Среди многих проблем отечественной истории одной из самых важных и интересных является проблема своеобразия исторического развития феодальной Руси. При общности основных социально-экономических и политических процессов, свойственных феодальной формации, в развитии феодальной Руси в сравнении с другими европейскими странами имелись существенные особенности.

Эти особенности определялись в первую очередь той ролью, которую играла феодальная Русь в мировой истории — ролью сторожевой заставы на юго-восточных рубежах Европы, сдерживавшей в течение многих столетий натиск кочевых орд. И процесс складывания феодальной формации, и дальнейшее развитие феодальной Руси проходили в обстановке непрерывной борьбы с внешними врагами, самыми настойчивыми и опасными из которых были кочевники южных степей. Влияние внешнеполитических факторов на развитие феодальной Руси трудно переоценить. Именно эти факторы вызвали к жизни некоторые явления, не свойственные другим европейским странам, и наложили заметный отпечаток на развитие русского исторического процесса.

К какому времени относится возникновение тех исторических условий, которые в дальнейшем определили некоторые особенности развития феодальной Руси?

^{Изображение остготов на древнеримском саркофаге}

Возникновение этих условий, как нам представляется, нельзя связывать с первым этапом «великого переселения народов», когда восточногерманские племена (готы, бургунды, вандалы) двинулись на юг, к границам Римской империи, и в Северном Причерноморье в конце III — начале IV в. образовался сильный готский союз племен. Сколько-нибудь заметного воздействия на жизнь славян существование этого союза не оказало. Готский союз по своему характеру был объединением в первую очередь земледельческих племен западной части Северного Причерноморья (полуоседлые скотоводческие и кочевые племена степей Нижнего Поднепровья и Крыма входили в него только частично). Сами готы, занимавшие в союзе руководящее положение, составляли незначительную часть населения; по мнению П.Н. Третьякова, их появление в причерноморских степях не означало смены населения[1]. В составе готского союза славяне оставались окруженными земледельческими племенами, родственными им по общественному устройству и укладу хозяйства. Необходимо учитывать также, что даже в период наибольшего могущества готского союза (середина IV в.) под властью готских «королей» находилась только часть славянских племен, продвинувшихся на юг и юго-запад от области своего постоянного расселения. Пройдя коренные славянские земли, готы не покорили их. Столкновения славян-«венедов» с готами, о которых сообщает готский историк Иордан, происходили, вероятно, на южных границах славянских земель. Обитавшие там славянские племена, «могучие многочисленностью», воевали с готским королем Германарихом.

Положение значительно изменилось с началом второго этапа «великого переселения народов», когда в борьбу против рабовладельческого Рима включились многочисленные кочевые племена азиатских степей.

Движение кочевых азиатских племен на запад, продолжавшееся несколько столетий, К. Маркс объясняет недостаточным развитием их производительных сил: «Давление избытка населения на производительные силы заставляло варваров с плоскогорий Азии вторгаться в государства Древнего мира… То были племена, занимавшиеся скотоводством, охотой и войной, и их способ производства требовал обширного пространства для каждого отдельного члена племени… Рост численности у этих племен приводил к тому, что они сокращали друг другу территорию, необходимую для производства. Поэтому избыточное население было вынуждено совершать те полные опасностей великие переселения, которые положили начало образованию народов древней и современной Европы»[2].

Кочевники сыграли известную роль в разгроме рабовладельческой Римской империи, однако их нашествие тяжело отразилось на судьбах многих оседлых земледельческих народов Европы, в первую очередь славян, занимавших пограничные со степями области.

Это было столкновение двух различных хозяйственных укладов, во многом исключавших друг друга, — оседлого земледелия и кочевого скотоводства. Стремление кочевников к безграничному расширению своих пастбищ, к уничтожению всего, что мешало земле превратиться в пастбища, угрожало самому существованию оседлых земледельческих народов. Азиатские племена, кроме расширения территорий кочевий, преследовали цель порабощения и ограбления оседлых народов. «Богатства соседей, — указывает Ф. Энгельс, — возбуждают жадность народов, у которых приобретение богатства оказывается уже одной из важнейших жизненных целей. Они варвары: грабеж им кажется более легким и даже более почетным, чем созидательный труд. Война, которую раньше вели только для того, чтобы отомстить за нападения, или для того, чтобы расширить территорию, ставшую недостаточной, ведется теперь только ради грабежа, становится постоянным промыслом»[3].

Набеги на оседлые народы являлись для кочевников обычной нормой взаимоотношений с соседями. Упорная и кровопролитная борьба славянских племен с азиатскими кочевниками длилась несколько столетий. В этой борьбе случались периоды временного затишья, но никогда не было прочного, устойчивого мира.

Пришельцами из Азии, резко изменившими обстановку в Причерноморских степях, были кочевники-гунны. По свидетельствам античных авторов (Дионисий, Птолемей), на юго-восточных границах Европы, в прикаспийских степях и на Нижней Волге, гунны появились еще во II в. н. э., но это были сравнительно небольшие племенные группы. Мощное движение кочевников, известных под общим именем «гуннов», началось во второй половине IV в.

В состав союза гуннов входили многочисленные монгольские и тюркские племена Центральной Азии, Сибири и Средней Азии, вовлеченные в общее движение кочевников на запад, а также финно-угорские и аланские племена Приуралья и Прикаспия.

В 70-х годах огромные массы гуннов-всадников перешли Волгу и обрушились на Северное Причерноморье. Это было опустошительное нашествие, сопровождавшееся разорением обширных областей и истреблением целых народов.

В представлении современника гуннского нашествия — римского историка Аммиана Марцеллина, гунны — «подвижный и неукротимый народ, пылающий неудержимой страстью к похищению чужой собственности», двигавшийся вперед «среди грабежей и резни соседних народов». Неожиданность гуннского нашествия еще больше усиливала страх перед неведомым врагом. «Невиданный дотоле род людей, — писал Марцеллин, — поднявшийся как снег, из укромного угла, потрясает и уничтожает все, что попадается навстречу, подобно вихрю, несущемуся с высоких гор». Гунны принесли с собой новые приемы боя, с которыми коренному населению причерноморских степей было очень трудно бороться. «Иногда, угрожаемые нападением, они вступают в битвы клинообразным строем со свирепыми криками. Будучи чрезвычайно легки на подъем, они иногда неожиданно и нарочно рассыпаются в разные стороны и рыщут нестройными толпами, разнося смерть на широкое пространство; вследствие их необычайной быстроты нельзя и заметить, как они вторгаются за стену или грабят неприятельский лагерь. Их потому можно назвать самыми яростными воителями, что издали они сражаются метательными копьями, на которых вместо острия с удивительным искусством приделаны острые кости, а в рукопашную очертя голову мечами рубятся и на врагов, сами уклоняясь от ударов кинжалов, набрасывают крепко свитые арканы для того, чтобы, опутав члены противников, отнять у них возможность сидеть на коне, или уйти пешком»[4].

^{Атака гуннов}

Высокие боевые качества, а также огромное численное превосходство обеспечили гуннам победу над разрозненными племенами причерноморских степей.

Первой жертвой гуннского нашествия стали аланы, занимавшие прикаспийские степи до реки Дона. Гунны, вторгшиеся в земли алан, «многих перебили и ограбили, а остальных присоединили к себе» (Аммиан Марцеллин). Продвигаясь дальше на запад и юго-запад, гуннские орды разорили земли по Нижней Кубани и на Таманском полуострове. Затем они перешли Керченский пролив и обрушились на Боспорское государство. Богатые боспорские города были разрушены: их стены не выдержали ударов стенобитных орудий гуннов.

В 371 г. гунны напали на владения готского племенного союза. Готы, занимавшие обширную полосу причерноморских степей от Дона до Дуная, были разгромлены. Готский король Германарих не мог противопоставить завоевателям сколько-нибудь значительных сил: при первых же ударах гуннов из-под его власти начали отпадать племена, составлявшие готский союз. Иордан сообщал, например, о выходе в это время из готского союза могущественного племени росомонов. Видя безнадежность сопротивления, Германарих покончил жизнь самоубийством. Значительная часть готов отошла на запад, в пределы Восточноримской империи, а остальные покорились завоевателям и были включены в состав гуннской орды. Все Северное Причерноморье оказалось под властью гуннов.

В исторической литературе были попытки представить нашествие гуннов как явление прогрессивного характера.

А.Н. Бернштам, например, возражает против оценки гуннских походов как разбойничьих и грабительских, утверждает, что гунны были выше многих европейских народов того времени по социальному строю и культуре, несли в Европу новые, более совершенные по сравнению с рабством социальные отношения и восточную культуру, мобилизовали все «варварские племена» Европы для разгрома рабовладельческой Римской империи[5].

С этой оценкой гуннского нашествия, как нам представляется, нельзя согласиться. Во-первых, роль гуннов в разгроме рабовладельческой Римской империи не стоит преувеличивать. Во-вторых, гуннское нашествие обрушилось прежде всего на оседлые земледельческие народы Восточной Европы, сыграв резко отрицательную роль в их истории. На долгие годы не только степная, но в определенной мере лесостепная зоны Восточной Европы оказались во власти кочевников, оседлое земледельческое хозяйство, с древности развивавшееся здесь, было разрушено. Нашествие затормозило процесс социально-экономического развития европейских народов. Пришельцам из азиатских степей не нужно было «спасать» славян и другие земледельческие племена Европы от рабовладельческой формации: рабство и так не получило у них сколько-нибудь заметного развития, а рабовладельческий Рим переживал период упадка. Поэтому говорить о каком-либо «положительном» влиянии гуннского нашествия в «историко-социальном» плане было бы неверным, особенно по отношению к славянам.

^{Встреча римского папы Льва I Великого с царем гуннов Аттилой. Художник Алессандро Альгарди}

Гунны не принесли с собой ничего, кроме опустошений, массовых убийств, грабежей и тяжелой дани, наложенной на подвластные народы. В причерноморских степях завоеватели дотла уничтожили древнюю земледельческую культуру, стерли с лица земли те островки оседлости и земледелия, которые существовали в степной зоне северо-западного Причерноморья и на Нижнем Днепре. Сильно пострадали от гуннов и оседлые поселения лесостепи, особенно в ее южной части. Факт запустения многих земледельческих поселений во время гуннского нашествия подтверждается археологическими данными: в конце IV в. жизнь на многих из них прекращается почти одновременно. Раскопки дают яркие картины гибели поселений «Черняховской культуры» в результате военной катастрофы: клады, поспешно зарытые жителями при приближении врага, следы массовых пожарищ, керамические печи, загруженные посудой (внезапное нападение помешало гончарам закончить работу).

В первой половине V в. центр гуннского союза находился в Паннонии: здесь располагались основные силы гуннов и ставка их вождя. Северное Причерноморье стало резервом и тылом державы Аттилы, но тылом неспокойным и непрочным. Завоеванные народы неоднократно восставали, ослабляя натиск гуннов на запад, а порой и вообще срывая их завоевательные походы. Упорное сопротивление славян и других восточноевропейских племен явилось одной из причин распада гуннского союза, который наступил после смерти Аттилы (453 г.). Часть гуннов во главе с сыновьями Аттилы вернулась с запада в степи северо-западного Причерноморья, но они уже не занимали прежнего господствующего положения среди других кочевых племен.

На смену гуннскому союзу пришли другие племенные объединения, однако ни одно из них не могло сравниться по могуществу с державой Аттилы. Племенные объединения, во главе которых становились различные кочевые племена, ранее входившие в состав гуннского союза, быстро возникали и так же быстро распадались, значительно усиливаясь во время удачных походов и исчезая бесследно в случае военных неудач. Это были временные, непрочные объединения, не оставившие заметных следов в истории Северного Причерноморья. Как правило, они даже не проводили самостоятельной внешней политики, являясь послушным орудием в руках византийской дипломатии. Об этом очень образно пишет византийский историк второй половины VI в. Агафий, характеризуя взаимную борьбу, вплоть до самоуничтожения, двух послегуннских племенных объединений — утургуров и кутургуров, которые «в течение долгого времени были заняты взаимной борьбой, усиливая вражду между собой. То делали набеги и захватывали добычу, то вступали в открытые бои, пока почти совершенно не уничтожили друг друга, подорвав свои силы и разорив себя. Они даже потеряли свое племенное имя. Гуннские племена дошли до такого бедствия, что если и сохранилась их часть, то будучи рассеянной, она подчинена другим и называется их именами»[6].

По отношению к земледельческим оседлым народам племенные объединения кочевников послегуннского времени проводили ту же политику, что и их могущественные предшественники: это были паразитические объединения, существовавшие за счет ограбления других народов, опустошительных набегов и «даров», вымогаемых у Византии за участие в войнах против ее противников. Однако соотношение сил, по-видимому, в это время уже изменилось. Славяне и другие оседлые племена Восточной Европы успешно отбивали набеги кочевников, о чем свидетельствует существование поселений в непосредственной близости от степей. В Северном Причерноморье шел процесс постепенной ассимиляции кочевников земледельческой средой, их оседание на землю. Ассимиляция жителей степей облегчалась тем, что население Северного Причерноморья, по наблюдениям М.И. Артамонова, состояло главным образом из местных европеоидных племен, а не из пришлых монголоидов[7]. Во всяком случае, азиатские кочевые племена тогда не составляли большинства, особенно по соседству с лесостепью.

Проникновение в причерноморские степи отдельных азиатских кочевых племен продолжалось и в V–VI вв. Так, во второй половине V в. в Каспийско-Азовском междуморье появились савиры, вытесненные из Западной Сибири аварами. Следом за ними пришли племена сарагуров и оногуров.

Все эти группы кочевников в этническом отношении мало отличались от гуннов и быстро смешались с ними. Разрозненные и сравнительно немногочисленные группы азиатских кочевников послегуннского периода не создали сколько-нибудь прочных племенных объединений и мало изменили состав населения причерноморских степей. Наиболее значительными племенными объединениями кочевников были союзы утургуров (в Приазовье) и кутургуров (в Северном Причерноморье), состоявшие из тюрко-язычных племен, пришедших вместе с гуннами или вслед за ними, а также из сохранившихся групп местного восточноевропейского населения.

В середине VI в. в причерноморские степи проникли авары. Об их происхождении историки высказывают различные мнения. Так, Н.Я. Мерперт считает, что в состав аварской орды входили тюркские, монгольские и финно-угорские племена Центральной и Средней Азии, причем основная роль принадлежала тюркам. М.И. Артамонов выводит авар из среды угорского населения Северного Казахстана, огуругров, вытесненных на запад тюркотами. Таким образом, по предположениям обоих исследователей авары нашли в причерноморских степях родственную этническую среду (многие угорские племена пришли сюда вместе с гуннами). Этим, а также слабостью местных племенных объединений объясняются быстрые успехи новых пришельцев из Азии. Сама же аварская орда была сравнительно немногочисленной: по свидетельству византийского историка Менандра она насчитывала всего 20 тысяч воинов; М.И. Артамонов определяет общую численность азар вместе с женщинами и детьми в 100 тысяч человек.

Авары, вытесненные тюрками из районов своих прежних кочевий, не могли, конечно, в одиночку бороться против многочисленных племен причерноморских степей. Они искали союзников и быстро нашли их: сначала — алан, затем — кутургуров, которые старались использовать аварскую орду для войны с племенным объединением утургуров.

Играя на противоречиях между местными племенами, авары добились господствующего положения в степях Северного Причерноморья. Им удалось создать большой союз племен, западная граница которого доходила до владений Византии. Создание этого союза, известного под названием Аварского каганата, происходило в упорной борьбе с восточноевропейскими народами. Особенно упорное сопротивление аварам оказали славяне.

В VI в. в жизни славянских племен произошли существенные изменения. Именно в это время складываются славянские племенные объединения, игравшие самостоятельную роль в войнах с Византией. Византийские авторы начинают выделять из общего собирательного имени «венеды» отдельные племенные союзы славян. Одним из таких союзов, как полагает Б.А. Рыбаков, был союз народа Рос (Русь), объединивший лесостепные племена между Днепром и Доном (или Донцом). Складывание этого союза прослеживается археологически по распространению так называемой культуры пальчатых фибул. Область распространения этой культуры была в VI–VII вв. ограничена на западе Киевщиной и бассейном Роси, на севере захватывала Чернигов, Стародуб и Курск, а юго-восточная граница совпадала с границей славянского населения. Возросшая опасность со стороны кочевников в связи с появлением в степях аваров способствовала возникновению и других союзов славянских племен. По мнению Б.А. Рыбакова, именно в это время складываются такие прочные племенные союзы, как Поляне, Северяне, Волыняне, Дулебы, Хорваты, занимавшие лесостепную полосу вдоль степной границы.

Война славянских племен с аварами была очень тяжелой, так как военная организация авар, объединившая под своей властью многие кочевые племена причерноморских степей (прежде всего кутургуров, постоянных врагов славян), обладала значительными силами. Немаловажную роль сыграло и совершенное по тем временам вооружение кочевников-авар, обеспечившее им определенное военное превосходство над земледельческими племенами лесостепи. Археологические раскопки аварских могильников в Среднем Подунавье показывают, что пришельцы из азиатских степей были вооружены большими луками, более дальнобойными, чем обычные луки кочевников, тяжелыми копьями, слабо изогнутыми саблями — в то время новинкой военной техники. Употребление стремян давало аварским всадникам более устойчивое положение в рукопашном бою.

Некоторые подробности войны аваров с союзом славянских племен — антами сообщает византийский историк VI в. Менандр Протиктор. Неожиданное нападение кочевников на славянские земли сразу поставило антов в тяжелое положение: «Владетели антские приведены были в бедственное положение и утратили свои надежды. Авары грабили и опустошали их землю». Попытки антов установить мирные отношения с аварами не удались: их посольство было перебито. «С тех пор, — пишет Менандр, — пуще прежнего стали авары разорять землю антов, не переставая грабить ее и порабощать жителей»[8].

^{Аварские всадники}

Наиболее тяжелым периодом войны славянских племен с аварами были, по-видимому, 50-е годы VI в., когда племена аварского союза двигались на запад по обычной дороге кочевников, занимали степи Северного Причерноморья. В следующем десятилетии, после образования Аварского каганата, основная масса авар обосновалась западнее, поблизости от границ Византии, в Паннонии, и владения византийских императоров стали главным объектом их многочисленных грабительских походов.

О результатах войны славян с аварами известно немного. Видимо, большинство славянских племен не были покорены аварами. Даже во второй половине VI столетия, в период наибольшего могущества Аварского каганата, славянские вожди вели себя достаточно независимо по отношению к аварам. Менандр сообщает, например, что в 578 г. «важнейшие князья склавинского народа» категорически отвергли требование аварского кагана о покорности и заявили: «Родился ли на свете и согревается ли лучами солнца тот человек, который бы подчинил себе силу нашу? Не другие нашею землею, а мы чужою привыкли обладать. И в этом мы уверены, пока будут на свете война и мечи!»[9]. Часть славянских племен была вовлечена аварами в походы против Византийской империи, но это, вероятно, были скорее союзники (хотя и не совсем равноправные), чем покоренные[10]. Не случайно при заключении мира византийские дипломаты обычно требовали в качестве заложников детей «скифских» (т. е. славянских) вождей, не без основания видя в этом залог устойчивого мира — без согласия славян походы аварского кагана на Византию были попросту невозможны. Славяне составляли большинство в аварском войске. По свидетельству Феофилакта Симокатты, среди пленных, захваченных византийскими войсками во время похода на авар в 601 г., авары составляли только ⅕, около половины были славянами, а остальные происходили «из других народов»[11]. И, наконец, отдельные славянские племена, преимущественно занимавшие земли поблизости от основных аварских владений в западной части Северного Причерноморья, были покорены завоевателями и жестоко угнетались ими. Русский летописец сообщает о завоевании аварами («обрами») славян-дулебов: «Обри воеваша на Словены и примучиша Дулебы, сущая Словены, и насилье творяху женамъ Дулебьскимъ, аще поехати бяше Обрину, не дадяше въпрячи коня, ни волу, но веляше въпрячи 3 или 4 или 5 женъ и телегу, и повести Обрина, и тако мучаху Дулебы»[12].

Покоренные аварами народы были обложены тяжелой данью, величина которой достигала половины урожая. Очень обременительным было также содержание аварских отрядов, ежегодно приходивших зимовать в земледельческие поселения лесостепи; возможно, этот факт и нашел отражение в приведенной выше записи русского летописца о насилиях «обров». По свидетельству Фредегара, «авары каждый год шли к славянам, чтобы зимовать у них; тогда они брали женщин и детей славян и пользовались ими. В завершение насилия славяне обязаны были платить аварам дань»[13].

Ответом на грабежи и насилия была непрекращающаяся борьба славянских племен с угнетателями, которая то выливалась в открытые восстания, то временно затихала, чтобы снова вспыхнуть при первом же удобном случае. Сопротивление покоренных народов подтачивало изнутри державу аварских каганов и послужило одной из основных причин ее гибели.

Аварский каганат сыграл отрицательную роль в истории славянских племен. Аварское господство тормозило развитие производительных сил славянских племен, систематически подрывая их данями и поборами, искусственно ограничивая распространение передового по тому времени хозяйственного уклада — оседлого земледелия. В борьбе с кочевниками-аварами славяне несли тяжелые потери.

Однако преувеличивать влияние Аварского каганата на историческое развитие славянских племен не следует. Включение некоторых племенных союзов славян в состав каганата не изменило их общественно-политического строя. К тому же авары недолго оставались в степях Северного Причерноморья, поблизости от основных районов расселения славянских племен. Занятые бесконечными войнами с Византией, аварские каганы почти не вмешивались в дела Северного Причерноморья. Их взаимоотношения со славянами ограничивались сбором дани с некоторых славянских племен, ограблением пограничных со степью земледельческих поселений (преимущественно в Западном Причерноморье) и вовлечением части славян в походы на Балканский полуостров. Существование Аварского каганата даже не помешало продвижению славянского населения из лесостепной зоны на юго-восток, на плодородные черноземные земли. С VIII в. это продвижение становится массовым и охватывает обширные области между Днепром и Доном.

Славянская колонизация междуречья Днепра и Дона проходила в упорной борьбе с занимавшими эти области кочевниками. Требовались немалые усилия, чтобы оттеснить кочевников, еще труднее было обеспечить безопасность земледельческого населения от их набегов. Не случайно, конечно, славянские земледельческие поселения строились в труднодоступных местах, на высоких речных берегах, и окружались валами, глубокими рвами и крепкими деревянными стенами. Мощные оборонительные сооружения были характерной особенностью славянских поселений, появившихся в VIII–IX вв. на Пеле, Ворскле, Верхнем Дону. Продвигаясь дальше на юго-восток, славянские переселенцы проникли в район Верхнего Донца.

Судя по количеству и размерам поселений, славянская колонизация в этих районах была значительной. Земледельческие поселки стояли вдоль Пела, Ворсклы и Верхнего Дона через каждые 5–10 км и насчитывали сотни жилищ, до одной тысячи и более населения. Некоторые из них занимали площадь 40 и даже 50 тыс. кв. м.

Академик Б.А. Рыбаков следующим образом оценивает итоги славянской колонизации Юго-Восточной Европы: «В VIII–IX веках по берегам Черного и Азовского морей, на крупнейших реках Восточного Причерноморья было множество славяно-русских поселенцев, занимавшихся земледелием и торговлей»[14].

В колонизации Юго-Восточной Европы участвовали, видимо, не все славянские племена. Население правобережья Днепра было вовлечено аварами в движение на Балканский полуостров, в бесконечные войны с Византией, и его участие в колонизации маловероятно. Очевидно, в юго-восточном направлении двигались племена, жившие в бассейне Десны, по Сейму, в Верхнем Поднепровье и на Верхней Оке — северяне и вятичи.

Относительная слабость послегуннских племенных объединений кочевников создала благоприятные условия для славянской колонизации Юго-Восточной Европы, но не была, конечно, ее причиной. Эта причина коренилась внутри самого славянского общества, переживавшего период перехода от родового строя к феодальному. Славянские племена окрепли и смогли выделить значительные военные силы для расширения своей территории. Оттеснить кочевников и обеспечить безопасность земледельческого населения в степях могли только постоянные дружины, достаточно многочисленные и хорошо вооруженные; стихийная крестьянская колонизация степей представляется маловероятной. На это обстоятельство обращает внимание Б.А. Рыбаков: «Пионерами колонизации были выделяемые земледельческими славянскими племенами дружины, организованно пробивавшиеся через кочевнические заслоны и частично оседавшие в Причерноморье в соседстве с иноязычным и инокультурным местным населением»[15].

Славянский земледелец, селившийся на просторах причерноморских степей, был носителем экономического прогресса: с ним в области, занятые ранее кочевым скотоводством, пришел передовой по тому времени хозяйственный уклад — пашенное земледелие. Колонизация способствовала и социальному развитию славянских племен. В процессе длительной борьбы с кочевниками выделялись и усиливались дружинные элементы, укреплялась родо-племенная знать, что сыграло известную роль в переходе славян к новым, феодальным отношениям. Однако овладение плодородными черноземными землями степной полосы стоило славянам немалых усилий и жертв.

Славянская колонизация не была, подобно движению кочевых народов, перемещением всей массы населения в новые районы. Основное славянское население оставалось на прежних местах, составляя постоянный и устойчивый резерв переселенческого движения. Этим в немалой степени объясняется стабильность славянской колонизации: земледельческие поселения на Дону, Донце и Тамани существовали длительное время, несмотря на наличие поблизости от этих районов довольно сильных объединений кочевников — болгар (внутренних) и венгров.

Не остановило продвижения славянского населения на юго-восток Европы и существование Хазарского каганата, владения которого в VIII в. охватывали степи между Азовским и Каспийским морями, Северный Кавказ, Нижнее Поволжье и некоторые города Крыма.

События политической истории каганата нашли достаточно полное освещение в монографии М.И. Артамонова «История хазар» (1962). Поэтому мы касаемся их только в той степени, в которой необходимо для выяснения характера русско-хазарских отношений и того влияния, которое мог оказывать каганат на взаимоотношения Руси с кочевниками.

В исторической литературе высказываются различные мнения о роли Хазарского каганата в истории Восточной Европы. С одной стороны, М.И. Артамонов считает Хазарию обширным государством, подчинившим своей власти большую часть Северного Причерноморья (в том числе и славянские племена) с высокой по тому времени материальной и духовной культурой. Он пишет, что «роль хазар в истории была прогрессивной. Они остановили натиск арабов, открыли двери византийской культуре, установили порядок и безопасность в прикаспийских и причерноморских степях, что дало мощный толчок для развития народного хозяйства этих районов и обусловило заселение славянами лесостепной полосы Восточной Европы». Роль каганата, по мнению М.И. Артамонова, «стала резко отрицательной» только после принятия иудейской религии (с IX в.), когда «наступила эпоха посреднической торговли и паразитического обогащения правящей верхушки»[16].

С противоположных позиций подходит к оценке роли Хазарского каганата в истории Восточной Европы академик Б.А. Рыбаков. По его мнению, Хазария — небольшое полукочевое государство с низким уровнем развития производительных сил, не оставившее почти никаких следов в культуре Восточной Европы. Он указывает на паразитический характер державы хазарских каганов, характеризуя ее как «примитивное государство кочевников-хазар, долгое время существовавшее лишь благодаря тому, что превратилось в огромную таможенную заставу на путях по Северному Донцу, Дону, Керченскому проливу и Волге». Б.А. Рыбаков подвергает сомнению утверждения о том, что хазары могли быть «щитом», прикрывавшим славян от кочевников азиатских степей, и обеспечивали «порядок и безопасность» в причерноморских степях. Он обращает внимание на то, что укрепленные хазарские городки по Дону прикрывали только северокавказские степи, оставляя болгарам, уграм, а впоследствии печенегам всю прилегающую к славянской земле степную полосу шириной в 300 км. По этому пути к границам Руси беспрепятственно подходили хищные орды кочевников, с которыми славянам приходилось вести длительную и кровопролитную борьбу. Б.А. Рыбаков считает маловероятным подчинение славянских племен власти хазарских каганов; исключение могла составлять та часть славянского населения, которая продвинулась далеко на юго-восток, по соседству с Хазарией[17].

^{Хазарские воины}

При наличии таких различных точек зрения вопрос о роли Хазарского каганата в истории Восточной Европы нуждается, по-видимому, в дополнительном серьезном исследовании. Поэтому ограничимся общей характеристикой того, что представляла собой Хазария в первые столетия существования Древнерусского государства и как складывались в это время русско-хазарские отношения.

Применительно к интересующему нас периоду (IX–X вв.) убедительным представляется определение территории Хазарии, сделанное Б.А. Рыбаковым на материалах еврейско-хазарской переписки (в первую очередь, пространной редакции ответа кагана Иосифа) и карты арабского географа и путешественника XII столетия Ибриси. По мнению Б.А. Рыбакова, территория Хазарии представляла собой «почти правильный четырехугольник, вытянутый с юго-востока на северо-запад, стороны которого составляли: Итиль-Волга от Сталинграда до устья, Хазарское море от устья Волги до устья Кумы, Кумо-Манычская впадина и Дон от Саркела до Переволоки». Крымско-таманские города в X в. уже не входили в состав Хазарского каганата[18]. Более или менее определенно можно говорить о подчинении хазарам волжских булгар и буртасов, а также о вовлечении в орбиту их политики отдельных союзов кочевых племен степей, например булгар и угров (венгров).

Возможно, дань хазарским каганам платили и некоторые славянские племена, однако летописные известия о хазарской дани не дают оснований для вывода о подчинении славян власти кагана.

Вот как, например, рассказывает о взаимоотношениях славян с хазарами южнорусский летописец: «Наидоша ю Козаре, седящаю в лесехъ на горах, и ркоша Козаре, платите нам дань. Здумавше же Поляне и вдаша от дыма мечь, и несоша Козаре к князю своему и к стареишинамъ своим, и реша имъ се налезахомъ дань нову, они же реша имъ откуду, они же реша имъ в лесе на горех над рекою Днепрьскою, они же ркоша, что суть вдале, они же показаша мечь. И реша старце Козарьстии: не добра дань, княже, мы доискахомся оружьемъ единою страны, рекше саблями, а сихъ оружье обоюду остро, рекше мечи, си имуть имати и на нас дань и на инехъ странахъ, се же събысться все…»[19]

Этот летописный рассказ, относящийся к полянам, жившим в районе Киева, интересен в том отношении, что проливает свет на характер русско-хазарских отношений. Летописец рассказывает, что хазарский отряд «наидоша» к славянским границам и потребовал выплаты дани, причем требование дани опиралось только на силу оружия: «налезахомъ дань», «доискахомся оружьемъ». Поляне, по-видимому, имели возможность сами решать вопрос, подчиниться или нет, и фактически отказались от выплаты дани, вручив вместо требуемой дани мечи — символ войны. Это дает основание предпо-дожить, что «хазарская дань», о которой сообщает летописец, имела временный, эпизодический характер.

В другом месте летописец прямо сопоставляет хазарскую дань с временными выплатами дани варягам. Под 859 г. в Ипатьевской летописи записано: «Имаху дань Варязи, приходяще изъ заморью, на Чюди и на Словенахъ, и на Мерехъ и на всехъ Кривичахъ. Козаре имахуть на Полянех и на Северехъ и на Вятичихъ, имаху по беле и веверици, тако от дыма»[20]. Далее, под 862 г. в летописи сказано, что славяне «изгнаша Варяги за море и не даша имъ дани»[21]. Видимо, в представлении летописца варяжская и хазарская «дани» были явлениями одного порядка — временными, преходящими.

Интересно, что последующие летописные упоминания о хазарской «дани» относятся исключительно к славянским племенам, связанным с колонизацией юго-восточной части Северного Причерноморья: северянам и вятичам. Повествуя о походе киевского князя Олега в 884 г. в земли северян, летописец отмечает: «Победи Северы и възложи на нихъ дань легъку, и не дасть имъ Казаромъ дани даюти». Примерно то же самое сообщает летописец и о радимичах: в 885 г. «посла Олегъ к Радимичем, ркя: кому дань даете, они же реша Казаром, и рече имъ Олег: не давайте Казаромъ, но мне давайте, и вдаша Олгови по щелягу, яко же и Казаромъ даяху»[22]. Имеются упоминания и о хазарской дани с вятичей, селившихся по Оке и Волге: в 964 г. киевский князь Святослав «иде на Оку реку и на Волгу и налезе Вятичи, и рече имъ: кому дань даете, они же ркоша: Казаром по щелягу от рала даем». Через два года, в 966 г., вятичи уже платили дань киевскому князю[23].

Все летописные известия о хазарской дани относятся к славянским племенам, занимавшим пограничные со степью районы и связанные с переселенческим движением в юго-восточную часть Северного Причерноморья, т. е. в районы, находившиеся в непосредственной близости от основных хазарских владений. При господстве в Юго-Восточной Европе хазарских каганов и зависимых от них кочевых племенных объединений продвижение славянского земледельческого населения в этом районе было возможно только при условии установления мирных отношений с хазарами. По-видимому, уплата дани хазарским каганам и обеспечивала такие отношения, являясь своеобразной платой за право селиться на плодородных черноземных землях.

Рассматривая вопрос о причинах даннических отношений некоторых славянских племен с хазарами, нельзя не учитывать и следующего обстоятельства: родо-племенная знать северян и вятичей могла использовать номинальную зависимость от Хазарии для сопротивления централизаторским устремлениям киевских князей, направленным на подчинение всех славянских племен власти Киева. Не случайно, конечно, киевскому князю Святославу удалось обложить данью вятичей только после того, как хазары потерпели серьезное поражение в результате похода русских дружин, закончившегося взятием хазарской крепости Белая Вежа.

Таким образом, летописные известия о хазарской «дани» не дают достаточных оснований для признания зависимости славянских племен от Хазарии. Даннические отношения были временными, непрочными, распространялись на незначительную часть славянских племен и объяснялись, как нам представляется, не столько силой державы хазарских каганов, сколько определенными политическими преимуществами, которые обеспечивались для самих славян установлением мирных отношений с Хазарией (возможность колонизации юго-востока Европы, возможная поддержка против централизаторских устремлений киевских князей, заинтересованность в торговле с Востоком, которую контролировали хазарские каганы, и т. д.). В целом же славяне вели достаточно независимую политику по отношению к хазарам, и их влияние на Русь не могло быть сколько-нибудь значительным.

Оценивая роль Хазарского каганата во взаимоотношениях славян с кочевниками причерноморских степей, следует учитывать то обстоятельство, что славянские земли были отделены от владений хазар обширными степными пространствами, по которым беспрепятственно передвигались кочевые племена. Уже хотя бы поэтому каганат не мог быть «щитом» славянских земель от набегов со стороны кочевников. Этот «щит» скорее подпирал кочевников сзади, закрывая от их набегов степи Северного Кавказа и Приазовья и тем самым, естественно, направляя их натиск на север и северо-запад, на славянскую лесостепь. Подчинение отдельных племенных объединений кочевников власти хазарских каганов не устраняло постоянной опасности набегов со стороны степей. Это видно хотя бы на примере кочевников-венгров, занимавших лесостепную полосу между Днепром и Доном всего на расстоянии двух дней пути от Руси. Союз кочевых племен, во главе которого стояло венгерское племя мадьяр, находился в зависимости от каганата, но это не отразилось сколько-нибудь заметным образом на его взаимоотношениях с оседлыми соседями: грабительские набеги на земледельческие славянские поселения продолжались, кочевники нападали на славян и захватывали у них невольников. Продолжались набеги на славян и болгарских племен, занимавших степи Подонья («внутренних болгар»). По свидетельству персидского автора X столетия, болгары — народ «отважный, воинственный и внушающий ужас. Их характер подобен характеру тюрок, живущих возле страны хазар. Внутренние болгары воюют со всеми руссами…»[24] Хазарский каганат не ликвидировал постоянную опасность набегов кочевников даже со стороны племенных союзов, находившихся в зависимости от Хазарии. Некоторое ослабление натиска кочевников на оседлые славянские племена, сделавшее возможным их продвижение на юг и юго-восток, на черноземные земли, объясняется, по-видимому, не политикой Хазарского каганата, а отсутствием в это время в степях Причерноморья достаточно мощных племенных объединений кочевников. Усилившиеся славянские племена не только отбивали набеги своих беспокойных соседей, но и сумели обеспечить успешное продвижение земледельческой культуры на черноземные земли Юго-Восточной Европы, занятые кочевыми скотоводческими племенами (славянская колонизация VIII–IX вв.). Появление в степях Северного Причерноморья новой волны азиатских кочевников-печенегов сразу изменило обстановку. Хазарский каганат не сумел сдержать их натиск: печенеги прошли севернее основных владений кагана, по широкой полосе степей, примыкавшей к славянским землям. Хазарам пришлось вести с пришельцами тяжелую войну, чтобы защитить свои собственные владения в Приазовье.

^{Хазарский каган Юсуф в изображении современного художника}

Хазарский каганат не играл самостоятельной роли и в развитии славянской торговли с Востоком. Хазария являлась, по выражению Б.А. Рыбакова, огромной таможенной заставой на путях по Северному Донцу, Дону, Керченскому проливу и Волге, перевалочным транзитным пунктом, государством, для которого доходы с транзитной торговли составляли условие существования, и в силу этого ее влияние на содержание и направление восточной торговли было ничтожным. Абуль-Касим в «Книге путей и государств» (976–977 гг.) так писал о Хазарском каганате в связи с восточной торговлей: «Что вывозится из их страны, мед и меха, то это привозится из страны Русов и Булгара». Ему вторит другой арабский писатель — Ахмед ибн-Фадлан (20-е гг. X в.): «Преимущественная пища их (хазар) есть рис и рыба; остальное у них находящееся привозится из Руса, Булгара и Куябы»[25].

Взаимоотношения славян и хазар в ходе торговли с Востоком достаточно ясно определяют восточные источники: славянские купцы просто проходили со своими товарами через владения хазарского кагана дальше на восток, уплачивая пошлину. Арабский автор Абуль-Касим (60–70-е гг. IX в.) пишет: «Купцы русские ходят на кораблях по реке Славянской, проходят по заливу хазарской столицы, где владетель берет с них десятину. Затем они ходят к морю Джурджана (южная часть Каспийского) и выходят на любой им берег. Иногда же они привозят свои товары на верблюдах в Багдад»[26].

Таким образом, в представлении восточного автора, Хазария — таможенный пункт на большой дороге транзитной торговли с востоком, через который проходят купцы, уплачивая пошлину.

