выступил премьер и объявил в стране дефолт! Курс песо к американскому доллару тут же стал не три за доллар, а почти десять! В связи с этим ожидаются волнения и беспорядки. Впрочем, чем-чем, а беспорядками здесь никого не удивишь. Всего лишь полгода назад в Росарио, да и во всей провинции Санта-Фе было очень неспокойно. Стреляли. Кое-кого даже убили. А что? Недаром же Росарио — родина выдающего бунтаря эпохи, кумира всех диванных революционеров — Эрнеста Гевары, более известного, как Че Гевара.
Первый же выход в город принёс массу удивительных открытий. Оказывается, что аргентинцы — лохи! Вместо того, чтобы автоматически поднять в три, а то и в четыре раза цены на всё и вся, они их оставили прежними. Удивлению моему не было предела.
Ведь, как это обычно происходило у нас, в Украине? Цены всегда обгоняли доллар. Всегда! Мы могли на очно в этом убедиться в “лихие” 90-е. Я, по правде говоря, удивлялся недолго. Вспомнив, что нахожусь в южном полушарии, а здесь вообще всё не так, как у нас, даже вода сливаясь из раковины, закручивается против часовой стрелки, предварительно обменяв в Cambio “франклин” на почти тысячу туземных тугриков, предложил моему попутчику, Анатолю, направиться в ближайший общепит. Коим оказался ресторан, с традиционным для этих мест названием:
“Gaucho”. Мужик на рекламном щите перед входом в ресторан более напоминал техасского ковбоя, чем южноамериканского гаучо. Но это такое. Для туристов сойдёт.
Пока готовилось асадо из говяжьих рёбер мы с Анатолем обсуждали особенности дефолта в Аргентине.
— Не, оно конечно, когда на кармане зелень, то на все эти дефолты наплевать и растереть, — рассуждает Толик, потягивая красный чилийский карменер.
— С зеленью на кармане, мой бессарабский друг, — отвечаю я ему, — на всё наплевать!
— Так выпьем же за доллар! — поднимает свой бокал Анатолий.
Я охотно поддерживаю тост, а тут и асадо поспевает и становится не до разговоров…
Завершив трапезу чашечкой кофе по-ирландски я подзываю официанта:
— Ла куанто, пор фавор, амиго!
— Девяносто пять песо? — это сколько же в долларах, — изучая чек, считает в уме второй помощник.
— Х-мм… Десятка выходит. А вчера было бы тридцать. Вот, что дефолт животворящий делает!
Оставив на столике сто двадцать песо выходим из ресторана. Главная и единственная достопримечательность города Росарио — Monumento la Bandera (“Монумент Флагу”)
Какой-то человек с козлиной бородкой и круглых очечках в чём-то горячо убеждает горстку своих слушателей.
— Смотри, Серхио, ну Троцкий, блин! Вылитый Лейба Броштейн! — Анатолий прислушивается к тому, что говорит “троцкий”.
— Про что он там, Анатоль? В то время мой испанский был на довольно низком уровне и поэтому, кроме: миерда, цивилизацион, пирамиде и пало, я ничего больше не уловил из скороговорки козлобородого.
— Говорит, что могучий ураган должен смести с лица земли эту пирамиду из говна и палок, которую принято называть цивилизацией, — смеётся Анатолий.
— Слушай, Анатоль, а тут нет случайно поблизости спортивного магазина?
— А тебе зачем?
— Хочу купить ледоруб!
У трапа встречаем “электришена”
— Вшистко добже, пан Казимир? — вежливо спрашивает Анатолий.
Пан Казимир, который продолжает считать всех “радецких” коммунистами и чекистами, бросает сквозь зубы:
— Добже гдие вас нема!
Толик не остаётся в долгу и уже по-английски спрашивает:
— А это правда, что Гитлер называл Пилсудского лучшим другом и плакал на его похоронах?
Через три дня цены везде поднялись. Правда не в три раза, но поднялись. К этому времени я уже успел потратить все песо, поэтому не сильно и огорчился.
