Мои неприятности на посту директора краеведческого музея начались с того, что я им стал. Ко всяким проверкам, ревизиям и пожарным инспекциям, добавилась угроза возвращения моего старого знакомца и недоброжелателя — колдуна Валентина Овечкина.

— Артефакты, что приехали с вами из Парижа, могут помочь защититься от колдуна? — спросил я у Генриетты Заболоцкой — жабы, живущей в живом уголке.

— Затрудняюсь, ответить на Ваш вопрос, месье Александр, — развела перепончатыми лапками Генриетта. — Хотя знаете, что… Моя бабушка, княгиня Лиза, упоминала, что среди вещей есть артефакт, в котором заключен джинн…

— И? — я был заинтригован.

— Отпустите джинна на свободу и, в благодарность, он обязан будет исполнить ваше желание. Найдёте его и попросите защиты от колдуна.

— Здорово. А как его найти?

Генриетта объяснила, вернее, напомнила мне то, что любой мало-мальски грамотный человек, знакомый с азами жизни джиннов и так знает: древних духов огня либо запечатывают в бутылках или кувшинах, либо держат в лампах.

— Хм… — сказал я и поспешил на склад.

На складе, где хранились артефакты, я обнаружил тридцать бутылок, штук сорок кувшинов и с десяток ламп разных конфигураций, в том числе и один в один похожих на масляные лампы из восточных сказок. Надо ли мне рассказывать, сколько времени я потратил, натирая песочком до блеска медные и жестяные изделия? Результатов было ноль.

Исследуя бутылки, я сразу отверг изготовленные из прозрачного стекла. Например, граненый флакон с зеленной жидкостью, похожей на абсент, один запах которой вызвал у меня приступ многочасового чихания, будто я засунул голову в подушку с перьями. Или сувенирную бутылку с заключенным в неё пиратским фрегатом с романтичным названием «Cruzeiro do Sul». Взяв увеличительное стекло, я рассмотрел пятерых пиратов режущихся в карты на палубе и еще троих, болтающихся на рее под черным флагом с изображением белых звезд Южного Креста. Непрозрачные бутылки содержали в себе лекарственные колдовские настойки. В кувшинах исчезало и вновь появлялось — золото, серебро, соль, зерно. Вода превращалась в вино и обратно, лягушка взбивала молоко в масло и происходила прочая малоинтересная ерунда.

Дело немного сдвинулось с мертвой точки, когда однажды, придя на работу, я увидел, что меня ждет посетитель. Колоритный мужчина, похожий на индийского киноактера на пенсии и моя секретарша Клавдия Васильевна пили зеленый чай в прикуску с рахат-лукумом и обсуждали бразильские сериалы. «Индиец» представился Захаром Мамедовичем и, зайдя в кабинет, сказал:

— Я — алхимик.

Сказал с грустью, будто быть алхимиком в наши дни означало то же, что быть алкоголиком.

— А я чем могу вам помочь? — устало спросил я.

— Я ещё и коллекционер.

Валик Овечкин тоже был коллекционером, поэтому начало разговора меня немного напрягло.

— Коллекционирую ЖАМ. Знаете, всякие там фокусы с розами, слезами?

— Впервые слышу, — холодно заметил я.

— Ах, да, — гость попался не из обидчивых. — Всё время забываю, что вы совсем недавно осознали себя магом и много не знаете. ЖАМ — женская алхимическая магия.

Я попытался возразить Захару Мамедовичу, сказать, что никакой я не маг, но он выкинул такой фортель, что я позабыл обо всем на свете.

Алхимик-коллекционер достал из кармана розовый пузырек, открыл его и сунул мне под нос. Вдохнув аромат роз, я будто помолодел на тысячу лет. Мне захотелось петь, плясать, наряжаться в шелка и смеяться над всякими глупостями. Тоненько, по-девичьи, рассмеявшись, я увидел, как с моих губ на стол слетело несколько свежих желто-белых лепестков.

— Вот как одалиски в гаремах околдовывали падишахов в давние времена! А здесь слёзы… — с заговорщицким видом Захар Мамедович вынул из другого кармана перламутровую коробочку.

В испуге я отшатнулся и закрыл нос руками.

— Нет, нет, — поспешил успокоить меня алхимик. — Слезный экстракт так не работает. Нужно подумать о чем-нибудь грустном. О! Рабыня Изаура! Как же я плакал, когда смотрел сериал в первый раз, рыдал каждый вечер, — гость макнул палец в коробку, быстро провел им по векам и из глаз выкатились прелестные жемчужные слезы.

Причем жемчужными они были в прямом смысле. Белые жемчуга величиной с сухую горошину бодро застучали по столу. Ловко подхватив их горстью, Захар Мамедович ссыпал жемчужины в пепельницу-ракушку на столе.

— Превратятся в пыль минут через пять, но согласитесь, до чего эффектное зрелище — юная красавица смеётся, и падают розы, плачет — и катится жемчуг, идёт, едва касаясь земли — изящные босые ножки оставляют на мраморном полу золотые или серебряные следы.

— Да, — не стал возражать я, но с легким ехидством заметил: — Очень удобно следить — куда ходила, что делала.

— И это тоже, — покивал гость. — Но главное здесь — изящество и эстетика. Ну и фантазия, конечно, желание сделать даже из случайной встречи супер-шоу. К сожалению, такой подход в соблазнении мужчин уже в далеком прошлом.

Далее выяснилось, что Захар Мамедович на днях заходил в живой уголок засвидетельствовать свое почтение мадмуазель Генриетте и при разговоре с ней узнал, что среди артефактов находиться и желаемый им образчик, так называемой, ЖАМ.

— Генриетта Заболоцкая происходит из одного из самых легендарных магических родов и хорошо разбирается в таких вещах, — заметил алхимик.

— Куда уж легендарнее, чем потомок чернокнижника Якова Брюса, — сказал я в сторону и осёкся.

— Не волнуйтесь, — поспешил успокоить меня Захар Мамедович. — Я знаю о ваших проблемах с Валентином, но уверяю вас — его сила в том, что он не боится применять колдовство направо и налево, не задумываясь о последствиях, а не в каких-то особенных способностях.

— Как будто мне от этого легче, — пробормотал я, но на душе, как ни странно, полегчало.

Умел этот алхимик располагать к себе людей. Если бы он ещё знал, как найти джинна!

— Возможно, я сумею вам помочь, — сказал Захар Мамедович, словно прочитав мои мысли.

По моей просьбе Клавдия Васильевна принесла со склада пыльный мешочек с птичьими костями и стеклянную, а может и хрустальную флягу с овальной этикеткой. На ней была нарисована девушка в старинных русских одеждах машущая рукавами, а вокруг плавали белые лебеди, зеленели болотные травы и цвели кувшинки. Внутри фляги плескалась зеленая жидкость. Алхимик заверил меня, что нужен всего лишь маленький образчик зеленой субстанции, и он не собирается забирать артефакт из хранилища.

— Хорошо, — согласился я. — Но сначала объясните, что это такое.

Алхимик мечтательно зажмурился:

— Свадебное танцевальное зелье. Стабильно производилось с седьмого по семнадцатый век. Патентованное средство семьи Заболоцких. Рецепт утрачен в результате многократного вмешательства в прошлое, но я получил добро от мадмуазель Генриетты на его восстановление. Разрешите продемонстрировать, как это работает?

— Давайте! — заинтересовался я.

Запасливый гость вынул из внутреннего кармана свернутый светло-зеленый шелковый халатик с очень длинными широкими рукавами, накинул на себя, включил на телефоне приятную музыку и объяснил:

— Можно и без этого обойтись, но для наглядности я станцую. В детстве ходил на студию народных танцев.

Сделав несколько грациозных танцевальных кругов по комнате, чтобы было неожиданно, учитывая его грузную фигуру, Захар Мамедович открыл флакон и, плеснув немного жидкости в правый рукав, плавно повел рукой в сторону. Комнату залило водой. Вернее, между потолком и полом проявилось несколько наклонных срезов водной глади. Они подернулись зеленой ряской, зацвели желтыми кувшинками и заросли рогозой.

Машины в гараже не оказалось. Внутри громоздились ящики с киви, нектаринами, грейпфрутами, ананасами и авокадо. Ногу некуда было поставить. Алхимик предложил раскурить кальян.

— Это артефакт? — спросил я, кивая на кальян из розового хрусталя.

— О, да! Еще какой! Был подарен моему предку Ибн Хальдуну самой Гюли-ханум.

Кто такая Гюли-ханум я не знал, но про Ибн-Хальдуна слышал, когда учился в институте.

— Постойте-ка! Ибн-Хальдун… Разве это не один из самых известных ученых-экономистов Средневековья?

— О, да! Ещё какой! — подтвердил мои слова Захар Мамедович, выдыхая искрящийся розовый дым.

Алхимик долго рассказывал мне о своем славном предке: Ибн-Хальдун открыл ценность и необходимость разделения труда до Адама Смита, опередил Давида Рикардо в открытии трудовой теории стоимости и до Джона Кейнса рассмотрел роль государства в стабилизации экономики. Но, не это самое главное! Оказывается, Ибн-Хальдун помог создать в Гюлистане оригинальную систему тессерно-складского хозяйства. Я уже стал засыпать, как на лекциях по экономической теории в универе, несмотря на то, что в спину сильно давил угол ящика. И вдруг! Надо мной засияли звезды, образовав на черном небе надпись красивой арабской вязью.