Основной дорогой славянской торговли с Востоком был Волжский путь. В.Б. Вилинбахов пишет, например, на основании анализа находок кладов арабского серебра, что «основную роль в торговле между Западом и Востоком в раннее средневековье играл не «путь из варяг в греки», а Волжский путь, непосредственно соединяющий Балтийское и Каспийское море»[27]. Установление постоянных торговых отношений по Волжскому пути, судя по находкам кладов арабского серебра, относилось ко второй половине VIII в.

В отличие от причерноморских степей в Поволжье сложилась обстановка, благоприятствующая развитию славянской торговли со странами Востока. В Среднем Поволжье безопасность торговли обеспечивали болгары, а в низовьях Волги — Хазарский каганат, который был кровно заинтересован в нормальном функционировании этого пути, так как доходы от транзитной торговли составляли основу его существования. Хазарский каганат был паразитическим государством, жившим на доходы с транзитной торговли, но именно в силу этого обеспечение хотя бы минимальной безопасности купцов являлось непременным условием его существования и, несомненно, эта безопасность в какой-то мере обеспечивалась.

В целом влияние Хазарского каганата на историю славян было незначительным. Основные славянские земли оставались отделенными от владений хазарских каганов широкой полосой степей, занятых кочевниками. Взаимоотношения славян с хазарами фактически сводились к эпизодическим выплатам дани с некоторой части оседлого славянского населения, преимущественно в пограничных со степью районах, к торговой «десятине» хазарским каганам во время торговых поездок славянских купцов на восток и, может быть, к каким-то формам зависимости от каганата славянских переселенцев, продвигавшихся с VIII в. на юго-восток Европы и селившихся в непосредственной близости от хазарских владений.

^{Ал-Хазарах, столица Хазарии. Художник Мартин Йомен}

Однако отношения Руси и Хазарии оставались далеко не «мирными», особенно после того, когда там произошел государственный переворот и фактическая власть перешла к иудейскому «царю». Продолжались грабительские набеги кочевых хазарских беков на пограничные земли. Большую опасность для Руси представлял военно-политический союз Хазарин с Византийской империей, которая претендовала на господство над всем Северным Причерноморьем. Византийские инженеры построили на Дону каменную крепость Саркел (русское название — «Белая вежа»), непосредственно угрожавшую русским землям. Хазарский «таможенный замок» мешал дальнейшему развитию отношений со странами Востока. Как явствует из переписки хазарского «царя» Иосифа со своими испанскими «единоверцами», у Хазарии были далеко идущие планы отторжения от Руси обширных территорий на юге. Племена вятичей по-прежнему платили дань хазарскому царю. Образующееся Древнерусское государство не могло с этим мириться.

Заслуга разгрома Хазарского каганата принадлежит легендарному князю-витязю Святославу.

«Когда Святослав вырос и возмужал, стал он собирать много воинов храбрых, и легко ходил в походах, как пардус[28], и много воевал. В походах же не возил за собою ни возов, ни котлов, не варил мяса, но, тонко нарезав конину, или зверину, или говядину и зажарив на углях, так ел. Не имел он и шатра, но спал, подстелив потник, с седлом в головах, такими же были и все прочие его воины. И посылал в иные земли со словами:

«Иду на вы!» — такими словами нарисовал образ легендарного князя-витязя Святослава русский летописец, таким он и остался в памяти людей — молодым, отважным и удачливым воителем за землю Русскую.

Князя-витязя Святослава породило его время, время зарождения на Руси могучего раннефеодального государства. Свежи еще были традиции периода военной демократии, когда каждый свободный человек был воином, когда князь и дружина были едины и в битвах, и в быту. Но многое уже изменилось. Исчезала племенная замкнутость, воины из многих славянских племен — поляне и северяне, древляне и радимичи, кривичи и дреговичи, уличи и тиверцы, словены и вятичи — приходили на службу к киевскому князю и, поварившись в общем дружинном котле, забывали род свой и родовые обычаи. И не так уж важно, что внутри самой дружины сохранялась видимость родовых связей, что каждый дружинник выбирал себе побратима[29] и скреплял побратимство древними обрядами. В старом сосуде уже было новое молодое вино: общим большим родом для воинов князя Святослава стала вся Русь!

Князь Святослав не пытался обогнать свое время, но и не отставал от него. В дружине он нашел естественную форму военной организаций, способную привлечь на княжескую службу самые разнородные общественные элементы, объединить их, используя живучие и достаточно крепкие родовые традиции. Он был прост и доступен в обиходе, ел из общего дружинного котла, в походах довольствовался, как и другие воины, куском поджаренного на углях мяса, одевался в полотняную рубаху — как все. Но эта внешняя простота была неразрывна с грозным величием верховной власти, и величие это отражало сущность Руси второй половины X столетия, в которой уже складывалась раннефеодальная монархия, но классовые противоречия еще не обнажились. Дружинниками являлись вчерашние свободные пахари, охотники или воины родовых дружин, и их предводитель не мог быть иным, чем Святослав.

Однако военный гений Святослава был уже поставлен на службу огромным по своим масштабам внешнеполитическим задачам раннефеодального государства, которое предоставило в распоряжение князя-витязя и материальные ресурсы, и новые организационные формы, позволившие создать войско, представлявшее собой не простое соединение родовых ополчений, но единое целое. Не отважный стяжатель военной добычи и удачливый вождь лихой дружины предстает перед нами, но предводитель войска могучей державы. Итогом его короткой, но яркой жизни были не золото, дорогие ткани и рабы, привезенные из завоевательных походов, а слава и могущество Руси, уже вышедшей на широкую дорогу мировой истории. Академик Б.А. Рыбаков так писал о походах князя Святослава: «Походы Святослава 965–968 гг. представляют собой как бы единый сабельный удар, прочертивший на карте Европы широкий полукруг от Среднего Поволжья до Каспия и далее по Северному Кавказу и Причерноморью до балканских земель Византии. Побеждена была Волжская Болгария, полностью разгромлена Хазария, ослаблена и напугана Византия, бросившая все свои силы на борьбу с могучим и стремительным полководцем. Замки, запиравшие торговые пути русов, были сбиты. Русь получила возможность вести широкую торговлю с Востоком. В двух концах Русского моря (Черного моря)[30] возникли военно-торговые форпосты — Тмутаракань на востоке у Керченского пролива и Преславец на западе близ устья Дуная. Святослав стремился приблизить свою столицу к жизненно важным центрам X в. и придвинул ее вплотную к границе одного из крупнейших государств тогдашнего мира — Византии. Во всех этих действиях мы видим руку полководца и государственного деятеля, заинтересованного в возвышении Руси и упрочении ее международного положения. Серия походов Святослава была мудро задумана и блестяще осуществлена»[31].

Военная биография молодого киевского князя начинается в 964 году с похода на вятичей, которые еще платили дань Хазарскому каганату. Освободить вятичей от власти хазар и включить их, как и другие славянские племена, в состав единого государства русов — вот в чем заключалась непосредственная цель похода. Но эта цель была лишь этапом подготовки разгрома Хазарии, воинственного государства кочевников-хазар на Нижней Волге, которое перекрывало пути торговли с Востоком. Святослав подбирался к границам Хазарии исподволь, собирая союзников, закрепляя каждый пройденный шаг, чтобы еще до войны окружить Хазарию кольцом враждебных ей племен и народов. За походом в землю вятичей последовали поход в Волжскую Болгарию, антихазарский союз с печенегами…

Летописец сообщает о походе предельно кратко: «…пошел Святослав на Оку-реку и на Волгу, и встретил вятичей, и сказал им: «Кому дань даете?» Они же ответили: «Хазарам…»

Как просто все выглядит: пришел и спросил!

В действительности дело обстояло, конечно, значительно сложнее. Земля вятичей была огромна и покрыта дремучими лесами, сами вятичи — многочисленны и воинственны. Немалые военные и дипломатические усилия потребовались, чтобы заставить вятичских старейшин подчиниться Киеву, обеспечить надежный тыл для хазарского похода. Недаром князь Святослав провел в земле вятичей всю зиму, и только весной следующего, 965 года отправил хазарскому кагану свое знаменитое послание-предупреждение: «Иду на вы!»

Много спорили военные историки, в чем смысл и причина такого предупреждения. Благородство? Самоуверенность? Психологическая атака, с целью деморализовать противника до сражения? Пожалуй, наиболее убедительно объяснение советского историка И.У. Будовница: войско князя Святослава, не тянувшее за собой громоздких обозов, было настолько стремительно в походах, что враги просто не успевали принять какие-нибудь меры защиты. Быстрота и решительность — вот характерные черты военного искусства князя Святослава.

Главная битва с хазарами произошла где-то в низовьях Волги, поблизости от столицы Хазарии — города Итиль. Хазарский каган успел собрать войско и, по словам летописца, сам «изыдоша противу» князю Святославу. Хазары были серьезным противником. Кочевые беки привели многочисленные отряды конных Лучников — «черных хазар», быстрых наездников, пастухов и табунщиков. «Кара-хазары» («черные хазары») не носили доспехов, чтобы не стеснять движений, и были вооружены луками и легкими метательными копьями-дротиками. Они начинали битву первыми, осыпали противника стрелами, расстраивали ряды стремительными нападениями. Конных лучников подпирали сзади «белые хазары» — кочевая знать и их постоянные военные дружины, состоящие из тяжеловооруженных всадников, одетых в железные нагрудники, кольчуги, нарядные шлемы. Длинные копья, мечи, сабли, палицы, боевые топоры составляли их вооружение. Тяжелая конница обрушивалась на врага в тот момент, когда он дрогнет под ливнем стрел конных лучников. Особую опасность представляла гвардия хазарского царя — мусульманские наемники, профессиональные воины, одетые в блестящую броню. Они вмешивались в решительный момент, чтобы переломить ход сражения, сокрушить и преследовать противника до полного уничтожения. Наконец, многолюдный и богатый город Итиль мог выставить пешее ополчение, тоже хорошо вооруженное: в купеческих амбарах и караван-сараях хазарской столицы было достаточно оружия, чтобы снабдить всех способных носить его.

Русское войско наступало клином, прикрываясь большими, почти в рост человека, щитами, выставив вперед длинные копья. Для рукопашного боя у воинов Святослава были прямые длинные мечи и боевые топоры. Кольчуги и железные шлемы защищали их от ударов… И не устояли хазары, обратились в бегство, открыв дорогу к своей столице. Князь Святослав одержал победу, «одолел хазар», как скромно записал летописец. Уцелевшие хазарские воины и жители Итиля искали спасения в бегстве, уплывали на пустынные острова Хвалынском моря (Каспийского моря), а дружины русов вошли в покинутый город. На острове, посередине реки Итиль (реки Волги), где стояли дворцы знати, и в «Желтом городе», месте обитания купцов и ремесленников, они захватили богатейшую добычу. Главная цель похода была достигнута: войско хазар разгромлено, столица Хазарского каганата пала.

Но поход продолжался. Князь Святослав повел свое войско дальше на юг, к древней столице Хазарии — городу Семендеру. Там был свой царь, который подчинялся хазарам, но имел собственное войско и крепости. Хазары не входили в его владения, довольствуясь данью и признанием своей верховной власти. Семендерское войско Святослав разгромил в коротком бою, рассеяв его по укрепленным поселкам. Город Семендер сдался на милость победителей. Сам царь, его вельможи и богатые горожане бежали в горы.

Поход продолжался. Впереди были земли аланов и косогов, жителей кавказских предгорий.

Река Егорлык, Сальские степи, Маныч…

Штурмом взята сильная хазарская крепость Семикара, построенная для защиты сухопутной дороги к устью реки Дона…

Нечастые дневки на берегах рек и у степных колодцев почти не задерживали войско. Пока одни дружины отдыхали, другие двигались вперед, расчищая путь мечами и захватывая свежих коней. Близился край хазарских владений, ночные ветры уже приносили с запада соленый запах Сурожского моря (Азовского моря).

Правда, на побережье стояли сильные крепости Тмутаракань и Корчев (Керчь), но жители их не хотели сражаться с русами. Они лишь вынужденно терпели власть хазар, гарнизоны которых сидели в цитаделях, окруженные морем ненависти. В князе Святославе горожане видели освободителя от хазарского ига и были готовы подняться с оружием в руках против своих угнетателей. В Тмутаракани вспыхнул мятеж, испуганный хазарский тадун (наместник) спешно покинул цитадель и вместе со своими воинами на судах переправился на другую сторону пролива, в Корчев, где тоже была цитадель и тоже сидел хазарский тадун. Но вскоре пал и Корчев. Вместе с русскими воинами на стены цитадели взошли вооруженные горожане.

Хазарский поход закончился. Куда теперь направит свой меч князь Святослав?

Правители и сановники соседних государств считали, что юный предводитель русов шагнет через Босфор-Киммерийский пролив (Керченский пролив) и ворвется в сказочно богатую Таврику (Крым).

Но они ошиблись, эти многомудрые мужи, угадыватели и похитители чужих тайн, и причины их ошибки коренились в непонимании самой сути военной политики князя Святослава. Не добычи искал Святослав в военном походе на восток, он хотел прочно закрепить результаты победы над Хазарией, направление его походов диктовалось государственной целесообразностью. Еще не была сокрушена главная хазарская крепость на Дону, угрожавшая русским рубежам, — Саркел. В этих условиях ссориться с Византией было неразумно, и киевский князь повернул свое войско на север. Пройдут столетия, и историки будут искать причины неожиданного поворота от заманчивой Таврики в дипломатическом искусстве грека Калокира, сына херсонского протевона[32], который будто бы вошел в доверие к «начальнику тавров» и склонил его на союз с византийским императором. Не проще ли предположить, что перед Святославом стояли более неотложные военные задачи?

Князь Святослав уходил из Тмутаракани, оставляя позади себя не кровь, дым пожаров и проклятия, но благодарную память жителей. Добрые семена доверия и дружбы, посеянные им в тмутараканской земле, скоро прорастут щедрой нивой. Поднимется на берегу Сурожского моря еще одно русское княжество, и будут править там князья русского рода, пока не сметет их черное половецкое половодье…

Саркел в переводе с хазарского означает «Белый дом». Свое название он перенял у старой крепости, которая была построена когда-то на берегу Дона из белоснежного камня-известняка. Старая крепость давно разрушилась, но название «Белый дом» осталось в памяти людей, и когда на другом берегу реки построили крепость из красно-бурых больших кирпичей, название осталось ей как бы в наследство. Шесть квадратных мощных башен поднялись над степью, еще две башни, самые высокие, стояли за внутренней стеной, в цитадели. С трех сторон мыс, на котором находился Саркел, омывался волнами Дона, а с четвертой — восточной — были прорыты два глубоких рва, заполненные водой. Неприступная твердыня, построенная опытными византийскими градостроителями!

Князь Святослав взял Саркел штурмом, разрушив ходячее представление о русах как о «варварах», не умевших брать укрепленных городов.

Хазарский поход закончился. Войско князя Святослава возвращалось в Киев.

Огромной была захваченная добыча, оглушительна и торжественна слава победителя хазар, асов и других народов, населявших земли между Хвалынским и Сурожским морями. Но князь Святослав приобрел в хазарском походе нечто большее, чем добыча и слава: высшей наградой воителю стал бесценный боевой опыт, искусство вождения многочисленных ратей на огромные расстояния. У князя Святослава развивался чудесный дар проникновения в то изменчивое и почти неуловимое, что называется «духом войска», предвиденье того, как отзовутся в сердцах воинов его слова и поступки, объединяющие их в единое боевое братство. Это были свойства прирожденного полководца, которые невозможно приобрести ни ученьем, ни опытом, но только найти в самом себе. Князь Святослав нашел…

^{Восточные походы князя Святослава (964–965)}

Предстояло трудное противоборство с Византийской империей, которая с опаской смотрела на усиление державы русов. Победа князя Святослава над Хазарией поставила под угрозу всю систему господства византийских императоров над народами Северного Причерноморья.

* * *

VIII–X столетия вообще были для славян временем успешной борьбы с кочевниками причерноморских степей и продвижения на юго-восток, далеко за пределы лесостепной зоны. Славянские земледельческие поселения появились на Дону и Северном Донце, в степях Приазовья и на Тамани, постепенно сокращая область распространения скотоводческого хозяйства, подрывая экономическую базу ранее господствовавших здесь кочевых племен. Проникновение в степи Юго-Восточной Европы славянского земледельческого населения способствовало процессу «славянизации» кочевников и росту в их среде классовой дифференциации. Соотношение сил в Северном Причерноморье в это время значительно изменилось. Славянские племена, находившиеся на более высокой ступени социально-экономического развития и уже переходившие к феодализму, успешно теснили разрозненные и ослабленные племенные объединения кочевников. Эпизодические набеги кочевников — болгар и венгров — на русские земли, предпринимаемые с целью грабежа и захвата пленных, существенным образом не изменяли положение. Преобладание славян в Причерноморье становилось все заметнее. Однако в X в. в причерноморские степи хлынула новая волна азиатских кочевников, и Руси снова пришлось вести с ними тяжелую, изнурительную борьбу. Но теперь кочевникам противостояли не отдельные славянские племена, а могучее Древнерусское государство, сумевшее объединить силы славян для борьбы с общим врагом, и речь шла уже не о покорении славянских земель пришельцами из Азии, а о сдерживании Русью их натиска на границах, о безопасности земледельческого населения, селившегося на степной окраине. При всей тяжести борьбы с воинственными, кочевыми ордами ни в X в., ни в последующие два с половиной столетия не вставал вопрос о самостоятельном существовании Древнерусского государства. Русь была уже достаточно сильна, чтобы защитить свою независимость.

Новую полосу вторжения азиатских кочевников в Северное Причерноморье открыли тюркские племена печенегов, пришельцев из степей Средней Азии (М.И. Артамонов считает древним местожительством печенегов район к северу от Аральского моря, включая нижнее и среднее течение Сырдарьи).

В конце VIII или в начале IX в. печенеги захватили степи между Волгой и Уралом и создали там сильное племенное объединение, в состав которого вошли, кроме них самих, местные сарматские и отчасти финно-угорские племена. Область племенного союза печенегов ограничивалась с запада Волгой, с юга — рекой Уралом, с востока — Уральским хребтом, а на северо-западе доходила до Жигулевских гор. Под давлением огузского и кыпчакского союзов племен печенеги перешли Волгу и, обойдя с севера основные владения Хазарского каганата, в конце IX в. вторглись в Северное Причерноморье. Ранние известия о наступлении печенегов, содержащиеся в хронике Регино, относились к 889 г.

Печенеги быстро захватили широкую полосу степей, отделявшую славянские земли от владений Хазарского каганата, разгромили и оттеснили на запад венгров (угров). К началу X в. печенежская орда завладела всей степной частью Северного Причерноморья, от Волги до Прута.

Быстрое продвижение печенегов на запад объясняется прежде всего слабостью их противников. Местные племенные объединения кочевников, разрозненные и ослабленные борьбой со славянами, не сумели оказать пришельцам сколько-нибудь значительные сопротивления. Немаловажную роль сыграло и то обстоятельство, что печенеги нашли в причерноморских степях родственную им этническую среду — кочевые племена, увлеченные сюда гуннами и следующими волнами азиатских завоевателей. Местные кочевые племена вошли в состав печенежской орды и быстро растворились в ней. Не могла оказать серьезного сопротивления печенегам и Хазария. Хазары с трудом защищали от кочевников свои владения в Приазовье и на Северном Кавказе, предоставив им полную свободу двигаться на запад. Говорить о подчинении хазарским каганам даже части печенегов нет оснований; наоборот, восточные авторы подчеркивают их воинственность и независимость. Так, Абу-Дулаф писал в своей «Книге о чудесах стран» (X в.) о печенегах: «Это люди длиннобородые, усатые, производящие набеги друг на друга… Они никому не платят дани»[33].

Печенежская орда, завладевшая причерноморскими степями, переживала период военной демократии, высшей ступени родо-племенного строя. По свидетельству Константина Багрянородного, печенежский союз делился на восемь колен или племен, во главе каждого из таких племен стояли «великие князья». Племена в свою очередь разделялись на роды, которых насчитывалось 40. Власть вождей была наследственной, но право на нее принадлежало не отдельным семьям, а определенным родам. Вожди обладали значительными богатствами, накопленными в результате грабительских походов. Заметную роль в жизни печенежского общества играли советы старейшин и народные собрания, в которых принимало участие все взрослое население.

Многочисленная и воинственная печенежская орда представляла серьезную опасность для соседних оседлых народов. Русь, Болгария, Византия стали постоянными объектами набегов этих кочевников. Насколько опасными и опустошительными были печенежские набеги и как трудно было с ними бороться, видно хотя бы из сообщения о печенегах автора X в. Феофилакта Болгарского: «Их набег — удар молнии, их отступление тяжело и легко в одно и то же время: тяжело — от множества добычи, легко — от быстроты бегства. Нападая, они предупреждают молву, а отступая, не дают преследующим возможности о них услышать. А главное — они опустошают чужую страну, а своей не имеют… Жизнь мирная — для них несчастье, верх благополучия — когда они имеют удобный случай для войны или когда насмехаются над мирным договором. Самое худшее то, что они своим множеством превосходят весенних пчел, и никто еще не знал, сколькими тысячами или десятками тысяч они считаются: число их бесчисленно»[34].

На южной границе Руси обосновался опасный враг.

^{Кибитка печенега. Современная реконструкция}

Впервые печенеги попали в поле зрения русского летописца в 915 г.: «Пришли печенеги впервые на Русскую землю и, заключив мир с Игорем (киевским князем), ушли к Дунаю[35]. Спустя пять лет киевский князь уже «воевал с печенегами». В этот раз их нападение было успешно отбито. Но опасность новых вторжений не исчезла: воинственная орда продолжала кочевать в степях.

Византийская империя, пытавшаяся установить свое господство в Северном Причерноморье, использовала печенегов для военного давления на Русь, подкупала печенежских вождей. Византийский император Константин Багрянородный в своем сочинении «Об управлении государством» давал советы, как привлечь печенегов на свою сторону, не жалея даров и почестей печенежским вождям. Он предлагал заключить с ними «дружественные договоры и союз», ежегодно посылать «дары». Чем же заслужили варвары-печенеги царскую щедрость? Император давал недвусмысленный ответ на этот вопрос: «Печенеги живут в соседстве и сопредельны с русами и часто, когда живут, не в мире друг с другом, грабят Русь и причиняют ей много вреда и убытков. И русы стараются жить в мире с печенегами… Притом русы вовсе не могут даже выступать на заграничные войны, если не живут в мире с печенегами, так как последние во время их отсутствия сами могут делать набеги и уничтожать и портить их имущество… Русы даже не могут приезжать в сей царствующий град Ромеев (Константинополь), если не живут в мире с печенегами, ни ради войны, ни ради торговых дел, так как, достигнув на судах речных порогов, они не могут переходить их, если не вытащат суда из реки и не понесут их на руках; нападая тогда на них, печенежские люди легко обращают их в бегство и избивают, так как те не могут исполнять одновременно двух трудов».

Кроме того, Константин Багрянородный рекомендовал использовать печенежскую орду для давления на других кочевников — турков (торков), которые тоже могли быть опасными для Византии, и заключал: «Когда царь ромейский живет в мире с печенегами, то ни Русь, ни турки не могут совершать враждебных нападений на Ромейскую державу; не могут они и требовать от ромеев чрезвычайно больших денег и вещей в уплату за мир, боясь силы, которую царь при помощи этого народа может противопоставить им в случае их похода на ромеев. А печенеги, связанные дружбой с императором и побуждаемые им посредством посланий и даров, легко могут нападать на земли русов и турков, брать в рабство их женщин и опустошать их земли».

Византийский император, конечно, преувеличивал влияние печенегов: политика Древнерусского государства не определялась печенежской ордой. Это убедительно доказал киевский князь Святослав, который при враждебном отношении печенегов успешно воевал против Византии на Дунае. Однако печенежская орда действительно представляла серьезную опасность для Руси, особенно тогда, когда русские войска отвлекались походами против других врагов.

Для печенежской орды середины X столетия были свойственны черты «военной демократии»; уже выделилась племенная знать — князья; власть вождей становилась наследственной. Для этой ступени развития родоплеменного строя у кочевых народов характерно наличие крепкой военной организации, превращение грабительских войн с оседлыми народами в постоянный промысел.

Русские летописцы долгое время почти ничего не сообщали о печенегах, но это вовсе не означало, что на степной границе Руси было спокойно. Константин Багрянородный писал, что печенеги часто «грабят Русь и причиняют ей много вреда и убытков». Видимо, набеги печенегов на русское пограничье стали привычным делом, в них уже не видели ничего необычного, достойного упоминания на страницах летописей. Кстати, в летописях нет ни одного упоминания о нападениях печенегов на торговые караваны, следовавшие из Киева в Константинополь, хотя, по свидетельству того же Константина Багрянородного, поездки русских людей через Печенегию зачастую не отличались по опасности от серьезных военных походов.

Лодки (однодеревки), нагруженные товарами из Новгорода, Смоленска, Чернигова и других городов, собирались в караван у Киева и затем под сильной охраной спускались вниз по Днепру, к порогам. Уже при прохождении четвертого порога «все ладьи причаливают к земле носами вперед; отряженные люди сходят держать с ними стражу и уходят; они неусыпно держат стражу из-за печенегов». Следующая опасность подстерегала караваны за седьмым порогом, на так называемой Крарийской переправе. «Эта переправа шириною приблизительно равна ипподрому (примерно 80 м. так что долетает стрела стреляющего с одной стороны на другую. Посему печенеги приходят и на это место и нападают на русов». Опасность подстерегала торговые караваны и на морском побережье от Днепра до реки Седины (в гирле Дуная). «Пока они не минуют реки Седины, по берегу за ними бегут печенеги. И если море, что часто бывает, выбросит однодеревки на сушу, то они все их вытаскивают на берег, чтобы вместе противостоять печенегам».

^{Встреча князя Святослава с византийским императором. Художник В. Верещагин}

Деятельность византийских дипломатов в причерноморских степях заметно активизировалась, когда князь Святослав, одержав ряд побед над императорскими легионами, утвердился на Дунае. Византия не пожалела золота и других даров, чтобы снова направить печенежскую орду против Руси. В 968 г., воспользовавшись отсутствием князя Святослава, с которым ушла на Дунай большая часть русского войска, печенеги подступили к Киеву, столице Древней Руси.

Осада Киева печенегами подробно описана в русской летописи. В городе, окруженном бесчисленным множеством врагов, заперлась княгиня Ольга с внуками Ярополком, Олегом и Владимиром. Киевляне срочно послали к Святославу гонца: «Ты, княже, чужую землю ищешь и бережешь, а о своей забыл, чуть было нас не взяли печенеги…» Святослав вскоре вернулся с дружиной в Киев «собрал воинов и прогнал печенегов в поле, и было мирно». Быстрая печенежская конница ничего не могла поделать против глубокого строя русской пехоты, подкрепленной с флангов конными дружинами. Воины, сомкнув щиты и выставив копья, создавали подвижную непреодолимую «стену». Святослав с обычной стремительностью двигался в глубь степей, высылая впереди полков конные отряды и воинов на быстрых ладьях. Но этот успех Святослав не закрепил: он вскоре снова ушел с войском на Дунай. И уже в 971 г., по сообщению летописца, киевскому князю снова пришлось «думать с дружиною своею» о том, что «печенеги с нами ратны», беспокоиться за свой тыл.

Воевода Свенельд имел все основания советовать князю Святославу возвращаться обратно в Киев «на конях», а не в ладьях через днепровские пороги, потому что «стоят печенеги в порогах». Святослав не послушался совета старого воеводы и жестоко поплатился. Когда он с малой дружиной возвращался водным путем, печенеги, по словам летописца, «заступили пороги, и нельзя было пройти через пороги». Святославу и его спутникам пришлось зимовать в Белобережье. Весной 972 г., когда Святослав снова попытался прорваться через пороги, на него «напал Куря, князь печенежский, и убил Святослава, и взял голову его, и из черепа его сделал чашу, оковав (золотом), и пил из нее».

После трагической гибели князя Святослава упоминания о печенегах на несколько лет исчезли из русских летописей. Но присутствие неподалеку от центров Руси печенежской орды (степная граница проходила всего в двух днях пути от столицы!) приходилось учитывать и во внешней политике, и во внутренних делах.

Преемник Святослава на киевском великокняжеском «столе» Ярополк в 978 г. успешно воевал с печенегами и даже обложил их данью. Видимо, следствием этого успеха был переход одного из печенежских вождей на службу к киевскому князю. В 979 г. в Киев «пришел печенежский князь Илдей и бил челом Ярополку на службу; Ярополк же принял его и дал ему грады и волости». Этим было положено начало той политике, которую впоследствии старалось проводить Древнерусское государство по отношению к кочевникам южных степей: привлекать к себе на службу отдельные их орды, чтобы они сами били своих незамиренных соплеменников. В 988 г., уже при князе Владимире, «пришел печенежский князь Метигай к крестился», а в 991 г. принял христианскую веру печенежский князь Кучюг «и служил Владимиру от чистого сердца». Но пока это были еще единичные случаи, не влиявшие на общую обстановку. Печенежское наступление на русские границы продолжалось.

Война с печенегами показала, что даже такие сильные удары, какие время от времени наносил степнякам грозный Святослав, не могут ликвидировать опасности новых нападений печенежской орды. Необходимо было создать крепкие оборонительные линии вдоль всей степной границы, способные задержать наступление кочевников. Эта грандиозная задача была выполнена Русью при князе Владимире Святославовиче, в последней четверти X столетия.

^{Великий князь Ярополк Святославович. Художник В. Верещагин}

По свидетельству летописца, в 988 г. киевский князь Владимир объявил: «Се не добро есть, что мало городов около Киева!» И «начал ставить города по Десне и по Осетру, по Трубежу и по Суде, и по Стугне, и начал набирать лучших людей от словен, и от кривичей, и от чуди, и от вятичей, и ими населил города, потому что была рать от печенегов».

Укрепленные линии на южной границе Руси, состоявшие из городков-крепостей, соединенных между собой валами, рвами и завалами, протянулись на сотни километров. Для наблюдения за кочевниками насыпали курганы, на которых выставлялись сторожевые посты. Оборонительных сооружений таких масштабов не знала история европейской средневековой фортификации.

Борьба с печенегами фактически превратилась в общерусское дело: постоянные гарнизоны в пограничные крепости набирались со всей страны. Недаром народ воспел в своих былинах «заставы богатырские», оборонявшие родную землю от врагов, и связал их появление с именем киевского князя Владимира. Популярность Владимира объясняется тем, что именно в его княжение в военно-оборонительные мероприятия были втянуты широкие народные массы, борьба с кочевниками стала поистине всенародной. Академик Б.А. Рыбаков писал в своей книге «Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи», что воинами «богатырских застав» на рубежах Русской земли были те смерды широкой лесостепной полосы, которые то пахали землю на своих лошадях, то скакали на них в погоню за степняками. На степное порубежье бежали холопы со всех концов Руси, приходили крестьянские семьи, оторвавшиеся от своих общин и искавшие опоры вне своих старых связей.

Каждая из укрепленных линий на степной границе имела свое стратегическое значение. Академик Б.А. Рыбаков охарактеризовал их следующим образом.

Из пяти рек — Десны, Осетра, Трубежа, Суды и Стугны, на которых были построены новые крепости, четыре впадали в Днепр с востока. На левобережье Днепра крепости возводились потому, что здесь было меньше естественных лесных заслонов, а степь доходила почти до самого Чернигова. После постройки укрепленных Пиний печенегам приходилось преодолевать четыре барьера. Первый рубеж был на Суле, двести лет служившей границей между русскими и кочевниками. В «Слове о полку Игореве» о Половецкой земле иносказательно говорится: «Кони ржут за Сулою». Далее по реке Суле крепости стояли на расстоянии 15–20 км друг от друга. Когда печенеги преодолевали этот рубеж, они встречались с заслоном по Трубежу. Здесь стоял один из крупнейших городов Древней Руси — Переяславль-Южный. Если и это препятствие печенегам удавалось взять или обойти, то перед ними открывались пути на Чернигов и Киев. Но перед Черниговым лежали оборонительные линии по Осетру и Десне, затрудняя подход к этому богатому русскому городу, а чтобы попасть с левого берега Днепра к Киеву, печенегам нужно было перейти вброд реку под Витечевым, а затем форсировать Стугну, по берегам которой Владимир и поставил крепости. Археологи в Витечеве над бродом открыли мощную крепость конца X в. с дубовыми стенами и сигнальной башней на вершине горы. При первой же опасности здесь разжигали огромный костер, который был виден в Киеве. В столице тотчас же узнавали о появлении печенегов на Витечевском броде.

Стугнинская укрепленная линия окаймляла «бор великий», подступавший к Киеву с юга. Это был последний оборонительный рубеж перед столицей, состоявший из городов-крепостей Триполи, Тумаша и Василева и соединявших их валов. За этой укрепленной линией, между Стугной и Киевом, Владимир построил в 991 г. огромный город-лагерь Белгород, ставший резервом всех киевских сил.

Постройка оборонительных рубежей с продуманной системой крепостей, валов и сигнальных вышек сделала невозможным внезапное вторжение печенегов, что давало возможность Руси собираться с силами и переходить в наступление.

^{Основные рубежи обороны Южной Руси в X–XI вв.}

Опасной и суровой была жизнь русских воинов в такой пограничной крепости. Круглый год, день и ночь, стояли на высокой башне дозорные, зорко вглядываясь в степные дали. Сменяя друг друга, выезжали далеко в «дикое поле» конные «сторожи», берегли дальние подступы к укрепленной линии. В минуты опасности на курганах загорались сигнальные огни, скакали быстрые гонцы в города — за подмогой. А пока собиралось войско, чтобы выступить навстречу печенегам, немногочисленный гарнизон крепости один встречал очередной печенежский набег. Ценой жизни защитники крепости порой задерживали врага, выигрывали время для сбора киевских и переяславских дружин.

Мероприятия киевского князя Владимира Святославовича по укреплению южной степной границы оказались весьма своевременными: в 90-х годах X столетия печенеги значительно усилили натиск на Русь. Древнерусскому государству потребовалось огромное напряжение сил, чтобы сдержать наступление печенежской орды. Страницы русских летописей, посвященные событиям того времени, — это непрерывный перечень битв, осад городов, тяжелых жертв и гибели множества людей, героических подвигов и искусно проведенных военных операций.

К этому тревожному, полному опасностей времени самого страшного печенежского натиска патриарший летописец XVII в. относил свою первую запись о русских богатырях, совершавших героические подвиги в борьбе с печенегами. На страницах летописи записано под 1001 годом: «Богатыри. В лето 6509 Александр Попович и Ян Усмошвец, убивший печенежского богатыря, избили множество печенегов и князя их Родмана с тремя сыновьями его в Киев к Владимиру привели. Владимир же устроил светлый праздник и великие кади меду, и квасу, и вина поставил, и мясо, и рыбу, и всякие овощи, что кому хотелось, то и ели». В 1004 г., по сообщению того же летописца, когда снова пошли печенеги на Белгород, киевский князь «послал на них Александра Поповича с многими силами, печенеги же, услышав об этом, побежали в поле».

В русских былинах подробно описывается, как были вооружены богатыри князя Владимира, побеждавшие печенежских витязей. Богатыри — это конные воины, одетые в кольчужные брони, вооруженные копьями, мечами или саблями, луками и стрелами, палицами-булавами. Илья Муромец, снаряжаясь на бой с «Калин-царем», надевал «кольчуги золоченые», брал «лук тугой и калены стрелы», «саблю вострую», «копье долгомерное», «палицу военную». В былинах о других богатырях упоминались «меч», «булатен нож», «злат шелом» и т. д.

^{Испытание князем Владимиром силы русского богатыря Яна Усмаря. Художник Г. Угрюмов}

Археологи не раз находили описанные в былинах «кольчатые брони» — рубахи из мелких переплетенных между собой железных колец, и «брони», сделанные из железных пластин, нашитых на кожаную основу в виде чешуи.

Голову древнерусского воина-дружинника защищали в бою «шелом», железные или «шеломчатые колпаки», «шишак» — плавно вытянутый кверху шлем, заканчивавшийся втулочкой — «шишом», в которую вставлялся яркий султан — «еловец». И в былинах у богатыря «шишак на голове-де как огонь горит!»

Готовясь к выстрелу из лука, былинный богатырь

…вынимал из налушна свой тугой лук, Из колчана калену стрелу. …А и тугой лук свой потягивает, Калену стрелу поправливает. И потянул свой тугой лук за ухо, Калену стрелу семи четвертей. И завыли рога у туга лука, Заскрипели полосы булатные.

Это описание богатырского лука вполне соответствует бытовавшему на Руси в X в. (и найденному впоследствии археологами!) дальнобойному сложному луку, состоявшему из втулки — кибити, в которую вставлялись два рога. На луке были костяные или металлические накладки — полосы.

Палица, тоже очень распространенное на Руси оружие, обычно упоминалась в былинах с эпитетами «военная», «боевая», «булатная», реже «медная». Ею богатырь «поигрывает», подбрасывая под облака и ловя одной рукой, и требует себе «поединщика».

Вооружение былинных богатырей, несмотря на некоторые вполне понятные преувеличения (богатырь, к примеру, «берет палицу боевую в пятьдесят пудов»!), соответствует вооружению киевского дружинника, конного воина, который успешно бьется с печенежскими всадниками и побеждает их. Русские умельцы-ремесленники — оружейники, кузнецы, кольчужники, шорники дали в руки своим защитникам надежное оружие. В отличие от англосаксов, вышедших на поле битвы при Гастингсе с каменными топорами, русским воинам было чем сражаться за родную землю!

Успешные походы русского войска и несколько побед, одержанных над печенежской ордой, по-видимому, вызвали разногласия между печенежскими вождями. В 1104 г., по сообщению летописца, «убит был Темирь, князь печенежский, своими сродниками». Однако «дикое поле» все еще нависало враждебной силой с юга над Русью.

Об обстановке на степной границе Руси много интересных сведений содержится в письме к германскому императору мерзебургского архиепископа Бруно, который побывал в Печенегин в 1006 г. По дороге в степи Бруно останавливался у киевского князя Владимира и вместе с ним доехал до укрепленных линий, ограждавших Русь со стороны степей. Вот что писал Бруно о своем путешествии к печенегам.