Конец 90-х. Нью-Йорк. Наш “Посейдон” с 14 тысячами тонн сахара-сырца из Доминиканской республики, неделю выгружался у причала сахарного завода, прямо под Бруклинским мостом. В нескольких кварталах от причала — Уильямсбург, район, где компактно живут хасиды. Впечатление такое, что попал в ожившую книгу Шолом-Алейхема. Впрочем, об американских хасидах — рассказ отдельный. Затем наш пароход переставили в пригород Нью-Йорка, Йонкерс. Уже несколько дней с неба лил дождь. Выгрузку приостановили и мой моторист, Ваня Н… уговорил меня поехать с ним в WTC. Была у Вани заветная мечта поглазеть на НЙ со сто какого-то там этажа, самого высокого здания в мире. У Вани это был первый рейс в жизни. В море он попал случайно. Его мамаша уговорила своего брата, капитана из Севастополя, пристроить к делу своего беспутного сыночка. Ваня приехал в Севастополь из родного Саранска, окончил шестимесячные курсы мотористов, получил украинский паспорт моряка и по протекции своего дяди-капитана отправился в море в должности вайпера, что в переводе с английского морского означает — “помощник моториста”. (вообще-то, wiper — это “подтирайло”. На пароходах, где приходилось постоянно смазывать маслом трущиеся части паровой машины, старший моторист oiler тем и занимался, что поливал маслом из маслёнки с длинным носиком, шатуны и кривошипы, а wiper подтирал за ним. Пароходов давно нет, а вайперы и ойлеры так и остались в судовых ролях. Так само, как и обычай называть любое судно, хоть теплоход, хоть газотурбоход — пароходом)
На сабвее от Йонкерса до Даун-тауна где-то час с лишним пути. Но не прошло и получаса, как Ваня стал перебирать ногами:
— Секонд, а секонд, давай сойдём!
— Чего это?
— Мне в туалет надо! Не могу больше терпеть.
На ближайшей остановке мы вышли из вагона. Я как следует отчитал Ваню за две выпитые им перед поездкой банки “Будвайзера”, сунул ему в ладошку несколько “квотеров” и отправил искать туалет. Когда Ваня вернулся он, выглядел как-то озабоченно:
— Секонд, а что это за фигня, одни негры кругом, а где белые?
Минутой раньше я посмотрел на висящую, на исписанной похабными надписями стене, схему и уже мог ответить на этот вопрос:
— Мы, Ваня, в самом, что ни на есть опасном месте Нью-Йорка, в Гарлеме. Сейчас нас будут грабить и убивать.
Иван не на шутку перепугался.
— Секонд, давай дальше поедем, что-то мне не по себе.
— Иван, у меня есть другое предложение. Мы в нескольких остановках от Центрального парка. Знаешь, что это такое? Не? Ну ладно, как-то потом расскажу. Давай поднимемся наверх и пройдёмся до парка. ОК? Когда ещё доведётся побывать в Гарлеме.
— А нас негры не убьют, секонд?
— Ты разве не украинский моряк, Иван? А они ничего на свете не боятся! Кроме того, если ты помнишь то, по условиям контракта в случае твоей смерти, независимо от причин её вызвавших, твоя мать получит 60 тысяч долларов. Она станет самой богатой женщиной Саранска, а тебе поставят памятник из чёрного гранита на главной аллее главного кладбища столицы Мордовии. Ты будешь стоять во весь рост, сжимая в руках гаечный ключ 95/100!
— Не, не хочу гаечный ключ, хочу штурвал!
— Иван, ну какие у нас в машине штурвалы? И почему штурвал? Ты ведь не “рогатый” какой-то, а “маслопуп”! А это куда почётнее!
Надо сказать, что мною давно овладела страсть к экстремальному “туризму”. Я уже успел в одиночку побродить по фавелам бразильского Сантоса, по рынку йеменской Ходейды, где мне предлагали купить “калаш” и пару гранат в придачу, по шанхайским опиумо-курильням… Теперь, вот Гарлем.
“Самый опасный район” Нью-Йорка выглядел так, как будто там снимали фильм о Гарлеме; греющиеся у бочки с костерком внутри, подростки. Они пританцовывали под стоящий рядом магнитофон. Под звуки сирены промчалась полицейская машина. Ей вслед полетели пустые банки из-под пива. Тротуары завалены мусором — пакетами из-под чипсов, банками из-под газировки. Облупленные сырые стены, полиэтиленовые пакеты, пластиковые бутылки и стаканы, коробки от фастфуда. Дорогу нам перебежала жирная отвратительная крыса. Ещё одна злобно щерилась на нас сквозь решётку канализации.
Мы с Иваном не спеша шли сквозь всё это безобразие, всем своим видом демонстрируя, что нам сам чёрт не брат и если кто-то кого-то должен опасаться, то это исключительно нас, двух белых психов, что-то здесь или забывших или, наоборот, выискивающих.
Разумеется, так долго продолжаться не могло и вскоре к нам подвалили несколько чернокожих парней самого отвратительного вида. Засаленные дреды торчали, как антенны, из-под грязных, низко надвинутых на лоб шапочек.