— Извините, но там, кое-что написано, — зевая, прервал я собеседника. — А я не могу прочесть.

Вместо ответа Захар Мамедович запустил в небо розовое колечко дыма, и как только оно достигло звезд, те перегруппировались в кириллицу, и я увидел слова: «Добро пожаловать в Гюлистан!»

— Всё, приехали. Теперь ждем утра, — сказал алхимик.

— Долго?

— Оно наступит через несколько минут.

Дым кальяна Ибн-Хальдуна перенес нас в волшебную страну, где на небе вместо солнца пылала огненная роза, а по сапфировой синеве плыли облака в виде пышных распускающихся роз и изящных белых бутонов.

Алые, багряные, ярко-красные, нежно-розовые, лиловые, желтые и белые, терракотовые, синие, бирюзовые, перламутровые… Розы всех цветов, оттенков и ароматов росли на клумбах, оплетали невысокие заборчики и стены беседок, образовывали венки, гирлянды, арки и анфилады.

И не было конца и края миру роз!

Реки текли в розовых берегах, розовые поля расстилались до горизонта, взбирались по склонам гор к заснеженным вершинам. Древовидные, штамбовые розы росли вдоль посыпанных розовым и золотым песком дорожек, ведущих к зеленым лужайкам на берегах ручьев или у подножия водопадов. Пели соловьи, журчали ручьи, сверкали радуги над водопадами. Многочисленные парчовые подушки, шелковые тюфяки и пуховые матрасы, разбросанные по траве, манили прилечь и отдохнуть. Я не знал, в какую сторону и глядеть, так поразили меня красоты Гюлистана.

Тем временем алхимик надел респиратор, очки с зелеными фильтрами и вставил в уши наушники. Взгромоздив один из ящиков с фруктами себе на голову, он сказал: «Осмотритесь пока. Встретимся через полчаса у акведука». И ушёл. Оставленные Захаром Мамедовичем ящики взлетели на высоту человеческого роста и медленно поплыли следом за ним.

— Гюли! Гюли сегодня танцует у водопада Хрустальной Розы!

За спиной послышался топот ног, я едва успел отскочить в сторону, как мимо меня пронеслась толпа… Нет, орда! Орда молодых и не очень мужчин одетых в латы, хитоны, туники, камзолы, кимоно, спортивные и деловые костюмы. Несколько человек были даже при галстуках и с ноутбуками под мышкой. Не зная, что делать, я пошел вслед за ними.

Не догнал. Остановился поглазеть, как сорок прекрасных дев в шелковых прозрачных шароварах и коротеньких атласных кофточках танцуют зажигательный восточный танец на фоне розового шатра, красиво поводят плечиками, выписывают бедрами восьмерки, улыбаются медово-сахарно.

Я смотрел на них, смотрел и пришёл к выводу, что сросшиеся брови и небольшой пушок над верхней губой это очень мило, но не в начале двадцать первого века. Похлопал, поблагодарил за танец, спросил «Где находится акведук?» Получив ответ: «Через три водопада, налево», я отправился искать Захара Мамедовича.

Возле акведука кипел и бурлил восточный рынок. Вокруг звучала арабская и староперсидская речь, но чем я глубже я вдыхал розовый аромат, тем понятнее становилось мне каждое слово.

Чем здесь только не торговали! Овощами, фруктами, пряностями, специями, устрицами, лобстерами, креветками, шелками, тапками с расшитыми бисером загнутыми носками, фарфоровыми сервизами, эксклюзивным бельем от лучших мировых брендов и многим другим. Я заметил, что покупательницами были только женщины, а торговцами — исключительно мужчины, причем все продавцы были «экипированы» как и алхимик, а то и покруче. Некоторые стояли даже в противогазах, лишь изредка приподнимая их, если спор с покупательницами о цене переходил на личности. Пробежавшись по рядам, я быстро нашел Захара Мамедовича, который уже продавал последний ящик с киви.

— Всё! — радостно сказал алхимик. — Распродался! — Он показал мне пенал с тессерами из розовой глины. Выглядели они как фишки для казино, но с розочками на обеих сторонах. — Обменял фрукты на тессеры, теперь пойдем на склад и обменяем их на гюлистанские товары.

Основой экономики Гюлистана были конечно же розы. Когда мы подошли к складу — нескольким пурпурным шатрам, оттуда шла вереница мужчин, сгибающихся под тяжестью корзин с цветами, канистр с розовым маслом, рюкзаков, наполненными баночками с кремами и лосьонами для лица и тела.

— А вы на что будете менять? На масло?

— К сожалению, нет. Оно у нас не так популярно, как в других странах и духи на основе розового масла у нас не в моде. Я поменяю тессеры на конфитюр из лепестков роз. Замечательное легкое слабительное, его раскупают с руками и ногами. А это вам, — сказал алхимик, отсчитал мне несколько тессеров и указал на маленький зеленый шатер, расшитый золотыми цаплями. — Идите! Там находится самый ценный товар Гюлистана. Информация!

— Как и везде, — согласился я, взял тессеры и зашел в шатер.

Вышел я оттуда в подавленном настроении. Черноглазая гадалка-ясновидящая все верно рассказала мне о прошлом, предрекла расставание с моей знойной женщиной и несколько внеочередных проверок бухгалтерии, но по главному вопросу «где искать джинна?» не разъяснила почти ничего.

— А вы знаете, где находится город Диванпур? — спросил я у Захара Мамедовича, когда вышел из зеленого шатра.

— Судя по названию в Индии.

— А разноцветные рыбы, не знаете, где водятся?

— На Большом Барьерном Рифе, — с сочувствием посмотрел на меня алхимик. — Это все, что вам удалось узнать? Мне так жаль.

Мне тоже было, ох, как жаль, но…

— Раз я уже сюда попал, мне очень хотелось бы взглянуть на Гюли, о которой все говорят.

— Ни в коем случае! — поморщился Захар Мамедович, взваливая на спину рюкзак, набитый баночками с конфитюром. — Увидите Гюли-ханум — она вас приворожит, и вы навечно останетесь в Гюлистане. Как думаете, зачем на мне маска, наушники и очки? Что бы не видеть несравненную красоту Гюли-ханум, не вдыхать аромат её волос, не слышать её пение и смех.

— Значит мужчины, которые здесь находятся — не могут отсюда уйти? Кто же эту ораву кормит?

— Кормят, не волнуйтесь, женщины и кормят. В этом вся фишка! В Гюлистане солнце горит, звёзды сияют, и ветер дует, пока мужчины любуются женщинами. Хотите остаться? — спросил алхимик с лёгкой улыбочкой. — Здесь Валентину вас не достать.

Перспектива остаться навсегда в Гюлистане, зажить спокойной, беззаботной жизнью, показалась мне невероятно заманчивой, но… слишком уж это смахивало на рабство, пусть цепи и были сделаны из розовых лепестков.

— Дайте мне тоже хоть какую-то защиту, — потребовал я.

— Не могу. Средства индивидуальной защиты разрешены только продавцам, гостям ни-ни… Иначе серьезные санкции и штрафы. Нам с вами нужно найти спокойное место и снова раскурить кальян Ибн Хальдуна.

Сделать это мы не успели. Полуобнаженные плясуньи перегородили нам дорогу, подняли меня на руки и, смеясь, понеслись по анфиладе из алых роз со скоростью паровоза.

— Говори ей, что хочешь! — доносился издалека голос Захара Мамедовича, пытавшегося перекричать моих похитительниц. — Что хочешь, обещай! С мамой познакомить, жениться, квартиру переписать, но только не говори, что любишь розы. Слышишь! Только не говори ей, что любишь розы! Пропадёшь!

Алая анфилада вела к водопаду Хрустальной розы, где в окружении поклонников из разных эпох смеялась Гюли-ханум. Розы слетали с ее губ как дождь и устилали землю ароматным ковром.

— Новенький! Как я люблю новеньких! — почти пропела красавица, увидав меня.

Я взглянул на смуглокожую зеленоглазую диву и подумал, что сросшиеся тоненькие брови — это очень красиво, а нежный пушок над верхней губой делает кожу похожей на персик.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Александр, — пролепетал я. — Можно просто Саша.

— Здравствуй, Саша! — дружно отозвались все присутствующие, и я почувствовал, как купаюсь в волнах всеобщего обожания.

Того, кого любит Гюли — любит весь мир, ну хотя бы весь Гюлистан. Это было приятно, но самое главное — я мог видеть Гюли-ханум, слышать её голос и смех, вдыхать аромат атласной кожи, смотреться в её бездонные изумрудные глаза с восхитительными черными стрелками… да, что там глаза! Лицезреть розовые ноготки на изящной ножке с тоненькой щиколоткой, кокетливо выглядывающей из малиновых шаровар — уже невыразимое блаженство.

— Любишь ли ты меня, Саша?

— Да! — задыхаясь от восторга, ответил я.

— Останешься ли ты со мной в Гюлистане?

— Да!

— А любишь ли ты… розы? — вкрадчиво проворковала восточная красавица.

С гор потянуло холодком, а от запаха роз немного замутило.

— Я мальвы люблю, — вырвалось у меня, и я сам себя за это возненавидел.

Какие мальвы? Я даже не знаю, как они выглядят!

Лицо Гюли исказила ярость, и почему-то напомнило мне лицо школьного учителя физкультуры, который был помешан на отжиманиях и кроссах. Вот точно с таким презрением он смотрел на тех, кто не любил отжиматься и бегать. Например, на меня.