«Русский государь, известный своим могуществом и богатствами, удерживал меня у себя целый месяц (как будто бы я по своей воле шел на гибель!) и противился моему предприятию, стараясь убедить меня не ходить к этому дикому народу, среди которого невозможно отыскать ищущих спасения, а найти себе бесполезную смерть — всего легче. Но он не мог отклонить меня от моего намерения».

Далее Бруно описывал, как князь Владимир «сам, с войском своим, два дня провожал меня до последних пределов своего государства, которые у него, для безопасности от неприятеля, на очень большом пространстве обведены со всех сторон завалами». Это был рубеж Русской земли; дальше шла степь — опасная и враждебная, перекрывавшая путь к Черному морю.

Записки Бруно подтверждают даваемую современными учеными характеристику печенежской орды как общества, находившегося в XI столетии на стадии «военной демократии» с большим влиянием племенной знати (печенежских старейшин) и собрания всех взрослых членов племени, решавшего важнейшие вопросы. Бруно и его спутники по прибытии в «главный стан печенегов» должны были ждать такого собрания. «В следующее воскресенье, при наступлении вечера, нас ввели в середину этого собрания, подгоняя бичами нас и коней наших. Несметная толпа народа, со сверкавшими от злости глазами и пронзительным криком, бросилась на нас; тысячи топоров, тысячи мечей, простертых над нашими головами, грозили рассечь нас на части. Так нас непрестанно мучили и терзали до темной ночи, пока наконец печенежские старейшины не поняли наших речей и не исторгли нас властию своею из рук народа».

Так описывал архиепископ Бруно свою встречу с печенегами, «самым грубым и самым свирепым, какой есть на земле, языческим народом».

Война с печенегами продолжалась и при преемниках князя Владимира. В 1017 г. печенежская орда совершила неожиданное нападение на Киев. Но город был постоянно готов к осаде. Горожане выкопали вокруг него ров, пустили туда воду и прикрыли сверху жердями; на крепостных стенах были укреплены зеленые ветки, чтобы скрыть воинов и помешать печенегам прицельно метать стрелы. Ворота Киева намеренно были оставлены приоткрытыми, позади них расположились сильные отряды воинов. Когда печенежская конница с радостными криками «всеклась в Киев», на нее обрушились русские дружины. В тесноте городских улиц степняки потеряли свое основное преимущество — скорость и свободу маневра. Бой продолжался до вечера. Множество печенежских всадников нашли смерть на улицах древней столицы. Остальные печенеги, пробовавшие безуспешно штурмовать городские стены, «отбежали» от Киева.

^{Великий князь Ярослав Мудрый}

В 1019 г. киевский князь Ярослав Мудрый нанес еще одно поражение печенегам. Сражение произошло на реке Альте; по словам летописца, такой «сечи злой» до сих пор не было на Руси, полки сходились трижды, кровь текла по земле, «как вешняя вода». Печенеги были разбиты и отступили.

Но война еще не была окончена. В 1020 г. печенеги совершили опустошительный поход на Киевскую землю. На этот раз князю Ярославу не удалось отбить врага. Печенежская орда захватила богатую добычу и пленных и благополучно ушла в степи. «Пришли печенеги и много зла сотворили, и пошли восвояси», — печально отметил русский летописец.

При князе Ярославе Мудром продолжалось укрепление южной границы Руси. В 1032 г. он «начал ставить города по Роси», пограничной реке, прикрывавшей со стороны степей столицу Древнерусского государства. Но не новые крепости, не валы и засеки сыграли решающую роль в войне с печенегами. Князю Ярославу Мудрому удалось собрать и двинуть на врага объединенные военные силы многих русских земель. Когда в 1036 году печенеги в последний раз осадили Киев, князь Ярослав «собрал воинов много» в Новгороде и поспешил на помощь осажденной столице. Решающее сражение произошло под стенами Киева, на том месте, где впоследствии был построен Софийский собор. В центре русского строя стояла варяжская дружина, на правом крыле — киевский полк, а на левом — новгородцы. Битву начали печенеги, обрушившиеся всей конной массой на русское войско. «Была сеча злая, и едва одолел к вечеру Ярослав, и побежали печенеги, и не ведали, куда бежали, и одни утонули в реке Ситолми, другие — в иных реках, и так погибли».

Осколки печенежской орды откочевали на запад и юго-восток, растворившись в новой волне азиатских кочевников — племенах торков. Отдельные отряды печенегов поступили на службу к киевским князьям и остались жить поблизости от русской границы.

Однако самостоятельной роли эти осколки некогда грозной печенежской орды уже не играли. Война с печенегами фактически закончилась полной победой Руси. Русь выстояла, ликвидировав опасного врага, свыше столетия угрожавшего ее южным границам.

2

Войны с печенежской ордой в течение многих десятилетий были основной внешнеполитической задачей Древнерусского государства, хотя, по справедливому замечанию академика Б.Д. Грекова, «несомненно, печенеги для Древнерусского государства не представлялись непобедимыми», и «Русь их успешно отбивала и осваивала, включая в состав подвластных Киеву народов». Тяжелая и продолжительная война с печенегами (по подсчетам Б.Д. Грекова, киевские князья серьезно воевали с печенежской ордой 16 раз, не считая мелких столкновений!) потребовала от Руси большого напряжения сил. Несмотря на конечный успех этой борьбы — разгром печенежской орды под Киевом в 1036 г., потери Руси в борьбе с печенегами были значительны. Печенежские наезды, которых в конце X — начале XI столетий было множество, привели к отступлению части славянского земледельческого населения из пограничных со степью районов на север и северо-восток, под защиту лесов. Южная граница славянских поселений теперь не заходила далее укрепленных линий: ведение земледельческого хозяйства в степной и в немалой части лесостепной полосы было невозможным из-за печенежской опасности. Крайне отрицательные последствия для развития экономики имела утрата Русью в результате печенежского наступления плодородных черноземных земель на юге и ликвидация тех островков оседлого земледелия, которые образовались в степях благодаря славянскому заселению в VIII–IX вв. Печенеги систематически перерезали жизненно важные для Руси торговые пути в Византию и на восток, печенежская кочевая стихия отрезала Русь от Черного моря. Вторжение печенежских отрядов усугубляло разрушительные последствия междоусобных войн князей. Определенное влияние оказало печенежское наступление и на международное положение Руси. Занятые постоянными войнами с печенежской ордой, киевские князья не имели возможности проводить достаточно активную внешнюю политику на западных рубежах страны.

В то же время ведущая роль Киева в организации всенародной борьбы с кочевниками способствовала превращению его в признанный политический центр Руси. Создание системы пограничных крепостей с постоянными гарнизонами сосредоточило в руках киевского князя большие военные ресурсы, которые использовались им для укрепления единства страны. В войнах с кочевниками выковывалась крепкая военная организация, способная отстоять независимость родной земли от опасных врагов — азиатских кочевников.

А новые враги не замедлили появиться. Печенегов, разгромленных в боях с русскими дружинами, сменили в причерноморских степях торки (гузы, огузы).

В X в. тюркское племенное объединение торков-гузов занимало приуральские степи вплоть до Волги. По сообщению арабского историка Масуди, торки неоднократно воевали с Хазарским каганатом, владения которого примыкали к районам их кочевий с запада; отряды торков зимой по льду переходили Волгу и опустошали хазарские поселения. Есть основания полагать, что торки были союзниками киевского князя Святослава во время его походов на хазар. В качестве союзников киевских князей торки выступали и позднее. Не случайно первое упоминание о них в русской летописи связано с совместным походом русских и торков против волжских болгар: в 985 г. князь Владимир Святославович с войском двинулся на Волжскую Болгарию речным путем в ладьях и «торков берегом привел на конях».

В конце X — начале XI в. торки перешли Волгу и постепенно заняли придонские степи, вытеснив оттуда печенегов. Наступление торков на тылы печенежской орды облегчило победу Руси над старым врагом. Однако после разгрома печенегов торки подошли к русским границам, и уже в 1055 г. летописец сообщал о войне с ними переяславского князя Всеволода. По словам летописца, в том году Всеволод пошел «на торков зимой войною и победил торков».

Одной из причин продвижения торков на запад было то, что их теснили племена половцев, тоже проникших в причерноморские степи. Киевские князья, внимательно следившие за изменением обстановки в степях, постарались использовать половцев для борьбы с торческой ордой. Летописец сообщал, что переяславский князь вел переговоры с одним из половецких вождей: «Приходил Блушь с половцами, и заключил Всеволод мир с ними».

В первые годы пребывания торков у русских границ с ними успешно воевало переяславское войско; не привлекая военных сил других княжеств. Мощные укрепленные линии, созданные для обороны от печенегов, оказались непреодолимыми для торческих отрядов.

В 1060 г. на торческую орду двинулось объединенное войско нескольких русских княжеств. Возглавляли поход наиболее влиятельные русские князья: Изяслав Киевский, Святослав Черниговский, Всеволод Переяславский, Всеслав Полоцкий. Они, «собрав воинов бесчисленно, пошли на конях и в ладьях бесчисленным множеством на торков, и, услышав об этом, торки, испугавшись, бежали и погибли, убегая, одни от зимы, другие от голода, иные же от мора».

Остатки торческой орды пытались откочевать на запад, к границам Византийской империи. Однако ослабленные сокрушительным разгромом у русских границ, торки не сумели ворваться во владения византийских императоров. Часть торков осела в Македонии в качестве подданных Византии, а остальные возвратились в причерноморские степи.

Торки, поселившиеся в Приднепровье, признали власть киевского князя и остались здесь служить в военных гарнизонах пограничных крепостей. Основным районом расселения «служебных» торков был бассейн рек Роси и Россавы, где возник город Торческ. Впоследствии «служебные» торки Поросья сыграли значительную роль в обороне южных границ Древнерусского государства от набегов половцев.

Таким образом, к середине XI столетия Древняя Русь сумела отбить натиск многочисленных воинственных орд печенегов и торков, не только разгромила их, но и поставила остатки этих орд себе на службу.

Решающую роль в успешной борьбе с кочевниками сыграло образование и укрепление Древнерусского государства, которое объединило военные силы славянских племен и сумело придать войне с печенегами и торками общенародный характер.

Два обстоятельства изменили в последующие десятилетия обстановку на степной границе Руси. Во-первых, на Руси появились первые признаки феодальной раздробленности, начались междоусобные войны, серьезно ослабившие военные силы страны. Система общегосударственной обороны степной границы оказалась нарушенной. Объединение военных сил для совместных походов в степи теперь встречало большие трудности. Во-вторых, в середине XI столетия появилась новая волна азиатских кочевников — половцев, врагов гораздо более опасных, многочисленных и настойчивых, чем побежденные печенеги и торки.

Вопрос о влиянии борьбы с печенегами на внутреннее развитие Руси исследован недостаточно. Интересные соображения по этому поводу высказывает академик Б.А. Рыбаков. По его мнению, организация борьбы с печенегами в общегосударственном масштабе (постройка пограничных крепостей, создание в них постоянных гарнизонов, состоящих из дружинников различных областей Руси, возрастание роли Киева как организатора общенародной борьбы с кочевниками) сосредоточила в руках киевского князя очень большие военные ресурсы, придававшие реальность его власти как великого князя всей Руси. Зависимые от киевского князя военные отряды, живущие в государственных крепостях в состоянии постоянной боевой готовности, служили ему не только для борьбы с внешними врагами — кочевниками, но и были опорой во внутренних делах для давления на оппозиционных феодалов[36]. Все это способствовало укреплению ранне-феодальной монархии. В условиях постоянной внешней опасности ранне-феодальная монархия была политической формой, содействовавшей первичным процессам феодализации, обеспечивающей в сложнейших исторических условиях развитие феодализма.

Мысль о влиянии борьбы с кочевниками на складывание Древнерусского государства и вообще на социально-экономическое развитие Руси в свое время высказывал и С.В. Юшков в интересной статье «Развитие Русского государства в связи с его борьбой за независимость». Он писал, что «борьба с тюркскими кочевниками ускорила процесс образования феодального государства в Киевской Руси», «ускорила развитие политического строя и образования русского феодального государства»[37]. С.В. Юшков выделяет несколько возможных аспектов влияния борьбы с кочевниками на развитие Древней Руси. Постоянная угроза со стороны кочевников некоторым образом способствовала централизации государственного аппарата и укреплению великокняжеской власти. Создание постоянного войска на границах ускорило разложение «дружинного строя» и усилило феодальные группы. «Лучшие мужи» из различных областей Руси селились на границах, получали от великого князя земли и заводили хозяйство феодального характера. Может быть даже, принятие христианства в какой-то степени (наряду с другими причинами) было вызвано потребностями обороны: борьба с печенегами проходила под лозунгом защиты веры от «поганых»; кроме того, принятие христианства способствовало нормализации отношений с Византией, что обеспечивало тыл для борьбы с печенегами и ликвидировало опасность византийско-печенежского союза.

Печенегов и торков сменили в причерноморских степях новые азиатские кочевники — половцы, которые в середине XI в. захватили всю степную полосу от Волги до Дуная и частично вытеснили, частично включили в состав своих орд прежнее кочевое население этих областей. Летопись впервые упоминает о появлении половцев на границах Древнерусского государства под 1055 г.: «Приде Блушь с Половци и створи Всеволодъ миръ с ними и възвратишася въ свояси»[38]. Через шесть лет, в 1061 г., половцы впервые напали на русские земли и нанесли поражение переяславскому князю Всеволоду. «Придоша Половци первое на Русьскую землю воевать, — записано в Ипатьевской летописи под этим годом, — Всеволодъ же изыиде противу имъ месяца февраля въ 2 день и бившимъся имъ. Победиша Всеволода и воевавше отидиидоша. Се быс первое зло на Руськую землю от поганыхъ безбожныхъ врагъ»[39]. С этого времени в течение более полутораста лет половцы непрерывно угрожали южным границам Руси, то совершая на нее опустошительные походы, то беспокоя бесчисленными грабительскими набегами, то вмешиваясь в междоусобные распри князей. Целая полоса истории Древней Руси связана с половецким наступлением, с непрекращающейся борьбой против кочевых половецких орд.

По мнению исследователей, занимавшихся вопросами социально-экономической истории половцев, половецкая орда в рассматриваемый период (вторая половина XI–XII вв.) жила на стадии перехода от родового строя к классовому, феодальному обществу. А.И. Попов, автор большой статьи «Кыпчаки и Русь», характеризовал общественный строй половцев как «смешение элементов родоплеменного устройства с начальными элементами феодализма»[40]. З.М. Шарапова считает возможным говорить о половецком обществе как о «патриархально-феодальном». Во второй половине XI столетия родовой строй у половцев уже находился «в стадии крушения»; рубеж XI и XII вв. был для них гранью между родоплеменным и классовым обществом, однако значительные пережитки патриархально-родового строя сохранились и в следующем, XII столетии. «До феодального строя, — пишет З.М. Шарапова, — половцы не дошли, они подходили только к порогу феодализма», и «можно установить только зачатки феодальных отношений в половецком обществе»[41]. Примерно к такому же выводу приходит и С.А. Плетнева: «Половцы XII в. жили уже в системе перехода к феодализму, несмотря на неизжитые сильные еще родоплеменные отношения»[42]. Процесс феодализации половецкого общества ускорялся соседством феодальной Руси, с которой половцы были связаны постоянными отношениями. Основным занятием половцев было кочевое скотоводство, некоторую роль в хозяйстве играли охота и рыболовство, однако известная часть половцев, особенно по соседству с оседлыми земледельческими районами, постепенно переходила к оседлости и земледелию (например, на нижней и средней Волге). В половецких степях появились постоянные зимовища, своеобразные степные городки, окруженные пашнями. Но процесс феодализации половецкого общества, так же как и процесс оседания половцев на землю, не был завершен: монголо-татарское нашествие конца 30-х — начале 40-х годов XIII столетия насильственно оборвало его.

^{Степной воин XI в. Художник О. Федорова}

Основной единицей половецкого общества был род, известный русским летописцам под названием «вежа». Большим влиянием пользовалась родоплеменная знать — половецкие «князья», которые имели в своем распоряжении значительные военные отряды. Во второй половине XI в. у половцев уже сложились большие объединения государственного характера (Черная и Белая Кумания), представлявшие серьезную опасность для соседних земледельческих народов. Половецкие ханы, стоявшие во главе таких объединений, распоряжались десятками тысяч воинов-кочевников. Военная организация половцев, несмотря на отсутствие государственного единства, оказалась достаточно сильной и сплоченной, чтобы время от времени объединять силы отдельных родов и племенных групп для широкого наступления на соседние народы.

Большую роль в организации половецкого наступления на русские земли сыграла родовая сплоченность кочевых орд, позволявшая половецким «князьям» увлекать в грабительские походы почти все мужское население.

Устойчивость пережитков родоплеменного строя и родовая сплоченность кочевников являлись прямым следствием их образа жизни, характера хозяйства. «У кочевых пастушеских племен община всегда собрана вместе; это общество спутников, караван, орда, и формы субординации развиваются у них на основе этого образа жизни», — писал К. Маркс[43]. Родовая сплоченность половецкой орды и сложившаяся на этой основе сильная военная организация делала половцев опасным врагом для оседлых народов Восточной Европы, особенно в связи с начавшимся у них процессом феодальной раздробленности. Бороться с половецким наступлением силами отдельных феодальных княжеств было очень трудно.

Половецкие орды подступили к русским землям почти на всем протяжении южной степной границы. Многие жизненно важные центры Древнерусского государства оказались в непосредственной близости от кочевников, под угрозой их набегов.

Общие размеры степной территории, занятой половцами, определены в историко-географическом исследовании К.В. Кудряшова «Половецкая степь». По его наблюдениям, «Половецкая земля» в конце XI–XII вв. занимала причерноморские степи между Дунаем и Волгой, включая Крымские степи и берега Азовского моря. Половцы кочевали также в степях Предкавказья и за Нижней Волгой до Яика (р. Урала). На севере «Половецкая земля» на большом протяжении граничила с Древнерусским государством.

Летописные известия о половцах, в первую очередь записи о походах русских князей в степи, дают возможность установить местонахождение главных центров половецких кочевий. В степях, примыкавших к Черноморской луке, между Дунаем и Днепром, кочевали «лукоморские» половцы. У Днепровской луки, по обе стороны порогов, были становища «приднепровских» или «запорожских» половцев. Крупный половецкий центр в бассейне реки Молочной входил, очевидно, во владения половцев «приморских», кочевавших от Днепра до Нижнего Дона, по берегам Азовского моря. Между Орелью и Самарой лежали «вежи» половцев, которых по их местоположению относительно Киева можно назвать «заорельскими». Между Северским Донцом и Тором, где находились города Шарукань, Сугров и Балин, размещались половцы «донецкие». В бассейне Дона кочевали половцы «донские». Наконец, известны половцы, обитавшие в степях Предкавказья. Таким образом, половецкие кочевья занимали все южные степи.

В результате половецкого нашествия на Северное Причерноморье огромные массивы плодородных черноземных земель были отторгнуты от Руси, изъяты из земледельческого оборота. Плодородные поля на приднепровских черноземах, которые славились своими обильными урожаями, превратились в пастбища. Земледельческое население этих районов частью погибло во время половецких набегов, частью было захвачено в плен и продано кочевникам в рабство, а остальные люди, бросив обжитые места, бежали на север, под защиту лесов.

Утрата плодородных земель на юге имела тяжелые экономические последствия для Руси. Земледельцы, вынужденные переселиться с черноземных просторов степной или лесостепной зоны на нещедрый суглинок Северо-Восточной Руси, отвоевывали у лесов каждый клочок пахотной земли ценой неимоверных усилий. Скольких сил народных, сколько пота, скольких жертв и лишений стоило сельскохозяйственное освоение бескрайних лесов и болот в междуречье Оки и Волги!

Но не только в утрате плодородных земель на юге заключались тяжелые последствия половецкого наступления для Руси. С приходом половцев все пограничные со степью княжества — Киевское, Переяславское, Новгород-Северское, Рязанское — стали жертвами бесчисленных набегов кочевников. Особенно опасными были осенние набеги, когда степняки старались захватить плоды урожая. Следствием таких набегов были не только непосредственные жертвы, но и полное разорение крестьянских хозяйств и последующий голод. Кстати сказать, именно осенью половцы чаще всего и нападали на русское пограничье. Зимой основная масса кочевников уходила к югу, к побережью Черного моря. Летом кочевья постепенно двигались на север, в ковыльные степи, к границе лесов. И осенью, когда кони были сыты, а пастбища находились в непосредственной близости от русских границ, половцы нападали на земледельческие поселения.

Наезды конных половецких отрядов было невозможно предугадать и очень трудно отбить. Половцы нападали внезапно, грабили села и деревни, опустошали окрестности городов, убивали и уводили в свои «вежи» людей и обычно исчезали раньше, чем приходили вооруженные княжеские дружины. «В один миг половец близко, — писал византийский писатель XII в. Евстафий Солунский, — и вот уже нет его. Сделал наезд и стремглав, с полными руками, хватается за поводья, понукает коня ногами и бичем и вихрем несется далее, как бы желая перегнать быструю птицу. Его еще не успели увидеть, а он уже скрылся из глаз»[44]. Против больших походов половецких ханов, в которых участвовали десятки тысяч воинов, иногда оказывались бессильными даже объединенные рати нескольких пограничных княжеств.

Борьба с половецким наступлением на русские земли длилась более полутора столетий. В этой борьбе были периоды ожесточенного натиска кочевников и временного затишья, периоды победоносных походов русских князей в половецкие степи и поражений под стенами собственных столиц, периоды неустойчивого «мира» с половецкими ханами и совместных походов во время феодальных войн. Обо всем этом повествуют русские летописцы, то торжествуя по поводу побед над «погаными» половцами, то горько скорбя о поражениях и жертвах.

После нападения половцев в 1061 г. на Переяславское княжество и поражения, нанесенного ими князю Всеволоду Ярославичу, кочевники в течение нескольких лет не предпринимали больших походов в русские земли. Однако присутствие поблизости от границ воинственной половецкой орды оказывало, по-видимому, немалое влияние на внутренние дела русских княжеств. Именно половецкой опасностью в известной мере объяснялось сохранение единства Древнерусского государства после смерти князя Ярослава Мудрого, несмотря на далеко зашедший процесс развития феодальных отношений[45]. Три старших сына Ярослава — Изяслав, Святослав и Всеволод совместно правили страной, стараясь поддерживать мир и единство на всей ее огромной территории, — факт, не совсем обычный для феодальных порядков. А.Е. Пресняков даже называет этот союз старших Ярославичей «триумвиратом»[46]. Как показали дальнейшие события, объединение военных сил русских феодальных княжеств для борьбы с кочевниками было насущной необходимостью: в конце 60-х — начале 70-х гг. XI столетия кочевники усилили свое наступление на Древнерусское государство.

Как сообщает южнорусский летописец, в 1068 г. «придоша иноплеменьници на Рускую землю. Половци мнозе. Изяславъ же и Святославъ и Всеволодъ изиидоша противу имъ на Льто (р. Альту. — В.К.) и победита Половци»[47]. Разбитые в сражении князья поспешно возвратились в Киев, а половецкие отряды начали опустошать русские земли («Половци росоулися по земли»). Киевляне, собравшись на торгу, потребовали у князя оружия и коней для войны с половцами («да вдаи, княже, оружья и кони, и еще бьемся с ними»). Ответом на отказ Изяслава вооружить народ было известное восстание 1068 г., закончившееся разгромом великокняжеского двора и бегством князей из города. Половецкое нашествие 1068 г. захватило, по-видимому, значительную территорию, хотя летопись говорит об этом очень глухо. Именно с событиями 1068 г. академик Б.А. Рыбаков связывает создание былины о походе на Русь половецкого хана Шарукана:

Да числа — сметы нет! А закрыло луну до солнышка красного, А не видно ведь злата — светла месяца. А от того же от духу татарского [половецкого], От того же от пару лошадиного… Ко святой Руси Шурк-великан [Шурукак] Широку дорожку прокладывает, Жгучим огнем уравнивает, Людом христианским речки-озера запруживает…[48]

Половцы разорили не только приднепровские земли, но и воевали у Чернигова. Однако здесь они потерпели неудачу. Черниговский князь Святослав с трехтысячной конной дружиной напал на двенадцатитысячное половецкое войско под Сновском к разбил его: «и тако избия и друзии потопоша въ Снъви, а князя ихъ руками яша»[49].

Через три года поход половцев на русские земли повторился. В 1071 г. «воеваша Половци оу Растовца и оу Неятина», на левобережье Верхней Суды. Никаких сведений об ответных действиях киевского князя летописец не сообщает, однако прекращение самостоятельных походов половцев на русские земли почти на двадцать лет дает основание предположить, что южные границы были укреплены. Даже после 1073 г., когда союз старших Ярославичей распался и на Руси обострились княжеские усобицы, на южной степной границе было сравнительно спокойно. Только дважды, в 1078 г. и в 1079 г., в русские земли приходили половецкие отряды, да и то в качестве союзников враждовавших князей. В 1078 г. «приводе Олегъ и Борисъ поганью на Рускую землю и поидоста на Всеволода с Половце». Войско князя Всеволода Ярославича, выступившее им навстречу, было разбито на реке Сожице («побидиша Половце Роусь, и мнози оубьени быша тоу»)[50]. Второй раз вмешались половцы в междоусобную войну русских князей в 1179 г., когда «приде Роман с Половце к Воиню». Князь Всеволод, встретив их у Переяславля, «створи мирь с Половце»; Роман бежал в половецкую орду и там был убит[51]. Вмешательство половецких отрядов не оказало сколько-нибудь существенного влияния на исход феодальной войны: несмотря на поддержку половецких отрядов, противники старших Ярославичей потерпели поражение.

Заметно усилился натиск половцев на Русь в 90-х гг. XI в. В это время половцы организовали целую серию крупных по масштабам опустошительных походов на русские земли. Источники не дают никаких сведений, проливающих свет на причины активизации половецкого наступления в 90-х гг. Академик Б.А. Рыбаков высказывает вполне вероятное предположение, что оно связано «с ухудшением жизненных условий в степях и попыткой половецких ханов выйти из кризиса за счет ограбления Руси»[52]. Организация широкого половецкого наступления на Русь была облегчена объединением двух группировок половецких племен: «Черной Кумании» на левобережье Днепра, где правила династия ханов-шаруканидов, и «Белой Кумании», во главе которой стояли Бонякиды (правобережье Днепра). Если сопоставить этот факт с тем феодальным разбродом и усобицами, которыми характеризовалось состояние русских княжеств в конце XI в., то становится понятным, насколько опасным было половецкое наступление.

Первый большой поход, открывший целую серию опустошительных вторжений в русские земли, был предпринят половцами в 1092 г. По сообщению летописца, «рать велика бяше от Половецъ отвсюду и взяша 3 города, Посеченъ, Прилукъ и много села повоеваша»[53].

В следующем, 1093 г. снова «Половце начаша воевати и приидоша Половце мнози и оступиша Торъчьскии градъ», в то время как другие половецкие отряды «пустиша по земле воююще». Большое войско, спешно собранное киевским князем Святополком из различных княжеств, было разбито на реке Стугне, поблизости от пограничных валов. Торческ, осажденный половцами, упорно оборонялся, но уже «изнемогати начата оу городе людье, жажою водною, гладомъ». Попытка киевского князя прийти на помощь осажденным не удалась: его войско было снова разбито, «мнози погибоша», причем князь Святополк «приде Кыеву самъ третей». Не получив помощи, Торческ пал. Как сообщает летописец, «Половце же, приемыпе град, запалиша огнемъ, и люди разделиша, и ведоша я оу вежи».

Летописный рассказ о страданиях русских людей, уведенных в половецкий плен, — яркий человеческий документ, полный горечи и скорби. «Мучими зимою и оцепляеме оу альчбе и в жаже и в беде, — повествует летописец, — побледневше лици и почернивше телесы, незнаемою страною, языкомъ испаленномъ, нази ходяще и босе, ногы имуще избодены терньемъ, съ слезами отвещеваху другъ другу, глаголяще: аще бехъ сего города, а другыи изъ сего села, а тако съвъспрощахуся, со слезами родъ свои поведающе»[54].

Не имея, по-видимому, достаточных сил для успешного ведения войны, киевский князь сделал попытку заключить мир с половецкими ханами. Летописец сообщает, что в 1094 г. «створи миръ с Половце Святополкъ и поя жену дщерь Тугортоканю, князя Половецькаго». Однако заключение мира и даже брачный союз с одним из влиятельных половецких ханов не могли обеспечить спокойствия на степной границе. В том же году «Олегъ приде с Половце ис Тмутороканя и прииде к Чернигову»; князь Владимир, находившийся в это время в городе, был осажден. Половцы «прииде ко граду и пожьже около града, и монастыри пожьже». Половецкие отряды продолжали «воевать около Чернигова» и после того, как призвавший их князь Олег изгнал Владимира из города и сам сел на черниговский «стол». Летописец с горечью замечает, что «Олгове не возбраняющшю, бе бо самъ повелелъ имъ (половцам. — В.К.) воевати, се оуже третьяе наведе Олегъ поганые на Рускую землю… много хрестьянъ изъгублено быс, а другое полонено быс и расточено по землямъ»[55]. Судя по этому описанию, пребывание в русских землях «союзных» половцев было не менее опустошительным, чем их самостоятельные набеги.

В 1095 г. киевский князь Святополк Изяславич и переяславский князь Владимир Всеволодович предприняли ответный поход в половецкие степи. Они «идоста на веже и полониша скоты и кони и вельблуды и челядь и приведоста в землю свою»[56].

Однако этот поход, несмотря на видимый успех, не изменил общего положения на степной границе.

Перед лицом постоянной половецкой опасности князья Святополк и Владимир пытались объединить военные силы русских феодальных княжеств для отпора кочевникам. В 1096 г. они приглашали Олега Святославича Черниговского в Киев для переговоров о совместной борьбе с половцами («рядъ учинимъ о Рускои земьле… да бы оборонили землю Руськую от поганых»). Отказ князя Олега привел к новой усобице.

Не успела закончиться очередная междоусобная война, как на русские земли снова напали половцы. На этот раз половецкие всадники подступили к столице Руси — городу Киеву. По сообщению летописца, «приде Бонякъ и Половьце к Кыеву оу неделю от вечеря и повоеваша околъ Кыева и пожьже на Берестовомъ дворъ княжъ». Одновременно другая половецкая орда («Куря с Половце») воевала около Переяславля. В нападении на Переяславль участвовала и орда хана Тугортокана — тестя киевского князя; видимо, родственные отношения не слишком стесняли половецкого хана. Святополк и Владимир собрали войско и поспешили на помощь осажденному Переяславлю. 19 июля русские дружины перешли реку Трубеж и ударили на половцев. Половцы были разбиты и «князь ихь Тугортъканъ оубьенъ быс, и сынъ его, и инии князи мнози ту падоша»[57]. Осада Переяславля была снята, зато сам Киев едва не стал жертвой половецкого набега. На следующий день после победы русского войска под Переяславлем «приде второе Бонякъ… отаи хыщникъ къ Киюву внезапу и мало в городъ не вогнаша Половци, и зажгоша по песку около города и оувратишас на монастыре и пожгоша монастырь Стефанечь деревне и Германечь и придоша на монастырь Печерьскыи». Печерский монастырь был разграблен, монахи разбежались[58].

Половецкие рати, следовавшие одна за другой и непосредственно угрожавшие даже столице государства — городу Киеву, со всей остротой поставили вопрос о необходимости объединения военных сил Руси. Перед лицом грозной опасности временно отступили на второй план междоусобные распри — половцы угрожали всем. Положение было очень серьезным. Автор Киевско-Печерского патерика, характеризуя состояние страны в это время, писал: «И не бе видети тогда люди, сущая в велицеи печали и изнемогших от глада, от рати»[59]. «Снова, как и сто лет назад, потребовалось единение русских сил в рамках единой феодальной империи, снова великий князь киевский должен был стать воеводой всех русских земель, полководцем объединенных дружин»[60].

Попытка объединить военные силы русских феодальных княжеств для борьбы против половецкого наступления была сделана на княжеском съезде в Любече в 1097 г. Сюда на «строенье мира» собрались наиболее влиятельные русские князья: Святополк Киевский, Владимир Переяславский Давыд Владимиро-Волынский, Олег Черниговский, Василько Теребовльский и другие. Чтобы как-то прекратить междоусобные распри, на съезде в Любече был провозглашен принцип: «Каждо держить очьчину свою». Съезд, таким образом, попросту узаконил сложившееся положение. Как показали дальнейшие события, добиться сколько-нибудь устойчивого объединения на такой основе не удалось: не успели князья разъехаться со «строенья мира», как усобица возобновилась.

Объединить свои военные силы для отпора половцам русским князьям удалось только в 1101 г. В это время «съвъкупишася братя Святополк и Володимеръ, Давидъ, Олегъ, Ярославъ съ братьею на Золотьчи». Перед лицом наметившегося объединения военных сил Руси половцы запросили мира: «Прислаша Половци послы свои ото всихъ князъ къ всей брат и просяще мира». После переговоров в Сакове русские князья «створиша» миръ с Половци»[61].

Заключение мира с половцами было большим успехом, который обеспечил, казалось бы, передышку от половецких набегов, хотя бы временную и непрочную. Но этого не случилось. Уже осенью 1102 года половецкий хан Боняк, нарушив клятву напал, на переяславские земли и ушел с добычей прежде, чем подоспели русские дружины. Стало ясно, что обеспечить безопасность южной границы можно только, разгромив основные военные силы половцев, а это было невозможно, если придерживаться традиционной оборонительной тактики. Только походы в глубь «Дикого Поля», на половецкие «вежи», могли привести к коренному перелому в затянувшейся войне с половецкими ханами. Инициатором и организатором таких походов стал Владимир Мономах, князь пограничного Переяславского княжества.

В 1103 г. по инициативе князя Владимира Мономаха на Долобском озере снова собрались русские князья. Речь шла о большом походе в половецкие степи. Владимир Мономах предлагал начать поход весной 1103 года, когда половцы не ждали нападения, когда кони их обессилели после голодной зимовки. Были у него и противники, которые говорили: «Не годится, князь, весною идти в поход, погубим смердов, и коней, и пашню их». В летописях сохранилась гневная отповедь князя Владимира Мономаха: «Дивлюсь я, дружина, что лошадей жалеете, на которых пашут. А почему не помыслите о том, что вот начнет пахать смерд и, приехав, половчанин застрелит его из лука? А лошадь его возьмет, а в село его приехав, возьмет жену его и все его именье? Так лошади вам жаль, а самого смерда разве не жаль?»

Владимиру Мономаху удалось убедить князей. Было решено, что в марте рати соберутся в Переяславле для совместного похода в половецкую степь. Впервые на рубеже собиралось общерусское войско (только князь Олег Святославич Новгород-Северский, давний недруг Ярославичей, отказался прислать дружину), впервые Владимир Мономах мог вести войну по своему плану, так как являлся фактическим предводителем войска (его старший брат Святополк Киевский не отличался военными способностями и лишь формально возглавлял войско). Князю предстояло реализовать свои давние планы войны с неуловимой половецкой конницей, войны, подобной которой не вел еще никто из русских князей. Разве что князь-витязь Святослав, но для него рейд в печенежские степи был не более чем эпизодом среди грандиозных походов…

Владимир Мономах давно понял, что в войне с извечными врагами Руси — кочевниками нельзя придерживаться оборонительной тактики, нельзя отсиживаться за валами и засеками, за стенами крепостей, обрекая войско на пассивность и давая тем самым половцам возможность определять направление ударов, создавать там, где им выгодно, огромный перевес сил. И дружинная конница, лучшее в мире войско, тоже вынуждена была следовать по путям, проложенным для нее половцами: конные дружины выходили лишь в погоню за половецкой ордой, стремясь уже после набега отбить добычу и пленников. Необходимо было не преследовать отступающего, насытившегося кровью и добычей врага, а предупреждать его, громить вдали от русских земель, лишать возможности нападения, организовывать походы значительными силами далеко в глубь степей, мощные удары по центрам кочевий, по половецким городкам, которые те вынуждены будут защищать, потому что в городках их семьи и награбленная добыча. И не придется разыскивать летучие отряды половцев в степной необъятности, они сами соберутся вместе, чтобы преградить дорогу к своим вежам. Вот тогда-то и можно решить исход всей войны в больших сражениях, в «прямом бою», которого степняки не любят, но к которому их вынудит военное искусство противника. Навязать половецким ханам свою волю, заставить их сражаться там и так, как это выгодно русским воинам, — вот в чем видел Владимир Мономах залог успеха. Но пока это были только мысли о войне, их надо было превратить в дела, и это собирался совершить князь в предстоящем походе.

И еще одну неожиданность приготовил Владимир Мономах своим врагам. Раньше в полевых сражениях с половцами участвовали главным образом конные дружины, к схваткам с ними половцы привыкли, умели расстраивать ряды, убивая стрелами лошадей, нападая клином тяжеловооруженных всадников. Половецким атакам князь решил противопоставить глубокий строй пеших воинов, прикрытых большими щитами, вооруженных длинными копьями. Ощетинившийся копьями сомкнутый строй пешцев остановит яростные атаки половецких наездников, а конница довершит разгром. Именно так поступил когда-то князь Святослав, готовясь к истребительным атакам стальных византийских катафрактов, и добился желаемого. Военный опыт предков — достояние потомков!

Войско выступило в поход, когда Днепр очистился ото льда. По полноводной весенней реке поплыли на юг в ладьях пешцы, а по берегам вровень с ними шли конные дружины. Далеко впереди бежали сторожевые разъезды, чтобы вовремя предупредить об опасности. Тем не менее Владимир Мономах приказал всем воинам надеть доспехи и не выпускать из рук мечей и копий: половцы коварны, внезапные нападения из засады их излюбленная военная хитрость.

Где-то возле острова Хортица, близ порогов, пешцы вышли из судов на берег, соединились с конными дружинами. Начался поход через степи к реке Молочной, что впадала в Азовское море. Там были центры половецких кочевий, туда уходили половцы с наступлением осени, чтобы перезимовать в теплых краях, а поздней весной, когда степь покроется травой, возвратиться к русским рубежам.

Первая стычка была выиграна русским сторожевым полком, который двигался осторожно, по оврагам и логам, за холмами и курганами. Передовой отряд хана Алтунопы был окружен русскими пешцами и почти весь перебит, а немногие уцелевшие в сече, прорвавшиеся через кольцо пешцев половцы были настигнуты свежей русской конницей и зарублены. Погиб и сам Алтунопа. Некому было даже предупредить об опасном продвижении русского войска.