— Ванья, рашн, йез?
Иван встрепенулся:
— Откуда они знают, как меня зовут и что я русский?
Забыл сказать, что по случаю зимы Иван напялил себе на голову безобразную меховую шапку, то ли из собаки, то ли из волка.
— От верблюда! — ответил я вайперу,
— От какого верблюда?
— От какого? От такого, Ванья: На горе стоит верблюд, его четверо и…!
— Да иди ты со своими шуточками!
— Двое в ухо, двое в нос, довели его до слёз! — закончил я четверостишие, — По шапке, видимо, узнали, Ванья!
— Эй, рашн, летc ченч, ОК? — Черномазый бандит ткнул грязным пальцем в сторону ваниной шапки.
— Что ему надо? — Ваня не на шутку перепугался.
— Шапка твоя ему надо, Ваня! Предлагает поменяться на свою. Ты можешь отказаться, конечно же, но тогда они нас зарежут. Хотя…
— Хай, гайз! — приветливо произнёс я.
Банда черномазых отморозков угрожающе надвинулась на нас.
— Бадиз, летс спик инглыш, нот джанго! — и продолжил по-английски, — это честно. Вы не знаете наш язык — я не понимаю ваш. Но мы понимаем английский, верно?
— Парни, вы видите эту шапку? Она из шкуры свирепого сибирского волка, которого Иван задушил голыми руками, когда бежал через тайга из ГУЛАГ. А знаете за что его посадили? Он ограбил самый охраняемый банк России, который называется “Сбербанк” и уходя от погони, взорвал мост через реку Волга. Погибло пятьдесят полицейских, а гражданских, вообще, никто не считал. Зачем вам лишние неприятности с русской мафией, парни?
Я увидел, что негры задумались. Зловещие истории про безжалостную русскую мафию в это время были у всех на слуху.
Перебросившись друг с другом несколькими словами, чёрные расступились освобождая нам путь.
Через четверть часа мы сидели на скамейке Центрального парка. Иван снял свой нелепый треух и выругавшись опустил его в мусорную урну.
— Лучше бы нигеру отдал, — заметил я.
Ваня ничего не ответил, только молча показал средний палец в сторону Гарлема. В тот день мы так и не посетили башни Торгового центра. А когда мы в следующий раз оказались в Нью-Йорке, то на их месте лишь развалины дымились.
Конец 90-х. Гавана. После США и Доминиканской республики (Кстати, Доминиканская республика или кратко — “Доминикана” — не имеет никакого отношения к Доминике. Доминика — остров и государство на Карибах, а Доминикана — государство на острове Гаити) мы попали в чартер к итальянской компании поставляющей на Кубу “гуманитарный груз” — муку. (Удивительно, но не перевелись ещe в Европе, в конце ХХ века, дураки, готовые задарма кормить этих горластых бездельников!) Грузились в Мегере, что в шести километрах от Венеции, а выгружались в разных кубинских портах, но чаще всего в Сант-Яго и Гаване. Самое приятное в этом чартере было то, что груз обязательно подлежал фумигации, а экипаж на время хим. обработки съезжал на берег, в гостиницу. Обычно, фумигация продолжалась 72 часа, и за это время морячки стремились “оторваться по полной”. Но про это, в другой раз, а сейчас хочу рассказать какая удивительная история произошла с нашим третьим помощником, Анатолем С.
Толик, по своему, был уникальным человеком. Сумев за пять лет из четвёртого помощника (а в совторгфлоте была такая должность на судне — четвeртый помощник капитана — “начальник” над камбузом и “хозяин” баталерки) стать старпомом, он, таким же, феерическим способом, из старпомов превратился, вначале во второго, а затем и третьего помощника. Возвращения в четвёртые, он избежал по причине отсутствия на греческом флоте такого ранга. Разочаровавшись в “секстантах и астролябиях” Толик решил сменить сферу приложения своих талантов и поступил на судомеханическое отделение ОВИМУ.
Так вот, как-то ранним утром, я сидел в холле гостиницы ожидая машину, которая должна была отвести меня на судно, для ежедневного обхода и выполнения рутинных работ. Это входило в мои обязанности. Как правило, занимало не более часа времени и не особенно меня напрягало. Сижу, попиваю безалкогольный мохито и тут вижу, как нашего Толяна, под белы ручки, выводят двое полицейских. Сказать, что удивился, так нет, хорошо зная его репутацию гуляки и забияки. Заметив меня Анатолий прокричал
— Секонд, сообщи мастеру, что меня фараоны замели!