— А розы — это просто окультуренный шиповник, — продолжил говорить я, как будто кто-то тянул за язык.

— Шиповник?! — женщины зашипели, как гремучие змеи, будто я сказал неприличное слово.

Гюли-ханум повела точеным плечиком и махнула в мою сторону шелковым платком, расшитым золотыми бутончиками. Служанки подхватили меня под руки и потащили по извилистой дорожке в сторону акведука, где забросили в заросли жутко колючего шиповника.

Не знаю, как долго я там пролежал, плача от боли и проклиная себя за то, что расстроил Гюли.

Роза в небесах постепенно гасла, бледнела, теряла лепестки. Красиво кружась, они падали на землю, рассыпаясь серебряной пылью. В Гюлистане наступила ночь.

В черном бархатном небе ярко вспыхнули звёзды, образовав надпись «Саша, вернись, я всё прощу. Жду тебя на нашем месте. Твоя Гюли».

Обрадовавшись, я вылез из кустов и поспешил к водопаду Хрустальной розы, но меня перехватил Захар Мамедович и силой заставил надеть рюкзак с конфитюром, который сковал мои движения. Алхимик раскурил волшебный кальян. Вместо розового, из кальяна повалил сизо-серый дым. Мне так не хотелось покидать Гюлистан, что я стал сопротивляться и звать на помощь…

— Успокойтесь, Александр Александрович, — пытался образумить меня алхимик, крепко держа за шкирку. — Иначе мы никогда не вернемся домой!

Сопротивлялся я до тех пор, пока над головой не зашумели гигантские хвойные деревья, похожие на секвойи. Здоровенные темно-рыжие белки прыгали по веткам и бросались друг в друга шишками, а мы с алхимиком стояли на обочине безлюдной дороги, утопая по колено в снегу. Дорога показалась мне широкой, как футбольное поле.

— Доигрались! — с укоризной констатировал Захар Мамедович.

— Где мы? — спросил я, трясясь от холода.

— Угадайте с одного раза, — сказал алхимик, кивая на дорожный указатель, на котором аршинными буквами было написано:

Я обессилено повалился в ближайший сугроб, закрыл глаза и приготовился к смерти. Как вдруг… ступ… ступ-ступ-ступ…

По дороге, издавая странные, непривычные звуки, двигалось удивительное сооружение отдаленно походившее на колокол величиной с девятиэтажный дом. На верхушке «колокола» торчал золотой штырь, в который бесшумно били голубые молнии, а на боку циклопической махины сияла гордая надпись, сделанная сусальным золотом:

— Приветствую вас, путники! — раздался громогласный голос из поднебесья. — Принимаю заказы на грузовые перевозки. В ступе есть свободные места под офисы и склады. Работает баня и буфет.

Надпись стерлась невидимой рукой, а вместо нее на боку ступы возникло рябящее изображение сухонького пожилого человечка в пестрых одеждах со смешными желтыми бусами в руках. Каждая бусина была величиной с небольшое яблоко и человечек, по всей видимости, баба-йога Афанасий Авдеевич, перебирал их как четки.

— Здравствуйте! — крикнул я. Ну, мне показалось, что крикнул, а на самом деле прохрипел. — Помогите…

— Стойте, стойте, — зашептал мне на ухо Захар Мамедович. — Вы не понимаете! Это всего лишь пространственно-временной глюк, несуществующее настоящее. Нужно побыстрее раскурить кальян, пока всё не исчезло и мы не провалились в тартарары.

— На таком морозе раскуривать кальян? — чуть не плача, сказал я. — Да я уже губ не чувствую!

— Отрок совсем плох! — подтвердил громогласный голос баба-йоги Карачуна. — А ну-ка, поднимайтесь ко мне! Как вас занесло на прямоезжую? Без министупы, без самоходных саней, без ездовой печи! Туристы-экстремалы, что ли?

Через пять минут мы уже сидели за дубовым столом в просторном помещении под дугообразными расписными сводами. Комнату грела печка, украшенная изразцами с русалками, вдоль деревянных стен расположились сундуки и лавки, на столе красовался золотой самовар с серебряными ручками, стояло множество берестяных туесков с вареньями и соленьями. Я пил нечто жаркое, как лето, постепенно согревался, оттаивал, а Захар Мамедович с Афанасием Авдеевичем обсуждали достоинства розового конфитюра.

— В Гюлистане, говорите, такое производят? Слыхать слыхал, но самому бывать не доводилось. Зато бывал на острове Буяне и видел белку с алмазным напылением зубов, а ещё…

— А в Диванпуре вы, случайно, не были? — перебил я баба-йогу.

— В городе разноцветных рыб? Чур, меня, отрок. Не приведи небо туда попасть — обратно уже не выберешься.

— Подождите! Если вы знаете, что там всё плохо, значит, кто-то там побывал, вернулся и вам рассказал, — сказал я.

— Мудрый отрок, — покровительственно улыбнулся Афанасий Авдеевич. — Племяш мой, спецназовец Кузьма Черномор, бывал в Диванпуре. Еле ноги унес. Хотите, расскажу?

Я хотел, очень хотел, но Захар Мамедович стал возражать, говорить, что у нас совсем нет времени.

На что баба-йога Карачун, рассмеявшись, заметил: «Вот вечно вы, внеземельцы, как к нам попадаете, торопитесь уйти. Боитесь, что всё исчезнет, рассеется, и вы провалитесь в бездну мироздания. За своим миром следите, чтобы он не исчез!»

И стал баба-йога, щелкая бусинами на желтых четках, рассказывать про Диванпур и своего героического племянника.

…Участвовал как-то раз Кузьма Черномор в международной спецоперации по захвату банды контрабандистов, промышлявшей скупкой магических артефактов у черных археологов.

Контрабандисты бежали в один из мини-миров и Кузьма был в отряде, последовавшим за ними через портал, обнаруженный Интерполом в подвале роскошной средиземноморской виллы.

Пройдя через портал, очутились спецназовцы в месте, прекраснее которого не было, и быть не могло. Уютная бухта, а вдалеке горы, покрытые тропическим лесом. И в бухте город беломраморный, где на каждом углы парки, термы, амфитеатры.

Дома в городе были с плоскими крышами и изящными водостоками, на крышах стояли пальмы и апельсиновые деревья, посаженные в горшки. В особняках многоэтажных были бассейны, атриумы и просторные комнаты с мозаичными полами и фресками на стенах. Всё заставлено мебелью из красного дерева, золота и слоновой кости.

Кругом чистота и порядок, и не души… не считая бедолаг-контрабандистов, что вышли встречать спецназовцев чуть ли не с цветами. Оказалось, что обратного хода из города нет, покинуть его невозможно. Если долго плыть в океан, то по пути наткнешься на пару пустынных островков с крабами и чайками, а затем снова приплывешь в ту же бухту.

Если подняться в горы, то куда не глянь — у подножия снова будет тот же город с бухтой, и город этот называется Диванпур.

Ночей в Диванпуре не бывает: солнце на мгновение скрывается за горизонтом, выстреливает с противоположной стороны и снова наступает утро. Каждое утро город обновляется — разбитые горшки склеиваются, сорванные и съеденные апельсины возвращаются на ветки, бассейны наполняются чистой теплой водой. Город безлюден, если не брать во внимание сумасшедшего мальчишку — подмастерья гончара и старика-рыбака.

Мальчишка ни с кем не общается, не разговаривает, не ест и не пьёт, а с утра и до утра лепит, обжигает и раскрашивает кувшины на городском рынке. Старик тоже немножко сумасшедший, но, к сожалению, не немой, а очень даже любит поговорить за жизнь. И то ли старик полиглот и говорит на всех языках, то ли воздух в Диванпуре такой, что все его болтовню понимают.

На вопрос, как им удалось открыть портал в Диванпур, контрабандисты отвечали, что приобрели краденый артефакт с раскопок сокровищницы древнего дворца индийского махараджи — керамическую копилку в виде рыжего в белых пятнах кота. Они в шутку бросили в него монетку, кот ожил, выплюнул комок шерсти и открылся портал в чудесный город. Бандиты частенько прятались в Диванпуре от облав — они кормили кота телячьей вырезкой, и за это он охранял вход. Но теперь кот ушел жить к старику и слушается только его, а тот приказал всех впускать и никого не выпускать. Воздействовать силой на старика нельзя, потому что тогда из воды появляется чудовище с головой рыбы и телом человека и больно дерётся.

Жил старый рыбак в лачуге у самой воды.

Когда Кузьма Черномор пришел к нему знакомиться, тот как раз рыбачил, а рыжемордый кот терпеливо дожидался его с уловом на берегу. Улов у старика оказался сказочный, просто фантастичный — полный невод диковинной разноцветной рыбы. Всё это богатство старик вывалил на песок перед котярой. Рыжемордый стал поглощать рыбу, как пылесос, иногда нашаривая лапой и брезгливо отбрасывая в сторону маленьких неказистых рыбок, похожих на ершей. Ту рыбу, что кот забраковал, старик терпеливо собирал в плетеную корзинку, пока не заметил спецназовца. Тогда он отобрал у рыжего троглодита индиговую в золотой горошек рыбину и пригласил парня с ним пообедать.

Поджарив рыбу, старик поставил перед Черномором две тарелки — в одной были горкой насыпаны костлявые ерши, вонявшие тиной, а в другой лежала удивительная рыбина, которая пахла, как мясной пирог.

— Выбирай! — предложил старый рыбак.