Успех воодушевил русских князей, и они охотно согласились с предложением Владимира Мономаха ускорить движение, постараться навязать генеральное сражение главным половецким силам, а если половцы не примут боя — разорять их вежи до самого Дона, пока ханы не выйдут навстречу, чтобы спасать свое богатство и сородичей.

Половцы решили принять, бой. На рассвете 4 апреля две рати сблизились. Летописец так описал начало сражения: «И двинулись полки половецкие, как лес, конца им не было видно; и Русь пошла им навстречу». Русские полки успели принять боевой порядок, тщательно продуманный Владимиром Мономахом. В центре встала крепкая пешая рать: в едином сомкнутом строю стояли киевляне и черниговцы, смоляне и ростовцы, переяславцы и полочане. На крыльях — конные княжеские дружины.

Половецкая атака разделялась как бы на несколько последовательных ударов, каждый из которых мог сломить дух войска и сокрушить его. Мог бы, но не сумел…

Вот на русский строй накатились волны половецких конных лучников, как косой секущий дождь полились бесчисленные стрелы. Но пешцы, прикрывшись большими щитами, окованными железом, выстояли. Лучников сменили тяжеловооруженные воины в панцирях, с разящими кривыми саблями. Своей массой они хотели проломить русский строй. Но пешцы приняли их на копья, разили коней и всадников, опрокидывали на землю храбрецов, первыми бросавшихся на русский строй. А когда половцы в нескольких местах прорвали первую линию копьеносцев, их приняли в топоры и кинжалы задние ряды. Падали в степную траву половецкие всадники, а русский строй не пятился, продолжал стоять, и половецкие запасные отряды сгрудились перед толпой сражавшихся, не зная, что делать, — сеча могла поглотить их, растворить в себе, каждый новый отряд только увеличил бы толчею. Ханы недоумевали: куда направить следующие удары?

И тогда по сигналу Мономаха в битву вступили конные дружины, ударив с флангов. Половцы дрогнули и побежали, их преследовали русские дружинники на свежих, не утомленных битвой конях. Спастись удалось не многим. В сече и во время преследования было убито двадцать половецких ханов: Уруссоба, Кчия, Арсланопа, Китанопа, Куман, Асупа, Куртх, Ченегрепа, Сурьбан и прочие, менее известные. Это была победа!

После короткого отдыха русское войско двинулось дальше, на беззащитные половецкие станы. Была захвачена огромная добыча: шатры и имущество, стада, табуны коней. Но главным было освобождение множества русских пленников, которых половцы еще не успели отправить на невольничьи рынки Крыма, в Судак и Херсонес.

Торжественно встретил победителей Переяславль, вотчина князя Владимира Мономаха. Велика была радость князей, но Владимир Мономах предостерегал от преждевременного успокоения. Еще сохранили свои конные тысячи самые опасные враги Руси — ханы Шарукан и Боняк, неизвестно даже, где они кочуют. Предстоят еще нелегкие походы, чтобы границы Руси стали по-настоящему безопасными. Половцы получили жестокий урок — не более.

Урок действительно был жестоким. Донецкие половцы, разгромленные Владимиром Мономахом, притихли. Не было с их стороны вторжений ни в следующем году, ни через год. Но хан Боняк продолжал набеги, хотя и без прежнего размаха, осторожно. Поздней осенью 1105 года он внезапно появился у Зарубинского брода, неподалеку от Переяславля, пограбил приднепровские села и деревни и быстро отступил. Князья даже не успели собрать погоню. В следующем 1106 году половцы нападали на Русь уже трижды, но набеги были малоудачными и не принесли степнякам добычи. Сначала они подступили к городку Заречску, но были отогнаны киевскими дружинами. По словам летописца, русские воины гнали половцев «до Дуная» и «полон отняли». Потом Боняк «повоевал» возле Переяславля и поспешно отошел. Наконец, по словам летописца, «пришел Боняк и Шарукан Старый и иные князья многие и встали около Лубна». Русское войско двинулось им навстречу, но половцы, не принимая боя, «побежали, хватаючи коней».

Эти набеги не представляли серьезной опасности для Руси, легко отражались княжескими дружинами, но недооценивать половецкой активности было нельзя. Половцы начали оправляться от недавнего разгрома, и нужно было готовить новый большой поход в степи. Или, если Боняк и Шарукан опередят, достойно встретить их на рубежах русской земли.

^{Походы Владимира Мономаха в половецкие степи в начале XII века}

В августе 1107 года большое половецкое войско осадило Лубен, Шарукан привел с собой уцелевших донских половцев, хан Боняк — приднепровских, к ним присоединились ханы других половецких орд. Но в переяславской крепости еще с лета стояли дружины многих русских князей, собравшихся по призыву Владимира Мономаха. Они кинулись на помощь осажденному городу, с ходу форсировали реку Сулу и внезапно ударили по половцам. Те, даже не выставив боевые стяги, бросились врассыпную: некоторые не успели взять коней и бежали в степь пешими, бросив полон и награбленную добычу. Мономах приказал коннице неотступно преследовать их, чтобы некому было снова нападать на Русь. Боняк и Шарукан с трудом спаслись. Преследование продолжалось до реки Хорол, через которую, пожертвовав прикрывавшими его бегство воинами, успел переправиться Шарукан. Добычей победителей стало множество коней, которые славно послужат русским воинам в будущих походах в степи.

Политическое значение этой победы было большим. В январе 1108 года ханы многочисленной орды Аепы, кочевавшие неподалеку от рубежей Киевской Руси, предложили заключить договор о мире и любви. Договор был принят русскими князьями. В результате единство ханов распалось, создались условия для окончательного разгрома Шарукана и его союзников. Но подготовка нового общерусского похода в степи требовала значительного времени, а Шарукану нельзя было давать передышки. И зимой 1109 года Владимир Мономах послал на Донец своего воеводу Дмитра Иворовича с переяславской конной дружиной и пешцами на санях. Ему было велено точно выяснить, где стоят зимой половецкие станы, готовы ли они к летним походам на Русь, много ли осталось у Шарукана воинов и коней. Русская рать должна была опустошить половецкие вежи, чтобы Шарукан знал: и зимой не будет ему покоя, пока он враждует с Русью.

Воевода Дмитр выполнил поручение князя. Пешцы в санях и дружинники верхами быстро прошли через степи и в начале января уже были на Донце. Там их встретило половецкое войско. Воевода выставил против половецкой конницы испытанный сомкнутый строй пешцев, о который разбилась атака лучников, а разгром вновь довершили фланговые атаки конных дружинников. Половцы бежали, бросив свои шатры, имущество. Тысячи кибиток и множество пленных и скота стали добычей русских воинов. Не менее ценны были сведения, принесенные воеводой из половецких степей. Оказалось, Шарукан стоит на Дону и собирает силы для нового похода на Русь, обменивается гонцами с ханом Боняком, который на Днепре тоже готовится к войне.

Весной 1110 года объединенные дружины князей Святополка, Владимира Мономаха и Давида выдвинулись к степному рубежу, встали у города Воиня. Туда же шли из степи половцы, но, неожиданно для себя встретив готовое к битве русское войско, повернули назад и затерялись в степях. Половецкое вторжение не состоялось.

Новый поход в степи готовился долго и обстоятельно. Снова на Долобском озере встретились русские князья, чтобы обсудить план похода. Мнение воевод разделилось: одни предлагали подождать следующей весны, чтобы двинуться на Донец в ладьях и на конях, другие — повторить зимний санный поход воеводы Дмитра, чтобы половцы не могли откочевать на юг и откормить на весенних пастбищах своих коней, ослабевших за время зимней бескормицы. Последних поддержал Владимир Мономах, и его слово оказалось решающим. Начало похода наметили на самый конец зимы, когда морозы спадут, но еще сохранится легкий санный путь.

В конце февраля в Переяславле сошлись рати из Киева, Смоленска, Чернигова, Новгорода-Северского и других городов. Прибыли великий киевский князь Святополк с сыном Ярославом, сыновья Владимира Мономаха — Вячеслав, Ярополк, Юрий и Андрей, Давид Святославич Черниговский с сыновьями Святославом, Всеволодом, Ростиславом, сыновья князя Олега — Всеволод, Игорь, Святослав. Давно не собиралось для совместной войны столько русских князей. Снова к конным княжеским дружинам присоединились многочисленные рати пешцев, так хорошо проявившие себя в прошлых походах на половцев.

26 февраля 1111 года войско выступило в поход. На реке Альте князья остановились, поджидая припоздавшие дружины. 3 марта войско вышло на реку Сулу, пройдя за пять дней около ста сорока верст. Учитывая, что вместе с конными дружинами двигались пешцы и большие санные обозы с оружием и припасами, такие темпы похода следует признать весьма значительными — тридцать верст за дневной переход!

Идти было тяжело. Началась оттепель, снег быстро таял, лошади с трудом тащили нагруженные сани. И тем не менее скорость похода почти не снизилась. Только хорошо обученное и выносливое войско было способно на такие переходы.

На реке Хороле Владимир Мономах приказал оставить санный обоз, перегрузить оружие и припасы во вьюки. Дальше шли налегке. Начиналось Дикое Поле — половецкая степь, где не было русских поселений. Тридцативосьмиверстный переход от Хорола до реки Псел войско преодолело за один дневной переход. Впереди ждала река Ворскла, на которой русские воеводы знали удобные броды — это было очень важно, так как полноводные весенние реки представляли серьезную преграду. Далеко впереди главных сил ехали конные сторожи, чтобы предупредить неожиданное нападение половцев. 7 марта русское войско вышло на берег Ворсклы. 14 марта рати достигли Донца, повторив зимний поход воеводы Дмитра. Дальше лежала «земля незнаемая» — так далеко русские дружины еще не заходили. Впереди мелькали конные разъезды половцев — орда хана Шарукана была где-то близко. Русские воины надели доспехи, приняли боевой порядок: «чело», полки правой и левой руки, сторожевой полк. Так и пошли дальше, в боевом порядке, готовые в любую минуту встретить половецкое нападение. Позади остался Донец, показался Шарукань — степной город, состоявший из сотен кибиток, шатров, невысоких глинобитных домов. Половецкая столица впервые увидела вражеские знамена под своими стенами. К обороне Шарукань явно не готовился. Вал вокруг города был низким, легкопреодолимым — видимо, половцы считали себя в полной безопасности, надеясь, что их надежно оберегают просторы Дикого Поля… Жители прислали послов с дарами и просьбами не разорять город, но взять откуп, какой русские князья назначат.

Владимир Мономах приказал половцам сдать все оружие, отпустить пленников, вернуть награбленное в прошлых набегах имущество. Русские дружины вошли в Шарукань. Это произошло 19 марта 1111 года.

Только одну ночь простояло русское войско в Шарукане, а утром пошло дальше, к Дону, к следующему половецкому городку — Сугрову. Его жители решили защищаться, выйдя с оружием на земляной вал. Русские полки со всех сторон окружили Сугров и засыпали его стрелами с горящей просмоленной паклей. В городе начались пожары. Обезумевшие половцы метались по пылающим улицам, пытаясь справиться с огнем. Тогда начался приступ. Тяжелыми бревнами-таранами русские воины пробили городские ворота и вошли в город. Сугров пал. Разбойничье гнездо, из которого в прошлые годы вылетали лихие ватаги половецких всадников для очередного набега, прекратило свое существование.

До реки Дона оставалось всего половина дневного перехода…

Между тем сторожевые разъезды обнаружили большое скопление половцев на речке Сольнице (река Тор), притоке Дона. Близилось решительное сражение, итогом которого могла быть только победа или смерть: русское войско так далеко зашло в Дикое Поле, что спастись от быстрой половецкой конницы в случае отступления было невозможно.

Наступил день 24 марта 1111 года. Густые толпы половцев показались на горизонте, выкинув вперед щупальца легкоконных разъездов. Русское войско приняло боевой порядок: в «челе» — великий князь Святополк со своими киевлянами; на правом крыле — Владимир Мономах и его сыновья с переяславцами, ростовцами, суздальцами, бел озерцами, смолянами; на левом крыле — черниговские князья. Испытанный русский боевой строй с несокрушимой фалангой пехоты в центре и быстрыми конными дружинами на флангах…

Так сражался Владимир Мономах в 1076 году с рыцарской конницей в Чехии — пешцы-копьеносцы в центре и конница на флангах — и победил. Так он строил войско в прошлом большом походе против половцев и тоже одержал верх. Так спустя много лет расставит свои полки еще один славный витязь «Ярославова рода» — Александр Невский, когда приведет своих воинов на лед Чудского озера, чтобы отбросить немецких псов-рыцарей…

Только к концу дня половцы собрались для атаки и огромными толпам бросились на русский строй. Опытный Шарукан отказался от обычной половецкой тактики — удара конным клином в «чело» — и наступал по всему фронту, чтобы конные дружины князей не могли помочь пешцам фланговыми ударами. Жестокая сеча началась сразу и в «челе», и на крыльях. Русские воины с трудом сдерживали половецкий натиск.

Наверное, хан ошибся, именно так построив сражение. Его воины, многие из которых не имели доспехов, не были привычны к «прямому бою», к тесной рукопашной схватке и несли огромные потери. Русские выстояли и начали медленно продвигаться вперед. Быстро смеркалось. Половцы, поняв, что сокрушить русское войско неистовым натиском не удается, повернули коней и ускакали в степь. Это был успех русских князей, но это не была еще победа: множество половецких всадников спаслись и могли продолжать войну. Так и расценил ситуацию Владимир Мономах, посылая вслед за половцами сторожевой полк. Шарукан будет где-то собирать свое степное воинство, нужно узнать — где…

Только один день стояли русские полки на поле битвы. Сторожевые разъезды сообщили, что половцы снова собираются в толпы близ устья Сольницы. Русские полки выступили в поход и шли всю ночь. Впереди уже мигали костры огромного половецкого стана.

Наступило утро 27 марта 1111 года. Оба войска вновь стояли друг против друга. На этот раз Шарукан не стал искать удачи в страшном «прямом бою», в котором русские оказались непобедимыми, а попытался со всех сторон окружить полки князей, чтобы издали расстреливать ратников из луков, пользуясь быстротой половецких коней и огромным численным превосходством. Но Владимир Мономах не позволил взять свое войско в кольцо и сам решительно двинулся вперед. Это было неожиданностью для половецких военачальников: обычно русские ждали, когда на них нападут, и, только отразив удар, переходили к контратакам. Половцы вынуждены были снова принять «прямой бой». Предводитель русского войска навязал врагу свою волю. Вновь половецкая конница навалилась на центр русского строя, и опять пешцы-копьеносцы выстояли, дав возможность конным дружинам ударить по флангам. Переяславская дружина под стягом Владимира Мономаха сражалась на решающих участках боя, наводя страх на врагов. Конные дружины других князей врывались в половецкие ряды, разрывали на части половецкий строй. Напрасно метались ханы и тысячники, пытаясь наладить управление боем. Половцы сбивались в нестройные толпы, беспорядочно передвигались по полю, избиваемые неуязвимыми в своих доспехах русскими дружинниками. И надломился дух половецкого войска, покатилось оно вспять, к Донскому броду. Устрашенные этим зрелищем, остановились свежие половецкие тысячи (которые могли прийти на помощь, но — не пришли) на другом берегу Дона. Конные дружины неотступно преследовали отступавших половцев, безжалостно вырубая их длинными мечами. Десять тысяч воинов хана Шарукана нашли погибель на донском берегу, множество попало в плен. Разгром был полным. Не до набегов на Русь теперь хану…

Вести о победе русских князей на Дону громом прокатились по половецким степям. Устрашился хан Боняк, увел своих днепровских половцев подальше от русских рубежей, и на Руси не было даже известно, где он и что делает. Остатки донских половцев откочевали к Каспийскому морю, а некоторые еще дальше — за «Железные ворота» (Дербент). Великая тишина наступила на степной границе Руси, и это было главным результатом похода. Русь получила долгожданную передышку.

В 1113 году прославленный победитель половцев Владимир Мономах стал великим киевским князем. Теперь в его распоряжении находились военные силы всей Руси. Но почетную миссию первого стража земли Русской он оставил за собой. Когда в том же году хан Боняк попробовал было приблизиться к Переяславлю, великий князь выступил навстречу только с киевскими, переяславскими и черниговскими дружинами, и половцы бежали в степь.

Много трудов и забот потребовали от великого князя «строение Руси», возвращение прежнего единства, нарушенного десятилетиями княжеских усобиц. Но и среди этих забот Владимир Мономах не забывал о главном деле своей жизни — ликвидации половецкой опасности. Он внимательно следил заделами в Диком Поле, посылал туда рати во главе со своими сыновьями. В 1116 году повели дружины на Дон сын великого князя Ярополк и его двоюродный брат Всеволод из Чернигова. По пути, проложенному отцом, они быстро дошли до Донца, снова взяли половецкие городки Сугров, Шарукань и Балин. Половцы даже не смогли оказать серьезного сопротивления, убегали при приближении русской рати. И еще одна рать ходила в том же году к Дону, и тоже успешно. Не стало покоя воинственному хану Шарукану…

В 1120 году в половецкие степи, за Дон, снова ходил с войском сын Владимира Мономаха. На Донце он не нашел половецких станов, половцы уже откочевали из этого опасного места. Несколько недель провел князь в Диком Поле, разыскивая половецкие вежи, и вернулся на Русь с добрыми вестями — половцы откочевали прочь от русской границы! Большая половецкая орда хана Отрока — сорок тысяч всадников с женами и детьми — ушла в Грузию, где поступила на службу к грузинскому царю. Другая орда — хана Татара — переселилась в Венгрию. Очищалась степь от враждебных Руси кочевых племен…

Таков итог ратных трудов князя Владимира Мономаха!

Каким он был, прославленный победитель воинственных половецких ханов, каким запомнился потомкам?

Владимир Мономах родился в 1053 году. Отец его — переяславский князь Всеволод, сын Ярослава Мудрого, мать — принцесса Мария, дочь византийского императора Константина IX Мономаха (отсюда прозвище — Мономах). Детство княжич провел в отчем Переяславле, у самого края Дикого Поля, и атмосфера постоянной военной опасности, половецких «наездов», бесчисленных схваток поблизости от знаменитых Змиевых валов, с древности ограждавших от степи русские земли, воспитывала в нем воинский дух, ненависть к насильникам-степнякам. Потом он опять вернется в пограничный Переяславль, уже князем, — с этим городом связана добрая половина жизни Владимира Мономаха…

^{Ханы Отрок и Сырчан. Художник В. Лосин}

А пока были бесчисленные «пути» по просторам Руси, сначала по приказу отца, потом — как самостоятельного удельного правителя. Первый «путь» — в тринадцать лет, когда по приказу отца поехал с дружиной из Переяславля в Ростов, «сквозь вятичи». А всего за свою жизнь Владимир Мономах совершил двадцать «великих путей», участвовал в восьмидесяти трех походах, сменил пять удельных городов. По подсчетам академика Б.А. Рыбакова, он проскакал на коне во время своих «путей» и походов не менее шестнадцати тысяч километров!

В шестнадцать лет Владимир Мономах стал князем Чернигова, одного из самых древних и сильных городов на Руси, затем сменил отца на переяславском «столе», приняв на свои плечи всю тяжесть обороны южной границы, а на склоне жизни, в шестидесятилетием возрасте, в зените воинской славы, был позван в стольный Киев, стал великим князем. Но везде, где бы он ни княжил, он оставался воителем за землю Русскую, неутомимым ратоборцем.

Женат был Владимир Мономах на английской принцессе Гите, дочери короля Гарольда, павшего в Гастинской битве с завоевателями-норманнами. Сын их Юрий Долгорукий будет родоначальником династии владимиро-суздальских князей…

В сочинениях русского историка В.Н. Татищева сохранилось описание внешности Владимира Мономаха, где говорится, что был он красив лицом, глаза у него были большие, волосы рыжеватые и кудрявые, лоб высокий, борода широкая. Ростом он был не особенно высок, но крепок телом и очень силен.

Яркий образ воина, охотника, могучего телом и духом человека воссоздается из автобиографического «Поучения», которое написал Владимир Мономах для своих сыновей. «То, что мог бы сделать мой дружинник, я делал всегда сам и на войне, и на охоте, не давая себе отдыха ни ночью, ни днем, невзирая на зной или стужу. Я не полагался на посадников и бирючей, но сам следил за всем порядком в своем хозяйстве. Я заботился и об устройстве охоты, и о конях, и даже о ловчих птицах, о соколах и ястребах». Владимир Мономах вспоминал: «Вот когда я жил в Чернигове, я своими руками стреножил в лесных пущах три десятка диких коней, да еще когда приходилось ездить по степи, то тоже собственноручно ловил их. Два раза туры поднимали меня с конем на рога. Олень бодал меня рогами, лось ногами топтал, а другой бодал; дикий вепрь сорвал у меня с бедра меч, медведь укусил мне колено, а рысь однажды, прыгнув мне на бедра, повалила вместе с конем». Владимир Мономах был неутомимым наездником. «А из Чернигова я сотни раз скакал к отцу в Киев за один день, до вечерни», — писал он как о самом обычном деле. Но ведь от Чернигова до Киева не меньше ста сорока километров, а это два-три дневных перехода конной дружины! Нелишним будет напомнить, что свой знаменитый поход в Дикое Поле, на половецкие вежи, князь Владимир Мономах совершил в возрасте пятидесяти восьми лет, и не в повозке ехал, а верхом на коне возглавляя переяславскую конницу!

Неизвестный автор «Слова о погибели земли Русской», написанного после нашествия Батыя, вспоминая былую славу Руси, несколько восторженных строк уделил и Владимиру Мономаху:

Которым половцы детей пугали в колыбели, При ком Литва не лезла из болот, А венгры каменные горы укрепляли Железными воротами, чтоб к ним не въехал, Воюя их, Велики Володимер.

В результате победоносных походов в степи, проведенных в последние годы великого княжения Святополка и при Владимире Мономахе, Русь добилась явного перевеса над своими вековечными врагами — кочевниками. Это был очень важный исторический успех, обеспечивший условия для дальнейшего развития русских земель. Недаром летописец считал одной из главных заслуг Владимира Мономаха то, что он «наипаче же бе страшенъ поганымъ». До смерти этого князя половцы не решались больше нападать на русские рубежи. В 1126 г., когда Владимир Мономах уже умер, «слышавше же се врази Половци и просунушася к Баручю». Для того чтобы отбить этот половецкий набег, не потребовалось даже вмешательства великокняжеского войска. Из Переяславля к Суле пришла дружина князя Ярополка и наголову разбила половцев: «сразившемася полкома, побежени бывше погании… часть ихъ избита, а часть их истопе в реке».

Подводя итоги длительной войне Владимира Мономаха и его сына Мстислава с кочевниками, летописец пишет: «Володимеръ самъ собою постоя на Доноу, и много пота оутерь за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгоу, за Гиикъ и тако избави… Роускоую землю от поганыхъ и оупорозьнеся Мьстиславъ от рати»[62]. Летописец несколько преувеличил результаты войны с кочевниками: полностью вытеснить половцев из причерноморских степей не удалось. Хотя орда Шаруканидов, на которую обрушилась целая серия русских походов, и отошла в 1117 г. на юг, к Северному Кавказу и в Грузию, но другие объединения половцев продолжали кочевать поблизости от границ Руси. Однако силы их были подорваны, самостоятельные половецкие походы на Русь надолго прекратились.

2

Взаимоотношения Руси с кочевниками в 30–60-х гг. XII в. складывались под воздействием двух противоположных факторов. С одной стороны, половцы были серьезно ослаблены войной с русскими княжествами, с другой — на Руси резко усилилась феодальная раздробленность, началась целая полоса затяжных и кровопролитных междоусобных войн. «Время великого княжения Мономаха (1113–1125 гг.), — отмечает Б.А. Рыбаков, — завершает напряженный двадцатилетний период борьбы с половцами, после чего единая держава в тех условиях перестала быть исторической необходимостью и продолжала существовать некоторый срок лишь по инерции, так как глава государства сосредоточил в своих руках очень большие военные резервы и употреблял их на поддержание единства страны твердой рукой»[63]. Единство феодальной монархии, возрождение которой было вызвано чисто внешними причинами, слабело по мере ослабления натиска кочевников. В последние годы великого княжения Мстислава, сына Владимира Мономаха, уже начались усобицы, а после его смерти (в 1132 г.) непрекращающаяся феодальная война стала основным фактором политической истории русских княжеств. В этих условиях кочевники, уже не способные организовать широкое наступление на русские земли, получили возможность постоянно вмешиваться в русские дела как союзники враждующих между собой князей.

^{Владимир Мономах на смертном одре. Художник В. Верещагин}

Половецкие отряды начали принимать участие в усобицах русских князей еще при жизни великого киевского князя Мстислава Владимировича. В 1128 г. семитысячная половецкая орда пришла на помощь противнику киевского князя, Всеволоду, и стояла «оу Ратьмира дуброви за Выремъ». Не получив вестей от Всеволода, половцы «бежаша оу своя». В 1135 г. половцы снова пришли на помощь Всеволоду и «воююче села и городы Переяславьскои власти, и люди секуще, даже и до Киева придоша, и Городець зажгоша, ездеху по оной стороне Днепра, люди емлюще, а пругыя секуще… и плениша же и скота бещисление множество»[64]. В 1136 г. противники великого князя Ярополка — «Олговичи с Половци переидоша Днепръ декабря въ 29 и почаша воевати от Трьполя около Красна и Василева и до Белагорода, оли же и до Деревъ, и чресъ Лыбедь стреляхуся». С большим трудом, собрав «множьство вой на нь изо всихъ земль», князю Ярополку удалось добиться заключения мира с половецкими ханами. В 1139 г. снова «приведе Всеволодъ Олговичь Половце к Прилоукоу и взя, ины городы пойма Посульское». На этот раз опасность была настолько велика, что киевский князь, кроме дружин из различных областей Руси, призвал на помощь войско от венгерского короля: «съзвася съ братью своею и съ сыновци своими събрася, и съ Соуждалпи и Ростовчи, с Полочанъ и Смолняны, и король Оугры посла помощь, Береньдичевъ 30 тысящь, и Тоурсвце, исобра вой многы». Всеволод и его половецкие союзники не приняли боя с великокняжеским войском и, заключив мир, «разидошеся въ свояси»[65].

^{Великий князь Мстислав Владимирович. Художник В. Верещагин}

Интересно отметить, что в летописном рассказе о заключении мира (как и в других записях такого рода) ничего не говорится о половцах. Видимо, кочевники не играли самостоятельной роли в событиях и выступали в качестве послушных союзников враждующих князей. Именно так представляет половецких «союзников» русский летописец. Черниговский или киевский князь, «заративщись» со своими политическими противниками, мог запросто «посла на не дикыя Половце»; половецкие послы приезжали в княжеские столицы и клялись в верности: «прошаемъ здоровия твоего, а коли ны велись к собе со силою прити»; в свою очередь князь посылал к половцам, «ведя имъ поехати к собе вборзе»[66]. Видимо, принимая участие в феодальных войнах, половцы не преследовали каких-нибудь определенных политических целей. Они просто использовали благоприятную обстановку междоусобных распрей для грабежей и захвата пленных. Поэтому половецкие отряды легко отзывались на призывы враждовавших князей, заключали с ними союзы и предпринимали совместные походы, но это были союзники неверные и ненадежные. Встретив сильное сопротивление, они обычно бежали с поля боя, бросив на произвол судьбы призвавшего их князя. Летописи полны упоминаниями о нестойкости в бою половецких отрядов: то князья в ночь перед решающим сражением вдруг обнаруживали, что «Половци от них поидоша в Половци, а мало Половецъ оста оу нихъ», то «Половци… ни по стреле пустивше, тогда побегоша», то «Половци же оубоявшеся, того же начата отиматися прече», то, подступив в очередной раз в Переяславлю и встретив сопротивление осажденных, «Половци же видивше, оже выехала к ним помочь, и поидоша прочь от города, и тако не стаюче, идоша за Суду, бояху бо ся»[67].

В летописях не имеется данных о прямом найме половецких отрядов для участия в усобицах. Видимо, враждующие князья расплачивались со «своими» и «дикими» половцами тем, что позволяли им беспрепятственно грабить и захватывать пленных.

^{Черноклобуцкий воин из Поросъя. XII–XIII века}

Не удивительно, что походы половецких отрядов во время феодальных войн обычно сопровождались грабежами и насилиями. От их налетов страдали даже княжеские столицы, не говоря уже о неукрепленных селах и деревнях. Так, во время междоусобной войны 1152 г. князь Юрий Долгорукий «пусти Половци к Чернигову воевать. Половце же пришедьшим к городу много полона взяша и Семынь пожгоша», «острогъ зажгоша, передгородье все», а затем и «городъ пожгли». В 1154 г. опять в качестве союзников князя Юрия Долгорукого половцы разорили окрестности Переяславля: «много зла отвориша Половци около Переяславля, и пожгоша села вся». Половцы уводили в свои «вежи» тысячи пленных, которые считались самой ценной добычей. Массовый увод населения в половецкий плен превратился в настоящее бедствие. О размерах этого бедствия дает некоторое представление летописная запись 1160 г. о походе половцев на Смоленск: «Много зла отвориша Половци, взяша душь боле тмы (более 10 тыс. — В.К.), а иныя исекоша»[68]. При описании русских походов в степи летописцы часто упоминают об отбитых «колодниках», о «полоне».

В 40–60-х гг. XII в. участие половецких отрядов в междоусобных войнах стало постоянным явлением: редкая усобица обходилась без того, чтобы тот или иной князь не приглашал к себе на помощь «поганых». Летописи этого времени буквально пестрят упоминаниями о совместных походах половецких отрядов и дружин враждующих князей; половцы принимали участие в феодальных войнах в 1147, 1148, 1149, 1150, 1151, 1152, 1154, 1160, 1161, 1162, 1167 гг.[69] Появление в русских землях «союзных» половцев чередовалось с набегами на пограничные области их «диких» собратьев: кочевники использовали благоприятную для них обстановку, когда русские князья были заняты усобицами, для грабежей и захвата пленных. Летописец указывает на прямую связь половецких набегов с усилившимися усобицами: «оуведавше Половци, оже князи не в любви живуть, шедше в порогы, начата пакостити». Князьям пограничных со степью областей приходилось организовывать походы, чтобы отбить кочевников. Однако, в отличие от походов Владимира Мономаха, эти походы уже не имели общерусского характера и преследовали ограниченные цели; вытеснить половцев за пределы русских земель или отбить награбленную добычу и пленных. В глубь половецких степей русские дружины теперь не ходили.

Для борьбы с набегами князья старались привлечь «своих» кочевников — «черных клобуков» (берендеи, торки и др.), заселявших Поросье и другие области на южной степной окраине и признавших власть киевских князей. Так, осенью 1155 г. «придоша Половци и воеваша Поросье. Василько же с Берендичи спостигъ, изби е, а другыи изоимаша». В 1160 г. князь Изяслав «с Берендичи и с Каепичи пусти на Половци ити… доехавше ихъ, нача я бити и много ихъ избиша, а другыя руками изоимаша и люди отполониша своя, иже бяху Половци поймали»[70].

Таким образом, и после победоносных походов в степи князя Владимира Мономаха и его сына Мстислава половецкая опасность не была полностью ликвидирована. Половецкие «наезды» на Русь продолжались, но уже преимущественно не в форме самостоятельных набегов на пограничные области, а в форме участия в феодальных войнах русских князей. Вместе с призывавшими их князьями половецкие отряды заходили далеко в глубь русских земель: к Галичу, Чернигову, Смоленску. Отдельные половецкие отряды, по-видимому, постоянно находились в русских землях, переходя на службу от однбго князя к другому. Недаром летописец отмечает, что в 1165 г. «Васильке Ярополчичь изби Полощи, на Руси (курсив мой. — В.К.), много же ихъ руками изоима, и обогатишас дружина его оружьемъ и конь, и сам искупа много има на нихъ»[71].

Длительные междоусобные войны 40–60-х гг. XII в. не только создавали условия для постоянного вмешательства половецких ханов в русские дела, но и позволили половцам, значительно ослабленным русскими походами конца XI — начала XII в., накопить силы для нового наступления на Русь. В степях сложилось сильное объединение кочевников, во главе которого стоял половецкий хан Кончак. В 70-х гг. половцы значительно активизировались. Они снова «начата пакостити» на степной границе. С этим, видимо, связан большой поход князя Мстислава, о котором летописец сообщает под 1170 г.

Поход был задуман как общерусское мероприятие: в нем участвовало 13 самых влиятельных русских князей и «инии мнози». Целью похода, судя по летописному рассказу о нем, было овладение путями к Черному морю, захваченными кочевниками.

2 марта 1170 г. объединенное войско русских князей вышло из Киева. Половецкая орда не приняла боя и «побегоша, лишившеся женъ и детии». Началось преследование («поехаша вборзе по нихъ»). Половецкие «вежи» были разгромлены «на Оугле, реце, а другые по Снопороду». Наконец, половцы были настигнуты у Черного леса, «и ту, притиснувше к лесу, избиша е, а ины руками изоимаша. Бастии же инии мнози гониша по них и за Въсколь бьюче и, толико взяша полона множьства, якоже всимъ Рускимъ воемъ наполнится до изобилья и колодникы, и чагами, и детьми их и челядью, и скоты, и конми; Христианы же отполонивше, пустиша на свободу вси»[72]. Однако возобновившиеся усобицы помешали закрепить этот большой успех, и вскоре половцы снова «много зла створивше, люди повоевавша», приняв участие в феодальной войне. В 1172, 1173, 1174 гг. половцы совершили несколько походов на Киевскую землю, но все они закончились поражением кочевников[73].

Таким образом, половецкие набеги первой половины 70-х гг. были довольно частыми, но, как правило, успешно отбивались силами пограничных русских княжеств и отрядами «служилых» черных клобуков и берендеев. По своей силе половецкие орды этого времени не шли ни в какое сравнение с полчищами кочевников конца XI в., когда для обороны от них южных границ киевским князьям приходилось собирать полки из многих областей Руси, вплоть до далекого северного Новгорода.

Конечно, в затяжной войне с половцами были и неудачи. Например, в 1177 г. «придоша Половци на Роускоую землю… взяша 6 городовъ Береньдичь и попдоша к Растовцю». Русское войско, которое двинулось следом за ними, потерпело поражение: «Половци, оборотившися, победиша полкы Роуськее имного бояръ изъимаша». Зато в 1179 г., когда снова «придоша иноплеменьници на Роускоую землю… Кончакъ с единомысленными своими, приехавше и к Переяславлю, много зла створи крестьяномъ, онихъ плениша, а иныи избиша», одного появления русского войска за Сулой оказалось достаточно, чтобы половецкая орда поспешно оступила[74].

В 1185 г. половцам был нанесен еще один удар. Киевский князь «посла Романа Нездиловича с Берендици на поганее Половце… взяша вежег Половецькеи, много полона и копии». Неудачный поход на половецкие «вежи» Новгород-Северского князя Игоря Святославича, так красочно описанный в «Слове о полку Игореве», существенным образом не изменил положения на степной границе, хотя и привел к некоторой активизации половецких набегов[75].

На связь усилившихся набегов половцев с неудачным походом князя Игоря прямо указывает южнорусский летописец: «Погание же Половци, победивъше с братьею, и взяша гордость великоу и скоупиша всь языкъ свои на Роускоую землю». В свою очередь, русские князья также приняли меры по укреплению обороны южных границ. Князь Давид Смоленский с полками «сташа оу Треноля», а князь «Ярославъ в Чернигове совокоупивъ вой свои, стояшеть».

Половцы наступали в двух направлениях: «Кончакъ поиде к Переяславлю», а «дроузии Половце идоша по оной стороне к Путивлю». Окрестности Переяславля были разорены кочевниками, но сам город устоял, отбив все половецкие приступы. От Переяславля Кончак двинулся к Римову. Русское войско «опоздашеся», и половцы «взямше городъ Римовъ и ополонишася полона и поидоша во свояси». Другая половецкая орда, тоже «оу силахъ тяжькихъ», вторглась в Посемье, «повоевавши волости и села ихъ пожгоша, пожгоша же и острогъ оу Поутивля и возвратишася во свояси»[76]. Русь, таким образом, расплатилась за неудачу князя Игоря разорением своих пограничных областей.

В 1187 г. военные действия на степной границе проходили с переменным успехом. Весной половцы появились «на Татинце, на Днепренскомъ броде», но были отбиты русскими дружинами и отрядами черных клобуков и «бежаша за Днепръ». Осенью «воева Кончакъ по Реи с Половци, по семи же почаша часто воевати по Реи, в Черниговьскои волости». Зимой «совокоупившеся вси князи Роуские поидоша по Днепроу, и доидоша до Снепорода, и тоу изъимаша сторожи Половецкые, и поведоша вежа и стада Половецкая оу Голоубого леса»[77].

Активная оборона южных границ и успешные походы на половецкие «вежи» ослабили наступление кочевников.

С середины 90-х гг. XII в. самостоятельные походы половцев на Русь прекратились. В летописных записях конца XII — начала XIII вв. половцы упоминаются только в связи с междоусобными войнами, в которых отдельные отряды кочевников продолжали принимать участие. По свидетельству южно-русского летописца, половцы участвовали в усобицах в 1195, 1196, 1202, 1217, 1219, 1228, 1229, 1234, 1235 гг.[78] Опустошения, причиняемые половецкими «союзниками» враждующих князей, иногда были очень значительными[79], но «Половецкая земля» уже перестала выступать в качестве единой враждебной силы, для борьбы с которой требовались общерусские усилия. К концу XII в. половецкая опасность уже была в значительной степени ослаблена, хотя, конечно, кочевники продолжали беспокоить порубежные русские земли.

Причины ослабления половецкого натиска на Русь следует искать как внутри самого половецкого общества, так и в тех внешнеполитических условиях, в которых оказалась «Половецкая земля» к исходу XII столетия. Конечно, решающую роль в ослаблении половецкого наступления сыграло сопротивление соседних оседлых народов, в первую очередь русских. Хорошо организованная, подкрепленная мощными укрепленными линиями оборона южных границ Руси постоянно сдерживала агрессивные устремления кочевников; для ее преодоления половцам приходилось затрачивать много жертв и усилий. Победоносные походы русских князей в степь громили центры половецких кочевий, массовые захваты скота и пленных во время этих походов подрывали экономическую базу кочевых половецких племен, в битвах погибали тысячи и десятки тысяч половецких воинов. Увлекаемые правящей верхушкой в бесконечные грабительские походы, лишенные притока свежих сил из азиатских степей, половцы постепенно слабели в борьбе с соседними народами. Это имело особенно большое значение потому, что численность самих половцев была сравнительно небольшой. А.И. Попов определяет ее «сотнями тысяч». «О миллионах, — по его мнению, — речи идти не может»[80]. Судя по характеру русско-половецких отношений и военных действий на степной границе, с этим можно согласиться.