И был препровожден в старенькие “жигули”, за рулём которых восседал, еле вмещающийся в них “тонтон-макута” кубинского разлива. От одного взгляда на него, в голову сразу пришли не раз слышанные нами жуткие рассказы про “сегуридад” и я мысленно навсегда простился с Анатолем…
Анатолий вернулся в гостиницу только вечером и вот какую замечательную историю он рассказал:
— Когда меня отвели в кубинский околоток и заперли в камеру, больше напоминавшую каменный мешок, то я форменным образом, впал в панику! Чего-чего, а уж страшилок про “раулевцев” мы все знали до хрена и больше. Самое страшное, что я абсолютно не понимал, за что меня повязали. Когда через несколько часов двери камеры открылись и меня провели в кабинет полицейского “хэфе”, то я уже был готов признаться в любом злодеянии, лишь бы не мучили, а сразу расстреляли.
“Хэфе”, чeрный, как ночь в тропиках, негр, долго перелистывал какие-то бумаги на своём столе, а затем, — Толик продолжил свой рассказ, — поднял на меня глаза. Это было ужасно. Я с трудом заставлял себя глядеть на него. Что-то ядовитое, змеиное таилось в его черных глазах. Видимо он знал, какое действие оказывает его взгляд, потому что вдоволь насладившись моим ужасом, он сказал на довольно правильном русском языке:
— Да не дрожите так. Вас тут не съедят. Но если вы нарушили наши законы, то придётся ответить. Итак: Я — капитан полиции, Мартинес. А вы — третий помощник на теплоходе “Посейдон”?
— Си, синьор хэфе, — от волнения я перешёл на испанский, — Да, третий, помощник, я.
— Вы говорите по-испански?
— Си, товарищ капитан, то есть нет, не говорю. Немного говорю, — от волнения я даже начал путаться в словах.
(Позволю себе тут маленькое отступление. Анатолий, уроженец молдавского села Вулканешты, бегло и одинаково скверно изъяснился на всех романских наречиях, но лучше всего ему давался португальский язык, который, как и молдавский язык, впрочем Толик никогда не забывал уточнить, что: “Никакого молдавского языка нет! А, что есть? Есть — испорченный русскими, великий румынский язык!”, весьма похожи. Наличием большого количества “шипящих” звуков, в первую очередь.)
Капитан Мартинес подозрительно смерил меня взглядом и продолжил допрос:
— Признаёте ли, что 13 мая 199* года, вы вступили в преступный сговор с гражданином Кубы “NN”, с целью приобретения коробки кубинских сигар? Учтите, ваш сообщник, сам во всем признался и дает исчерпывающие показания. Не принуждайте нас, э… применять меры!
— Но я не был на Кубе 13 мая 199* года, — запротестовал я.
— Ваше судно называется “Посейдон”, а вы на нём служите третьим помощником?
— Да, но 13 мая 199* года я не был на Кубе, а сдавал зачёты в ОВИМУ.
— А в показаниях расхитителя социалистической собственности указано, что именно вам он продал коробку похищенных с фабрики “Партагас” сигар “Romeo y Julieta”
— Кому? Мне? — Схватился я за голову.
— Да, именно вам, третьему помощнику т/х “Посейдон”
— Но меня не было на Кубе!
— Но вы третий помощник! На теплоходе “Посейдон”?
— На “Посейдон”, да, но меня…
— Хватит! Зачем вы отрицаете очевидное? В показания преступника черным по белому написано, что он продал сигары третьему помощнику т/х “Посейдон”. Вы — третий помощник?
— Третий, но это был не я!
Тут полицейский начальник показал неплохое знание русских идиоматических выражений.
— Конечно не вы, это был Пушкин!
Неизвестно сколько бы ещё продолжалась наша словесная баталия, но в это время зазвонил телефон. Взяв трубку и услышав голос в ней, полицейский подскочил со своего стула и встал по стойке смирно. Судя по всему, большой начальник озаботился тем, как ведётся расследование экономической диверсии против первого на американском континенте социалистического государства. Внимательно выслушав своего начальника и аккуратно положив трубку на место, полицейский капитан, не глядя на меня, изобличeнного, съежившегося на казённом стуле “преступника”, дал знак ожидавшему у дверей кабинета вертухаю, (или как его там, на испанском?)