— В чем подвох? — спросил Кузьма.

— Хм, — усмехнулся старик. — Что ж, ты не первый кто спросил…

…Давным-давно был Диванпур маленькой рыбацкой деревенькой. Рыбаки ловили костистых ершей и меняли их в соседних деревнях на хлебные лепешки, одежду и кое-какую утварь. Рыба была не особо вкусной, зато питательной и благодаря солености хорошо хранилась. Однажды все домишки снесли — махараджа решил основать на месте деревни портовый город, и рыбаки подались с семьями кто куда. Остался один лишь упрямый старик. Он построил на берегу лачугу и продолжал ловить уже никому не нужную рыбу.

Новый Диванпур богател, отстраивался и настал день, когда к старому рыбаку пришел юный сынок богача, швырнул под ноги пару медяков и велел убираться, сказав, что здесь будет вилла с апельсиновым садом, фонтанами и павлинами. В последний раз вышел старик рыбачить и от обиды хотел утопиться, но решил еще раз забросить сеть. Ему повезло — в сетях оказался кувшин из желтой меди, запечатанный свинцом, а в кувшине — джинн. В благодарность за освобождение джинн посулил старику все сокровища мира и полцарства в придачу. Рыбак ответил, что желание у него только одно — жить, как он и жил прежде. И новый Диванпур — богатый и чужой, пусть процветает, но чтобы никто его — старика, больше не обижал. Джинн сказал: «Так не бывает, чтобы старое и новое жили бок о бок и не мешали друг другу, но я что-нибудь придумаю».

На следующий день на рассвете вода затопила город. Чудовища с рыбьими головами вытаскивали людей из домов, ловили их, когда те пытались уплыть на лодках, разрывали на куски и лепили из этих кусков разноцветных рыб. Никто не спасся. В реальном мире город погрузился в пучину вод и о его существовании забыли через поколение, а на изнанке мироздания возник пространственно-временной нарыв — в нём, как в капсуле, существует теперь магический Диванпур, пустой, безлюдный, но всё такой же прекрасный.

Кузьма Черномор отодвинул тарелку с вкусно пахнущей рыбой и стал есть соленых ершей. На что старик заметил:

— Что ж, ты не первый, кто отказался есть разноцветную рыбу, но поглядим — надолго ли тебя хватит…

Контрабандисты и спецназовцы быстро нашли общий язык, и вскоре уже нельзя было разобрать, кто из них кто. Все выбрали себе по вилле и поселились там. Все ходили разнаряженные в шелка и обутые в сафьяновые тапки, купались в бассейнах, открыли винные погреба и ели разноцветную рыбу, которую ловил и готовил старик.

Ах, какая это была волшебная рыба! Красная в белую полосочку была на вкус, как тушеная говядина с травами и розмарином, синеголовая с телом в крупной золотой чешуе — словно ягненок в соусе из марокканских специй, желтая с пурпурными плавниками — как омлет с трюфелями. А Черномор упрямо ел ершей, заедая их приторно сладкими апельсинами и жил в хорошем, но обычном доме — недалеко от лачуги старика, ходил в городскую библиотеку, учился читать по-арабски, по-китайски и по-персидски, поднимался в горы, купался в океане и ждал, надеялся, что с «той стороны» организуют спасательную миссию.

Стал Кузьма захаживать на рынок и наблюдать за мальчишкой. Откуда тот взялся в Диванпуре контрабандисты не знали, а старик загадочно отмалчивался.

Сопливый оборвыш с застывшим лицом и пустыми глазами делал кувшины на гончарном круге. Скорость, с которой он их делал, была невероятной — кусок влажной глины превращался в его ловких пальцах в готовое изделие за время, которое человеку требуется, чтобы чихнуть. В полдень мальчишка принимался обжигать кувшины в печи, и они приобретали цвет морской волны. Мальчик рисовал на синих боках кувшинов разноцветных рыб, щелкал грязным ногтем по горлышку кувшина и рыбки плыли по кругу, как живые, плавно изгибаясь, махая плавниками и хвостами, будто жили в настоящей воде. Маленький гончар складывал из синих кувшинов диковинные сооружения, напоминающие гигантские карточные домики, они стояли, шатались от малейшего дуновения ветра, но каким-то чудесным образом не падали.

Несколько раз Кузьма видел, как мальчишка покидал рынок и ходил в горы за дровами, а иногда замечал, что оборванца навещает рыбоголовое чудовище — приносит куски синеватой глины и раковины с краской. Однажды чудовище шлепало мокрыми ногами с перепонками по мраморному тротуару, поскользнулось, упало и подвернуло ногу. Черномор оказал ему первую медицинскую помощь, помог подняться и довел до воды. Рыбоголовый ничего не сказал, не благодарил, но выглядел удивленным.

Кузьма стал собирать для мальчишки хворост в горных рощах — маленький гончар ни разу не сказал ему спасибо, но от помощи не отказывался. Пробовал парень и кувшины лепить, но так хорошо, как у мальчика у него не получалось, зато рыбки выходили не хуже — не зря в школьные годы Кузьма ходил на изостудию. Оживлять нарисованных рыбок он, конечно, не мог, это получалось каким-то непостижимым образом только у оборванца.

В один прекрасный день произошло чудо, невероятное даже по меркам Диванпура — мальчик улыбнулся. Улыбнулся он кувшину, который, по мнению Черномора, ни чем от других не отличался. И как только оборванец улыбнулся своим щербатым ртом — все сделанные им кувшины полопались, рассыпались на черепки или вновь стали кусками глины, а тот кувшин, что он держал в руке — просто исчез. Мальчугана это ни капли не расстроило, и он снова принялся за работу за гончарным кругом.

Кузьма хотел обсудить это происшествие и зашел к одному своему товарищу на виллу, но никого там не застал. Звал его, звал — никто не отозвался, только павлины переполошились, раскричавшись, как бездомные коты. Пробежался Черномор по другим виллам. Никого…

Вернувшись с помощью кальяна Ибн-Хальдуна в наш мир, я ощущал себя разбитым, простуженным и несчастным. У меня не проходили кашель и насморк, подхваченные в несуществующем настоящем, и я расстался со своей знойной женщиной, потому что несколько раз в самый ответственный момент назвал её Гюли.

Я пересмотрел все кувшины из «парижского наследства», но ни одного синего с разноцветными рыбками среди них не нашлось, как не нашлось и кота-копилки. Да хоть бы они там и были! Диванпур явно был одним из мини-миров, сотворенных джиннами. Только вот судя по рассказу баба-йоги Карачуна — джинна уже освободили, и предложить бывшему узнику медного таза… тьфу, кувшина… мне было нечего.

Зайдя в приемную, я застал там плачущую Клавдию Васильевну.

— Что случилось?

— Вот! — ткнула она себя пальцем в голову.

— Не понял.

— Волосы… — простонала она. — С утра была в больнице. Никто не верит.

Я посмотрел на волосы своей секретарши. Чудесные золотистые локоны спадали ниже плеч. А вчера… Я всегда неплохо запоминал женскую внешность — в чем женщины одеты, да как накрашены и прочее, и мне показалось, что вчера у Клавдии Васильевны была короткая стрижка и была она шатенкой.

— Ааа… парик, — догадался я.

— Вот! — опять повторила она. — И я им говорю — это парик! Не могу снять, прирос к голове. А они… они послали меня к психиатру!

— Кто они?

— Сначала парикмахер, потом терапевт — выписала направление. Вот! — всхлипнула она, показывая полную корзину срезанных золотых прядей.

— Зачем вы стрижете парик? — удивился я.

— Потому что волосы растут! Я вышла из дома — у меня было каре, пришла в больницу — волосы были по пояс, дошла до работы — я волосами уже мела ступени!

Мне не впервой сталкиваться со странно ведущими себя вещами, поэтому без лишних обиняков, я спросил:

— Вы взяли парик со склада, где хранятся подарки княгини Заболоцкой? Кто вам разрешил?

Клавдия Васильевна глянула на меня с возмущением и обидой:

— Я взяла парик на время в театральном кружке. А они, да, взяли его из хранилища. Вы же сами разрешили брать кружковцам всё, что им понравится.

— Не разрешал!

— Разрешали, я своими ушами слышала. И шахматистам разрешили забрать набор старых шахмат, и юннатам — птичью клетку, и кулинарам — поваренную книгу, и…

Катастрофа! Как я мог подумать, что артефакты будут лежать себе спокойно, как обычные вещи на складе! В отчаянии я вцепился обеими руками в парик Клавдии Васильевны и попытался стащить его у неё с головы.

— И зачем вы его только надели?!

— Захар Мамедович сказал, что ему нравятся блондинки с длинными… ай-ай-ай… волосами.

— Слазь! Слазь, зараза! Кому сказал! — не помня себя от злости, закричал я парику.

Произошел маленький взрыв, совсем маленький как от хлопушки, но золотой парик слетел с головы несчастной секретарши и мы вместе с ним шлепнулись на пол. Клавдия Васильевна ощупала свои настоящие короткие волосы и залилась слезами счастья.

— Подготовьте список вещей, которые забрали со склада и проследите, чтобы никто ими не пользовался и даже прикасаться, не смел, — сказал я секретарше. — Сам всё соберу и отнесу обратно на склад.

— А?

— И не задавайте лишних вопросов, если и вправду не хотите оказаться у психиатра или где похуже!