Борьба против кочевников была делом не только князей и их дружин, но и широких народных масс. Этим в значительной степени объясняется сила отпора половецкому наступлению. Важную роль в отражении половецких набегов играли городские ополчения. Об их участии в борьбе с половцами неоднократно упоминают летописцы. Например, когда в 1093 г. под городом Торческом половцы разбили княжеское войско, горожане продолжали сопротивление и нанесли немалый урон кочевникам. Летописец сообщает: «Половцемъ же оседяще Торочьскии, противящем же ся Торокомъ и крепко борющимъ, изъ града оубиваху многы от противныхъ»[81]. В 1146 г. жители Путивля, когда к городу во время усобицы подошли «дикие половцы», наотрез отказались сдаться: «Не вдашася имъ Поутивлечи, дондоже приде Изяславъ с силою Киевскою, онем же крепко бьющимся съ града». В 1152 г. половцы, подступившие к Чернигову, тоже встретили упорное сопротивление горожан. Городские ополчения, «черные люди», ходили вместе с княжескими дружинами в походы против половцев. Случалось, что вмешательство горожан срывало намерения враждовавших князей призвать половцев для участия в усобице. В 1139 г., когда черниговский князь Всеволод Ольгович хотел призвать половецкую орду для выступления против киевского князя Ярополка, «людие Черниговци въспиша к Всевоподоу: ты надеешися бежати в Половце, а волость свою погубиши… лоуче… проси си мира»[82]. Князю пришлось подчиниться.

Что касается внутренних причин, то здесь следует выделить прежде всего последствия феодализации половецкого общества, разрушившей единство военной организации кочевников. Половецкие «князья» постепенно превращались в феодальных владык, политика которых в своей основе, несмотря на известные особенности, мало уже отличалась от политики русских князей. Нельзя не учитывать и большого воздействия на половцев Руси и других оседлых народов Восточной Европы. На это, в частности, обращает внимание А.И. Попов. По его мнению, ослабление, половецкого наступления на русские земли «могло явиться следствием только 150-летнего воздействия Руси и культурных стран Кавказа на половцев»[83].

^{Европа и Ближний Восток накануне третьего крестового похода 1 — основные направления европейских морских торговых путей на Восток; 2 — затруднения в проникновении европейцев на Ближний Восток после создания Сельджукского султаната и империи Саладина; 3 — «Запасный» путь на Восток по Дунаю, Черному морю и Каспию; 4 — половецкий заслон близ устья Дуная; 5 — общерусский поход (без участия северского князя Игоря) на хана Кобяка; 6 — европейские государства, благодарные Святославу Всеволодовичу за разгром Кобяка — повелителя Лукоморских половцев}

Большое значение для борьбы с половцами имело привлечение на службу отдельных отрядов кочевников, «своих поганых», которых русские князья селили в пограничных областях и использовали для сторожевой службы. «Замиренные» печенеги, торки, берендеи, коуи, турпеи, половцы и другие группы кочевников, известные русским летописцам под общим название «черные клобуки», были поселены в XI–XII вв. в Поросье, Верхнем Побужье, по притокам Тясмина и Синюхи, по левой, «переяславской» стороне Днепра и верно несли службу киевским князьям по охране границ от своих «диких» собратьев. Под предводительством русских князей и воевод, а порой и самостоятельно «черные клобуки» неоднократно отбивали набеги половецких орд на Киевскую и Переяславскую землю. Летопись сообщает о сражениях служилых «черных клобуков» с «дикими» половцами в 1125, 1151, 1155, 1161, 1162, 1171, 1173, 1174, 1190 гг. Иногда «черные клобуки» были даже более воинственно настроены по отношению к «диким» половцам, чем сами русские князья, и прямо требовали организации походов в половецкие степи. Возможность бить «диких поганых» руками «своих поганых» была обеспечена длительным воздействием на кочевников более передового феодального русского общества и далеко зашедшим процессом феодализации самой половецкой орды.

Серьезный удар половцам нанесли монголо-татары, вторгшиеся в причерноморские степи в 1222–1223 гг. (тридцатитысячный отряд монгольских полководцев Субедея и Джебэ). Половецкие кочевья в степях Нижней Волги и Нижнего Дона были разгромлены монголо-татарскими завоевателями; остатки половцев бежали на запад. Серьезные потери понесли половцы и в кровопролитной битве на реке Калке.

Тяжелой и длительной была борьба Руси с кочевниками-половцами, много жертв и усилий стоила она русскому народу. С 1061 по 1210 г., по подсчетам П.В. Голубовского, половцы совершили 46 больших походов на Русь, из них на долю Переяславского княжества пришлось 19 походов, на Поросье — 12, на Северскую область — 7, на Киевскую и Рязанскую земли — по 4. Количество мелких половецких наездов вообще не поддается учету: их было множество. За это же время половецкие отряды 34 раза принимали участие в междоусобных войнах русских князей[84]. Однако при всей тяжести борьбы с кочевниками и тех опустошениях, которые они причиняли пограничным областям, половецкое наступление нельзя сравнивать с монголо-татарским нашествием на Русь. Даже в периоды наибольшей половецкой опасности, когда степняки ставили свои «вежи» под стенами стольного Киева и осаждали «многим множеством» Переяславль или Чернигов, речь никогда не шла о самом существовании Руси, о ее независимости. Половцы были в состоянии только совершать грабительские походы, иногда очень опустошительные, разбойничьими наездами разорять пограничные области или своим вмешательством усугублять разрушительные последствия феодальных войн. Размеры территории, страдавшей от половецких набегов, были сравнительно невелики. Как отмечает В.Т. Пашуто, половецкие набеги охватывали около ^_1/15, главным образом степной, части страны[85]. Это были не завоеватели, а беспокойные соседи, которые ранили Русь набегами, но не могли и думать о том, чтобы нанести ей смертельный удар.

Полуторавековая борьба с половцами оказала значительное влияние на историю Древней Руси. Многие явления и процессы, характерные для раннего русского феодализма, трудно правильно понять и объяснить, не учитывая воздействия такого внешнеполитического фактора, как половецкое наступление на южные рубежи.

Вопрос о влиянии борьбы с кочевниками на различные стороны жизни Древней Руси сложен и недостаточно разработан в исторической литературе. Поэтому, не ставя задачей всесторонне осветить его, попытаемся обобщить имеющиеся сравнительно немногие наблюдения и выводы.

Выше уже говорилось, что нашествие половцев на Северное Причерноморье привело к утрате Русью части плодородных черноземных земель на юге страны, к изъятию их из земледельческого оборота. Славянские земледельческие поселения в степях, возникшие в результате колонизационного движения VIII–IX столетий, были сметены половецкой волной. Под ударами половцев в начале XII в. погибло самое южное русское княжество — Тмутаракань, являвшееся важнейшим звеном на путях торговли с Востоком. Половецкая опасность привела к отливу населения и из лесостепной зоны, из пограничных со степью областей. Именно появление в степях половецких орд и их набеги оказались фактором, ускорившим перемещение славянского населения из Приднепровья на север и северо-восток и колонизацию славянами лесного междуречья Оки и Волги.

Половецкая кочевая стихия отрезала Русь от черноморских портов, нарушила торговлю с Востоком и Византией. Как показывают исследования М.В. Фехнер, торговые отношения Руси с Востоком, достаточно оживленные в X–XI вв., приостановились в XII столетии (из инвентаря деревенских погребений этого времени исчезли обычные раньше бусы восточного происхождения). Губительные последствия имело господство половцев в южных степях и для торговли Руси с Востоком по Балтийско-Волжскому пути[86]. Половецкие орды перерезали древние торговые пути от Киевской земли к Черному морю: «Греческий» (в Византию), «Соляной» (через Лукоморье к соляным озерам), «Залозный» (к Азовскому морю и Тмутаракани). Киевский князь Мстислав, обращаясь к другим русским князьям, с горечью отмечал в 1170 г.: «Оуже оу нас и Гречьскии путь переступаюче, и Солоный, и Залозный»[87]. Известно, что движение торговых караванов по Залозному пути почти полностью прекратилось уже в конце XI в.[88] Имеются данные даже о том, что половцы пытались нарушить соляную торговлю Киевской земли с Галицией[89]. Нарушение кочевниками древних торговых путей Руси неблагоприятно сказывалось на экономике страны.

О влиянии борьбы с кочевниками на политическое и социально-экономическое развитие Древней Руси интересные наблюдения сделаны академиком Б.А. Рыбаковым. Именно с внешними причинами, с усилением в конце XI — начале XII в. половецкого наступления Б.А. Рыбаков связывает «возрождение феодальной монархии при Святополке — Мономахе — Мстиславе»[90]. После того как половецкое наступление было отбито, единая держава снова перестала быть исторической необходимостью и, просуществовав некоторое время «по инерции», распалась на многие феодальные княжества. Сам ход обособления отдельных феодальных княжеств также связан с борьбой Руси против половцев. Внешнеполитические факторы сыграли определяющую роль в очередности этого обособления. Раньше других обособились от Киева те земли, которым никогда не угрожала половецкая опасность: Новгород и Псков. Во вторую очередь обособились Галич, Волынь и Чернигов. Галичу помогало его окраинное положение, удаленность от основного театра войны с половцами и близость к Венгрии и Польше, откуда могла прийти поддержка. Обособление Чернигова объясняется давними связями с юго-востоком, Тмутараканью, Кавказом. Черниговские князья сами быстро наладили дружественные отношения с половцами и широко пользовались поддержкой «поганых» в междоусобных войнах.

Весьма интересно наблюдение Б.А. Рыбакова о влиянии половецкого наступления на классовую борьбу в южнорусских княжествах, а также на организацию в них феодального хозяйства. Борьба с кочевниками была не только общегосударственным, но и общенародным делом: различные классы русского общества объединяли свои усилия для войны со степью, что в известной мере в определенные моменты сглаживало классовые противоречия, отодвигало их на второй план. Так, по мнению Б.А. Рыбакова, наступление половцев в 1092 г. помешало назревающему социальному кризису вылиться в восстание; оно было отсрочено на 20 лет, до 1113 г., когда половецкий натиск был значительно ослаблен победоносными походами русских дружин в степи[91].

В связи с длительной борьбой с кочевниками, сначала с печенегами, затем с половцами, экономика южнорусских феодалов постепенно приспособилась к нуждам постоянной обороны, постоянной готовности к «сиденью» в осаде и к походам. С этим, видимо, было связано широкое развитие здесь закупничества (при содержании закупов внутри укрепленных боярских дворов) и возрастание холопского труда к XII в., позволявшего быстро создавать в таких условиях запасы продовольствия и организовывать своеобразные «крестьянские города» — прообраз военных поселений вроде пограничного Изяславля на Горыни. Во Владимирской земле, надежно защищенной лесами от половецких вторжений, отмеченные явления не получили заметного развития.

Другой аспект влияния борьбы с кочевниками на развитие Древней Руси — это воздействие внешнеполитических факторов на процесс формирования русской народности. По мнению Л.В. Черепнина, внешние факторы имели известное, хотя и не определяющее значение в истории русской народности. В частности, «ускоряющим моментом в процессе складывания русской народности являлась борьба со степными кочевыми народами». Организуя военные походы против кочевников, постоянно угрожавших южным рубежам, русские феодалы опирались на стихийную борьбу народа за Русскую землю, собирали большие ополчения из различных областей страны. Во время этих походов «складывались территориальные и культурные связи, формировались черты будущего национального характера». Кроме того, общегосударственные мероприятия по обороне южных границ, строительство оборонительных сооружений явилось фактором, содействующим государственному освоению этнической территории Руси. Сюда, на южные укрепленные линии, переселялось население из различных областей страны, в процессе совместной борьбы с кочевниками проходило постепенное сглаживание племенных различий[92]. Расчленение раннефеодального Древнерусского государства в результате дальнейшего процесса феодализации создало предпосылки для дробления древнерусской народности. Границы территории великорусской народности наметились уже в XII — начале XIII в. Одним из факторов, подготовивших расчленение древнерусской народности, был фактор внешнеполитический: наступление кочевников на Южную Русь и непосредственно связанное с ним «перемещение населения, в частности, его отлив из южных областей к северу в результате половецких нашествий и разорения южных районов»[93].

Таким образом, многовековая борьба с кочевниками южных степей оказала определенное влияние на два основных процесса, проходивших в это время в Древней Руси: процесс складывания раннефеодального государства и процесс складывания древнерусской, а затем и великорусской народности. Внешнеполитические факторы не были для этих процессов определяющими, но не учитывать их нельзя. В постоянном присутствии такого внешнеполитического фактора, как наступление кочевников на южные рубежи, — особенность исторических условий, определивших в свою очередь ряд особенностей развития раннего русского феодализма по сравнению с историей становления и дальнейшего развития феодальной формации у некоторых других европейских народов.

Судьба половцев похожа на судьбу других азиатских кочевников, вторгавшихся в причерноморские степи: новая волна кочевников поглотила их. Самоназвание «половцы» исчезло. Монголо-татары, завоевавшие Восточную Европу, включили их в состав своих кочевых орд, и с этого времени кочевое население степей известно под общим именем татары. В свою очередь, половцы (или «кыпчаки», как их называли восточные авторы) оказали определенное влияния на завоевателей. Арабский писатель первой половины XIV в. Эл-Омари писал даже, что монголо-татары «смешались и породнились с ними (половцами. — В.К.), и земля одержала верх над природными и расовыми качествами их (монголо-татар. — В.К.). И все они стали точно кыпчаки, как будто они одного рода»[94].

Начался новый период в истории феодальной Руси, период борьбы еще более ожесточенной, еще более тяжелой и кровопролитной. Это была борьба за независимость против монголо-татарских завоевателей[95].

«Пришла неслыханная рать. Их же никто хорошо не знает, кто они и откуда пришли, и какой язык их, и какого они племени, и какая вера их» — так записал в 1223 г. русский летописец о появлении у границ Руси нового опасного врага — монголо-татар.

Русский летописец не ведал, что гораздо раньше далеко на востоке произошли события, о которых было неизвестно в Европе, но которые позже тяжело отразились на судьбах многих народов и стран. Из бескрайних степей, раскинувшихся на просторах Центральной Азии, прибыли в 1206 г. на курултай (съезд) к берегам реки Онон монгольские князья (нойоны) с отрядами дружинников — нукеров. Они провозгласили великим ханом, то есть верховным правителем монголов, Темучина. Будучи вождем одного из монгольских племен, он сумел в кровавых междоусобных распрях победить своих соперников. Он принял новое имя — Чингис-хан, и его род был объявлен старшим из «всех поколений, живущих в войлочных кибитках». Многочисленные кочевые племена, обитавшие в монгольских степях и постоянно враждовавшие между собой, были объединены в рамках единого Монгольского государства. По своему характеру это государство было раннефеодальным. Скотоводческая знать захватывала пастбища, скот, закабаляла рядовых кочевников. Феодальная знать жаждала захватнических войн, завоевания и ограбления соседних народов. Ей удалось повернуть на этот путь массы кочевников-скотоводов.

Причины особой агрессивности монгольских феодалов коренились в особенностях хозяйства страны. Эксплуатация собственных подданных не могла удовлетворить жажду знати к обогащению: кочевое скотоводство — основное занятие монгольского народа — было сравнительно малопродуктивным. Любое расширение производства на этой базе требовало новых и новых земель под пастбища, а приобрести их можно было только путем завоевательных войн. Быстрого и легкого обогащения монгольские феодалы могли достичь, лишь ограбив соседние страны, накопившие за свою многовековую историю большие богатства и создавшие трудом своих народов высокую по тому времени материальную и духовную культуру.

Завоевательным походам монгольских ханов благоприятствовала и историческая обстановка первой половины XIII столетия в ряде соседних стран. И Китай, и Средняя Азия, и Иран, и Русь переживали период феодальной раздробленности и поэтому не всегда могли объединить свои военные силы для отпора завоевателям.

Монгольские ханы опирались на многочисленное и хорошо вооруженное, сплоченное благодаря еще не исчезнувшим родовым связям войско, воспринявшее многовековой опыт кочевых племен и военные знания покоренных народов.

Подробно описал организацию монгольского войска, его вооружение и тактику современник монголо-татарских завоеваний итальянец Плано Карпини, который по поручению римского папы Иннокентия IV в середине 40-х гг. XIII в. ездил в Монголию, в ставку великого хана. Вот как писал Плано Карпини о монгольском войске:

«О разделении войск. Чингис-хан приказал, чтобы во главе десяти человек был поставлен один (и он по-нашему называется десятником), а во главе десяти десятников был поставлен один, который называется сотником, а во главе десяти сотников поставлен один, который называется тысячником, а во главе десяти тысячников был поставлен один, и это число называется у них тьма. Во главе же всего войска ставят двух вождей или трех, но так, что они имеют подчинение одному. Когда же войска находятся на войне, то если из десяти человек бежит один, или двое, или трое, или даже больше, то все они умерщвляются, а если бегут все десять, а не бегут другие сто, то все умерщвляются; и, говоря кратко, если они не отступают сообща, то все бегущие умерщвляются; точно так же, если один или двое, или больше смело вступают «в бой, а десять других не следуют, то их также умерщвляют, а если из десяти попадает в плен один или более, другие же товарищи не освобождают их, то они также умерщвляются.

Об оружии. Оружие же, все по меньшей мере, должны иметь такое: два или три лука, или по меньшей мере один хороший, и три больших колчана, полных стрел, один топор и веревки, чтобы тянуть орудия. Богатые же имеют мечи, острые в конце, режущие с одной стороны и несколько кривые (то есть сабли. — В.К.); у них есть также вооруженная лошадь, прикрытия для голеней, шлемы и латы. Некоторые имеют латы, а также прикрытия для лошадей из кожи, сделанные следующим образом: они берут ремни от быка или другого животного шириною в руку, заливают их смолой вместе по три или по четыре и связывают ремешками или веревочками; на верхнем ремне они помещают веревочки на конце, а на нижнем — в середине, и так поступают до конца; отсюда, когда нижние ремни наклоняются, верхние встают, и таким образом удваиваются или утраиваются на теле… Шлем же сверху железный или медный, а то, что покрывает кругом шею и горло — из кожи. У некоторых же все то, что мы выше назвали, составлено из железа. Они делают это как для вооружения коней, так и людей. И они заставляют это так блестеть, что человек может видеть в них свое лицо. У некоторых из них есть копья, и на шейке железа копья они имеют крюк, которым, если могут, стаскивают человека с седла. Длина их стрел составляет два фута, одну ладонь и два пальца. Железные наконечники стрел весьма остры и режут с обеих сторон наподобие обоюдоострого меча; они всегда носят при колчане напильники для изощрения стрел. Щит у них сделан из ивовых или других прутьев, но мы не думаем, чтобы они носили его иначе, как в лагере и для охраны императора и князей, да и то только ночью.

О хитростях при столкновении. Когда они желают пойти на войну, они отправляют вперед передовых застрельщиков, у которых нет с собой ничего, кроме войлоков, лошадей и оружия. Они ничего не грабят, не жгут домов, не убивают зверей, а только ранят и умерщвляют людей, а если не могут иного, обращают их в бегство; все же они гораздо охотнее убивают, чем обращают в бегство. За ними следует войско, которое, наоборот, забирает все, что находит; также и людей, если их могут найти, забирают в плен или убивают. Тем не менее все же стоящие во главе войска посылают после этого глашатаев, которые должны находить людей и укрепления; и они очень искусны в розысках. Когда же они добираются до рек, то переправляются через них, даже если они и велики, следующим образом: более знатные имеют круглую и гладкую кожу, на поверхности которой они делают кругом частые ручки, в которые вставляют веревки и завязывают так, что образуется в общем некий круглый мешок, который наполняют платьями и иным имуществом и очень крепко связывают; после этого в середине кладут седла и другие более жесткие предметы; люди также садятся в середине. И этот корабль, таким образом приготовленный, они привязывают к хвосту лошади и заставляют плыть вперед наравне с лошадью человека, который управлял бы лошадью. Или иногда берут два весла, ими гребут по воде и таким образом переправляются через реку, лошадей же гонят в воду, и один человек плывет рядом с лошадью, которой управляет, все же другие лошади следуют за той, таким образом переправляются через воды и большие реки. Другие же, более бедные, имеют кошель из кожи, крепко сшитый; всякий обязан иметь его. В этот кошель, или в этот мешок, они кладут платье и все свое имущество, крепко связывают этот мешок вверху, вешают на хвост коня и переправляются, как сказано выше.

Надо знать, что всякий раз, когда они завидят врагов, они идут на них, и каждый бросает в своих противников три или четыре стрелы; и если они видят, что не могут их победить, то отступают вспять к своим; и это они делают ради обмана, чтобы враги преследовали их до тех мест, где они устроили засаду; и если их враги преследуют до вышеупомянутой засады, они окружают их и таким образом ранят и убивают. Точно так же, если они видят, что против них имеется большое войско, они иногда отходят от него на один или два дня пути и тайно нападают на другую часть земли и разграбляют ее; при этом они убивают людей и разрушают и опустошают землю. А если они видят, что не могут сделать и этого, то отступают назад на десять, на двенадцать или на двадцать дней пути. Иногда также они пребывают в безопасном месте, пока войско их врагов не разделится, и тогда они приходят украдкой и опустошают всю землю. Ибо в войнах они весьма хитры, так как сражались с другими народами уже сорок лет и даже более. Когда же они желают приступить к сражению, то располагают все войска так, как они должны сражаться. Вожди или начальники войска не вступают в бой, но стоят вдали против войска врагов и имеют рядом с собой на конях юношей, а также женщин и детей. Иногда они делают изображения людей и помещают их на лошадях, это они делают для того, чтобы заставить думать о большом количестве воюющих. Перед лицом врагов они посылают отряд пленных из других народов, которые находятся между ними; может быть, с ними идут и какие-нибудь татары. Другие отряды более храбрых людей они посылают далеко справа и слева, чтобы их не видели противники, и таким образом окружают противников и замыкают их в середину; таким путем они начинают сражаться со всех сторон. И хотя их иногда мало, противники их, которые окружены, воображают, что их много. А в особенности это бывает тогда, когда они видят тех, которые находятся при вожде или начальнике войска, отроков, женщин, лошадей и изображения людей, как сказано выше, которых они считают за воителей, и вследствие этого приходят в страх и замешательство. А если противники удачно сражаются, то татары устраивают им дорогу для бегства, и как только те начнут бежать и отделяться друг от друга, они их преследуют и тогда, во время бегства, убивают больше, чем могут умертвить на войне. Однако надо знать, что если можно обойтись иначе, они неохотно вступают в бой, но ранят и убивают людей и лошадей стрелами, и когда люди и лошади ослаблены стрелами, тогда они вступают с ними в бой.

Об осаде укреплений. Укрепления они завоевывают следующим образом. Если встретится такая крепость, они окружают ее; мало того, иногда они ограждают ее так, что никто не может войти или выйти; при этом они весьма храбро сражаются орудиями и стрелами и ни на один день или ночь не прекращают сражения, так что находящиеся на укреплениях не имеют отдыха; сами же татары отдыхают, так как они разделяют войска, и одно сменяет в бою другое, так что они не очень утомляются. И если они не могут овладеть укреплением таким способом, то бросают на него греческий огонь; мало того, они обычно берут иногда жир людей, которых убивают, и выливают его в растопленном виде на дома; и везде, где огонь попадает на этот жир, он горит, так сказать, неугасимо. А если они не одолевают таким способом и этот город или крепость имеет реку, то они преграждают ее или делают другое русло и, если можно, потопляют это укрепление. Если же этого сделать нельзя, то они делают подкоп под укрепление и под землею входят в него с оружием. А когда они уже вошли, то одна часть бросает огонь, чтобы сжечь его, а другая часть борется с людьми того укрепления. Если же и так они не могут победить его, то ставят против него свой лагерь или укрепление, чтобы не видеть тягости от вражеских копий, и стоят против него долгое время, если войско, с которым они борются, случайно не получит подмоги и не удалит их силой.

О вероломстве татар и жестокости против пленных. Но когда они уже стоят против укрепления, то ласково говорят с его жителями и много обещают им с той целью, чтобы те предались в их руки; а если те сдадутся им, то говорят: «Выйдите, чтобы сосчитать вас согласно нашему обычаю». А когда те выйдут к ним, то татары спрашивают, кто из них ремесленники, и их оставляют, а других, исключая тех, кого хотят иметь рабами, убивают топором; и если, как сказано, они щадят кого-нибудь иных, то людей благородных и почтенных не щадят никогда; и если случайно в силу какого-нибудь обстоятельства они сохраняют каких-нибудь знатных лиц, то те не могут более выйти из плена ни мольбами, ни за выкуп. Во время же войн они убивают всех, кого берут в плен, разве только пожелают сохранить кого-нибудь, чтобы иметь их в качестве рабов. Назначенных на убиение они разделяют между сотниками, чтобы они умерщвляли их обоюдоострою секирою»[96].

Внезапность нападений и быстрота движения были отличительной особенностью монгольского войска. По свидетельствам современников, даже крупные отряды монгольского войска с осадными машинами и обозом могли в случае необходимости делать за сутки 80-километровые переходы. Ф. Энгельс называл войска, подобные монгольскому, «подвижной, легкой конницей Востока».

Вторжению монголо-татарских полчищ обычно предшествовала тщательная разведка и дипломатическая подготовка, направленная на изоляцию противника от возможных союзников и на разжигание в его стране внутренних усобиц. Монгольские ханы старались любыми средствами привлечь на свою сторону недовольных, чтобы в решающий момент разъединить силы врага.

В составе монгольского войска имелись специальные должностные лица — юртджи, которые занимались военной разведкой. В их обязанности входило: определять зимние и летние кочевья для войска, выбирать в походах места стоянок, собирать сведения о путях движения войск, состоянии дорог, запасах продовольствия и воды. Вести о противнике поступали от монгольских посольств, направлявшихся в соседние страны под предлогом переговоров о торговле или союзе, а также от купцов, посещавших с торговыми караванами интересовавшие завоевателей земли.

В завоевательных походах монгольское войско использовало технические достижения других стран и пускало в ход самую разнообразную осадную технику: тараны для разрушения стен, метательные машины, штурмовые лестницы. Массовое применение осадных орудий помогало одерживать победы при осаде хорошо укрепленных городов. Так, при осаде города Нишабура в Средней Азии монгольское войско пустило в ход 3000 баллист, 300 катапульт, 700 машин для метания горшков с горящей нефтью, 4000 штурмовых лестниц. К стенам города подвезли и при помощи метательных машин обрушили на осажденный город 2500 возов камней!

Но основная сила монголо-татарских завоевателей была все-таки в коннице, огромные массы которой буквально втаптывали в землю все встречавшееся на пути. Бесчисленные табуны монгольских коней — крепких, привычных к длительным переходам, к зною и к лютому холоду, — не только мчали монгольских воинов во время походов, но и помогали им в битвах, разрывая зубами и круша крепкими копытами коней и воинов противника. Монгольская лошадь неприхотлива. Даже зимой из-под снега она сама себе добывала пропитание и, не требуя почти никакого ухода, сама кормила в случае нужды своих хозяев молоком, мясом, конской кровью.

Завоевательные походы были для монголов привычным делом: походная жизнь мало отличалась от их обычных перемещений по бескрайним степям. Суровые условия жизни кочевника-скотовода, кровавые войны и грабительские набеги определили своеобразный душевный мир степняка. Жестокость, вероломство, свирепость в битве, железная дисциплина, цементировавшаяся еще родовой сплоченностью, постоянная готовность к походу и сражению — все эти черты монгольского воина были следствием его образа жизни.

Удачную попытку проникнуть в душевный мир кочевника, показать его связь с суровой и скудной природой монгольских степей, с кочевым скотоводческим бытом сделал советский писатель С.И. Хмельницкий. Герой его романа «Каменный щит» монгольский сотник Буга родился и вырос в войлочной кибитке на колесах, медленно передвигавшейся по степи, где «не росло ни хлебных злаков, ни овощей, ни плодовых деревьев», где «не было ни железа для копий и сабель, ни хлопка для одежды, ни винограда для вина», «только низкий, сухой ковыль, пески, поросшие твердым, как камень, саксаулом», да в безлунные ветреные ночи «зеленая россыпь горящих волчьих глаз». Может быть, именно поэтому «как человек, который свободно переходит с места на место, смотрит на приросшее к земле, неподвижное растение и не признает его равным себе, так и Буга, кочевник, привыкший свободно передвигаться по степи вместе со своей кибиткой, смотрел на оседлых людей, приросших к неподвижным домам, к земле, рождающей зерна, и не признавал их существами, равными себе… Люди степей брали то, что им было нужно, войной и грабежом. Они не знали других способов добывать то, что им нужно. Поэтому на грабеж и на войну Буга смотрел так, как труженики смотрят на труд, — с уважением. Напротив, нравы и занятия оседлых и мирных народов вызывали в Буге такое же презрение, какое в тружениках вызывает жизнь дармоедов и белоручек. Эти нравы и занятия казались ему смешными и противными. Разве пристало мужчине неделями, вздыхая, высматривать, не покажется ли на небе дождевое облако, чтобы оросить его поле? Разве пристало ему копаться в земле, как суслику? Хорошо разбить таранами каменные заборы, мешающие быкам идти вперед, угнать в плен много людей и с добычей и невольниками вернуться в родные великие степи, чтобы вести прежнюю жизнь, заставляя невольников трудиться на себя!»[97]

Жажда добычи вела монгольских ханов в тысячекилометровые походы, через пустыни и лесные чащи. Жажда обогащения гнала рядовых воинов на ощетинившиеся копьями и мечами укрепленные города, заставляла рисковать жизнью в кровопролитных битвах. Воины Чингис-хана и их военачальники были не «степными рыцарями», воюющими за «возвышенные цели», как их пытаются представить некоторые зарубежные историки, а соучастниками обыкновенного грабежа, пусть грандиозного по своим масштабам, охватывающего целые страны, но от этого не менявшего нисколько своей сущности.

Но беспрестанные завоевательные войны в конечном счете губительно сказались и на судьбе самого монгольского народа. Они в итоге стали главной причиной длительного политического, экономического и культурного упадка Монголии. Сотни тысяч монгольских воинов, оказавшихся в Китае и в Индии, в Иране и на Волге, в половецких степях и в Крыму, теряли связь с родиной, растворялись в массе завоеванных народов, утрачивали даже родной язык. Многие из этих воинов погибли в трудных походах и кровопролитных сражениях. А огромные богатства, добытые ценой крови простых воинов, быстро растрачивались паразитической феодальной верхушкой. В результате Монголия на несколько веков отстала в своем развитии даже от стран, ставших жертвами монголо-татарских опустошительных погромов.

Завоевательные походы монгольских ханов, продолжавшиеся с небольшими перерывами больше столетия, начались сразу же после образования Монгольского государства.

В 1207 г. монголы приступили к завоеванию племен, обитавших к северу от реки Селенги и в верховьях Енисея. В результате этих походов ханы захватили районы, богатые железоделательными промыслами, что имело большое значение для вооружения войска. В том же году Чингис-хан завоевал тангутское государство Си-Ся в Центральной Азии. Тангутская конница пополнила ряды монгольского войска.

^{Чингис-хан}

В 1209 г. монголо-татары вторглись в страну уйгуров (Восточный Туркестан) и подчинили ее себе. Под власть Чингиса попали многие народы Южной и Центральной Сибири: киргизы, буряты, ойроты и другие. Ими тоже пополнялось монгольское войско.

В 1211 г. Чингис-хан предпринял широкое наступление на Китай и на третий год войны овладел Пекином. Многочисленное войско китайских богдыханов, военачальники которого считали себя носителями непревзойденной военной мудрости, оказалось бессильным против быстрых монгольских всадников.

Следующий удар был направлен на государства Средней Азии, куда Чингис сам повел 200-тысячное войско. Отряды хорезм-шаха Мухаммеда, не принимая генерального сражения, рассредоточились по укрепленным городам, и монголо-татары разбивали их по частям. В Самарканде, имевшем большой гарнизон и запасы продовольствия, против завоевателей выступило только пешее городское ополчение; городская же знать предпочла сдаться на милость врага. Местные властители сдали без боя и Бухару, где находился 20-тысячный гарнизон и многочисленное ремесленное население, взявшееся за оружие в момент опасности. Без боя захватили монголо-татары и сильную крепость Мерв.

Народные массы Средней Азии оказали завоевателям упорное сопротивление. Несмотря на предательство правящей феодальной верхушки и полную неспособность хорезм-шаха Мухаммеда организовать сопротивление, крестьяне и горожане храбро сражались с коварным врагом. Много сложено сказаний о Тимур-Малике, который с отрядами храбрецов, неожиданно нападая на завоевателей, неоднократно разбивал их полки и уходил от преследования, чтобы снова неожиданно обрушиться на врагов. Народы Средней Азии много раз поднимались против завоевателей, но их восстания жестоко подавлялись монгольскими ханами. За три года войны (1219–1221) здесь погибли сотни тысяч людей, в огне пожаров сгорели города и кишлаки, были разрушены сложные ирригационные системы, уничтожены многие выдающиеся памятники архитектуры и искусства. Из городов Средней Азии завоеватели массами уводили в свои степи искусных ремесленников. Цветущая страна превратилась в пустыню, покрытую пеплом пожаров.

Завоевав Среднюю Азию, монголо-татары вплотную подошли к границам Восточной Европы. Завоевательные планы монгольских феодалов были поистине безграничны. Своему старшему сыну, Джучи, Чингис-хан, как свидетельствует персидский историк Рашид-ад-Дин, повелел «отправиться с войском завоевать все области Севера, то есть земли Ибир-Сибир, Булар, Дешт-и-Кипчак, Башкирд, Русь и Черкес, и подчинить их своей власти», Но при жизни Чингис-хана эта широкая завоевательная программа не была осуществлена. Основные силы монгольских ханов вели войны в Китае, Центральной и Средней Азии. В Восточную же Европу был предпринят в 1222 г. только разведывательный поход.

^{Знатный алан. Реконструкция на основе материалов из могильника}

Тридцатитысячное войско, возглавляемое Джебэ и Субудаем, через Северный Иран двинулось в Азербайджан, «совершая, по своему обыкновению, избиение и грабеж во всяком месте, которое попадалось на пути». Затем наступила очередь Грузии, народ которой оказал упорное сопротивление завоевателям: грузины, «снарядив войско, приготовились к бою». Военная хитрость помогла монголам одержать победу. «Когда они (монгольские и грузинские войска. — В.К.) сошлись друг с другом, Джебэ с 5000 человек скрылся в засаде, а Субудай с войском выступил вперед. При первом столкновении монголы показали тыл, а грузины пустились в погоню. Тогда Джебэ вышел из засады, монголы окружили их и в один миг убили 30 тысяч грузин». Рашид-ад-Дин, видимо, значительно преувеличил потери грузинского войска, однако монголы добились серьезного успеха. Но грузинский народ продолжал борьбу, укрепившись в горных районах. Тогда монгольское войско, не вступая в затяжную и сулившую мало успехов войну, покинуло Грузию и пошло дальше на север, к Дербенту. Так как беспрепятственный проход через Дербент, запиравший дорогу на север по побережью Каспийского моря, был невозможен, монгольские военачальники опять пустились на хитрость. Они послали послов к дербентскому Ширван-шаху с предложением: «Пришли несколько человек, чтобы нам заключить мирный договор». Шах выделил для этой миссии десять старейшин. Одного монголы убили, а остальным сказали: «Если вы укажете дорогу через это ущелье, то мы пощадим вам жизнь, если же нет, то вас также убьем!» Из страха за свою жизнь старейшины указали тайный путь завоевателям. Монголо-татары прорвались в земли Северного Кавказа.

Аланские племена, населявшие эти места, призвали на помощь половцев и «сообща сразились с войском монголов; никто из них не остался победителем». Предстояла новая битва, исход которой трудно было предугадать. И снова монголам помогло коварство. Они предложили половецким вождям: «Мы и вы — один народ и из одного племени, аланы же нам чужие. Мы заключим с вами договор, что не будем нападать друг на друга, и дадим вам столько золота и платья, сколько душа ваша пожелает, только предоставьте их (аланов) нам!» Половецкие вожди согласились. Монголы действительно «прислали много добра» и позволили им беспрепятственно уйти. Наутро «монголы одержали победу над аланами, совершив все, что было в их силах по части убийства и грабежа». Однако половцы не успели воспользоваться монгольским золотом, полученным за предательство. Когда они, «полагаясь на мирный договор, спокойно разошлись по своим областям, монголы внезапно нагрянули на них, убивая всякого, кого находили, и отобрали вдвое больше того, что перед тем дали». Этими словами Рашид-ад-Дин закончил описание военных действий монгольского войска Субудая и Джебэ на Кавказе.

В 1223 г. монгольское войско появилось в причерноморских степях, поблизости от границ Руси. Когда монголы пришли на землю половецкую, рассказывает русский летописец, «половцы не могли противиться им»: одни бежали к Дону, другие — в Крым, третьи — в Русскую землю. Половецкий хан Котян, тесть галицкого князя Мстислава, «пришел с поклоном с князьями половецкими в Галич к князю Мстиславу, к зятю своему, и ко всем князьям русским, и дары принес многие, кони, верблюды и девки, и одарил князей русских, а сказал так: «Нашу землю отняли сегодня, а вашу завтра возьмут, обороните нас, если не поможете нам, мы ныне иссечены будем, а вы завтра иссечены будете!»

^{Битва на реке Калке в 1223 г.}

Далее летописец поучительно замечает: «Много те половцы зла сотворили Русской земле, того ради всемилостивый бог хотел погубить сыновей безбожных Измайловых половцев, чтобы отомстить за кровь христианскую!» Но теперь было не время вспоминать о старых обидах: монголы угрожали и русским и половцам. Князья решили выступить на помощь хану Котяну. Мотивы этого решения очень откровенно выразил князь Мстислав Галицкий в своем обращении к другим русским князьям: «Если мы, братья, не поможем им, то половцы передадутся татарам, и их сила будет больше!»