Вертухай легким движением поднял меня со стула, и вытолкал из кабинета, а затем, придав с помощью тумака ускорение, отправил меня в свободный полёт, завершившийся в чахлых кустах агавы. Выбравшись из колючей ограды, я припустил со всех ног. Но сумел добраться до гостиницы только поздно вечером, так, как и доллары и “конвертируемые” песо и даже несколько, случайно завалявшихся в бумажнике, гривен, были изъяты во время обыска, а требовать их возврата… Толик ещe раз тяжело вздохнул.
Вся эта история закончилась без каких либо последствий. Никто больше не требовал признаний от Анатоля, как впрочем, и извинений ни от кого не последовало. Менты, они и на Кубе тупые менты! Неспособные сообразить, что экипаж на судах постоянно меняется. А уж если мент, и ко всему прочему, ещe и чeрный! Брррр! Через неделю мы покинули “гостеприимную” Гавану и в балласте пошли в Бразилию. Но это, уже совсем другая история.
Начало двухтысячных. Мой шестимесячный контракт в должности второго механика на борту контейнеровоза “Sea princess One” подошeл к концу. По приходу в Кейптаун я должен был вернуться на родину, в мою любимую Одессу. Шесть месяцев в море — это на любом судне тяжело, а на контейнеровозах с их короткими, в несколько часов стоянками под погрузку и выгрузку, с вахтами в режиме stand-by, тяжело вдвойне. Неудивительно, что я желал, как можно скорее очутиться дома и наконец отдохнуть. Когда мы ранним утром пришвартовались к контейнерному терминалу, то на причале нас уже ожидали “нью кру мемберс”. Мне на замену прилетел поляк, а Горану, второму помощнику капитана, его земляк — хорват. Передача дел много времени не заняла и уже через час, я и Горан, сидели в офисе мастера. Получили на руки наши контракты, подтверждения о переводе на наши банковские счета зарплаты за последний месяц, небольшую сумму “кэша” в долларах США и евро. (Наличные деньги всегда могут пригодиться в дороге) Не успели покончить с финансовыми вопросами, как в офис зашёл “чиф”, старпом, и принёс пришедшие по факсу из нашей судоходной компании, “флайт деталс”— электронные билеты. И тут меня ожидала неприятная новость. Если Горан прилетал в Хитроу и через час с небольшим был уже на борту самолёта отправлявшегося в Загреб, то для меня не всё было так просто. Не озабочиваясь моими проблемами клерк компании, отвечающий за логистику, проложил маршрут так, что мне бы пришлось; из аэропорта Хитроу, куда прилетал прямой рейс из Кейптауна, перебираться в Гатвик, откуда улетал самолёт в Киев. А потом из Борисполя переезжать в Жуляны на одесский рейс. Короче — проблем выше крыши!
И это даже не учитывая то, что разброс между рейсами в Гатвике и Жулянах, в сумме составлял почти 18 часов! Таким образом, мне пришлось бы “путешествовать” почти двое суток, а в Одессе я бы оказался только послезавтра, к полудню. Поэтому я вежливо обратился к мастеру:
— Сэр, — я понимаю, что у вас и без моих проблем много дел, но тем не менее, я бы попросил вас, сэр, позвонить в офис компании и узнать насчёт 25 фунтов стерлингов за автобусный билет между Хитроу и Гатвиком, 50 фунтов стерлингов за гостиницу в аэропорту Гатвик, 10 долларов за билет на “экспресс” из Борисполя в Жуляны, а также 50 долларов, которые по условиям контракта полагаются мне, если время в дороге занимает более суток. А в моём случае — это почти двое суток, так? Таким образом, компания должна доплатить мне ещё 110 долларов США и 75 английских фунтов, сэр!
По легкой гримасе раздражения, скользнувшей по лицу капитана, я понял, что ему не очень хочется звонить в Гамбург. По какой-то причине, мне неведомой, богатая судоходная компания владевшая двумя десятками контейнеровозов типа “панамакс”, была весьма щепетильной в выдаче сотни-другой долларов наличными.
— ОК! Мистер Перейра, я немедленно позвоню в компанию, мастер поднял трубку спутникового “инмарсата”, — Надеюсь, что там решат ваш вопрос. А пока — отдыхайте! Агент прибудет на судно к пяти, а самолёт на Лондон вылетает в семь вечера.
Где-то через пару часов мне в каюту позвонил чиф:
— Секонд, поднимитесь на мостик. Пришли новые “флайт деталс” для вас!