Клавдия Васильевна не зря в молодые годы была замначштаба ГО на военном заводе. Быстро осознав всю серьезность ситуации, она, не проронив больше ни звука, ни слова, принялась печатать список, изредка закатывая глаза и шевеля губами. Я же направился на склад, чтобы вернуть парик на место. По пути решил заскочить в кружок юннатов — проведать жабу Генриетту, посоветоваться с ней и забрать артефакт-клетку.

Возле входа в живой уголок толпилась детвора, а руководитель секции юных натуралистов — Степан Николаевич, как раз запирал дверь на ключ.

— Ну, не надо! Не закрывайте. Мы хотим посмотреть! — канючили дети.

— Нечего смотреть! Директора буду звать, пусть разбирается.

А разбираться было с чем! Внутри большой птичьей клетки, где мог спокойно поместиться и орел-кондор, прекрасно себя чувствовал старинный английский особняк. Вокруг дома росли маленькие, но явно старые дубы и каштаны, дорожка от ступенек вела к прудику, обрамленному белыми маргаритками. За домом расположилось кладбище с вросшими в землю стильными могильными камнями и фамильным склепом с горгульями. Над домом кружили темные тучи, из которых лил дождь, сверкали крошечные молнии и слышны были приглушенные раскаты грома. Из-за закрытых решетчатых ставен доносилась музыка, кажется Пинк Флойд.

Справедливости ради, скажу, что птицы в клетке все-таки были — не взирая на непогоду, в пруду плавали утки. Они ныряли и чистили перышки. Я трижды обошел вокруг этого чуда, прежде чем разрешил себе в него поверить.

— Месье Александр, — сказала встревоженным голосом Генриетта. — Это так неосмотрительно доверять артефакты долбо… ээ… как это по-русски… несведущим людям.

Когда жаба Генриетта волновалась, она начинала говорить с лёгким французским акцентом и забывала русские слова.

— Никому я ничего не доверял! — сердясь, ответил я. — Наверное, артефакты внушили всем какую-то чертовщину. Не зря колдун хранил волшебные вещи скрытно — глубоко под землей, подальше от всех.

— Моя бабушка, княгиня Лиза рассказываль, что в прошлом — которого больше нет, благодаря вам, она много лет охраняль склад артефактов месье Валентайна.

Я с надеждой посмотрел на неё и Генриетта со вздохом продолжила:

— Знаю, о чем вы подумали, мон шер, но у стражей таких хранилищ… как это будет по-русски… особый диета, и мне бы не хотелось… — жаба многозначительно замолчала.

— Съесть меня или другого природного мага. Понимаю.

Генриетта любезно согласилась осмотреть музейный склад, и я вынес её из кружка юннатов вместе с клеткой, которую замотал в скатерть, под разочарованные вздохи любителей живой природы.

— Не знаю, расстрою я вас или обрадую, если скажу, что все вещи находятся в «спокойном» инертном состоянии, — сказала Генриетта, внимательно осмотрев артефакты. — Это удивительно, но рядом с вами они «чувствуют» себя намного лучше, чем у бабушки, которая запираль их в комнате со свинцовыми стенами.

— Тогда, что со мной не так? Как я мог давать разрешения и ничего об этом не помнить?

— Скорее всего, это были не вы. Думаю, колдун уже вернулся и…

— Притворяется мной.

— Боюсь, что да.

Разволновавшись, я оступился, и под ботинком что-то хрустнуло, присмотревшись, понял — это остатки пробки от сувенирной бутылки с пиратским кораблем. Бутылка валялась в углу на полу. Подобрав её и внимательно осмотрев, я обнаружил, что фрегат «Cruzeiro do Sul» остался на месте, но пиратов играющих в карты на палубе уже не было, а на реях больше не болтались висельники. Сбежали?! Вертя прозрачный пузырек в руках, я заглянул внутрь горлышка и мне в спину тут же ударил сильный порыв ветра. Неведомая сила затолкала меня в узкое горлышко бутылки, перед глазами мелькнул клаптик голубого неба, а потом я сильно приложился головой о что-то деревянное и потерял сознание.

— Ты кто?

Чернявый мальчишка в рваных джинсовых шортах, тельняшке и красной бандане рассматривал меня с умеренным любопытством и грыз зеленое яблоко.

— Саша Рыбкин, — ответил я, потирая лоб, а потом вспомнив, что я все-таки директор музея, уточнил: — Александр Александрович. А ты кто?

— Юнга.

— А зовут как?

Вместо ответа мальчик вдруг опечалился, залез в бочку, в которую, очевидно, я врезался головой, и принялся дальше с аппетитом хрустеть яблоком. Оглядевшись, я понял, что нахожусь на корабле, а вокруг вода. Штиль. Ветер не дует, паруса висят, корабль не двигается. Вдалеке, очень-очень вдалеке, в дымке, угадывался остров с вулканом и пальмами, а вот поближе, но все равно, вплавь я бы это расстояние не преодолел, невысоко над водой висело большое кольцо то ли из стекла, то ли из прозрачного пластика.

— Где мы? — спросил я.

Вытянул из бочки худенькую руку, юнга ткнул пальцем в небо. В голубое небо, в котором ярко сиял Южный крест. Четыре большие золотые звезды и одна маленькая.

«Понятно, еще один мини-мир», — устало подумал я, уже почти не удивляясь.

— А где команда?

— Уплыли на шлюпке.

— А повешенные? — осторожно уточнил я.

— И повешенные.

Тоже почти не удивился. Я уже имел дело с артефакторами — людьми, привязанными магией к волшебным предметам, и знал, что они ещё и не на такое способны.

— Куда поплыли? На остров?

Мальчишка вылез из бочки наполовину, облокотился на край и глянул на меня, как на полоумного.

— Нет. Что там делать? Там одни каннибалы живут и вообще скукотень. Они к выходу поплыли, как только тот открылся, — юнга кивнул на прозрачное кольцо.

— Тебя, почему с собой не взяли?

Мальчик опять опечалился и вместо ответа спросил:

— Яблочко хотите?

Яблоко я не хотел, а хотел вернуться обратно, в нормальный мир. Я вздохнул и… флаг на мачте немного трепыхнулся, а паруса слегка надулись. Мальчишка посмотрел на меня с нескрываемым восторгом. Ободренный его вниманием, я уже специально подул на паруса и корабль поплыл. Как только фрегат тронулся с места — на людоедском острове начал извергаться вулкан, оранжевые потоки лавы потекли в воду. От закипающей воды потянуло мятой, мелиссой и сосновыми шишками. Это хорошо прочистило мне носовые пути и застуженные бронхи, но с непривычки я вскоре устал дуть.

— Давай! Давай! Давай! — подбадривал меня юнга.

Из последних сил я «додул» фрегат для кольца и крикнул юнге, чтобы он выбирался из бочки.

— Нет, — заупрямился вдруг мальчик.

Мне очень не хотелось брать с собой артефактора, и будь юнга взрослым, я бы и время тратить не стал. Но не мог же я оставить беззащитного ребенка на пиратском корабле поблизости от извергающегося вулкана и каннибалов? Схватив мальчишку за руку, я стал тащить его из бочки.

— Пойдем, здесь опасно!

Вулканическая лава лилась огненной рекой в сторону фрегата, а вода кипела так, что пар стал обжигать кожу. Мне казалось, что вот-вот и я покроюсь красными волдырями даже под одеждой, а на юнгу жар, казалось, совсем не действовал.

— Не могу, — сказал мальчик, вырвав с недюжинной силой руку. — Я здесь взаперти.

— Заперт? — удивился я. — Тебя никто не держит, горе луковое. Ты свободен!

— Свободен? — с сомнением протянул юнга.

— Да!

Мальчишка пулей выскочил из бочки, прижимая к груди цветастый узелок.

— Свободен! — закричал он. — Александр ибн Александрович — ты самый великий маг, что я встречал за всю жизнь! Спасибо! Буду должен!

Он чмокнул меня в щеку и ловкой щучкой запрыгнул в кольцо. Только я его и видел.

Выбравшись из бутылки, я был весь покрыт соленым потом, мечтал добраться до душа, до ванны, но…

— Месье! Месье, осторожно! — кричала Генриетта, указывая лапкой куда-то мне за спину.

Темно-зеленые и буро-желтые бородавки, покрывавшие её кожу, побледнели от страха, а глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Я обернулся. Сувенирной бутылки больше не существовало, а вместо неё на полу стояла химическая колба. В ней булькал маленький извергающийся вулкан. Жидкая базальтовая лава выплескивалась из жерла, текла по черным склонам. После каждого выброса магмы вулканчик немного подрастал.

— Нужно заткнуть колбу, иначе всё взорвётся. Так сказал… ээ… гарсон… мальчик, который выскочил раньше вас. Княгиня Лиза говориль мне, что быль, когда артефакт взорвался в Москве в 1812 году. Ой, там такое быль, такое быль… всё гореть…

— Так Москва сгорела из-за артефакта? — я так удивился, что на секунду позабыл об опасности. — И что это был за артефакт?

— Специально изготовленная для обмана имперадора Наполеона фальшивая карта, на которой столицей России был не Санкт-Петербург, а Москва. Когда Наполеон осозналь своя ошибка, он со злости приказаль уничтожить карта и…

Тут раздался такой треск, что стало очевидно, что времени на светские беседы и исторические экскурсы больше нет.

— Чем заткнуть колбу?! — закричал я.