И вот в Киеве собрались на совет «старейшины в Русской земле» — Мстислав Романович Киевский, Мстислав Мстиславич Галицкий, Мстислав Святославич Черниговский и Козельский и другие князья. Не приехал лишь владимиро-суздальский князь Юрий Всеволодович. На совете было решено выступить с войском в половецкие степи, чтобы встретить врага в поле, за рубежами Русской земли.

На Днепре, у Олешья, собрались в середине мая 1223 г. русские дружины. «Из Киева князь Мстислав со своею силою, а из Галича князь Мстислав со всею силою, Владимир Рюрикович с черниговцами и все князья русские, и все князья черниговские, а из Смоленска 400 воинов». К русскому войску присоединились отряды половцев. Были в войске также дружины из Курска, Трубчевска и других городов. Такой большой рати давно не собиралось на Русской земле. Казалось бы, междоусобные распри забыты, и все «единым сердцем» выступили против опасного врага. Однако на деле это было не так: отдельные феодальные дружины, даже собранные вместе, не представляли собой единого войска, подчинялись лишь собственным князьям, каждый из которых придерживался своего плана военных действий и мало считался с приказаниями «старейшего» киевского князя. Это, несмотря на значительную численность собранного войска, и предопределило в конечном итоге поражение.

Первым перешел на левый берег Днепра князь Мстислав Галицкий с тысячей отборных воинов, неожиданно напал на выдвинутые вперед «сторожи татарские» и обратил их в бегство. Татары пытались спасти от русских воинов «воеводу своего Семеябека», спрятали его в яму и замаскировали ветками, надеясь, что русские конники, увлеченные преследованием, не найдут его. Но воевода татарский был обнаружен и вынужден был рассказать о силах и местоположении лагеря Субудая и Джебэ.

Ободренные первым успехом, «перешли все люди и князья все и Мстислав Черниговский реку Днепр и пошли на конях в поле Половецкое». Передовой монгольский отряд пытался задержать продвижение русского войска, но «стрельцы русские победили их и гнали далеко в поле, и взяли стада их». Началось преследование, продолжавшееся восемь дней. Княжеские дружины растянулись по степи, потеряли связь друг с другом. Когда на девятый день похода, 31 мая 1223 г., за речкой Кадлой князей встретил сомкнутый строй монгольской конницы, изготовившейся к бою, им очень трудно было восстановить боевой порядок.

К тому же на княжеском совете выявились разногласия относительно плана дальнейших действий. Мстислав Киевский считал, что переходить Калку и нападать на монголов в поле опасно. Он расположился на правом высоком берегу Калки и начал строить укрепленный лагерь. Мстислав Галицкий и другие князья были за немедленное наступление. Вместе с половецкими отрядами они перешли на левый берег реки Калки и были сразу атакованы монгольской конницей. Русские дружины, в передней линии которых были волынские и галицкие ратники князя Мстислава Удалого, держались стойко, но половцы не выстояли против стремительной атаки монголов и «потоптали, убегая, станы князей русских. И смешались все полки русские, и была сеча злая и лютая», — с горечью писал летописец. Мстислав Галицкий с остатками войска пробился через монгольские заслоны и начал отступление через степи, отбивая непрерывные нападения преследовавших его врагов.

Тем временем Мстислав Киевский стоял со своим многочисленным полком на холме, за кольцом деревянных укреплений. Три дня штурмовали его лагерь монгольские тысячи, но безуспешно: все их приступы были отбиты русскими ратниками. Тогда монголы, по своему обычаю, прибегли к хитрости. Они обещали отпустить за выкуп князей и их дружины, если те прекратят сопротивление. Мстислав поверил и жестоко поплатился. По словам летописца, монголы «людей посекли, а князей задавили, положив под доски, а сами наверх сели обедать».

Потери русского войска в битве на реке Калке оказались очень тяжелыми. Шесть русских князей были убиты, а из рядовых воинов только один из десяти благополучно вернулся домой. Монгольская конница преследовала отступавшие русские дружины до самого Днепра и, опустошив земли по его левому берегу, ушла на восток. Поражение на Калке оставило глубокий след в памяти народа. «И был вопль и печаль по всем городам и волостям», — сообщил летописец. Именно с этой битвой связана народная былина о гибели богатырей, до того непоколебимо стоявших на «заставах богатырских» на рубежах Русской земли.

^{Хан Батый (Бату). Старинный китайский рисунок}

Из половецких степей войско Субудая и Джебэ направилось в Волжскую Булгарию, но потерпело там серьезное поражение. Арабский историк Ибн-аль-Асир писал, что когда булгары услышали о приближении монголо-татар, то «они в нескольких местах устроили им засады, выступили против них и, заманив до тех пор, пока они зашли за место засад, напали на них с тыла, так что они остались в середине. Поял их меч со всех сторон, перебито их множество и уцелели из них только немногие. Говорят, что их было до 4000 человек. Отправились они оттуда в Саксин, возвращаясь к своему царю Чингис-хану, и освободилась от них земля кипчаков; кто из них спасся, тот вернулся в свою землю».

Поход Субудая и Джебэ показал монгольским ханам всю сложность завоевания народов Восточной Европы. Прошло несколько лет, прежде чем монголы снова появились у ее границ. Новый монгольский великий хан Угедей (Чингис-хан умер в 1227 г.) «во все пограничные места и окраины своих владений назначил войска для охраны границ и областей». По сообщению Рашид-ад-Дина, великий хан тогда «отправил Кукдая и Субудая с 30 тысячами всадников в сторону Кипчак, Саксин и Булгар», то есть в прикаспийские степи, где они близ реки Яика (Урала) разгромили булгарские сторожевые заставы, охранявшие дальние подступы к своей стране. Затем монгольское войско потеснило саксинов (потомков хазар) в прикаспийских степях и приступило к постепенному захвату башкирских земель. Этим и ограничилось продвижение завоевателей в Восточную Европу на данном этапе.

Вопрос о наступлении на запад обсуждался на курултае монгольских феодалов в 1229 г. Великий хан Угедей направил в помощь отряду Субудая войска западной части Монгольского государства — улуса Джучи. Эти войска возглавил хан Вату (русские летописцы называли его Батыем), сын Джучи, любимый внук Чингис-хана. По словам Рашид-ад-Дина, Батый «был в большом почете и очень могуществен, вместо Джучи-хана стал ведать улусом и войском».

Намеченный курултаем в 1229 г. поход на запад не был еще общемонгольским и, как показали дальнейшие события, не принес завоевателям заметных успехов. В степях Прикаспия «вспыхнуло пламя войны между татарами и кипчаками», которая продолжалась несколько лет. Башкирский народ тоже не желал покоряться. Волжская Булгария успешно оборонялась, воздвигнув на южной границе мощные укрепленные линии. На этих рубежах булгарские рати задержали наступление завоевателей, не дав пробиться к своим богатым городам. В 1232 г. монголо-татары «зимовали, не дойдя до великого города Болгарского» (Булгар). Крайней точкой продвижения монголо-татарских войск улуса Джучи на запад после нескольких лет войны были низовья Волги: отдельные отряды завоевателей изредка появлялись недалеко от земель аланов.

И снова вопрос о походе на запад обсуждался на курултае. В 1235 г., по сообщению Рашид-ад-Дина, когда великий хан Угедей «во второй раз устроил большой курултай и назначил совещание относительно уничтожения и истребления остальных непокорных народов, состоялось решение завладеть странами Булгар, Асов и Руси, которые находились по соседству становища Бату, не были еще покорены и гордились своей многочисленностью». Поэтому «в помощь и подкрепление» Батыю великий хан назначил следующих царевичей, потомков Чингис-хана: «Менгу и его брата Бучека, из своих сыновей Гуюк-хана и Кадана и других царевичей, Кулькана, Бури, Байдара, братьев Бату — Хорду и Тангута и нескольких других царевичей», а из знатных эмиров был причислен к войску Субудай, «один из четырех свирепых псов Чингис-хана».

Новый поход был, таким образом, общемонгольским: в нем участвовало 14 знатнейших ханов, потомков Чингиса. Численность монголо-татарского войска, выступившего под знаменами Батыя, достигала 150 тысяч человек (обычно каждый из царевичей чингисидов командовал в походе туменом, то есть 10-тысячным отрядом войска). Это была огромная по тем временам армия.

^{Монголо-татарское наступление на Юго-Восточную Европу в 1229–1235 гг.}

Все лето двигавшиеся из разных улусов орды провели в пути, а осенью «в пределах Булгарии царевичи соединились. От множества войск земля стонала и гудела, а от многочисленности и шума полчищ столбенели дикие звери и хищные животные». Огромное монгольское войско встало на рубежах Восточной Европы.

Первый удар монголо-татарских полчищ был направлен на Волжскую Булгарию. Поздней осенью 1236 г. укрепления на границе Булгарии были прорваны, орды завоевателей, уничтожая все на своем пути, обрушились на булгарские земли. Персидский автор, современник нашествия, писал, что завоеватели «силой и штурмом взяли город Булгар, который известен был в мире недоступностью местности и большой населенностью. Для примера подобным им жителей его частью убили, а частью пленили». Картины страшного опустошения Волжской Булгарии рисовали и русские летописцы: «Той же осенью (1236 г.) пришли из Восточных стран в Болгарскую землю татары, и взяли славный великий город Болгарский, и избили оружием от старца до юного и до младенца, сосущего молоко, и взяли товара множество, а город их пожгли огнем, и всю землю их пленили». Разрушены были многие булгарские города: Булгар, Булар, Кернек, Сувар и другие, подверглись массовому опустошению и сельские местности. В бассейне рек Бездны и Актая археологами обнаружены многочисленные поселения (13 городищ и 60 селищ), погибшие во время монголо-татарского погрома. Субудай, командовавший войском, вторгнувшимся в Булгарию, не щадил никого.

Весной 1237 г. монгольское войско, закончившее войну в Булгарии, двинулось в прикаспийские степи, где продолжалась война с половцами. Завоеватели перешли Волгу и широким фронтом мелких отрядов, так называемой облавой, прочесали степи (тактика облавы заключалась в том, что какая-либо территория замыкалась кольцом монгольских отрядов, которые, двигаясь затем к центру, уничтожали все живое, попавшее в облаву). На этот раз облава была грандиозной по своим размерам. Левый ее фланг следовал вдоль берега Каспийского моря и далее по степям Северного Кавказа к низовьям Дона, правый двигался севернее, по половецким степям.

^{Хан Берке}

Здесь воевали отряды Гуюк-хана, Монкэ-хана и Менгу-хана. Война с половцами продолжалась все лето.

В то же время другое многочисленное монгольское войско ханов Батыя, Орды, Берке, Бури и Кулькана завоевывало земли на правобережье Средней Волги.

Народы Юго-Восточной Европы — булгары, половцы, аланы, мелкие племена Поволжья — внесли свой вклад в борьбу с монголо-татарскими завоевателями. Монголо-татарскому войску несколько месяцев пришлось потратить на то, чтобы сломить их. И даже тогда, когда, по словам персидского историка Джувейни, «все, что уцелело от меча, преклонило голову», борьба продолжалась. Завоеванные народы поднимали восстания. «Между кипчакскими негодяями, — презрительно писал о непокорных половцах Джувейни, верно служивший монгольским ханам, — оказался один, по имени Бачман, который с несколькими кипчакскими удальцами успел спастись; к нему присоединилась группа беглецов. Так как у них не было постоянного местопребывания и убежища, где бы он мог остановиться, то он каждый день оказывался на новом месте, как говорится в стихе: «Днем на одном месте, ночью на другом», и из-за своего собачьего нрава бросался, как волк, в какую-нибудь сторону и уносил что-нибудь с собою; мало-помалу зло от него усиливалось, смута и беспорядки умножались. Где бы войска монгольские не искали следов его, нигде не находили его, потому что он уходил в другое место и оставался невредимым. Так как убежищем ему большей частью служили берега Итиля (Волги), он укрывался и прятался в лесах их, выходил, забирал что-нибудь и опять скрывался, то повелитель Менгу-каан велел изготовить 200 судов и на каждое судно посадил сотню вполне вооруженных монголов. Он и брат его Бучек пошли облавой по обеим берегам реки. Прибыв в один из лесов Итиля, они нашли следы откочевавшего утром стана: сломанные телеги и кучи свежего конского навоза и помета, а посреди всего этого добра увидели больную старуху. Спросили, что это значит, чей это был стан, куда он ушел и где искать его. Когда узнали наверняка, что Бачман только что откочевал и укрылся на остров, находящийся посреди реки, и что забранное и награбленное во время беспорядков скот и имущество находятся на том острове, то вследствие того, что не было судна, а река волновалась подобно морю, никому нельзя было переплыть туда, не говоря уже о том, чтобы погнать туда лошадь. Вдруг поднялся ветер, воду от места переправы на остров отбросил в другую сторону и обнажилась земля. Менгу-каан приказал войску немедленно скакать на остров. Прежде чем Бачман узнал, его схватили и уничтожили его войско. Некоторых бросили в воду, некоторых убили, угнали в плен жен и детей, забрали с собой множество добра и имущества и решили вернуться. Вода опять заколыхалась, и, когда войско перешло там, все снова пришло в прежний порядок. Никому из воинов от реки беды не приключилось. Когда Бачмана привели к Менгу-каану, то он стал просить, чтобы тот удостоил убить его собственноручно. Тот приказал брату своему Бучеку разрубить его на две части».

Если отбросить бранные эпитеты, которыми наградил «смутьяна» Бачмана официальный историк монгольских ханов Джувейни, то в «смуте и беспорядках», которые «умножались», и в «зле», которое «от него усиливалось», можно без труда увидеть достаточно сильное и массовое народное движение против завоевателей. Для того чтобы справиться с Бачманом и его «удальцами», монголам пришлось построить флот из 200 больших судов, на каждом из которых было по 100 «вооруженных монголов», то есть всего 20 тысяч воинов! А в походе против Бачмана участвовали два высокородных хана, сыновья самого Чингиса — Менгу и Бучек.

Выступление против завоевателей произошло и в Волжской Булгарии. Как сообщил Рашид-ад-Дин, во время монголо-татарского нашествия на эту страну в 1236 г. «тамошние вожди Баян и Джину» (видимо, правители отдельных областей) «изъявили покорность», но, когда были отпущены обратно в свои земли, «опять возмутились». В Волжскую Булгарию для усмирения был вторично послан Субудай.

^{Нашествие объединенных сил Монгольского государства на Восточную Европу. Войны с волжскими булгарами, половцами и народами Поволжья (осень 1236 г. — лето 1237 г.)}

Героическое сопротивление народов Нижнего и Среднего Поволжья задержало завоевателей. Только глубокой осенью 1237 г. монгольские ханы смогли сосредоточить свои полчища у границ Северо-Восточной Руси.

«О светло-светлая и прекрасно украшенная земля Русская и многими красотами преисполненная: озерами многими, реками и источниками, месточестными горами, крутыми холмами, высокими дубравами, чистыми полями, дивными зверями различными, птицами бесчисленными, городами великими, селами дивными, садами обильными, домами церковными и князьями грозными, боярами честными, вельможами многими. Всем ты наполнена, земля Русская!.. Отсюда до венгров и до поляков, и до чехов, от чехов до ятвягов и от ятвягов до литвы, от немцев до корел, от корел до Устюга, где были тоймичи язычники, и за дышущее море (Ледовитый океан), от моря до болгар (камских), от болгар до буртас, от буртас до черемис, от черемис до мордвы, — то все покорено было христианскому языку, великому князю Всеволоду, отцу его Юрью, князю Киевскому, деду его Владимиру Мономаху, которым половцы детей своих пугали в колыбели. А литва из болот на свет не вылезала, и венгры укрепляли каменные города железными воротами, чтобы на них великий Владимир не наехал, а немцы радовались, будучи далече за синим морем…» — с гордостью писал неизвестный автор «Слова о погибели Русской земли» о Руси накануне монголо-татарского нашествия.

Но не все в порядке было на Руси. Приключилась «в эти дни болезнь христианам». Этой болезнью, беспокоившей автора «Слова о погибели Русской земли», была феодальная раздробленность.

Могучее древнерусское государство — Киевская Русь, в течение нескольких столетий отражавшее наступление кочевых орд, окончательно распалось в 30-х гг. XII столетия на отдельные феодальные княжества. По образным словам академика Б.А. Рыбакова, «для молодого русского феодализма IX–XI вв. единая Киевская Русь была как бы нянькой, воспитавшей и охранившей от всяких бед и напастей целую семью русских княжеств. Они пережили и двухвековой натиск печенегов, и вторжение варяжских отрядов, и неурядицу княжеских распрей, и несколько войн с половецкими ханами и к XII веку выросли настолько, что могли начать самостоятельную жизнь».

Феодальная раздробленность не была периодом упадка страны и каким-то шагом назад в историческом развитии Руси. Она обеспечила дальнейшее политическое, экономическое и культурное развитие русских земель.

Утверждение в местных феодальных центрах своих княжеских династий, которое прекратило бесконечные перемещения князей с их дружинами из города в город, из княжества в княжество, было положительным явлением. Ведь даже простые «отъезды» князей, не говоря уже о феодальных войнах, создавали в стране обстановку общей неустойчивости, нарушали нормальную жизнь, вызывали обострение классовых противоречий. В период же феодальной раздробленности князья, прочно осевшие в своих «отчинах», старались в какой-то мере регулировать приборы, чтобы оставить наследникам свои владения в приличном состоянии. Успешнее развивалось и боярское хозяйство, избавленное от разорительных наездов представителей великокняжеской администрации — данщиков и вирников.

Внутри больших земель-княжений во второй половине XII — начале XIII в. уже наблюдалась тенденция к усилению великокняжеской власти, подготавливавшая объединение страны на новой, более прочной основе. Эту тенденцию нелегко проследить в неразберихе княжеских междоусобных воин, боярских заговоров и кровавых столкновений князей с собственным боярством, периодических «отпочкований» мелких и мельчайших уделов, где сидела строптивая «меньшая братия» владимирских, черниговских, смоленских, полоцких, галицко-волынских князей, но условия, способствовавшие политическому объединению страны, уже складывались. Постепенно создавались крупные экономические районы (примерно соответствовавшие по своей территории отдельным землям-княжениям), нарушалась замкнутость натурального хозяйства и устанавливались экономические связи города с деревней, усиливались социальные элементы, поддерживавшие великокняжескую власть (служилые феодалы и торгово-ремесленная верхушка городов).

Успешно развивалось сельское хозяйство, составлявшее основу экономики феодальной Руси. Повсеместное распространение получило пашенное земледелие, вытеснявшее подсечное даже в отдаленных северо-восточных районах. Осваивались новые земли в Поволжье и на Русском Севере. С введением трехполья и удобрения почвы навозом повысилась урожайность. В сельском хозяйстве стало массовым применение железных орудий, которые в большом количестве изготавливали городские ремесленники. По археологическим данным, известно более 40 видов железного сельскохозяйственного инвентаря того времени. С применением более совершенных орудий росла производительность труда в земледелии. Этому способствовало и распространение натуральной ренты, которая давала крестьянскому хозяйству большую самостоятельность и повышала заинтересованность крестьян в результатах своего труда.

Период экономического подъема переживали и города. В XIII в. их насчитывалось около 300. Археологические раскопки древнерусских городов свидетельствуют о высоком искусстве русских ремесленников, о наличии многочисленных ремесленных специальностей (их было около 60), о значительных масштабах ремесленного производства. Изделия русских ремесленников — кузнецов, оружейников, ювелиров — славились далеко за пределами Руси и вывозились в страны Центральной и Западной Европы. В городах появлялись корпоративные организации купцов и ремесленников, характерные для средневековья. Они выступали за свои сословные права, отстаивали городские «вольности» от притязаний феодалов. Могучие в экономическом и политическом отношении города Древней Руси (Новгород, Полоцк, Смоленск и некоторые другие) уже стояли на пути превращения в свободные города-коммуны, сыгравшие такую большую роль в истории западноевропейского средневековья.

Развивалась и русская культура. Кроме Киева возникали новые культурные центры в различных областях страны. Во Владимире, Галиче, Чернигове, Новгороде и многих других городах Руси развивалась культура, отличавшаяся местными особенностями и своеобразием. В условиях феодальной раздробленности русская культура в своей основе оставалась единой: культуры различных княжеств выросли из богатейшего культурного наследия Киевской Руси, были объединены общностью исторических судеб и социально-экономической структуры русских княжеств, единством материальной основы феодального общества. Широко развернулось каменное строительство: местные князья, обособившись от Киева, старались украсить свои столицы роскошными постройками. Многие шедевры древнерусской архитектуры, до наших дней вызывающие восхищение, созданы в это время: строгие церкви Великого Новгорода, белокаменные соборы Владимиро-Суздальского княжества, украшенные искусной резьбой, роскошные дворцы Галицко-Волынской земли… Распространялась грамотность. Для городского населения Древней Руси грамотный человек не был редкостью. О том свидетельствуют найденные археологами многочисленные берестяные грамоты, а также надписи на ремесленных изделиях и граффити (резные надписи) на стенах храмов.

Автор «Слова о погибели Русской земли» имел все основания воскликнуть с гордостью: «Всем ты наполнена, земля Русская!»

Тем не менее феодальная раздробленность имела и отрицательные черты. Что касается ее связи с будущим поражением Руси от монголо-татарских завоевателей, то трагедия Руси заключалась в том, что прогрессивные процессы, проходившие во второй половине XII — первой половине XIII в., еще не завершились ко времени нашествия Батыя. Перед лицом внешнего врага решающую роль сыграла военная слабость страны, обусловленная феодальной раздробленностью: монголо-татарские полчища встретило не объединенное русское войско, а дружины и ополчения отдельных городов и княжеств. Монгольское же раннефеодальное государство еще не дошло до этапа феодальной раздробленности, сохраняло единую военную организацию, обеспечивавшую ему перевес над феодальными военными силами соседних стран.

Русские княжества имели первоклассное по тем временам войско. Городские ремесленники производили много разнообразного оружия. Как и в годы войны с половцами и печенегами, основным оружием русского дружинника XIII столетия оставался прямой обоюдоострый меч, однако форма его несколько изменилась: меч стал короче, легче, удобнее в бою, а заостренный конец давал возможность не только рубить, но и колоть врага. Известна была на Руси и изогнутая сабля, но широкого распространения в русском войске она не получила. Саблями были в основном вооружены отряды вспомогательной легкой конницы из «служебных» кочевников — торков, берендеев, печенегов. Как и в предыдущие столетия, основным оружием русского дружинника оставалось копье с железным наконечником на длинном прочном древке. Удар конницы, вооруженной такими копьями и на полном скаку врезавшейся во вражеский строй, был сокрушительным. Русские воины использовали в бою и метательные копья — короткие и легкие сулицы, которые бросали во врагов непосредственно перед рукопашной схваткой. У многих воинов были также луки: бой обычно начинался с перестрелки. По словам летописца, воины «пускали множество стрел, так что и неба не было видно», стрелы «шли, как дождь».

Защитное вооружение русского дружинника состояло из высокого, плавно вытянутого кверху шлема и кольчужных доспехов — брони. Применение тяжелых боевых доспехов — брони — было массовым. Защитное вооружение дополнялось овальными или миндалевидными щитами с металлическими бляхами. Щиты были обычно красного цвета, «червлеными».

Русские дружинники являлись профессиональными воинами, опытными и умелыми, привычными к нелегкой, полной опасностей военной жизни, всегда готовыми к походам и битвам, прекрасно вооруженными. Однако княжеские дружины были немногочисленными. Они состояли из нескольких сот или, в редких случаях, тысяч воинов. Уже прошло то время, когда великие киевские князья могли выводить в походы на Византию или собирать для обороны степной границы войско в десятки тысяч воинов. Для периода феодальной раздробленности было характерно уменьшение численности войска. Походы, для участия в которых удавалось собрать объединенные рати многих княжеств численностью 40–50 тысяч воинов, были редкостью, происходили при особо благоприятных условиях. Собрать такое объединенное войско накануне нашествия Батыя князья не сумели.

При оценке военных сил Руси следует помнить, что даже княжеские дружины, отличавшиеся превосходными боевыми качествами, в силу феодального характера войска были мало пригодны к действию большими массами, под единым командованием и по единому плану. Князь считался главой войска своего княжества, но отдельные полки, состоявшие обычно из дружин подручных князей и бояр, знали в первую очередь своего предводителя и не всегда считались с распоряжениями князя. Действовал обычный для средневековья принцип: «Вассал моего вассала — не мой вассал!» Еще большие трудности встречало руководство объединенными силами нескольких княжеств, не говоря уже о том, что такое войско было чрезвычайно трудно собрать из-за междоусобных распрей. Даже во время совместных походов между князьями нередко возникали разногласия, полная несогласованность действий, нежелание прийти на помощь соседу, попавшему в трудное положение, и все это несмотря на обычные перед походами клятвы быть «сердцем единым»! В результате феодальный характер войска даже в случае концентрации значительных по численности военных сил мешал одержать возможную победу. Так было, например, в битве на реке Калке, когда русские дружины не могли добиться успеха, хотя и не уступали в численности противнику.

При недостаточной численности княжеских и боярских дружин только привлечение еще и народного ополчения могло остановить продвижение крупных сил внешнего врага. Но если княжеские дружины по боевой выучке и вооружению превосходили монгольскую конницу, то об основной, наиболее многочисленной части русского войска — городских и сельских ополчениях — этого сказать нельзя. Прежде всего ополченцы уступали кочевникам в качестве вооружения. Самым распространенным оружием смердов-ополченцев были простые хозяйственные топоры, охотничьи рогатины, реже копья. Случалось, смерды выходили на битву с кольями и палками — «киями». Мечи и доспехи у ополченцев встречались чрезвычайно редко. Спешно набранное из крестьян и горожан ополчение, безусловно, уступало воинам-кочевникам, для которых война была привычным бытом, и в уменье владеть оружием, особенно луками.

Феодальная раздробленность наложила определенный отпечаток и на характер оборонительных мероприятий Руси. В условиях единого Древнерусского государства основные усилия были направлены на организацию обороны степной границы в масштабах всей страны. По единому плану тогда строились вдоль пограничных рек укрепленные линии, возводились цепи пограничных крепостей с сильными гарнизонами. В случае опасности к степной границе в стратегически выгодном пункте собирались рати многих городов, чтобы нанести удар кочевникам. Вся эта веками складывавшаяся система обороны страны ко времени нашествия монголо-татар оказалась нарушенной: общегосударственные мероприятия по обороне южной границы были уже не под силу отдельным князьям.

В условиях «войны всех против всех», свойственной феодальной раздробленности, на смену единой системе обороны страны пришла оборона каждого княжества в отдельности, причем задачи отпора внешнему врагу были далеко не главными. Соответственно строились и укрепления в княжествах. Так, со стороны степей Рязанское княжество прикрывали только укрепления Пронска и выдвинутого далеко на юг Воронежа. А вот с севера, со стороны Владимиро-Суздальского княжества, рязанские земли имели целую цепь сильных крепостей. Выход из Москвы-реки в Оку прикрывала Коломна, несколько выше по Оке стояла рязанская крепость Ростиславль, ниже по течению Оки — Борисов-Глебов, Переяславль-Рязанский, Ожск. Западнее, на реке Осетре, был воздвигнут Зарайск, восточное и северо-восточнее Рязани — Ижеславец и Исады.

Укрепления русских городов были в основном предназначены для противодействия соседу во время феодальных войн, которые обычно велись небольшими княжескими дружинами. Городские укрепления состояли из небольшого по площади детинца — места жительства князя, его бояр и дружинников, и обширного посада, опоясанного линией земляных валов с деревянными стенами и башнями. При сооружении крепостей широко использовались высокие обрывистые берега рек, склоны холмов, овраги, болота.

Феодальному характеру войн соответствовала тактика осады и обороны городов. Если неожиданным налетом город взять не удавалось и внутри него не оказывалось сторонников, которые могли бы открыть городские ворота, то начиналась осада, рассчитанная чаще всего на измор осажденных. Нападавшие старались отрезать город от внешнего мира, отнять воду, предупредить возможность вылазок защитников города. Для этого город иногда окружался забором (тыном, острогом), за которым прятались осаждающие. В княжеских войсках обычно не было осадных машин, с помощью которых можно было бы разрушить валы и стены, преодолеть укрепления. Поэтому, если в городе было достаточно воды и продовольствия, осада часто оказывалась безуспешной. Иногда удавалось поджечь деревянные стены или вызвать пожар внутри города. Это делалось руками лазутчиков или тайных сторонников среди осажденных.

Ко времени монголо-татарского нашествия русские города не имели опыта борьбы с активной осадой. Использование большого количества осадных машин — пороков, неизвестных русским воинам, дало еще одно преимущество монголо-татарским завоевателям. К тому же большинство древнерусских городов имело немногочисленное население. Если вспомнить, как монголы ранее успешно штурмовали крупные азиатские города, обнесенные каменными стенами, имевшие множество метательных машин и гарнизоны, состоявшие из десятков тысяч воинов, то можно представить, насколько тяжелой оказалась героическая борьба русских городов против полчищ Батыя.

Опасность была грозной. Монголо-татарские полчища неотвратимо приближались к русским рубежам. Но на Руси даже накануне нашествия не делалось каких-либо попыток объединить военные силы для отпора врагу. Русских феодалов Калка мало чему научила, они мало сделали для организации обороны, хотя знали о готовящемся вторжении.

В результате каждое русское княжество встретилось с полчищами хана Батыя один на один.

Вопрос о численности монгольского войска во время похода на Восточную Европу является одним из наименее ясных вопросов истории нашествия. Отсутствие прямых указаний источников, заслуживающих доверия, приводило к произвольному определению численности армии Батыя различными историками. Единственно, в чем сходились исследователи, — в признании огромной численности полчищ Батыя.

Большинством русских дореволюционных историков численность орды, которую вел Батый для завоевания Руси, определялась в 300 тысяч человек, а вместе с отрядами народов, покоренных при движении монголов к Волге, — даже в полмиллиона[98]. Советские историки специально не занимались вопросом о численности армии Батыя. Они или ориентировались на традиционную в русской историографии цифру в 300 тысяч человек, или ограничивались простой констатацией факта, что монгольское войско было весьма многочисленным[99].

Источники скупо и неопределенно говорят о численности войска монголо-татар. Русские летописцы ограничиваются указанием, что монголы наступали «в силе тяжце», «бесчислена множество, яко прузи траву поедающе». Примерно так же говорят о войске Батыя и армянские источники. Записки европейцев — современников нашествия дают совершенно фантастические цифры. Плано Карпини, например, определяет численность войска Батыя, осаждавшего Киев, в 600 тысяч человек; венгерский летописец Симон утверждает, что в Венгрию с Батыем вторглось «500 тысяч вооруженных»[100].

Сильно преувеличивают численность армии монголов и восточные авторы. Однако примерно установить численность армии Батыя перед вторжением в Восточную Европу все-таки можно, привлекая свидетельства персидского историка Рашид-ад-Дина, близкого к монгольской ставке и имевшего, видимо, доступ к документам монгольской императорской канцелярии, а также различные косвенные данные.

В первом томе «Сборника летописей» Рашид-ад-Дина приводится подробный перечень собственно монгольских войск, оставшихся после смерти Чингис-хана и разделенных им между его наследниками. Всего Чингис-ханом было распределено между «сыновьями, братьями и племянниками» монгольское войско в «сто двадцать девять тысяч человек»[101]. Подробный перечень монгольских войск, разделение их по тысячам и даже сотням, с указанием имен и родословных военачальников, список наследников и степень их родства с великим ханом, — все это свидетельствует о документальном характере сведений Рашид-ад-Дина. Свидетельство Рашид-ад-Дина в известной степени подтверждается и другим заслуживающим доверия источником — монгольской феодальной хроникой XIII в. Таким образом, при определении численности армии Батыя следует исходить из этих данных.

походе Батыя на Русь, по свидетельствам Рашид-ад-Дина и Джувейни, участвовали следующие царевичи-чингисиды: Бату, Бури, Орда, Шибан, Тангут, Кадан, Кулькан, Монкэ, Бюджик, Байдар, Менгу, Бучек и Гуюк.

По завещанию Чингис-хана «царевичам», участвовавшим в походе, было выделено примерно 40–45 тысяч собственно монгольского войска. Но численность армии Батыя не ограничивалась, конечно, этой цифрой. Во время походов монголы постоянно включали в свое войско отряды покоренных народов, пополняя ими монгольские «сотни» и даже создавая из них особые корпуса[102]. Удельный вес собственно монгольских отрядов в этой разноплеменной орде определить трудно. Плано Карпини писал, что в 40-х гг. XIII в. в армии Батыя монголов насчитывалось примерно ¼ (160 тысяч монголов и до 450 тысяч воинов из покоренных народов). Можно предположить, что накануне нашествия на Восточную Европу монголов было несколько больше, до ⅓, так как впоследствии в состав полчищ Батыя влилось большое количество аланов, кыпчаков и булгар. Исходя из этого соотношения общую численность войска Батыя накануне нашествия можно весьма приблизительно определить в 120–140 тысяч воинов.

Эти цифры подтверждаются рядом косвенных данных. Обычно ханы-«чингисиды» командовали в походе «туменом», т. е. отрядом из 10 тысяч всадников. Так было, например, во время похода монгольского хана Хулагу на Багдад: армянский источник перечисляет «7 ханских сыновей, каждый с туменом войска»[103]. В походе Батыя на Восточную Европу участвовали 12–14 ханов-«чингисидов», которые могли вести за собой 12–14 туменов войска, т. е. опять же 120–140 тысяч воинов. Наконец, силы улуса Джучи, даже с приданными для похода центральномонгольскими войсками, вряд ли могли превышать объединенное войско Чингис-хана перед вторжением в Среднюю Азию, численность которого различные историки определяют в пределах от 120 до 200 тысяч человек.

Итак, считать, что в монгольской армии перед вторжением ее в Восточную Европу было 300 тысяч человек (не говоря уже о полумиллионе), как нам представляется, нельзя. 120–140 тысяч человек, о которых говорят источники, — это огромная по тому времени армия. В условиях XIII в., когда войско в несколько тысяч человек представляло значительную силу, больше которой не могли выставить отдельные феодальные княжества и города[104], более чем стотысячная армия монголов, объединенная единым командованием, обладавшая хорошими боевыми качествами и опытом военных действий большими конными массами, обеспечивала Батыю подавляющее превосходство над феодальными ополчениями и немногочисленными дружинами русских князей.

О тактике и вооружении монголов говорится в ряде специальных работ военных историков и соответствующих разделах общих исторических трудов. Не повторяя их, ограничимся только основными моментами, необходимыми для объяснения военных действий монголов во время нашествия Батыя на Русь.

Ф. Энгельс относит монгольские войска к «подвижной, легкой коннице Востока» и пишет о ее превосходстве над тяжелой рыцарской конницей[105]. Из сущности армии монголов как «легкой, подвижной конницы» вытекали особенности ее тактики и приемов ведения боя.

Тактика монголов носила ярко выраженный наступательный характер. Монголы стремились наносить внезапные удары по захваченному врасплох противнику, дезорганизовать и внести разобщенность в его ряды, прибегая для этого как к чисто военным, так и к дипломатическим средствам. Монголы по возможности избегали больших фронтальных сражений, разбивая противника по частям, изматывая его непрерывными стычками и внезапными нападениями.

Вторжению обычно предшествовала тщательная разведка и дипломатическая подготовка, направленная к изоляции противника и раздуванию внутренних усобиц. Затем происходило скрытое сосредоточение монгольских войск у границы. Вторжение в неприятельскую страну начиналось обычно с разных сторон, отдельными отрядами, направлявшимися, как правило, к одному заранее замеченному пункту. Стремясь прежде всего уничтожить живую силу противника и лишить его возможности пополнять войско, монголы проникали в глубь страны, опустошая все на своем пути, истребляли жителей и утоняли стада. Против крепостей и укрепленных городов выставлялись наблюдательные отряды, опустошавшие окрестности и занимавшиеся подготовкой к осаде.

^{Монголы. С китайской картины IX–X вв.}

С приближением неприятельской армии отдельные отряды монголов быстро собирались и старались нанести удар всеми силами, неожиданно и по возможности до полного сосредоточения сил противника. Для боя монголы строились в несколько линий, имея в резерве тяжелую монгольскую конницу, а в передних рядах — формирования из покоренных народов и легкие войска. Бой начинался метанием стрел, которыми монголы стремились внести замешательство в ряды противника. В рукопашном бою легкая конница оказывалась в невыгодном положении, и к нему монголы прибегали в редких случаях. Они прежде всего стремились внезапными ударами прорвать фронт противника, разделить его на части, широко применяя охваты флангов, фланговые и тыловые удары.

Сильной стороной монгольской армии было непрерывное руководство боем. Ханы, темники и тысячники не бились вместе с рядовыми воинами, а находились позади строя, на возвышенных местах, направляя движение войск флагами, световыми и дымовыми сигналами, соответствующими сигналами труб и барабанов.

Тактике монголов соответствовало их вооружение. Монгольский воин — это всадник, подвижный и быстрый, способный к большим переходам и внезапным нападениям. По свидетельствам современников, даже масса монгольских войск в случае необходимости могла совершить суточные переходы до 80 верст[106]. Основным оружием монголов были лук и стрелы, которые имел каждый воин. Кроме того, в состав вооружения воина входили топор и веревка для перетаскивания осадных машин. Весьма распространенным оружием были копье, часто с крючком для стаскивания противника с коня, и щиты. Сабли и тяжелое защитное вооружение имела только часть войска, прежде всего начальствующий состав и тяжелая конница, состоявшая из собственно монголов. Удар тяжелой монгольской конницы обычно решал исход боя.

Монголы могли совершать длительные переходы, не пополняя запасов воды и пищи. Сушеное мясо, «крут» (высушенный на солнце сыр), которые имели в определенном количестве все воины, а также стада, постепенно перегонявшиеся вслед за войском, обеспечивали монголов продовольствием даже при продолжительном движении по пустынной или разоренной войной местности.