Новый маршрут, хоть и был более сложный в плане пересадок, но зато позволял сэкономить почти сутки времени! Из Кейптауна я летел в Йоханнесбург, оттуда в Каир, из египетской столицы в Амстердам, а оттуда в Киев, Борисполь, где перейдя из международного сектора в сектор местных авиалиний, уже через час летел бы в Одессу. Облегчённо вздохнув, я и предположить тогда не мог, что главные волнения и неприятности, связанные с возвращением домой из Южной Африки, у меня ещё впереди.
Попрощавшись с улетающим в Лондон, Гораном, и пожелав ему счастливого пути, я подошёл к стойке “Сауз Эфрика Эйрвэйз”, чтобы зарегистрироваться на рейс в Йоханнесбург.
Молодая белокурая девушка с круглым, в веснушках, лицом, как будто снятая с картины какого-то голландского мастера XVII века и магически перемещенная на три века вперёд по времени и несколько тысяч миль в расстоянии, улыбнулась:
— Велком меньер!
Я протянул ей свой заграничный паспорт гражданина Украины.
Заметив, что девушка собирается воспользоваться сканером для паспортов с магнитной полоской на которой записана вся информация о владельце документа, я ей сказал:
— В моём паспорте нет магнитной полоски, мэм.
— Это не проблема, сэр! — качнула головой девушка, — я наберу ваши данные вручную! — Она лёгким движением прошлась по клавиатуре компьютера и принтер через пару секунд выдал мне посадочный талон на рейс до Йоханнесбурга…
По прилёту в Йози (так обычно называют этот город местные жители) мне следовало поспешить. Уже объявили регистрацию на каирский рейс, а мне ещё надо было из зала прилётов местных авиалиний попасть в международный терминал и вновь зарегистрироваться. Такова уж особенность “электронных” авиабилетов. Ваши паспортные данные вносятся в компьютер авиакомпании, осуществляющей перелёт, а он при регистрации в аэропорту, подтверждает; да, мистер такой-то, имеет право осуществить перелёт из точки А в точку В, так как стоимость билета, такого-то класса, оплачена.
Как бы контрастом к кейптаунской голландке, за регистрационной стойкой “Сауз Эфрика Эйрвэйз” в Йоханнесбурге, сидел здоровенный негр.
— Такому впору кайлом махать на шахте, а не клавиши давить, — подумал я, протягивая ему свой паспорт. Несмотря на моё предупреждение об отсутствии в паспорте магнитной полосы, негр засунул его в сканер. Компьютер, естественно, никак не отреагировал на это. Тогда он достал его из сканера, перевернул другой стороной и вновь засунул внутрь прибора. И снова компьютер молчал.
— Сэр, я же вам объяснил, что в этом паспорте нет магнитной полоски. Когда я его получал почти десять лет назад, такая опция не предусматривалась. Пожалуйста, введите данные вручную.
Негр отреагировал самым неожиданным образом. Он швырнул мой паспорт куда-то под стойку и нажал кнопку микрофона:
— Полиция! Внимание! “Сауз Эфрика Эйрвэйз” фальшивый паспорт!
Разумеется, никаким фальшивым, мой паспорт не был. Просто, это был самый первый украинский заграничный паспорт, который я получил взамен заграничного паспорта гражданина СССР, ещё в начале 90-х. И никаких полосок там не было. Вот это всё мне пришлось в течении получаса объяснять в полиции аэропорта. Несмотря на то, что в паспорте была отметка иммиграционных властей в Кейптауне, а в нём были вкладыши; пятилетней шенгенской визы и пятилетней визы США, а в самом паспорте не было свободного места от отметок о въезде и отъезде из десятка других стран, полицейский начальник твердил, что мой паспорт фальшивый. Я же продолжал его убеждать, что паспорт мой, самый, что ни есть настоящий, а я не международный террорист, у которых, а как же иначе, самые безупречные паспорта с магнитными полосками!
— Если бы я считал вас террористом, сэр, — явно издевательским тоном промолвил полицейский, — то вы бы были уже в наручниках, сэр!
Объявили об окончании посадки на каирский рейс. Надежда на то, что я покину сегодня “гостеприимную” ЮАР, таяла с каждой минутой.
— Дай Бог,вообще, отсюда выбраться, — подумал я, глядя на чёрнокожего полицейского сержанта.
— В таком случае, что вы мне инкриминируете, офицер?!
— А вот сейчас и узнаем!
В участок вошёл ещё один полисмен, тот самый, который препроводил меня от регистрационной стойки в отделение аэропортовской полиции.
Он положил на стол перед сержантом мой паспорт и что-то сказал ему на африкаанс.