Жаба указала на коробку из черного дерева, инкрустированную кусочками перламутра, лежавшую в корзинке для рукоделия, вместе с клубками шерсти и недовязанным шарфом. Как только я взял коробку в руки, белые кусочки пришли в движение, сгруппировались в буквы и образовали надпись «Игровой набор. Базовые детали для создания мини-миров сувенирного типа. Для джиннов старше пяти тысяч лет». Внутри оказалось множество отделений. Большинство из них были пусты, но в одном лежал моток скотча, в другом — стеклянный шарик, похожий на луну, в третьем — блестки-звездочки, в четвертом — дохлый паук, в пятом — пакетик с семенами, в шестом — цветные мелки, а в седьмом — синяя пробка. Схватив пробку, я заткнул ею поплотнее колбу — она идеально подошла, магма прекратила извергаться и из жерла повалил густой белый дым. На мгновение колба стала белой и непрозрачной, потом дым рассеялся и я увидел остров в пальмах с белыми пляжами. На пляжах я рассмотрел лежаки, зонты и водяные горки. Фрегат «Cruzeiro do Sul» плавал вокруг острова, весело рассекая волны, паруса надувал ветер и флаг был уже не черный, а голубой с золотыми звездами.

— Поздравляю, месье Александр, — заметила Генриетта. — Вам удалось создать новый артефакт!

Этот факт не слишком обрадовал, так как мне нужно было решить проблему с артефактами, забранными из хранилища.

С помощью Захара Мамедовича и списка, составленного Клавдией Васильевной, в считанные дни удалось вернуть многие вещи.

Обошлось почти без пострадавших, не считая обанкротившейся шахматной секции. Оказывается, к ним на сеанс одновременной игры приезжал «знаменитый» гроссмейстер. Навешал всем лапши на уши про светлое недалекое будущее и скрылся в неизвестном направлении со всем фондом призовых денег. Может и совпадение, но я грешил на артефакты — старые шахматные наборы, так как по воспоминаниям кружковцев, залетного гроссмейстера в белом костюме и в желтых ботинках больше всего интересовало есть ли в нашем городе невесты и далеко ли от нашего захолустья до Рио-де-Жанейро. И на счет нескольких наших кулинаров звонили из наркоконтроля, и вопросы странные задавали про маковые плюшки.

— Судя по списку, нам удалось вернуть все артефакты, кроме фарфоровой статуэтки «Баба с пустым ведром», — озабочено обронил алхимик. — Её забрал руководитель кружка «Юный техник» и Клавочка… Клавдия Васильевна говорит, что он уже третий день не выходит на работу.

— Баба с ведром очень опасная? — спросил я.

— Ещё как! — всплеснул руками Захар Мамедович. — Это же знаменитая баба с пустым ведром! Неужели не слыхали? — заметив мое непонимание, алхимик уточнил. — Вообще-то это оружие. Применяется во время городских боев.

— Знаю, что есть такая примета, если женщина с пустым ведром переходит дорогу — жди беды. Типа, как черная кошка.

— Ха! Откуда взялись эти приметы про баб, да про кошек? Никогда не задумывались?

— Да ну, ерунда!

— Черный кот, может и ерунда. Кот отвлекся на птичку, на мышку или на другую кошку и убежал. А бабу с пустым ведром никто не отвлечет! Представьте, входит в город передовой неприятельский отряд… — стал рассказывать Захар Мамедович.

…Входит отряд в город, идет по вымершим, опустевшим улицам и тут, из-за поворота, появляется дородная розовощекая женщина в салопе, в юбке длинной, в кокошнике желтом и идёт себе, не спеша. Помахивает пустым ведром, вроде как за водой собралась. Опытные воины сразу бросались наутёк, потому что знали — с этого момента копья бросать, из лука стрелять или даже из ружья палить — бесполезно. Или в себя попадешь, или в товарища. А убежать от бабы с ведром невозможно: чуть замешкаешься, она тебя и с тыла обойдет, и с флангов. Она медленно идёт, словно лодочка плывет, только пока на неё смотрят, а так двигается со скоростью звука — раз, и она уже на другом конце улицы.

— И что же? — заинтересовался я. — Никак её остановить нельзя?

— Отчего же нельзя, можно. Только накладно очень. Вооружение всегда требует денег.

— Что вы имели в виду, Захар Мамедович, когда говорили про деньги? — спросил я, когда мы уже подходили с алхимиком к дому Кузнецова Ивана Андреевича — руководителя кружка «Юный техник».

— Если отряд был большим, — объяснил Захар Мамедович, — все сбрасывались деньгами и драгоценностями, чтобы наполнить пустое ведро вровень, тогда баба исчезала и опять объявлялась, только когда всё потратит. И хорошо, если это была модель с одним ведром, а то ведь есть еще баба с коромыслом. Или с двумя детьми-спиногрызами. В буквальном смысле! — заметил Захар Мамедович, нервно почесывая спину между лопатками. — А ещё… мы, кажется, совершили большую ошибку, — последние слова алхимик почти прошептал.

— В чем дело?

Ничем непримечательная, слегка полноватая женщина в салатного цвета спортивном костюме и желтой бейсболке, ходила взад вперед под калиткой и воротами дома Ивана Андреевича, как будто кого-то ждала. Тень от берёзок и кустов сирени не давали хорошо рассмотреть, что у нее в руках, но было, похоже, что ведро.

— У вас с собой есть деньги? — тихо спросил алхимик. — А то я сейчас на мели.

— Так, чтобы вровень наполнить ведро? С собой? Шутите? — опечалился я. — У меня и дома столько нет.

Увидев меня и, очевидно, узнав, женщина обрадовано помахала рукой.

— Что делать?!

— Не паникуйте, — одними губами проговорил алхимик. — Не шевелитесь, и может всё обойдется, — сказал он, без особой, впрочем, уверенности в голосе.

Тем временем, женщина стала переходить дорогу. Велосипедист, который пропустил её — с разгону влетел в кусты сирени, а автомобиль, едущий следом за ним, заглох прямо на перекрёстке. Женщина даже головы не повернула, она подошла ко мне и радостно отрапортовала:

— Товарищ директор музея, разрешите обратиться! — от неожиданности, я кивнул, женщина продолжила: — Похититель надежно блокирован в своем укрытии. Деморализован. Ситуация полностью под контролем. Считаю целесообразным покинуть пост и вернуться к месту последней дислокации.

— На музейный склад? — уточнил я, стараясь держаться как можно увереннее.

— Да!

— Разрешаю… Нет, постойте!

Я представил, сколько она натворит бед, если пойдет в музей пешком.

— А вы сами её отнесите, — правильно истолковав мои сомнения, предложил Захар Мамедович.

Повернувшись к алхимику, женщина внимательно вгляделась ему в лицо, хотела что-то сказать, но тут вдруг вспомнила:

— Ой, Александр Александрович! Трофеи!

И стала доставать из желтого с красной ручкой ведра деньги и ценности, реквизированные у Кузнецова — пять тысяч рублей мелкими купюрами, альбом марок, юбилейный рубль «Двадцать лет первому полёту женщины в космос», наручные часы, запонки, зажим для галстука, серебряную чайную ложечку, массивный подстаканник, значок политехнического вуза и мобильный телефон. После этого женщина облегченно вздохнула, огляделась по сторонам, видимо проверяя, нет ли лишних глаз, и чихнула. Чихнула раз — и желтая бейсболка превратилась в кокошник, чихнула два — спортивный костюм стал салопом и длинной юбкой, и в третий раз чихнула и превратилась в фарфоровую статуэтку, чуть больше двадцати сантиметров в высоту, стоявшую у моих ног на траве. Я спрятал её в карман куртки, и мы с алхимиком вошли в дом, проверить, жив ли, цел Иван Андреевич, руководитель юных техников.

С ним было вроде всё в порядке. Кузнецов сидел на кухне один и крепко выпивал. В доме и во дворе царила полная разруха. Пес прятался в будке и едва слышно подвывал, но выходить боялся. Перила на крыльце были сломаны. Возле крыльца, напротив ворот, лежал перевернутый мотоцикл с коляской, наверное, Иван Андреевич пытался идти на таран. Кухня была вся усеяна осколками — в доме не осталось ни одной целой тарелки, раковина разбита, дверь выломана, цветочные горшки побиты, на печке открыты все горелки, но газ, слава богу, не шел.

— За что мне всё это? — поднял на нас заплаканные глаза руководитель кружка. — Я ведь кандидат технических наук!

— И кандидаты, бывает, в запой уходят. Дело житейское, — взял инициативу в свои руки Захар Мамедович. — Не переживайте, проспитесь, а завтра снова на работу пойдете. Свеженький, как огурчик.

— А она где? — испугано озираясь по сторонам, спросил Иван Андреевич. — Она ушла?

— Ушла, ушла, — успокоил я, даже не спросив кого Иван Андреевич имеет в виду — и так было понятно, кто его напугал. — И вещи ваши отдала, — сказал я, выкладывая на стол часы, мобилку, подстаканник и прочее.

— Марки какие у вас замечательные, можно поглядеть? — попросил алхимик у Иван Андреевича.

— Глядите. — разрешил Кузнецов и стал рассказывать. — У бабушки Зины такая фарфоровая статуэтка была — желтый кокошник, зеленая юбка в красный рубчик, желтое ведерко. Стояла высоко на комоде. Бабушка мне и дотрагиваться до неё не разрешала. Теперь понимаю почему! — скороговоркой выпалил Кузнецов. — Я же не хотел её домой брать! Взял просто посмотреть, потом собирался обратно отнести. Мне её кто-то в портфель подсунул! Как же теперь жить, Александр Александрович? — опять заголосил он. — Во что теперь верить, после того, что я видел?!