В исторической литературе тактику монголов иногда определяли как «тактику кочевников» и противопоставляли ей более передовое военное искусство «оседлых народов» (М. Иванин, Н. Голицин). Это не совсем правильно, если говорить о тактике монголо-татар последних лет жизни Чингис-хана или времени нашествия Батыя на Восточную Европу. Конечно, тактические приемы монгольской конницы носили черты, типичные для кочевых народов, но этим не ограничивалось военное искусство монголо-татар. Монголы переняли от китайцев многие приемы ведения войны, в первую очередь приемы осады городов, что выходило за пределы «тактики кочевников». Для монголов было характерно использование всех современных им средств осадной техники (тараны, метательные машины, «греческий огонь» и т. д.), причем в самых широких масштабах. Многочисленные китайские и персидские инженеры, постоянно находившиеся в монгольской армии, обеспечивали завоевателей достаточным количеством осадных машин[107]. О массовом применении монголами осадных машин неоднократно сообщают китайские (Юань-ши), персидские (Рашид-ад-Дин, Джувейни) и армянские («История Киракоса») источники, а также свидетельства современников-европейцев (Плано Карпини, Марко Поло).

Необходимо отметить еще одну сторону военного искусства монголов — тщательную разведку будущего театра военных действий. Прежде чем начинать войну, монголы проводили глубокую стратегическую разведку, выясняли внутреннее положение и военные силы страны, устанавливали тайные связи, старались привлечь на свою сторону недовольных и разъединить силы противника. В составе монгольского войска имелись специальные должностные лица, «юртджи», которые занимались военной разведкой и изучением театра военных действий. В их обязанности входило: располагать зимние и летние кочевья, в походах назначать места стоянок, знать пути движения войска, состояние дорог, запасы продовольствия и воды.

Разведка будущего театра военных действий велась самыми различными методами и часто задолго до начала войны. Очень действенным методом разведки были рекогносцировочные походы. За 14 лет до нашествия Батыя далеко на запад проникло войско Субедея и Джебэ, которое, по существу, прошло будущей дорогой завоевания и собрало сведения о странах Восточной Европы. Весьма важным источником информации о соседних странах были посольства. Нам известно о татарском посольстве, проходившем через Русь как раз накануне нашествия: венгерский миссионер XIII в. Юлиан сообщает, что татарские послы пытались пройти через Русь к венгерскому королю Беле IV, но были задержаны великим князем Юрием Всеволодовичем в Суздале. Из послания, отобранного у татарских послов и переведенного Юлианом, известно, что это было далеко не первое посольство татар на запад: «В тридцатый раз отправляю к тебе послов»[108], — писал Батый королю Беле.

Еще одним источником военной информации были купцы, посещавшие интересующие монголов страны с торговыми караванами. Известно, что в Средней Азии и странах Закавказья монголы стремились привлечь на свою сторону купечество, связанное с транзитной торговлей. Караваны из Средней Азии постоянно ходили в Волжскую Булгарию и далее, в русские княжества, доставляя монголам ценные сведения. Среди монголов были люди, отлично знавшие языки, неоднократно ездившие с поручениями в соседние страны. Юлиан сообщает, например, что во время поездки по Восточной Европе он лично встретил «посла татарского вождя, который знал венгерский, русский, тевтонский, куманский, сарацинский и татарский языки»[109].

После многолетней разведки монголо-татары хорошо знали положение в русских княжествах и особенности театра военных действий в Северо-Восточной Руси. Именно этим можно объяснить выбор зимы как наиболее подходящего времени для нападения на Северо-Восточную Русь. Венгерский монах Юлиан, проходивший поблизости от южных рубежей русских княжеств осенью 1237 г., специально отмечал, что татары «ждут того, чтобы земля, реки и болота с наступлением зимы замерзли, после чего всему множеству татар легко будет разгромить всю Русь, страну русских»[110].

Хорошо знал Батый и о государствах Центральной Европы, например о Венгрии. Угрожая венгерскому королю Беле IV, он писал: «Ты же, живя в домах, имеешь замки и города, как тебе избежать руки моей?»

Направление походов монголо-татар при нашествии на Русь по удобным путям сообщения, хорошо спланированные обходы и фланговые удары, грандиозные «облавы», захватывающие тысячекилометровые пространства и сходящиеся в одной точке, — все это можно объяснить только хорошим знакомством завоевателей с театром военных действий.

Какие силы могла противопоставить феодальная Русь полуторастотысячной монгольской армии?

Русские летописи не содержат цифр общей численности русских войск накануне нашествия Батыя. С.М. Соловьев считает, что Северная Русь с областями Новгородской, Ростовской с Белоозером, Муромской и Рязанской могла выставить в случае военной опасности 50 тысяч воинов; «примерно столько же могла выставить и Южная Русь»[111], т. е. всего примерно 100 тысяч воинов. Советский военный историк А.А. Строков отмечает, что «при исключительной опасности Русь могла выставить и более 100 тыс. человек»[112].

Но не только недостаточная численность русских войск предопределила поражение в войне с монголо-татарскими завоевателями. Основным фактором, обусловившим военную слабость Руси, была феодальная раздробленность и связанный с ней феодальный характер русских вооруженных сил. Дружины князей и городов были разбросаны по огромной территории, фактически не связаны друг с другом, и концентрация сколько-нибудь значительных сил встречала большие трудности. Феодальная раздробленность Руси позволила многочисленной и объединенной единым командованием монгольской армии по частям разбивать разрозненные русские рати.

В исторической литературе сложилось представление о вооруженных силах русских княжеств как о войске, превосходящем монгольскую конницу по вооружению, тактическим приемам и боевому строю. С этим нельзя не согласиться, если речь идет о княжеских дружинах. Действительно, русские княжеские дружины были по тому времени превосходным войском. Вооружение русских дружинников, как наступательное, так и оборонительное, славилось далеко за пределами Руси. Массовым было применение тяжелых доспехов — кольчуг и «броней». Даже такой далеко не перворазрядный князь, как Юрий Владимирович Белозерский, мог выставить, по свидетельству летописца, «тысящу бронникъ дружины Белозерьские»[113]. Летописи полны рассказами о сложных тактических планах, искусных походах и засадах русских княжеских дружин.

Но ограничиться при оценке вооруженных сил Руси в середине XIII в. только констатацией факта высокого военного искусства и вооружения русских княжеских дружин — значит рассматривать явление односторонне. При всех своих превосходных боевых качествах княжеские дружины обычно не превышали несколько сот человек. Если такой численности и было достаточно для междоусобных войн, то для организованной обороны всей страны от сильного врага этого было мало. Кроме того, даже такой превосходный боевой материал, как княжеские дружины, в силу феодального характера русских войск, был мало пригоден к действиям большими массами, под единым командованием, по единому плану. Феодальный характер княжеских дружин даже в случае концентрации значительных сил снижал боевую ценность армии. Так было, например, в сражении при реке Калке, когда русские княжеские дружины не смогли добиться успеха, несмотря на численное превосходство.

Если княжеские дружины можно считать войском, превосходящим по вооружению монгольскую конницу, то об основной, наиболее многочисленной части русских вооруженных сил — городских и сельских ополчениях, которые набирались в момент наибольшей опасности, — этого сказать нельзя. Прежде всего, ополчение уступало кочевникам в вооружении. А.В. Арциховский показал на материалах раскопок курганов в Ленинградской области, что в погребениях сельского населения — основного контингента, из которого набиралось ополчение, — «меч, оружие профессионального воина, встречается очень редко»; то же самое касалось тяжелого защитного вооружения. Обычным оружием смердов и горожан были топоры («плебейское оружие»), рогатины, реже — копья[114]. Уступая татарам в качестве вооружения, спешно набранное из крестьян и горожан феодальное ополчение, безусловно, уступало монгольской коннице и в умении владеть оружием.

Не могли быть непреодолимым препятствием для монголо-татарских завоевателей и укрепления русских городов. Прежде всего, русские города XIII в. имели сравнительно немногочисленное население. По подсчетам М.Н. Тихомирова, наиболее крупные из них (Новгород, Чернигов, оба Владимира, Галич, Киев) насчитывали по 20–30 тысяч жителей и могли выставить в случае большой опасности 3–5 тысяч воинов; Ростов, Суздаль, Рязань, Переяславль-Русский были еще меньше, а «численность населения других городов редко превышала 1000 человек»[115]. Если вспомнить, что монголы успешно штурмовали крупные города Средней Азии и Китая, насчитывавшие десятки и сотни тысяч жителей, приходится признать, что исход борьбы даже для больших русских городов был в значительной степени предрешен. Укрепления русских городов, в основном деревянные, усиленные валами, рвами и естественными препятствиями (крутые берега рек, болота и т. д.), неплохо служили для обороны во время феодальных усобиц. По мнению П.А. Раппопорта и В.В. Косточкина, до середины XIII в. они были в основном приспособлены к осаде, носившей пассивный характер «облежания», и только накануне нашествия Батыя стали переходить к противодействию активной осаде с применением осадных машин. К моменту монгольского нашествия русские города еще не накопили опыта борьбы с активной осадой, не были созданы специальные системы укреплений, способные противостоять штурму с массовым применением осадной техники[116]. На это же обращает внимание и М.Р. Рабинович, который пишет, что до нашествия Батыя на Руси почти не применялись осадные машины и массовое применение осадной техники против не приспособленных к этому русских городов дало решающее преимущество завоевателям[117].

При большом численном превосходстве полчищ монголо-татар и феодальном характере русских вооруженных сил длительное и упорной сопротивление русских княжеств нашествию Батыя можно объяснить только огромным героизмом русского народа, любовью к Родине горожан и крестьян русской земли.

Осенью 1237 г. монголо-татары начали подготовку к зимнему походу на Северо-Восточную Русь. Рашид-ад-Дин сообщает, что «осенью упомянутого года (1237) все находившиеся там (в Дешт-и-Кыпчак. — В.К.) царевичи устроили курултай и, по общему соглашению, пошли войной на русских»[118]. На этом курултае присутствовали как монгольские ханы, громившие земли буртасов, мокши и мордвы, так и ханы, воевавшие на юге с половцами и аланами (Менгу, Гуюк и Монкэ). Для похода на Северо-Восточную Русь собрались все силы монголо-татар.

Источники дают возможность примерно установить районы концентрации монголов для похода на русские княжества. В одном письме-донесении (осень 1237 г.) венгерского монаха Юлиана сообщается, что монголы разделили «все войска, идущие в западные страны» на несколько частей: «одна часть у реки Этиль на границах Руси с восточного края подступила к Суздалю. Другая же часть в южном направлении уже нападала на границы Рязани, другого русского княжества. Третья часть остановилась против реки Дона, близь замка Воронеж, также княжества русских»[119].

Стоянка монголо-татар «близь замка Воронеж» косвенно подтверждается русским летописцем. Согласно Тверской летописи, Батый до вторжения в пределы Рязанского княжества «зимоваша… подъ Черным лесомъ, и оттоле приидоша безвестно на Рязаньскую землю лесомъ»[120]. «Темные боры», которые были отлично известны летописцам и представляли собой заметные ориентиры в степях, южнее границ Рязанского княжества встречались только в пойме реки Воронеж или в междуречье Воронежа и Дона. Именно там, по нашему мнению, находился «Черный лес», под которым долго стояли (даже «зимовали») монголы перед походом на Северо-Восточную Русь.

Низовья реки Воронежа стали осенью 1237 г. местом сосредоточения монгольских войск. Сюда подходили монгольские отряды, закончившие войну с половцами и аланами. Возможно, одновременно другая часть монголов (как сообщает Юлиан) собирались восточное, на границах Рязанского княжества, и впоследствии соединялась с группировкой, двигавшейся от Воронежа. Сообщение о концентрации монгольских войск на Волге, на суздальских рубежах, вызывает большие сомнения, так как русские летописцы ничего не сообщают о появлении монголо-татар с этой стороны; возможно, на северных границах Булгарии находились просто сторожевые монгольские заставы.

В исторической литературе высказывается мнение о неожиданности нападения монголов на русские княжества. Этим в известной степени объясняется крайняя несогласованность действий русских князей по организации обороны. Между тем источники свидетельствуют о другом: русские князья (по крайней мере, владимирские и рязанские) хорошо знали о подготавливаемом нашествии.

Сведения о первом после Калки появлении монголо-татар на границах Восточной Европы дошли до Руси через Булгарию и под 1229 г. записаны во многих русских летописях. Знали на Руси и о военных действиях в Булгарии в 1232 г., когда монголы «зимоваша, не дошедше Великого града Болгарьского». Под 1236 г. все русские летописи сообщают о разгроме Волжской Булгарии. Владимирский великий князь Юрий Всеволодович должен был знать о готовящемся нашествии больше других: именно в его владения был направлен основной поток беженцев из разгромленного монголами Поволжья[121]. Известно было владимирскому князю о готовящемся походе и от татарских послов, неоднократно проезжавших через русские княжества на запад. В частности, накануне нашествия в 1237 г., как уже отмечалось, татарские послы, «проезжая через землю Суздальскую», были захвачены великим князем вместе с их посланием к венгерскому королю Беле IV.

На Руси знали не только о самом факте подготовки нашествия, но и об общих целях монгольского наступления. Юлиан сообщает, что «князь суздальский передал словесно через меня королю венгерскому, что татары днем и ночью совещаются, как бы прийти и захватить королевство венгров-христиан»[122], и что у татар «есть намерение идти на завоевание Рима и дальнейшего».

Сведения, передаваемые многочисленными беженцами, позволяли русским князьям знать даже детали готовящегося нашествия. Приведенное выше сообщение Юлиана с сосредоточении монгольского войска на русских рубежах было получено венгерским монахом от русских и болгарских беженцев («как передавали нам словесно сами русские, венгры и болгары, бежавшие от татар»).

Даже если допустить, что наступление монголо-татар именно зимой было определенной тактической внезапностью для русских князей, привыкших к осенним набегам половцев, то ни о какой стратегической внезапности не могло быть и речи: русские князья давно знали о подготовке нашествия и располагали определенными сведениями о противнике. В.Н. Татищев, основываясь, видимо, на каком-то не сохранившемся источнике, прямо пишет, что после разгрома Волжской Булгарии и появления на Руси беженцев-булгар «тогда многие советовали» великому князю Юрию Всеволодовичу «чтоб городы крепить и со всеми князи согласиться к сопротивлению, ежели оные нечестивые татара придут на землю его, но он, наделся на силу свою, яко и прежде, оное презрил»[123].

В начале зимы монголо-татары от «замка Воронеж» двинулись вдоль восточного края лесов., протянувшихся в пойме реки Воронеж, к границам Рязанского княжества. По этому пути, прикрытому лесами от рязанских сторожевых постов на правом берегу реки Воронеж, монголо-татары «безвестно» прошли к среднему течению Лесного и Польного Воронежа, где и были замечены рязанскими дозорными; с этого момента они попали в поле зрения русских летописцев. Сюда же подошла другая группировка монголов, отмеченная Юлианом «у пределов Рязанских». Только соединением двух монголо-татарских ратей и необходимостью в связи с этим устройства войск можно объяснить неожиданную и, видимо, довольно продолжительную стоянку «на Онузе», отмеченную летописцами.

Место стоянки «на Онузе» можно предположить в районе среднего течения рек Лесной и Польный Воронеж, возможно, между ними, против широкого (15–20 км) прохода в массиве лесов, тянувшихся дальше по Лесному Воронежу. Через этот проход в лесах татарская конница могла вырваться на просторы Рязанского княжества, пройти на притоки реки Прони и далее на Рязань.

В освещении событий завоевания монголами Рязанского княжества в исторической литературе нет достаточной ясности. Часть исследователей (Д. Иловайский, Д.И. Троицкий, в советской историографии — В.Т. Пашуто) полагают, что рязанские князья строго придерживались оборонительного плана войны и сразу «затворились в градах». Другие историки (М. Иванин, Н. Голицин, в советской историографии — Е.А. Разин) допускали, что осаде Рязани предшествовало большое сражение на рубежах Рязанской земли. Действительно, свидетельства летописцев об этом этапе нашествия Батыя очень противоречивы. Лаврентьевская летопись просто указывает, что монголо-татары «почаша воевати Рязаньскую землю и пленоваху и до Проньска, попленивше Рязань весь и пожгоша»[124]. Еще лаконичнее свидетельство Ипатьевской летописи: «придошабезбожнии Измалтяне… и взяша град Рязань копьемъ»[125]. Однако Никоновская летопись, более подробно сообщающая о завоевании монголо-татарами Рязанской земли, прямо утверждает, что «князи же Рязаньстии и Муромстии и Пронстии исщедъше противу безбожнымъ и сотвориша съ ними брань и бысть сечя зла»[126]. О том, что рязанские дружины не «затворились в городах», а вышли навстречу Батыю и «сретоша его близ предел Рязанских», сообщает и «Повесть о разорении Рязани Батыем», довольно подробно излагавшая события этого этапа нашествия[127]. «Резвецы и удальцы Рязанские» не спрятались от страшных степных завоевателей за городскими стенами, а грудью встретили монголо-татарские полчища в чистом поле, на рубежах своей родной земли.

^{Рязань. Средний город}

Поход Батыя на Рязанское княжество представляется так: монголо-татары с двух сторон, от низовьев реки Воронежа и от южных границ Рязанского княжества, подошли в начале зимы 1237 г. к среднему течению Лесного и Польного Воронежа и «ста на Онузе станом». Отсюда Батый направил к Юрию Рязанскому посольство с требованием покорности и дани («десятины во всем»). Суздальский летописец сообщает, что завоеватели «сташа первое станомъ ту Онузе… и оттоле послаша послы своя, жену чародеицу и два мужа с нею ко княземъ Рязаньскимъ, прося оу нихъ десятины во всем»[128]. Далее летописцы сообщают о большом совете рязанских князей, на котором присутствовали великий князь рязанский Юрий, князья муромские, пронские и «прочие князья местные и бояре и воеводы, и начала совещевати». В.Н. Татищев приводит красочные речи послов и ответы русских князей, которые заявили: «Мы хотим честь свою оружием или смертью сохранить»[129]. Навряд ли эти данные заслуживают полного доверия. Еще Н.М. Карамзин в свое время писал, что «Татищев вымыслил речи послов татарских, князей Олега, Юрия и других»[130]. Видимо, рязанские князья были гораздо осторожнее и даже разрешили татарским послам поехать во Владимир, а к Батыю было отправлено ответное посольство во главе с князем Федором Юрьевичем «с дары и молениями великими, чтобы не воевал Рязанския земли». Одновременно к великому князю Юрию Всеволодовичу во Владимир и в Чернигов были отправлены рязанские послы с просьбой о помощи[131]. Рязанское войско двинулось к реке Воронежу, чтобы усилить гарнизоны на укрепленных линиях и не пустить татар в глубь Рязанской земли. Однако дойти до Воронежа рязанские дружины не успели. Батый, перебив посольство князя Федора, стремительно вторгся в пределы Рязанского княжества. Где-то «у предел Рязанских» произошла битва объединенного рязанского войска с полчищами Батыя. Сражение, в котором участвовали рязанские, муромские и пронские дружины, было упорным и кровопролитным. «Едва одолеша их сильные полки татарскиа», — отмечает автор «Повести о разорении Рязани Батыем»[132].

После разгрома рязанских дружин монголо-татары быстро двинулись в глубь Рязанского княжества. Они пересекли «Половецкое поле», безлесное пространство между Рановой и Пронью, и пошли вниз по реке Прони, разрушая пронские города. «Начата воевати землю Рязаньскую и плениша ю до Проньска», — отмечает летописец. Автор «Повести о разорении Рязани Батыем» сообщает о страшном разгроме Рязанской земли и гибели пронских городов: «Град Пропек и град Бель и Ижеславец разори до основания»[133]. Ижеславец после «Батыева погрома» вообще прекратил существование: археологический материал, обнаруженный на городище древнего Ижеславца, целиком укладывается в хронологические рамки XI–XIII вв.[134] Уцелели только северо-восточные лесные районы Рязанского княжества, которые подверглись опустошению в 1239 г. во время похода татар на Муром.

После разгрома городов на Прони монголо-татары двинулись к Рязани. Город Рязань, столица большого и сильного княжества, был хорошо укреплен. С трех сторон Старую Рязань окружали валы и рвы, а четвертая сторона была прикрыта природной крутизной речного берега. Валы Старой Рязани были мощным сооружением и достигали высоты 9–10 м (при ширине у основания 23–24 м); рвы имели до 8 м глубины. Кроме внешнего вала, в Старой Рязани был и внутренний вал, который тоже мог стать прикрытием обороняющихся. Мощные деревянные стены, рубленые торасами, дополняли картину укреплений города.

^{Раскопанные братские могилы защитников Рязани}

16 декабря монголо-татары подошли к Рязани. После короткого боя на подступах к городу полчища Батыя «отступиша град Рязань и острогромъ оградиша»[135]. Осада началась.

Рязань осадили объединенные силы монголо-татар во главе с самим Батыем. Рашид-ад-Дин в «Истории Угедей-каана» пишет, что «Бату, Орда, Гуюк-хан, Менгу-хан, Кулькан, Кадан и Бури сообща (курсив мой. — В.К.) осадили город Арпан (Рязань)[136].

После возведения «острога» вокруг города начался приступ. Монголо-татары непрерывно бросали на стены свежие силы, изматывая осажденных. «Повесть о разорении Рязани Батыем» сообщает, что «Батыево бо войско переменишася, а гражане непрестанно бьяшеся». На шестой день осады начался решительный штурм Рязани. «В шестой день рано, — пишет автор «Повести…», — придоша погании ко граду, овии с огнем, а инии с топоры, а инии с пороки, и с токмачи, и лествицами, и взята град Рязань месяца декабря в 21 день»[137]. О том, что город не сдался, а был «взят копьемъ», сообщает и южно-русский летописец[138]. Город был подвергнут страшному разгрому. «Татарове же взяша град Рязань… и пожгоша весь и князя их Юрья оубиша и княгиню его, а иных же емше мужей и жены и дети и черньца и черниць и ерея, овых рассекаху мечи, а других стрелами стреляхуть» — так рисует суздальский летописец трагическую картину гибели Рязани[139]. «Множество мертвых лежаша, и град разорен, земля пуста, церкви пожжены… только дым и земля и пепел», — пишет автор «Повести…» о состоянии города после нашествия Батыя[140].

Свидетельства письменных источников о разрушении Рязани полностью подтверждаются археологическими материалами. Раскопки А.Л. Монгайта в Старой Рязани обнаружили слой пепла, который покрывал почти всю территорию городища; под обломками Сгоревших построек покоились трупы жителей Рязани и их имущество. В восточной части Северного городища раскопано кладбище жертв татарского погрома. Многие костяки носят следы насильственной смерти: черепа пробиты стрелами, на костях следы ударов острым оружием (мечом), в позвоночнике одного из скелетов застряла ромбовидная стрела татарского типа. А.Л. Монгайт датирует захоронения со следами насильственной смерти временем татарского погрома[141].

Разграбив Рязань, монголо-татары двинулись вверх по реке Оке к Коломне, разрушая рязанские приокские города: Ожск, Ольгов, Переяславль-Рязанский, Борисов-Глебов. Ко времени похода монголо-татар к Коломне относится известное народное сказание об Евпатии Коловрате, который с отрядом в 1700 воинов пришел из Чернигова и напал на монголо-татарское войско.

3

Время подхода войск Батыя к Коломне неизвестно. Москва, по данным В.Н. Татищева, была взята монголо-татарами 20 января 1238 г., но, по свидетельству Рашид-ад-Дина, монголы осаждали ее 5 дней, т. е. они могли подойти к Москве 15 января, при расстоянии от Рязани до Москвы примерно 250 км. Если принять во внимание, что от Рязани до Коломны 140 км, причем монголо-татары неизбежно должны были задерживаться для взятия приокских рязанских городов, то под Коломной они были, вероятно, не раньше 10 января 1238 г.

Нашествие вплотную придвинулось к границам Владимирского княжества. Великий князь Юрий Всеволодович, в свое время отказавшийся помочь рязанским князьям, сам оказался в непосредственной опасности.

Обычно историки, вслед за летописцами, объясняют отказ помочь Рязани желанием Юрия Всеволодовича «биться особо», что было вообще характерно для периода феодальной раздробленности, и давней враждой между Рязанью и Владимиром (М. Иванин, Н. Голицин). В действительности быстрое продвижение монголо-татар явилось неожиданностью для владимирского великого князя и не оставило времени для подготовки войска в помощь Рязани. Юрий Всеволодович после получения известий о нашествии начал собирать силы для отпора; сопротивление рязанских князей должно было, очевидно, дать возможность выиграть время для концентрации этих сил. Определенную роль сыграла и вероломная политика монголов, направленная к разъединению русских сил. Именно с целью предотвратить объединение владимирских и рязанских полков Батый направил во Владимир специальное посольство. В Лаврентьевской летописи, в своеобразном «Житии», записанном по случаю перенесения тела Юрия Всеволодовича из Ростова в столицу в 1239 г., имеются прямые указания на цели этого посольства: «Безбожныя Татары… прислали послы свое, злии ти кровопиици рекуще: мирися с нами»[142]. Правда, далее в летописи было записано, что «он же того не хотяще», но это, вероятно, вполне объяснимое преувеличение летописца, целиком соответствующее общему духу «Жития», которое стремилось подчеркнуть непримиримость «св. Юрия» по отношению к «безбожным татарам». Если владимирский князь и не поверил татарским предложениям мира, он, несомненно, попытался использовать переговоры для отсрочки нападения на свое княжество, что было крайне необходимо для собирания сил. В этих условиях помогать Рязани было опасно. Необходимо отметить, что великий князь Юрий неплохо использовал небольшой период времени (немногим больше месяца), который прошел от вторжения завоевателей в рязанские земли до их появления на владимирских рубежах, и сосредоточил значительные силы на предполагаемом пути монгольских отрядов.

^{Разгром монголо-татарами городов Северо-Восточной Руси (январь — февраль 1238 г.)}

Пунктом, где собирались владимирские полки для отпора монголо-татарам, был город Коломна, так как заболоченный лесной массив к северу от Оки, по обе стороны реки Пры, почти безлюдный, был совершенно не приспособлен для прохода больших масс конницы, и единственный удобный путь к центру Владимирского княжества лежал по льду Москвы-реки. Этот путь и запирала Коломна. Здесь, в стратегически важном пункте, на скрещении речных путей, собирались войска владимирского великого князя для отражения нашествия.

В исторической литературе имеет место известная недооценка сражения под Коломной: оно рассматривается просто как стычка передового отряда владимирской рати (чуть ли не «сторожи») с татарскими авангардами[143]. Анализ источников позволяет по-иному оценить сражение у Коломны и его место в событиях монголо-татарского нашествий на Северо-Восточную Русь.

Силы, собранные владимирским великим князем у Коломны, были значительными. Прежде всего здесь собрались владимирские полки во главе со старшим сыном великого князя — Всеволодом Юрьевичем. В Ипатьевской летописи имеется указание, что это был не «дозорный отряд», а все силы, которые успел собрать великий князь: «Юрьи посла сына своего Всеволода со всими людми»[144]. Кроме владимирской рати, к Коломне подошли остатки рязанских полков во главе с князем Романом Игоревичем. Суздальский летописец сообщает даже, что к Коломне пришла новгородская рать: «поиде Всеволод сыпъ Юрьевъ внукъ Всеволожь и князь Романъ и Новгородпи съ своими вой из Владимеря противу Татаромъ»[145]. Кроме того, в состав русской рати под Коломной входили полки ряда княжеств и городов: пронские, московские и др.

Летописи единодушно свидетельствуют о больших масштабах сражения под Коломной: «Бысть сеча велика» (Лаврентьевская и Суздальская летописи), «бишася крепко» (Новгородская I и Тверская летописи), «ту у Коломны бысть им бой крепок» (Львовская летопись). О крупном сражении говорят восточные источники. Рашид-ад-Дин сообщает, что от Рязани к «городу Икэ» (Коломне) пошли все царевичи-чингисиды, осаждавшие Рязань (Вату, Орда, Гуюк-хан, Кулькан, Кадан и Бури), т. е. под Коломной собрались основные силы монголо-татар. Кроме того, Рашид-ад-Дин отмечает, что под Коломной «Кулькану была нанесена там рана и он умер»[146]. При монгольских обычаях ведения боя, когда и сотники, и тысячники, и темники, не говоря уже о ханах, руководили войсками, находясь позади боевых линий, гибель царевича-чингисида (каким был Кулькан) была возможна лишь в большом сражении, которое сопровождалось нарушением боевого порядка и глубоким прорывом противника. Кстати сказать, Кулькан был единственным царевичем-чингисидом, погибшим во время нашествия на Восточную Европу.

По количеству собранных войск и упорству сражения можно считать бой под Коломной одним из самых значительных событий похода Батыя на Северо-Восточную Русь. Это была попытка объединенной владимирской рати сдержать наступление на рубежах Владимирского княжества.

Картина сражения под Коломной восстанавливается по летописям в таком виде: русские полки стояли станом у стен Коломны, за «надолбами». Вперед был выслан сторожевой отряд воеводы Еремея Глебовича («посла Еремея Глебовича во сторожех воеводою»). Монгольская конница подошла с юга, со стороны Оки, и «оступиша» русскую рать у Коломны. Русские воины «бишася крепко и быс сеча велика», однако монголо-татары после ожесточенного боя смяли владимирские полки и «погнаша их к надолбомъ, и ту оубиша князя Романа, а оу Всеволожа воеводу его Еремея и иных много мужей побиша, а Всеволод в мале дружине прибежа в Володимерь»[147].

Разбив под Коломной объединенную владимирскую рать и разграбив город, монголы двинулись по льду Москвы-реки дальше на север, в глубь владимирских земель. «Татарове же поидоша к Москве», — сообщает Лаврентьевская летопись. Москва, где в это время находился сын великого князя Владимир Юрьевич «с малым войском», оказала завоевателям упорное сопротивление. Рашид-ад-Дин отмечает, что только «сообща в пять дней» монголо-татары взяли Москву[148]. Город был разрушен. «Взяша Москву Татарове и воеводу убиша Филипа Нянка, а князя Володимера яша руками… а люди избиша от старьца и до сущего младенца, а град и церкови святыя огневи предаша, и монастыри вси и села пожгоша, и много имения вьземше, отъидоша»[149].

Разграбив и предав огню город и его окрестности («и села пожгоша»), монголо-татары по льду Москвы-реки двинулись дальше на север. Весь путь от Москвы до Владимира занял 13–14 дней. За это время татарская рать преодолела расстояние примерно в 200 км. Летописцы не сообщают, каким путем шел на Владимир Батый. Наиболее вероятным представляется, что татарское войско дошло до Клязьмы и по льду реки Клязьмы направилось на восток, к Владимиру. Движение по льду рек — единственно удобному пути в массивах лесов в условиях глубокого снежного покрова — было вообще характерно для нашествия Батыя на Северо-Восточную Русь.

Поход главных сил Батыя от Рязани к Владимиру интересен в том отношении, что поддается датировке и позволяет выяснить среднюю скорость движения монголо-татарского войска с обозами и осадными машинами в условиях зимы и лесистой местности. Из Рязани монголо-татары двинулись на север 1 января 1238 г. и подошли к Москве примерно 15 января, преодолев расстояние в 250 км за 14–15 дней. От Москвы монголо-татары 20–21 января направились к Владимиру и достигли столицы Владимирского княжества 4 февраля 1238 г. (расстояние около 200 км). Таким образом, средняя скорость движения главных сил Батыя с обозами и осадным парком равнялась примерно 15 км в сутки. Отдельные отряды татарской конницы делали в условиях зимы дневные переходы по 30–35 км[150].

4

4 февраля 1238 г. монголо-татары подошли к Владимиру. Столица Северо-Восточной Руси, город Владимир, окруженный новыми стенами с мощными надвратными каменными башнями, был сильной крепостью. С юга его прикрывала река Клязьма, с востока и севера — река Лыбедь с обрывистыми берегами и оврагами. Три оборонительные полосы нужно было преодолеть врагу, чтобы прорваться к центру города: валы и стены «Нового города», валы и стены «Мономахова», или «Печерного города», и, наконец, каменные стены детинца. Н.Н. Воронин специально отмечает «монументальный боевой характер укреплений детинца», которые включали «стены, сложенные из туфовых плит, смыкавшиеся с городскими валами, и мощную надвратную башню с церковью Иоакима и Анны, сделанную как подобие Золотых Ворот»[151]. Целый ряд каменных церквей и монастырей в черте города могли служить дополнительными опорными пунктами (Успенский и Рождественский монастыри, церкви Св. Спаса, Св. Георгия, Воздвиженская на Торгу, Дмитриевский и Успенский соборы).

К моменту осады в городе сложилась очень тревожная обстановка. Князь Всеволод Юрьевич, который «в мале дружине прибежа в Володимерь», принес известие о разгроме русских полков под Коломной. Новые войска еще не собрались и ожидать их не было времени: монголо-татары были на пути во Владимир. В этих условиях Юрий Всеволодович принял решение оставить часть собранных войск для обороны города, а самому отправиться на север и продолжать сбор войск. Лаврентьевская летопись сообщает, что «выеха Юрьи из Володимеря в мале дружине, оурядивъ сыны своя в собе место, Всеволода и Мстислава, и еха на Волъгу… совкуплятй вое противу Татаром»[152]. Интересные подробности этих событий приводит В.Н. Татищев. По его словам, после возвращения Всеволода Юрьевича, разбитого татарами под Коломной, великий князь Юрий Всеволодович «созвал всех на совет» и «разсуждали, что делать». Показательно, что о том, чтобы Юрий остался и оборонял город, не было и речи — настолько силен был страх перед татарами. «Многие разумные, — по словам В.Н. Татищева, — советовали княгинь и все имение и утвари церковные вывести в лесные места, а в городе оставить только одних военных для обороны». Другие возражали, что в этом случае защитники «оборонять город прилежно не будут», и предлагали «оставить в городе с княгинею и молодыми князи войска довольно, а князю со всеми полками, собравшись, стать недалеко от города в крепком месте, дабы татары, ведая войско вблизи, не смели города добывать»[153]. Трудно сказать, в какой степени достоверно свидетельство В.Н. Татищева. Во всяком случае, исходя из обстановки, оба предложения были вполне вероятными.

После отъезда великого князя во Владимире осталась часть войск во главе с сыновьями Юрия — Всеволодом и Мстиславом и воеводой Петром Ослядяковичем. Конечно, в столицу собралось население окрестных сел и городков, ища спасения от татар, и из него можно было набрать дополнительные силы, но немногочисленной дружины и наскоро собранного ополчения, к тому же деморализованных слухами о страшной силе татар, оказалось недостаточно для успешной обороны города.

Батый подошел к Владимиру «февраля на 4 день, на память св. Семеона во вторник»[154] с наиболее уязвимой стороны, с запада, где перед Золотыми Воротами лежало ровное поле. Татарский отряд, ведя за собой взятого в плен при разгроме Москвы князя Владимира Юрьевича, появился перед Золотыми Воротами и потребовал добровольной сдачи города. После отказа владимирцев татары убили Владимира Юрьевича на глазах его братьев. Часть татарских отрядов объехала вокруг города, осматривая укрепления, а главные силы Батыя остановились лагерем перед Золотыми Воротами: «Татарове, отщедше от Золотых Воротъ и объехаша весь градъ и сташа станом пред Золотыми враты, назрееме множество вой бещислено около всего града»[155]. Началась осада.

Штурму Владимира предшествовал разгром татарским отрядом города Суздаля. Летописец сообщает, что «Татарове, станы свое оурядивъ оу города Володимеря, а сами идоша взяша Суждаль». Этот короткий поход вполне объясним. Начиная осаду столицы, татары узнали об отступлении Юрия Всеволодовича с частью войска на север и опасались внезапного удара. Наиболее вероятным направлением контрудара Юрия мог быть Суздаль, прикрывавший дорогу из Владимира на север по реке Нерли. На эту крепость, находящуюся всего в 30 км от столицы, мог опереться Юрий Всеволодович.

Суздаль, оставшийся почти без защитников и лишенный ввиду зимнего времени своего основного прикрытия — водных рубежей, был взят монголо-татарами с ходу; во всяком случае, 6 февраля татарский отряд, громивший Суздаль, уже вернулся к Владимиру. Суздаль был разграблен и сожжен, население его перебито или уведено в плен; были уничтожены также поселения и монастыри в окрестностях города.

Между тем подготовка к штурму Владимира продолжалась. «В субботу мясопустую, — сообщает летописец, — начаша наряжати лесы и порокы ставиша до вечера, а на ночь огородиша тыном около всего города Володимиря». Непрерывно били татарские камнеметные орудия — «пороки». Для устрашения защитников города завоеватели проводили под стенами тысячные толпы пленных. В этот решительный момент, накануне общего штурма, руководившие обороной князья бежали из города. По сообщению южнорусского летописца, князь Всеволод Юрьевич «оубояся» и «самъ из град изииде с маломъ дроужины и несы со собою дары многий, надеяше, бо ся от него (Батыя. — В.К.) животъ прияти»[156], но был убит татарами. Суздальский летописец, явно стремясь замолчать этот позорный эпизод, ограничивается туманным замечанием о том, что «Всеволодъ с братом вне града убиты»[157].

6 февраля стенобитные машины монголо-татар в нескольких местах пробили городские стены, однако в этот день защитники Владимира сумели отбить штурм и «во град ихъ не пустили».

Рано утром следующего дня штурм Владимира возобновился: «В неделю мясопустую, по заоутрени, приступиша к городу месяца февраля въ 7 [день]». Основной удар монголо-татары наносили с запада, со стороны «Нового города», где стены не были прикрыты естественными препятствиями. Стенобитные орудия пробили городскую стену «у Золотых Ворот, у св. Спаса». Прорыв «от Золотых Ворот», о котором сообщают летописцы, не следует понимать буквально: татары разбили не каменную твердыню ворот, а деревянную стену неподалеку от них, что было гораздо легче. Об этом свидетельствует указание летописцев на направление прорыва — «у святого Спаса». Церковь Спаса располагалась в «Новом городе», несколько южнее Золотых Ворот. Н.Н. Воронин на основании анализа летописных текстов и обследования Золотых Ворот прямо утверждает: «Не видно, чтобы татары тратили силы на осаду каменной твердыни Золотых Ворот; видимо, не на них был направлен обстрел пороков»[158]. Одновременно или несколько позднее укрепления «Нового города» были прорваны еще в нескольких местах: у «Ирининых», «Медяных» и «Волжских» ворот. «Наметавше в ров сырого леса» (во избежание поджога завалов защитниками), монголо-татары с разных сторон ворвались в «Новый город». Летописец сообщает, что татары «от Золотых Ворот, у св. Спаса внидоша по примету чересъ город, а сюде от северныя страны от Лыбеди ко Оринипым воротом, и к Медяным, а сюде от Клязмы к Волжскым воротом, а тако вскоре взяша Новый град»[159]. Ворвавшись за городские стены, татары «запалиша и огнемъ». Во время пожара погибли многие защитники «Новогогорода» («людье уже огнем кончаваются»)[160].