— Сэр, вы свободны, можете продолжить ваше путешествие. Поспешите! Посадка на ваш рейс закончена, но вы успеете. Наш человек доставит вас к выходу на посадку.
— Сэр, у меня нет ни малейшего желания задерживаться надолго в вашей, во всех отношениях, замечательной стране, сэр!
— Вам не нравится ЮАР? — полицейский мордоворот поднял на меня глаза, — а впрочем, это уже не имеет значения!
Позже, когда я развернул свой паспорт, я понял, что имел виду сержант.
Последний лист паспорта наискосок пересекала чёрная печать: “Запрещeн въезд в ЮАР”.
Бразилия. Небольшой городок Имбитуба, почти на границе с Уругваем. Прайя до порто, пляж неподалёку от морского порта Имбитубы. Мы, (я и Славик, наш “электришн”), толкаем дверцы бара в форме крыльев летучей мыши, “классика” для американских салунов Дикого Запада, но странно выглядящих здесь, на крайнем юге Бразилии, и заходим внутрь.
“Монтенегро”, так называется бар, ничем не отличается от множества таких же бразильских баров и ресторанчиков, которые мне доводилось посетить ранее. Десяток столиков, стойка с высокими стульями — все как обычно. Здесь прохладно — работает кондиционер, на потолке неторопливо кружит лопастями громадный вентилятор, и уютно мигает над стойкой бара телевизор с выключенным звуком. Садимся за столик, покрытый скатертью в крупную красно-зелёную клетку.
Официант подходит и улыбается заученной улыбкой.
— Ке десежа, патрисио?
— Дуас сервежас и дуас эштудо.
— “Брама”, “Кайзер” оу “Антарктика”?
Мы улыбаемся. Несмотря на то, что в Бразилии сотни сортов пива, в любом баре от Ресифи на севере, до Порту-Алегро на юге, тебе неизменно предложат именно эти три сорта, и именно в таком порядке: брама, кайзер, антарктика.
Официант уходит и через минуту возвращается с двумя бутылками пива в белых пластиковых полутермосах с изображением пингвина.
— Пор фавор! Суа сервежа, патрисио! Эштудо эспере дез минутос? Буэно?
— Буэно! — мы соглашаемся подождать, пока нам готовят гигантские бразильские “гамбургеры” — X-tudo. На экране телевизора раз за разом повторяется кадр c дымящимися небоскребами на фоне чистого голубого неба. Еще чуть-чуть, и они, как карточные домики, рухнут вниз. Картинка кажется настолько нереальной, что больше смахивает на съемки очередного голливудского блокбастера про конец света. Но это не блокбастер. Сегодня 11 сентября 2001 года, и всего лишь несколько часов назад рухнули “близнецы” WTC.
— Эй, рашн! — неожиданно доносится до нас из-за стойки бара, — Ю кен гет фри дринкс. Май трит тудей!
— Спасибо, сэр! — я тоже перехожу на английский, — но мы привыкли сами платить за свой виски. И мы не рашн, а юкрейн.
— Один чёрт! И да ладно вам! Я не собирался вас обидеть, бадди! Просто у меня сегодня праздник!
— Праздник? — удивлённо смотрим мы на высокого седого человека за стойкой бара.
— Йе! Разве это не праздник смотреть, как улетают в ад души проклятые янки?
— А что плохого вам сделали янки, сэр? — удивляется Славик.
— Это им за Белград! Ебем ти крв!
— Так вы серб, сэр? — это уже я спрашиваю.
— Черногорец, парни. Меня зовут Любомир, и я хозяин этого заведения. Так что, выпьете по стаканчику кашасы?
— Меня зовут Серхио, а это Славик, — в свою очередь, представляемся мы, — и нам не нравится пить за чью-то смерть. И поверьте. Мы тоже не хотим вас обидеть, патрисио.
— Ты прав, парень! Извини! Ну давайте тогда за нас, моряков, выпьем. Идёт?
— Ты моряк, Любомир?
— Да. Когда-то, очень давно, был моряком. Работал боцманом на немецком “трампе”.
— А как оказался здесь?