— Вы просто много выпили, — стал успокаивать его алхимик. — Вот некоторые выпьют, а им черти мерещатся.

А я вот подумал, может люди сначала видят чертей, а потом водку пить бросаются с перепугу? На обратном пути спросил у алхимика:

— Валентин Овечкин создавал артефакты «ловя реальность за руку», дожидаясь миллионного повторения слова. А оживающие фарфоровые статуэтки как создают?

— Не знаю, — ответил он. — Никогда особо не интересовался созданием волшебных вещей. Опасное это дело.

Захар Мамедович объяснил, что, оказывается существуют волшебные промзоны — магические рудники, шахты, плантации и тому подобное, места, где заготавливается магическое сырье, и куда просто так не попадешь. Была, говорит, у меня знакомая — старушка, божий одуванчик, свитера вязала под заказ. Оденешь такой свитерок и превращаешься в дикого гуся. Летишь, куда хочешь. Заграницу, без визы, без паспорта.

— Здорово!

— Угадайте, где она брала нитки для вязания?

— История от братьев Гримм! — блеснул я эрудицией. — Такие свитера вязала принцесса, а нитки делала из крапивы, выросшей на старых кладбищах.

— Совершенно верно, — подтвердил мою догадку Захар Мамедович.

И рассказал, что у старушки жил черный кот — Повелитель порталов. Котейка выплевывал комок шерсти и открывался портал в мир, где вечная ночь и бесконечное кладбище, поросшее бурой крапивой, высотой с человеческий рост.

«Знакомство» с артефактом-париком обострило бдительность моей секретарши и через неделю после происшествия на складе, она пришла и таинственным голосом сказала:

— А помните, три дня назад в бухгалтерии работал проверяющий из налоговой?

Я кивнул:

— Конечно. И?

— Мы не первый год знаем Геннадия Викторовича. А тут странное что-то…

По словам Клавдии Васильевны вел себя проверяющий так, будто впервые к нам пришёл: никого не помнил, никого не узнавал, даже главного бухгалтера, путался и в датах, и в цифрах, и в шифрах. Будто сам не понимал, что должен проверять. В бухгалтерии и десяти минут не высидел, чаёк попил, печенек натырил и сбежал. Зато с кружковцами целый час клеил макеты кораблей, а потом в театральную студию пошел на репетицию пьесы про пиратов. Раскритиковал её в пух и прах. Поспорил с руководителем кружка, что напишет за три дня лучшую пьесу всех времён и народов на пиратскую тему.

— И что? Написал?

— Да! Я специально для вас название переписала. Здесь не по-нашему. По-португальски.

Глянув на название, я сразу отправился ловить новоиспеченного автора флибустьерских приключений. Долго мне искать не пришлось — веселый и довольный он шел по коридору со стороны театральной студии.

— Геннадий Викторович, можно вас на минуточку? — остановил его я.

Налоговик попытался проскочить мимо меня, говоря на бегу о том, что с документацией у нас все в порядке и чего там, в музеях, вообще проверять?

— Я у вас по личному делу был. Извините, спешу.

— И вы меня, извините. И я по личному, — сказал я, загораживая ему дорогу. — По поводу «Cruzeiro do Sul». — Тут я решил пойти ва-банк. — Юнга вам пламенный привет передаёт.

Налоговик шарахнулся в сторону, но убежать не смог — ноги подкосились и, прижавшись спиной к стене, он стал потихоньку сползать вниз. Обычные люди в таких ситуациях бледнеют, но Геннадий Викторович покрылся экваториальным загаром, а на его левый глаз наползла черная повязка. В отчаянии, замахав руками, налоговик стряхнул повязку с лица. Она отползла, извиваясь, как уж. Я наступил на неё ногой. Повязка вспыхнула и рассыпалась тёмным пеплом.

— Вы кто? Маг? — дрожащим голосом спросил проверяющий.

— Я директор, — ответил я. — А вы кто? Артефактор?

— Артефактор? — Геннадий Викторович задумался. — Какое интересное слово. Наверное, да.

— Как вы выбрались из бутылки? — спросил я напрямую — И где остальные пираты?

Особенно интересовали те, кто болтался на рее. Мысль о том, что по моему городу бродят пираты-зомби, слегка пугала. Я каждый день просматривал милицейские сводки на сайте городских новостей, страшась прочитать какую-нибудь жуть.

— Ром есть?

— Коньяк. В кабинете.

— Не знаю, куда все делись, и кто открыл проход, — признался экс-пират, по пути в мой кабинет. — Я вылез из бутылки и побежал домой. Я ведь на соседней улице живу.

— Как вы попали на «Cruzeiro do Sul»?

Мы пришли в мой кабинет, достали бутылку коньяка, разлили по стопочкам, и Геннадий Викторович рассказал свою историю…

Двадцать лет назад, когда молодой Гена Кораблев ещё учился на первом курсе юрфака, он, назло отцу, проколол ухо и стал носить сережку. Учебу Геннадий люто ненавидел, считал себя творческой личностью и втайне надеялся, что из института его за серьгу, да за пару дебошей в общежитии отчислят.

— Генка, ты же знаешь, кто носит серьги в ушах? — спросил его как-то папа. — Или геи или пираты. Я сейчас выгляну в окно, и не дай бог, там не стоит твой корабль.

У папы Гены Кораблева была тяжелая рука — не зря он работал военным прокурором, а папа его папы имел наградные часы с дарственной надписью от самого Феликса Эдмундовича. Папа подошел к окну, демонстративно отдернул занавеску и застыл с открытым ртом, потом повернулся к сыну и спросил:

— Твой?

Гена тоже выглянул в окно. Среди покрытых инеем деревьев стоял, покачиваясь на невидимых волнах, пиратский фрегат. Зимний ветер надувал черные паруса, черный флаг с белыми звездами развевался выше антенн, стоящих на крышах девятиэтажек, а якорь, вонзившийся в землю посреди детской песочницы, поблескивал в лучах утренней зари, как золотой. Матросы в тельняшках и в джинсовых шортах, набросив на плечи шерстяные клетчатые пледы, курили трубки, и пили ром из деревянных кружек.

— Это твой? — осипшим голосом повторил Кораблев-старший.

— Мой! — дерзко ответил Геннадий, хотя удивлен, конечно, был не меньше отца.

И как только Гена Кораблев признал «Cruzeiro do Sul» своим, он тут же ощутил под ногами качающуюся палубу и стал членом команды.

На фрегате, носившем португальское название «Южный крест», не было ни капитана, ни боцмана, ни даже кока, а заправлял всем юнга в дырявых джинсовых шортах, вечно грызущий зеленое яблоко. Именно он решал, куда поплывет фрегат.

Пиратский корабль мог летать, как дирижабль, мог плыть по земле, как по воде, мог уменьшиться и плыть по ручью, как бумажный кораблик, а мог вырасти до размера горы и топить суперсовременные военные крейсеры, стреляя ядрами из чугунных пушек. Но, самое главное — «Cruzeiro do Sul» свободно перемещался между прошлым и будущим и в таких рейдах набирал себе команду.

Команда занималась тем, что… ничего не делала. Паруса поднимались и убирались сами, сам крутился руль, палуба сама мылась, склянки сами отбивались. Трюмы были забиты запасами еды, рома, вина и табака, не было необходимости даже готовить пищу. В столовой всегда был накрыт стол, где в хрустальных вазочках лежали свежие экзотические фрукты, а на золотом подносе — жареный поросенок с яблоком в зубах. В супнице из красного китайского фарфора, украшенной драконами и цветами лотоса дымился черепаховый суп, а в серебряных чашечках никогда не таяло мороженое — пломбир, шоколадное, ванильное, клубничное, банановое.

— А зачем тогда нужна команда? — спросил я у бывшего пирата и пошутил: — Чтобы юнга не скучал?

Точного ответа на этот вопрос Геннадий не знал. Скорее всего, в команду набирали природных магов — людей, обладающих скрытыми способностями, но не всех подряд, а тех, кто категорически был недоволен своей жизнью в обычном мире и готов был отказаться от всего, не моргнув глазом. Юнга использовал магические силы команды для придания «Cruzeiro do Sul» волшебных свойств. Просто находиться на фрегате — больше ничего от новоиспеченных матросов и не требовалось. Участие в набегах, абордажах и тому подобных делах — по желанию и по самочувствию.

— А юнга — он кто?

— Ходячее проклятие, — Геннадия Викторовича даже передернуло от воспоминаний.

Юнга все время грыз зеленое яблоко, и старожилы корабля утверждали, что пока он его ест, людям не виден его истинный облик. В трюмах фрегата, помимо бочек с порохом и всякой снедью, стояли сундуки с пиастрами и дублонами. Каждый пират мог взять денег оттуда, сколько сможет унести и уйти с корабля в любом порту на все четыре стороны. Юнга никого насильно не держал, но желающие покинуть «Cruzeiro do Sul» находились не часто.

— Ясное дело! — заметил я на этом моменте рассказа. — Это ведь как бессрочная прогулка на яхте миллиардера, только интереснее.

Но экс-пират заверил меня, что все матросы, спустя две-три недели такого беззаботного существования начинали скучать — и по дому, и вообще, по более-менее осмысленной жизни, и мечтать лишь о том, чтобы прокинуть фрегат. Однако, сойти с «Cruzeiro do Sul» разрешалось либо задолго до своего рождения либо, наоборот, через сотню лет после него, в незнакомой стране, где все чужое — и язык, и обычаи.

Главное же неудобство пребывание на пиратском корабле заключалось в том, что на нем невозможно было уснуть. Для того, чтобы получить хоть какое-то подобие сна, матросы вешались на рее и впадали в полузабытье. Бывали, конечно, и славные денёчки.

— Помню, как в году так 950 наш славный фрегат проплывал над ирландской деревенькой, да и зацепился якорем за колокольню, — стал рассказывать экс-пират.

Матросы так потешались над перепуганными местными жителями, что пришлось рубить якорную цепь, потому что из-за приступов смеха якорь никто не смог освободить, даже всемогущий юнга. Гене, как самому молодому на тот момент члену команды, выдали из оружейки орихалковый топор, украшенный рунами. Парень выпрыгнул за борт — его тут же окутало холодное пламя, и он, будучи в огненном коконе, поплыл по воздуху, как по реке. Доплыл до макушки колокольни и под одобрительный возгласы команды и крики ужаса селян перерубил цепь и освободил корабль.

— Как же такой замечательный корабль угодил в сувенирную бутылку? — посмеявшись, спросил я.

— Из-за юнги и угодил!

Юнга не просто бесцельно слонялся по всяким городам и странам. Он искал. Геннадий сначала подумал, что он ищет какого-то человека, но потом оказалось, что юнга ищет вещь.

Загадочный артефакт юнга выкупил у девятого правителя Империи инков Пачакутека — обменял на красную фарфоровую супницу (инки не признавали золото, как средство расчета), а также помог победить инкам в войне с народом чанка, осадившим столицу Куско сорокатысячным войском и построил правителю новую резиденцию.

За один день и одну ночь в горах над рекой Урубамбой возник «город в облаках» с храмами, жилыми домами, лесенками и террасами. Еще юнга предлагал научить индейцев пользоваться колесом и гончарным кругом, так ему хотелось заполучить желаемое, но мудрый правитель инков сказал: «А куда я дену освободившуюся в результате твоих новшеств рабочую силу? Пособия по безработице начну выплачивать носильщикам поклаж и лепщикам горшков? Ты нам всю экономику порушишь, прогрессор недоделанный! Забирай то, за чем пришел и иди… иди… Дверь за твоей спиной. Да прибудет с тобой Кукулькан!»

Я не спрашивал у экс-пирата, почему, обладая таким могуществом, юнга не отобрал нужную ему вещь у Пачакутека, а выполнял все его пожелания. Такое поведение еще раз подтверждало, что искомая вещица была артефактом. А как я помнил из разговора со своим заклятым врагом, колдуном Валентином Овечкиным — артефакты нельзя отобрать силой, их можно передавать только добровольно.

Что за артефакт достался юнге — никто не знал, но все надеялись, что теперь то он угомонится, распустит команду и, чем черт не шутит, может быть, развезёт всех по домам. Но не тут то было! Оказалось, что вещь, выменянная у правителя инков, проклята и сломана, то есть — инки считали, что она проклята, поэтому и сломали. И закрутилось всё по новой! Юнга теперь искал способ починить злосчастный артефакт.

Новые поиски привели «Cruzeiro do Sul» на крошечный островок, затерянный на просторах Тихого океана.

Сначала шаман племени людоедов-островитян потребовал за помощь в ремонте артефакта голову английской королевы и ее филейные части, запеченные в пальмовых листьях, потом, выпив дармового рома, попросил юнгу просто оградить его народ от белых пришельцев навеки вечные. «Пусть, — сказал шаман, — они живут спокойно на своем острове, а мы будем жить на своем. Мы их не трогаем и они к нам пусть не лезут». Юнга заметил, что сделать это очень сложно — сейчас в разгаре эпоха Великих географических открытий, но пообещал что-нибудь придумать.

— Придумал? — спросил я у Геннадия.

— А то! Как-то раз просыпаемся — вроде утро, но какое-то чудное. Солнце в зените и полный штиль.

Посмотрев на небо, команда пиратского фрегата обнаружила, что на самом деле — солнце не в зените, оно попросту исчезло, а в голубом небе вместо него сияет Южный крест. Фрегат оказался в ловушке и больше никуда поплыть не смог. Три дня юнга просидел в бочке, ревмя ревел, что так напортачил. Дикари сначала обрадовались, что белые не смогут их навещать — грабить и продавать в рабство, но потом молодежь, как обычно, заскучала. Население острова разделилось на тех, кто был за изоляцию и тех, кто был против. Напрасно юнга объяснял и тем, и другим, что ничего исправить уже нельзя.

В реальном мире на месте острова теперь будет аномальная зона — странное место посреди океана, где будут барахлить любые приборы от компаса до компьютера. И легче с закрытыми глазами вдеть нитку в иголку, чем извне попасть на остров, а уж выбраться с острова практически невозможно, иначе он бы тут не сидел. Никто его не слушал…

Между дикарями начались споры, драки, произошло несколько кровавых столкновений. До войны дело не дошло, потому что людей на острове жило все-таки маловато, но осадочек, как говорится, остался. Шаман и юнга поссорились и перестали друг с другом разговаривать. Шаман сказал, что у юнги руки не из того места растут и, что можно было сделать мини-мир сообщающийся с другими мини-мирами. Тогда бы можно было организовать на острове курорт или оффшорную зону. Юнга отвечал, что раз шаман такой умный — делал бы всё сам. Выполнил ли своё обещание шаман, починил ли артефакт, Геннадий не знал.

К тому времени, как открылся выход, большая часть пиратов перебрались на остров и натурализировались — ходили в набедренных повязках и занимались индивидуальной трудовой деятельностью — гнали пальмовый самогон. Остальные жили на корабле — вешались на рее и играли в карты и кости.

Оставался невыясненным последний вопрос: «Как бывший пират ухитрился стать налоговиком со стажем?»

По словам Геннадия Викторовича, он сидел с товарищами по несчастью на палубе, играл в карты, как вдруг раздался оглушительный хлопок. На мгновение подул сильный ветер, но быстро всё стихло, и вдалеке над водой замаячил прозрачный круг. Юнга сказал, что это выход и шанс для тех, кто хочет покинуть корабль. Захотели все. Запрыгнули в шлюпку и поплыли, не зная, что ждёт на той стороне.

Выбравшись из бутылки, все пираты, кроме Геннадия исчезли, растворившись в воздухе. Геннадий Викторович огляделся по сторонам — увидел комнату, доверху набитую вещами и дверь, которую с легкостью открыл бы любой уважающий себя пират. Геннадий открыл и вышел через неё в коридор. Там посмотрел в окно: понял, что находится в городском краеведческом музее, выскочил на улицу и побежал домой, представляя в каком ужасе, жили его родные и близкие с тех пор, как он пропал. Геннадий Викторович долго не решался войти к себе в подъезд, дойти до квартиры и позвонить в дверной звонок. «Я, наверное, выгляжу как бомж, — с ужасом думал он. — Заросший, в лохмотьях, с пистолями за поясом! И как это прохожие на меня не оборачиваются?»

Взглянув на свое отражение в витрине, Геннадий слегка приободрился. В стекле он увидел мужчину средних лет, в костюме и в галстуке. В одной руке мужчина держал сумку с ноут-буком, а в другой — бумажный стаканчик, невесть откуда взявшегося, дымящегося кофе. В кармане вдруг обнаружился паспорт с новым адресом, а в квартире по новому адресу — жена (бывшая сокурсница) и двое детей.

— Неужели за все годы, проведенные на корабле, вы так и не выяснили кто ваш юнга? Даже предположений никаких нет? — задал я вопрос бывшему пирату.

— Отчего же нет? Есть! — удивил меня Геннадий. — Одно предположение есть. Я думаю, юнга — это джинн. Только маленький ещё. Джинн-ребёнок.

— Этот мальчишка — джинн?! — поразился я.

— Ага. Только не мальчишка. Джинн-девчонка!

Что я имел в сухом остатке? Что узнал?

Кто-то пытался освободить джинна, догадавшись, что он заточён в сувенирной бутылке с пиратским кораблём. У неизвестного это не получилось, зато вышло у меня. Однако юнга-джинн свинтил… свинтила, не пойми куда, хоть и должна мне минимум одно желание.

Далее! С непонятной целью руководителю кружку «Юный техник» была подброшена Баба с ведром. Что хотел злоумышленник? Выманить меня с работы? Добраться до какого-то имущества Ивана Андреевича? Просто пошутил, похулиганил? Непонятно…

Тяжело было сидеть, и ничего не понимать, и ничего не предпринимать и я решил пойти и выяснить то, что давно хотел узнать у Генриетты Заболоцкой. То, что она давно уже обещала мне рассказать, но бесконечно откладывала, ссылаясь то на плохое самочувствие, то на инфлюенцию, а именно — при каких обстоятельствах её бабушка вновь пересеклась с колдуном Валентином?

И ещё одна вещь смущала меня, не давала покоя. Валентин Овечкин говорил, что бабушка Генриетты — Лизавета Марковна Заболоцкая, превратилась в огромную жабу в результате магической мутации. Произошло это, якобы, в несуществующем прошлом, где в 1816 году была ядерная зима — год без лета, и потоп. А что случилось с её внучкой Генриеттой?

Она так и не объяснилась со мной не по одному из этих вопросов со дня приезда…

Артефактор — живой, мертвый либо «стертый» человек, привязанный магией к артефакту.