— Долгая история, парни, а впрочем, если вы никуда не спешите, то могу рассказать, — Любомир подхватывает со стойки бара бутылку “Жанейро”, три маленьких стаканчика, и подсаживается к нам за столик…
Я всегда отличался вспыльчивым и вздорным нравом. Периодически впадал в ярость и терял контроль над собой. Мог швырнуть и разбить вещь, наговорить гадостей и приятелям и незнакомым людям. Поэтому неудивительно, что после одной из таких “вспышек”, перекладины трапа задрожали и загудели подо мной и я оказался выброшенным на причал Манауса. Вам приходилось там бывать, бадди? Странное место. Мегаполис среди амазонских джунглей. И если центр Манауса — это кусочек Европы каким-то чудом перенесённый в Амазонию, то трущобы Манауса ничем не лучше, а даже ещё ужаснее фавел Рио и Сантоса. И если учесть, то обстоятельство, что в моих карманах и сотни крузейро не завалялось, а моя мореходная книжка осталась в моем рундуке в кубрике “Святой Хелены”, пичка ти материна, то моё положение и вовсе можно было назвать — катастрофическим! Плюнув вслед этой долбанной посудине, и прокляв всеми черногорскими проклятиями её капитана, ублюдка, Вилли Мюллера, и его подручных, измирских турков, Ахмета, Мехмета и Селима, я отправился в ближайший ресторанчик, где и провёл последующие три дня, обдумывая сложившуюся ситуацию. Ещё через неделю мне приходилось питаться лишь бананами. Которые, на моё счастье, произрастали повсюду…
Помню, что ещё через неделю, я как-то проснулся от чудесного, забивающего дыхание аромата копчёностей и тушёного мяса. Мои скулы тотчас свело от голода, рот наполнялся слюной, в животе забурчало, к горлу подкатила тошнота. Проклетство! Неужели от голода у меня начались галлюцинации? Я открыл глаза и увидел перед собой котелок доверху наполненный аппетитным варевом. Рядом с котелком, на циновке лежала маисовая лепёшка и грубо вырезанная из чурбака ложка. Надо ли говорить, что я уже ни о чём не думал, пока не увидал дно котелка. А когда поднял глаза, то увидел молодую индианку.
— Меу номе э Эстрелла, — девушка ткнула в себя указательным пальцем, — есте фейжоада, — палец в сторону пустого котелка, — агора восе э меу маридо! — палец девушки направлен на меня, — Эу те амо!
Я, к тому времени, уже неплохо понимал по-португальски, и понял — индианка Эстрелла назвала меня своим мужем! Тогда же я вспомнил, что ещё на пароходе мне попалась на глаза истрёпанная книжка на немецком языке; о нравах и обычаях бразильских индейцев. Там я и прочёл, что еще до прихода белых, индейская девушка объяснялась в любви просто и наглядно — подносила своему избраннику горшок с горячей кашей. Поел — женись. Вот так попал! Впрочем, а почему — “попал”? Я внимательно посмотрел на девушку. Под моим пристальным взглядом она смутилась и покраснела. Точёная фигурка, маленькие грудки… А что носик слегка широк, то с лица, как говорится, крунак не пить! (так, у нас черногорцев, называют виноградную водку. У сербов — ракия, а у нас — крунак.)
Девушка рассказала, что она дочь вождя индейского племени, согнанного с места их обитания порубщиками леса, и осевшего рядом с городом. (Джунгли здесь начинаются практически сразу за городской чертой.) И что она давно приметила меня, и сразу решила, что лучше меня, мужа ей не найти… После знакомства со своим тестем, и “благословения” на брак с его дочерью, выразившемся в чём-то похожем на клич Тарзана, я поселился с Эстреллой в бамбуковой хижине в джунглях. Из которой, между прочим, чётко просматривались небоскрёбы Манауса. Как-то я поинтересовался у жены, а что это за такое вкусное мясо было в фейжоаде, каше, которой она меня накормила? Эстрелла молча указала пальцем в сторону леса из которого раздавались крики диких обезьян…
Через несколько лет бразильское правительство заплатило индейцам этого племени компенсацию, два миллиона новых реалов, неплохие деньги, согласитесь! Я уговорил тестя выделить мне и Эстрелле, нашу долю — сорок тысяч реалов, и мы уехали из Манауса. Сперва в Паранагуа, а затем сюда, в Имбитубу. Я купил этот ресторанчик. Отремонтировал его сам. Поверьте, парни, руки у меня откуда надо растут! Эстрелла стала готовить фейжоаду. Правда, обезьяны здесь не водятся, и ей пришлось учиться готовить говядину. А фейжоес — бобы, которые и дали название этому блюду, везде бобы, что на севере, что на юге. Главное — варить долго, пока бобы не превратятся в кашу. Что ещё? Лук, чеснок. Травки разные. Нет, сейчас не готовим. Эстрелла с детьми вернулась в Манаус. Климат ей здесь не подходящий. Здесь даже снег бывает. Редко, но бывает. Почти, как в моём родном Петроваце-на-Мору!