К середине дня 7 февраля объятый пожаром «Новый город» был захвачен монголо-татарами («взяша город до обеда»). По пылающим улицам оставшиеся в живых защитники «Нового города» бежали в средний, «Печерний город» («и вси людье бежаша в Печернии городъ»). Преследуя их, монголо-татары ворвались в «Средний город». Видимо, большого сопротивления здесь им оказано не было, так как летописцы даже не упоминают о каких-нибудь боях на стенах «Среднего города». В.Н. Татищев пишет, что «оборонять было уже некому, многих тут побили и пленили»[161]. Так же с ходу были прорваны монголо-татарами каменные стены владимирского детинца, последнего оплота защитников владимирской столицы. Далее летописцы сообщают о драматическом эпизоде сожжения татарами соборной церкви, где собралась великокняжеская семья и «множество бояр и народа». Гибель в огне укрывшихся в соборе людей — последний эпизод обороны великого города.

Ожесточенное сопротивление защитников Владимира, несмотря на подавляющее численное превосходство завоевателей и бегство из города руководивших обороной князей, нанесло монголо-татарам большой урон. Восточные источники, сообщая о взятии Владимира, рисуют картину длительного и упорного сражения. Рашид-ад-Дин в «Истории Угедей-каана» пишет, что монголы «город Юргия Великого взяли в 8 дней. Они (осажденные) ожесточенно сражались. Менгу-хан лично совершал богатырские подвиги, пока не разбил их»[162]. Владимир явился последним городом Северо-Восточной Руси, который осаждали объединенные силы Батыя.

5

После взятия Владимира монголо-татары начали громить города Владимиро-Суздальской земли. Этот этап похода характеризуется гибелью большинства городов в междуречье Клязьмы и Верхней Волги. В феврале 1238 г. завоеватели несколькими крупными отрядами двинулись от столицы по основным речным и торговым путям, разрушая города, являвшиеся центрами сопротивления. Походы монголо-татар в феврале 1238 г. были направлены на разгром городов — центров сопротивления, а также на уничтожение остатков владимирских войск, которые собирал бежавший «за Волгу» великий князь Юрий Всеволодович; кроме того, они должны были отрезать великокняжеский «стан» от Южной Руси и Новгорода, откуда можно было ожидать подкреплений. Решая эти задачи, монгольские отряды двинулись от Владимира в трех основных направлениях: на север, к Ростову, на восток — к Средней Волге (на Городец), на северо-запад — к Твери и Торжку.

Основные силы Батыя шли от Владимира на север для разгрома великого князя Юрия Всеволодовича. Летописец сообщает, что после падения столицы монголо-татары «поидоша на великого князя Георгия» (Юрия), и указывает основное направление их движения — «к Ростову». Монголо-татарское войско прошло по льду реки Нерли и, не доходя до Переяславля-Залесского, повернуло на север, к озеру Неро. Ростов, покинутый князем и дружиной, сдался завоевателям без боя[163]. От Ростова монгольские войска пошли в двух направлениях: многочисленная рать во главе с Бурундаем двинулась на север по льду реки Устье и далее по равнине — к Угличу[164], а другой большой отряд направился вдоль реки Которосли к Ярославлю. Эти направления движения татарских отрядов от Ростова, зафиксированные летописями, вполне объяснимы. Через Углич лежала кратчайшая дорога к притокам Мологи, к Сити, где стоял лагерем великий князь Юрий Всеволодович; сведения о его точном местоположении вполне могли дойти до татар. Поход к Ярославлю и далее по Волге к Костроме через богатые волжские города отрезал Юрию Всеволодовичу отступление к Волге и обеспечивал где-то в районе Костромы встречу с другим татарским отрядом, двигавшимся вверх по Волге от Городца.

Никаких подробностей взятия Ярославля, Костромы и других городов по Волге летописцы не сообщают. На основании археологических данных можно предположить, что Ярославль был сильно разрушен и долго не мог оправиться[165]. Отражением татарского погрома города является местное предание о сражении с татарами на «Туговой горе», в котором погибли все защитники Ярославля. Еще меньше данных о взятии Костромы. Предположение дореволюционных историков в том, что Кострома находилась на правом берегу Волги и впоследствии, сожженная татарами, запустела и была перенесена на левый берег[166], опровергнуто материалами археологических раскопок 1950 г.[167]

Татарский отряд, направлявшийся от Владимира на восток, к Средней Волге, прошел по реке Клязьме до Стародума и напрямик через леса двинулся к Городцу Радилову[168]. От Городца татарская рать поднялась вверх по Волге, разрушая приволжские города («по Волзе все грады поплениша»), к Костроме. Кострома, видимо, была местом, где встретились татарские отряды, пришедшие от Ярославля и от Городца. Отдельные отряды татарской конницы заходили далеко на север и северо-восток. Летописцы сообщают о походах татарских отрядов на Галич-Мерьский и даже на Вологду.

Для монгольских отрядов, двигавшихся от Владимира на северо-запад, первым объектом нападения стал Переяславль-Залесский — сильная крепость на кратчайшем водном пути из бассейна реки Клязьмы к Новгороду[169]. Большое татарское войско[170] по реке Нерли подошло в середине февраля к Переяславлю и после пятидневной осады взяло город штурмом: «ини идоша на Переяславль и тъ взяша» (Лаврентьевская летопись).

От Переяславля-Залесского татарские отряды двинулись в нескольких направлениях. Часть из них, видимо, пошла на помощь Бурундаю к Ростову, другая часть присоединилась к татарской рати, еще раньше свернувшей с Нерли на Юрьев, а остальные войска по льду Плещеева озера и реке Нерли (Волжской) двинулись на Кснятин, чтобы перерезать Волжский путь. Татарское войско, двигавшееся по Нерли к Волге, взяло Кснятин и быстро продвигалось вверх по Волге к Твери и Торжку. Другая татарская рать взяла Юрьев и пошла дальше на запад, через Дмитров, Волок-Ламский и Тверь к Торжку. Суздальский летописец сообщает, что монголо-татары после взятия Переяславля «город мнози поплениша, Юрьевъ, Дмитровъ, Волокъ, Тверь»[171]. Под Тверью татарские войска, двигавшиеся от Волока, соединились с отрядами, поднимавшимися вверх по Волге от Кснятина.

Выявляется нечто вроде огромных «клещей», составлявших характерную особенность татарской тактики. Одни «клещи» охватили землю к северо-западу от Владимира (от Переяславля — Юрьева — Кснятина до Волока — Твери), другие — междуречье рек Клязьмы и Волги.

В результате февральских походов 1238 г. монголо-татарами были разрушены русские города на огромной территории, от Средней Волги до Твери. Летописец сообщает, что Батый, «взяша городовъ 14, опрочь свободъ и погостовъ во один месяць февраль»[172]. Сопоставление данных Лаврентьевской, Суздальской (по Академическому списку) и Симеоновской летописей дает возможность восстановить список городов, взятых монголо-татарами в феврале 1238 г.: Ростов, Ярославль, Городец, Галич-Мерьский, Переяславль-Залесский, Торжок, Юрьев, Дмитров, Волок-Ламский, Тверь, Кострома, Углич, Кашин, Кснятин. В.Н. Татищев добавляет к этому списку Стародуб и Константинов[173], а Воскресенский список «Русского хронографа» — город Вологду[174]. По существу, этот список включает все более или менее крупные города Верхней Волги и междуречья Клязьмы и Волги.

К началу марта 1238 г. монголо-татарские отряды широким фронтом вышли на рубеж Верхней Волги. Великий князь Юрий Всеволодович, собиравший войска в стане на Сити, оказался в непосредственной близости от татарских авангардов. От Углича и Кашина к Сити двинулась большая татарская рать во главе с Бурундаем.

6

Битва на реке Сити, в которой великому владимирскому князю было нанесено решительное поражение и сам он «бог весть како скончася», описана всеми русскими летописцами. Правда, в основном летописные известия о битве на реке Сити весьма лаконичны и дублируют друг друга, но в сумме все-таки дают возможность воссоздать картину последнего сражения владимирских войск.

Непосредственно перед осадой Владимира великий князь Юрий Всеволодович, покинув свою обреченную столицу, бежал на Север. Лаврентьевская летопись сообщает: «Выеха Юрьи из Володимеря в мале дружине, оурядивъ сыны своя в собе место, Всеволода и Мстислава»[175]. С Юрием Всеволодовичем, кроме «малой дружины», уехали из Владимира его племянники Василек, Всеволод и Владимир Константиновичи. О направлении отъезда великого князя летописцы, дополняя друг друга, сообщают следующее: «Еха на Волъгу» (Лаврентьевская летопись), «выступи из Володимеря и бежа на Ярославль» (НПЛ), «поиде к Ярославлю, а оттоле за Волгу, и ста на Сити» (Тверская летопись). Сообщают летописцы и о цели отъезда Юрия Всеволодовича за Волгу: «Нача Юрьи князь великыи совкупляти вое противу Татаром» (Лаврентьевская летопись), «совокоупляющоу емоу около себе вой» (Ипатьевская летопись). В первую очередь помощь ожидалась от князя Ярослава Всеволодовича и от другого брата Юрия — Святослава. Суздальский летописец так и пишет: «Ждучи к собе брата своего Ярослава с полкы и Святослава с дружиною своей»[176]. Кроме того, на Сить, в великокняжеский стан, бежали князья из мелких городов и княжеств, подвергнувшихся татарскому погрому. Так, князь Юрий Стародубский увез при приближении татар семью и имущество «за Городец за Волгу в леса», а сам пошел к Юрию Всеволодовичу на Сить «с малым войском»[177].

Монголо-татары начали поход против Юрия Всеволодовича немедленно после падения Владимира. Сначала они «погнашася по Юрьи по князи на Ярославль». Однако от Ростова основные силы во главе с Бурундаем повернули прямо на север, на Углич (получив, видимо, от пленных более точные сведения о местоположении великокняжеского стана); утром 4 марта татарские авангарды подошли к реке Сити. Великий князь Юрий Всеволодович так и не смог собрать достаточных сил. Правда, Святослав Всеволодович все-таки успел подойти со своей дружиной (Лаврентьевская летопись упоминает его в числе павших на Сити князей), но Ярослава великий князь так и не дождался. «И жда брата своего Ярослава, и не бе, его», — печально отмечает летописец.

Вероятно, слухи о приближении врага дошли до великого князя, и он принял некоторые меры предосторожности: «повеле воеводе своему Жирославу Михайловичу совокупляти воинство и окрепляти люди, и готовитися на брань», послал трехтысячный отряд Дорожа «пытати Татаръ»[178]. Однако татары опередили. Их продвижение оказалось неожиданно быстрым для великого князя. Известную роль сыграла и беспечность князя Юрия, Ипатьевская летопись прямо указывает, что Юрий стоял на Сити, «не имеющоу сторожии»[179]. Отряд воеводы Дорофея Федоровича («Дорожа»), выдвинутый для рекогносцировки, не смог предупредить неожиданного нападения: «Княз же Юрьи посла Дорожа в просики в трех тысячах: мужь и прибежа Дорож, и реч: а оуже, княже, обошли сут нас около Татары». Русские полки не успели даже как следует построиться для боя. «Нача князь полки ставити около себя, и се внезапу татарове приспеша, князь же не успев ничто же, побеже», — сообщает летописец[180].

^{Епископ ростовский Кирилл находит останки великого князя Юрия Всеволодовича, павшего в битве на берегу Сити. Художник В. Верещагин}

Битва, несмотря на внезапность нападения и большое численное превосходство татарского войска, была упорной. Русские полки, не успевшие даже как следует построиться, «поидоша противу поганым и сступишася обои, и бысь сеча зла». Войско Юрия Всеволодовича не выдержало удара татарской конницы и «побегоша пред иноплеменники». Во время преследования многие русские воины были убиты, погиб и сам великий князь: «Убиен быс великий князь Юрий Всеволодичъ на рице на Сити и вой его мнози погибоша»[181]. Подробностей битвы летописи не сообщают, неизвестны даже обстоятельства гибели самого великого князя. «Бог же весть, како скончася, много бо глаголют о нем иные», — замечает Новгородский летописец. Немного прибавляют к описанию битвы на Сити и восточные источники. Рашид-ад-Дин не придавал битве на Сити особого значения; в его представлении это была просто погоня за бежавшим и прятавшимся в лесах князем. «Князь же той страны Георгий старший, — пишет Рашид-ад-Дин, — убежал и скрылся в лесу; его также взяли и убили»[182].

Дальнейшая детализация сражения на реке Сити связана с использованием археологических материалов. К числу проблем, которые пытались разрешить исследователи привлечением археологических материалов, относятся: уточнение местоположения стана Юрия Всеволодовича на Сити и места боя; восстановление хода сражения на основе данных археологии и топонимики; проверка летописных известий о битве на Сити. Археологические исследования в бассейне реки Сити, продолжавшиеся несколько десятков лет, могут служить примером того, как на основании примерно одинаковых исходных материалов исследователи приходят к совершенно различным выводам.

Впервые побывал на реке Сити с целью обследования предполагаемого места сражения с татарами М.П. Погодин в 1848 г. На основании расспросов старожилов и обследования курганных групп М.П. Погодин назвал в качестве места битвы великокняжеских полков с монголо-татарами окрестности с. Боженки в верховьях Сити (Кашинский уезд, на границе Ярославской и Тверской губерний)[183].

А. Преображенский, обследовавший курганы Сити в 1853 г., приводит интересные данные об остатках укреплений. На левом берегу реки, «верстах в 12 от с. Покровского, а в прямом направлении от реки Сити верстах в 8», им были обнаружены невысокие насыпи, причем опрошенные крестьяне соседних деревень указывали, что «прежде от насыпи до насыпи приметна была небольшая канава, так что насыпи с канавой образовали продолговатый четвероугольник». Кроме того, тоже на левом берегу Сити, «верстах в 2-х от с. Покровского», имелся «земляной вал длиной более 15 сажен, высотой до 3-х и около 7 сажен в подошве». Местные жители рассказывали А. Преображенскому о находках в вале и около него «человеческих костей и старинного оружия»[184].

Ф.Я. Никольский в 1859 г. писал, что могильные насыпи и различного рода земляные укрепления прослеживались по берегам Сити от устья до сел Красное и Боженки в Тверской губернии — «с бардышами, стрелами и прочими находками». В окрестностях села Покровского Ф.Я. Никольским отмечались сохранившиеся к моменту его поездки «земляные городки», где, «по местному преданию, убит великий князь Юрий Всеволодович»[185].

И. Троицкий считал местом битвы при Сити Кашинский уезд Тверской губернии, в районе селений Могилицы и Боженки, причем сражение «занимало большое пространство около реки Сити; даже и ныне в некоторых местах, например, около села Новаго, находят кресты и остатки бранных орудий; находят их и около сел Байловского, Семеновского и Покровского»[186].

Подробное описание ситских курганов составлено Н.П. Сабанеевым. По его наблюдениям, в верховьях Сити (в том числе и в районе сел Боженки и Могилицы) вплоть до с. Станилова курганов не было. Первая группа из 10 курганов находилась на правом берегу Сити, недалеко от села Покровского; далее все курганы располагались на левом берегу реки Сити. Из многочисленных курганов Сити (до 200) особенно интересна курганная группа на левом берегу к северо-востоку от села Покровского; девять курганов этой группы расположены на невысоком уступе, который Н.П. Сабанеев считал остатками городища.

24 кургана у с. Покровского, под деревнями Игнатове и Мерзлеево, были раскопаны. Погребения части курганов погибли, описание находок, данное Н.П. Сабанеевым, страдает краткостью и недостаточной точностью, однако и в таком виде результаты раскопок представляли большой интерес. Сабанеев отмечал, что некоторые костяки были обнаружены разрозненными, конечности их были отделены еще до погребения (Игнатьевский курган), на многих костяках «очень ясно видны следы холодного оружия: у некоторых кости перерублены, у других черепа несут ясные следы сильных проломов и разсеков, и, наконец, у третьих между ребрами находили перержавевшие лезвия небольших железных ножей»[187]. «Боевое значение» курганов Сабанеев подтверждал также тем фактом, что при костяках было обнаружено очень мало вещей, а часть раскопанных курганов «принадлежит татарам». Интересно отметить, что часть захоронений курганов (до 10 %) имела неправильную ориентировку, обычную при поспешном погребении в зимних условиях (подобное явление было отмечено А.Л. Монгайтом при раскопках кладбища жертв татарского погрома в Старой Рязани). Кроме того, Н.П. Сабанеев писал, что курганы Сити (имелись в виду раскопанные им курганные группы в районе с. Покровского) по характеру погребений и сопутствующему материалу весьма похожи на владимирские курганы времени монголо-татарского нашествия, раскопанные в 1866 г. Н.И. Нероновым (так называемая «Владимирская малая группа»). На основании осмотра местности и расспросов старожилов Н.П. Сабанеев писал, что «кости и остатки оружия до сих пор встречаются в полях и вымываются водой, а в старину это случалось гораздо чаще»[188].

Картину битвы на Сити Н.П. Сабанеев восстанавливает в таком виде: татары подошли с запада, «переяславско-кснятинской дорогой через Кашин», причем в «истоках Сити происходила только стычка передового отряда Дорожа, а главная масса войска, застигнутая врасплох в стане, обратилась в бегство и усеяла своими трупами берега Сити вплоть до самого устья».

Примерно так же представлял сражение на реке Сити в 1238 г. и В.И. Лествицын. По его мнению, в районе с. Боженки в верховьях Сити находились курганы воинов Дорожа, а главная битва произошла у с. Станилова, с которым местное народное предание связывало похороны убитого Юрия Всеволодовича[189].

Против характеристики ситских курганов, как имевших «боевое значение», выступил в 1881 г. Л.К. Ивановский. Ивановский считал, что следы лагеря Юрия Всеволодовича на Сити вообще не могли сохраниться, так как «в такое время года становиться лагерем крайне неудобно, а земляных окопов делать, при тогдашних средствах, и совсем нельзя; а поэтому нам кажется вероятнее, что стана совсем не было, войска же были просто расквартированы по деревням». Полемизируя с Н.П. Сабанеевым, Л.К. Ивановский утверждал, что курганы Сити относились целиком к X–XI вв., и не имели военного происхождения; их насыпала, по словам Л.К. Ивановского, «мирная меря и весь»[190].

При всей видимой убедительности (всего Л.К. Ивановским было раскопано около 150 курганов) данные Л.К. Ивановского не могут опровергнуть выводы Н.П. Сабанеева. Прежде всего, в отчете Л.К. Ивановского не указано, о каких группах курганов шла речь; несомненно, на Сити, среди нескольких сот курганов, было много и более ранних погребений, носящих характер мирного захоронения. Группа курганов у с. Покровского, раскопанная Н.П. Сабанеевым, в отчете Л.К. Ивановского вообще не упоминалась; не были использованы также и указания на многочисленные находки вооружения и костяков местными жителями в первой половине XIX в. Однако публикация результатов раскопок Л.К. Ивановского привела к тому, что историки перестали связывать курганы Сити и остатки земляных укреплений с битвой Юрия Всеволодовича с татарами и впоследствии пытались уточнить место битвы и ее ход исключительно на материалах топонимики и местных преданий. Так, В.И. Лествицын в 1886 г., основываясь целиком на народных преданиях, называл местом сражения окрестности деревни Игнатове Ярославской губернии[191], а Н.Н. Овсянников в 1889 г. — село Боженки, причем единственным аргументом его было наличие у с. Боженки каких-то «Батыевых деревьев», известных местным крестьянам[192].

Раскопки курганов на реке Сити продолжил в 1887 г. А.С. Гацисский. Раскопанная им «Боженковская группа» курганов носила, по определению А.С. Гацисского, «чисто этнографический характер». Покровских курганов А.С. Гацисский не обследовал и в основу своих дальнейших изысканий о месте сражения на реке Сити положил «память народную, предания и географические названия». Местное предание, записанное А.С. Гацисским, связывает битву с окрестностями с. Боженки и даже «точно» определяет место, где погиб великий князь Юрий — на островке в топком болоте в 5 верстах от села Боженки. Схема сражения, разработанная А.С. Гацисским; «место битвы — окрестности села Боженки; преследование дрогнувших русских дружин — примерно до селений Станилова и Юрьевского»[193]. То же самое повторяет А.С. Гацисский и в книге «На Сундовике. В Жарах. На Сити, на реце», вышедшей в 1890 г. в Нижнем-Новгороде.

Больше дореволюционные историки вопросом о битве на реке Сити не занимались; в советской историографии события, связанные с битвой великокняжеских владимирских войск с Батыем на Сити, вообще не были предметом специального исследования, за исключением небольшой статьи краеведческого характера.

Несистематический характер раскопок, отсутствие полного описания археологических работ на реке Сити, противоречивые мнения историков, степень правильности аргументации которых почти невозможно проверить, выдвижение «памяти народной» в качестве основного источника исследования — все это вызывает большие трудности при подведении итогов. Только новые археологические работы на реке Сити, проведенные современными научными методами, могут внести ясность в этот вопрос. Между тем материала такого рода почти нет.

В 1932–1933 гг. курганы на Сити были обследованы отрядом Средневолжской археологической экспедиции АИМК под руководством П.Н. Третьякова. В отчете о работе этого отряда констатируется, что «ряд курганных групп на р. Сити, осмотренных в 80-х годах прошлого столетия Ивановским, в настоящее время уничтожены раскопкой, многие распахиваются». В материалах экспедиции все же отмечается, что курганы на Сити у с. Покровского, Семеновского и у с. Семинского, как и ряд курганов на р. Себли, дали «вещи конца XII — начала XIII века»[194]. К сожалению, этим (правда, очень ценным) указанием и ограничиваются результаты археологических работ на Сити в 1932–1933 гг., которые могут быть использованы при исследовании вопроса о сражении на Сити. Археологическое обоснование летописных известий о сражении на Сити, по-видимому, не привлекло внимания археологов Средневолжской экспедиции.

^{Разгром Северо-Восточной Руси монголо-татарской «облавой» (весна 1238 г.)}

Предварительные итоги, которые могут быть сделаны при обобщении археологического и этнографического материала, сводятся к следующему; находки на среднем течении реки Сити остатков вооружения и человеческих костей, а также обнаруженные при раскопках курганов костяки со следами ударов холодным оружием и сопутствующими предметами вооружения подтверждают летописные известия о большой битве на реке Сити. Центром сражения, на наш взгляд, был район села Покровского, в среднем течении Сити. Об этом свидетельствуют раскопки Н.П. Сабанеевым Покровской курганной группы, а также остатки городища со следами укреплений, отмеченного А. Преображенским, Ф.Я. Никольским и Н.П. Сабанеевым. Возражения Л.К. Ивановского о невозможности построить укрепленный лагерь в зимних условиях недостаточно убедительны, так как для своего стана Юрий Всеволодович мог использовать существовавшее ранее городище (кстати сказать, единственное городище, обнаруженное на Сити). Отмеченные историографией находки оружия и человеческих костей на большом пространстве вдоль реки Сити объясняются, вероятно, преследованием и избиением побежденных татарской конницей. Нет, конечно, оснований утверждать, что все многочисленные курганы Сити относятся к битве 1238 г. с татарами. Однако часть их, несомненно, явилась следствием погребения павших в битве русских воинов после отхода татар. Именно такими, на наш взгляд, были курганы около села Покровского. На наличие в этом районе курганов, датируемых началом XIII в., имеются указания в материалах археологической экспедиции 1932–1933 гг. Более полное и аргументированное освещение сражения на реке Сити трудно дать без привлечения дополнительных археологических материалов.

7

Почти одновременно с битвой на Сити, 5 марта 1238 г. татарским отрядом был взят город Торжок, крепость на южных рубежах Новгородской земли. Торжок занимал выгодное стратегическое положение: он запирал кратчайший путь из «Низовской земли» к Новгороду по реке Тверце. Торжок, выдержавший на своем веку множество осад, имел довольно сильные укрепления. Земляной вал на Борисоглебской стороне города, по описаниям позднейшего времени, имел в высоту 6 сажен[195]. Важное место в системе укреплений Торжка занимали водные рубежи; В.Н. Подключников относил Торжок, вписанный в петлю реки Тверцы, к крепостям, которые «прорытие искусственного канала превращало в расположенный на полукруглом острове замок»[196]. Правда, в условиях зимы это важное преимущество оборонявшихся в значительной мере исчезало, но все-таки Торжок был серьезным препятствием на пути к Новгороду и надолго задержал наступление монголо-татар.

По свидетельству Тверской летописи, татары подошли к Торжку «месяца февраля вь 22 день». Эта дата подтверждается Суздальским летописцем, который сообщает, что татары «отступиша град Торжекъ на Зборъ по Федорове неделе», «бишас по две недели» и взяли «месяца марта 5 [день]»[197], т. е. называет примерно ту же дату начала осады. К городу подступила та часть монгольского войска, которая, направляясь на запад и северо-запад от Переяславля-Залесского, разгромила города по Верхней Волге и в междуречье Оки и Верхней Волги. Новгородский летописец приводит подробности осады города: подступившие татары Торжок «отыниша тыномъ всь около, якоже инии гради имаху, и бишася порокы по две недели»[198]. В городе не было ни князя, ни княжеской дружины, и всю тяжесть обороны приняло на свои плечи посадское население во главе с выборными посадниками. (В числе погибших при штурме Торжка летописи не упоминают ни князя, ни воеводу: «оубнене быша Иванко посадникъ Новоторжкыи, Яким Влункович, Глеб Борисович, Михаиле Моисеевич» — ПСРЛ, т. I, стб. 522). Гарнизон Торжка ожидал помощи из Новгорода, но она так и не пришла. «А из Новагорода не быс им помощи, — замечает суздальский летописец, — но уже хто ж стал себе в недоумении и в страсе». После двухнедельной осады и непрерывной работы татарских осадных машин «изнемогоша людие в граде». Наконец, 5 марта 1238 г. Торжок, обессиленный двухнедельной осадой, пал. Город был подвергнут страшному разгрому, большинство его жителей погибло: «Погании взяща град Торжек, и иссекоша вся от мужеска полу до женьска, иерескыи чинъ и чернеческыи, и все изобнажено и поругано, бедною и нужною смертью предаша»[199].

Говоря о «походе Батыя к Новогороду», историки обычно исходят из того, что под Торжком сосредоточились к этому времени значительные силы монголо-татар, и будто бы только истощение войск Батыя в результате непрерывных боев и приближение весны с ее распутицей и паводками принудили их вернуться, не дойдя 100 верст до богатого северного города. Однако дело обстояло несколько по-иному. Торжок осаждала и взяла штурмом только часть монголо-татарского войска, вероятно, даже не большая. Сражение на реке Сити, накануне штурма Торжка, которое произошло 4 марта, задержало значительные татарские силы во главе с Бурундаем. Другой большой татарский отряд находился на Волге, в районе Ярославля — Костромы. Ни то, ни другое монголо-татарское войско не могло быть в начале марта под Торжком[200].

Между тем летописцы сообщают, что монголо-татары двинулись по направлению к Новгороду немедленно после падения Торжка, преследуя уцелевших защитников города; ясно, что промедление в две недели делало преследование бесцельным. Тверская летопись, наиболее подробно описывавшая события осады, так сообщает после записи о падении города: «А за прочими людми гнашася безбожнии Татарове Серегерьскымъ путемъ до Игнача-креста, и все секучи люди, яко траву, и толико не дошедше за 100 версть до Новагорода»[201]. Буквально то же самое повторяет Львовская летопись: «А за прочими людьми гнашеся от Торжъку Сересейскимъ путемъ»[202]. Таким образом, можно с достаточным основанием предположить, что по направлению к Новгороду двигался лишь отдельный отряд татарской конницы, и его бросок не имел целью взятия города: это было простое преследование разбитого неприятеля, обычное для тактики монголо-татар.

Такая трактовка «похода» к Новгороду после падения Торжка дает возможность объяснить ряд неясных моментов этого этапа нашествия. Прежде всего становится понятным неожиданный поворот монголо-татарского войска «за 100 верстъ до Новагорода», который летописцы объясняют вмешательством небесных сил. Татарский отряд, преследовавший отступавших защитников Торжка и «все людие секуще, аки траву», просто закончил преследование и вернулся к главным силам. Он, конечно, и не имел намерения штурмовать многолюдный и сильный Новгород, успевший приготовиться к обороне: для такого похода требовались объединенные монголо-татарские силы, а они к началу марта были разбросаны по огромной русской равнине, ослаблены боями и обременены добычей.

Вполне объясним и второй неясный вопрос: почему монголы избрали для продвижения к Новгороду «Селигерский путь», который не является кратчайшим. Нельзя согласиться со сложными построениями военного историка М. Иванина или С. Ильина[203], которые приписывают монгольским ханам намерение выйти на «коммуникации» между Новгородом и Псковом, пройти областями, представлявшими «больше средств для продовольствия» войск, избежать переправы через большие реки и т. д. Эти построения в значительной степени искусственны и модернизируют военное искусство монголов, навряд ли способных, несмотря на наличие определенных стратегических планов, строить такие сложные оперативные замыслы. Дело обстояло гораздо проще: монголо-татары не выбирали направления своего броска к Новгороду, а просто преследовали бежавших из Торжка «Селигерским путем» людей, на их «плечах» продвигаясь в глубь Новгородской земли.

Поворот татарского отряда от Новгорода на соединение с основными силами, согласно свидетельствам летописцев, произошел у «Игнача-креста», «за 100 верст до Новагорода»[204].

8

В исторической литературе бытует мнение, что монголо-татары после разгрома на Сити войск великого князя Юрия Всеволодовича сосредоточились в районе Торжка для похода на Новгород, но, вынужденные по ряду причин возвратиться, не дойдя до Новгорода, компактной массой направились на юг, в половецкие степи, пройдя по восточным землям Смоленского и Черниговского княжества. Однако сторонники такого мнения не учитывают следующего: к началу марта 1238 г. основные силы монголов, были рассредоточены от Средней Волги до Торжка. Под Торжком и Тверью, на наиболее важном направлении на пути к Новгороду, находились отряды самого Батыя, которые разными путями пришли сюда от Переяславля-Залесского и Юрьева. Другая значительная группировка монголо-татар, разбившая князя Юрия Всеволодовича на реке Сити, располагалась в районе Углича — Кснятина (войско Бурундая). И, наконец, на Средней Волге, в районе Ярославля — Костромы, соединились татарские отряды, двигавшиеся от Ростова к Ярославлю и от Городца вверх по Волге.

Большие силы для похода на Новгород монголо-татары в лучшем случае могли бы собрать в конце марта — начале апреля. Но если учесть, что полчища Батыя с обозами и осадными машинами могли преодолеть расстояние от Новгорода до Торжка (около 300 км) минимум за 15–20 дней, то сосредоточение монгольских войск для похода на Новгород представляется совершенно бесцельным: в середине апреля новгородские леса и болота становились непроходимыми для больших масс конницы и осадной техники. Монголы и не пытались организовать в 1238 г. наступление на Новгород. В летописях нет никаких сведений о движении татарских отрядов от Углича и Ярославля к Торжку.

Ценнейшее указание о дальнейшем развитии событий содержится в «Истории Угедей-каана» Рашид-ад-Дина, который точно датирует свое сообщение: события, описанные им, произошли после того, как Юрий Всеволодович «ушел в лес» и его там «взяли и убили», т. е. сразу после битвы на реке Сити, в начале марта 1238 г. Рашид-ад-Дин указывает, что монголо-татары после разгрома на Сити войска Юрия Всеволодовича «ушли оттуда, порешив в совете итти туменами облавой и всякий город, крепость и область, которые им встретятся на пути, брать и разорять»[205].

Эта «большая облава» двинулась широким фронтом от Волги на юг. В приведенном рассказе Рашид-ад-Дина речь идет, видимо, о татарском войске, находившемся в районе реки Сити: отрядах Бурундая и Менгухана (о нем пишет Рашид-ад-Дин). От Ярославля и Костромы двигались на юг в общем направлении к Козельску отряды Кадана и Бури. Западный фланг облавы составляли отряды самого Батыя, направлявшиеся от Торжка и Твери. Продолжая рассказ об «облаве», Рашид-ад-Дин пишет: «При этом походе Батый пришел к городу Козельску»[206]. Об отходе Батыя от Торжка к Козельску сообщают и русские летописцы. Один из монгольских отрядов прошел еще западнее, по другую сторону брянских лесов, восточное Смоленска[207] и далее, по Верхней Десне, где татарами был разрушен город Вщиж. Интересные данные о взятии Вщижа монголо-татарами сообщает Б.А. Рыбаков, проводивший в этом древнерусском удельном городе археологические раскопки. Весной 1238 г. монголо-татары, двигавшиеся из окрестностей Смоленска к Козельску, подвергли разгрому города Подесенья, в числе которых был Вщиж. Факт разорений Вщижа татарами подтверждается наличием на городище мощного слоя пожарища с предметами 30-х годов XIII в. Этот слой «удалось точно датировать временем Батыя — в пожарище был найден крест-энколпион, обычный для этих лет»[208].

В районе Вщижа татарский отряд повернул на восток, к Козельску, на соединение с остальными силами Батыя. Двигался этот отряд западной границей татарской «облавы». Восточную границу «облавы» можно определить только приблизительно. От Средней Волги она проходила западнее Гороховца (о разрушении которого летописцы сообщают под 1239 г.), севернее Рязани в общем направлении к Козельску[209].

Общая картина военных действий на этом этапе нашествия Батыя представляется в таком виде: в феврале — начале марта 1238 г. монголо-татары несколькими крупными отрядами прошли по речным и торговым путям, разрушив почти все владимирские города; и вышли на рубеж Верхней и Средней Волги. В марте отряды завоевателей, не сосредоточиваясь ни у Торжка, ни у какого-либо другого пункта, широким фронтом, «облавой тьмами», двинулись от Волги на юг, проходя по стране, сопротивление которой было подавлено предыдущими походами, разрушившими крупные города и разгромившими основные владимирские силы. Разбившись на мелкие отряды, монголо-татары при движении на юг подвергли сплошному опустошению все междуречье Оки и Волги. Были разгромлены не только города, по и сельские местности, обезлюдевшие в результате резни и угона населения «в полон». Этим объясняется страшное опустошение Северо-Восточной Руси, в которой, по образным словам летописца, «нес места, ид еже не повоеваша».

^{Древний Козельск. Художник А. Козлов}

Героическая оборона Козельска началась в конце марта или в начале апреля 1238 г.[210] События обороны города довольно подробно освещены в летописях, однако о самом городе и характере его укреплений почти ничего неизвестно. Можно предположить, что Козельск был хорошо укреплен; во всяком случае, А.Н. Насонов называл Козельск, принадлежавший Черниговским князьям, «исключительно сильным и, по-видимому, многолюдным городом». Первоначально Козельск осадили только отряды Батыя, двигавшиеся от Торжка, но полуторамесячная осада не имела успеха — город отчаянно оборонялся. Рашид-ад-Дин сообщает: «Батый пришел к городу Козельску, и осаждая его два месяца, не смог овладеть им»[211]. Только после того, как к Козельску подошли монгольские войска с Волги, с обозом и осадной техникой, город пал. «Потом пришли Кадан и Бури, — продолжает Рашид-ад-Дин, — и взяли его (Козельск) в три дня». Летописец рисует яркую картину героической обороны Козельска: «Татарове ж, бьюшес, град прияти хотяще, разбившим стены града и взыдоша на вал. Козляне ж с ножы резахуся с ними, совет же сотвориша, изыти противу имъ на полкы Татарьскыа, и исшедшие из град, иссекоша праща их и нападше на полкы и оубиша от Татар 4000, сами ж избиени быша. Батый же взя град Козелескъ и изби въся и до отрочате, ссущих млеко, а о князи Василии не ведомо се: инии глаголяху, яко в крови утопе, понеж бо млад бе. Оттоле ж в Татарех не смеяху его нарещи Козелескъ, но зваху его град Злыи, понеже бяше билися оу горад того, по семъ недел, и оубиша 3 сыны темничи. Татарове же искаша их и не обретоша их во множестве трупиа мертвых»[212].

^{Ров Козельской крепости. Современный вид}

Козельск, надолго задержавший отряды Батыя, стал, видимо, сборным пунктом для монголо-татар, опустошавших «облавой» Северо-Восточную Русь. Сюда собирались завоеватели для отдыха и подготовки к дальнейшему походу.

От Козельска объединенные силы монголо-татар двинулись на юг, в половецкие степи. «Батый ж взем Козелескъ и поиде в земълю Половетцкоую»[213]. Можно предположить, что в июне 1238 г., по дороге в степи, татарами был взят и разрушен город Курск. К середине лета монголо-татарские полчища вышли в придонские степи. Здесь, в степях между Северным Донцом и Доном, расположились в 1238 г. основные кочевья Батыя[214].

Пребывание монголо-татар в половецких степях (лето 1238 — осень 1240 гг.) является одним из наименее изученных периодов нашествия. В исторической литературе бытует мнение, что этот период нашествия — это время отступления завоевателей в степи для отдыха, «пополнения поредевших полков» и «восстановления конского состава» после зимнего тяжелого похода в Северо-Восточную Русь. Все время пребывания монголо-татар в половецких степях представляется как пауза, перерыв в нашествии, заполненный «собиранием сил» и отдельными, не объединенными общим планом походами «вспомогательных отрядов» завоевателей на окраины русских земель, только как время «подготовки» большого похода на Запад. Источники, в первую очередь восточные (сведения русских летописцев о пребывании монголо-татар в половецких степях очень скудны и неопределенны; события 1238 г. вообще выпали из поля зрения летописцев), дают совершенно иную картину: весь период пребывания Батыя в половецких степях, с лета 1238 г. до осени 1240 г., заполнен непрерывными войнами с половцами, аланами и черкесами, многочисленными походами на порубежные русские города, кровопролитными подавлениями народных восстаний.

Военные действия в Дешт-и-Кыпчак начались осенью 1238 г., вскоре после отступления монголо-татар в половецкие степи. Большое монгольское войско направилось в землю черкесов, за Кубань. «В год собаки, соответствующий 635 (1238 г.), — сообщает Рашид-ад-Дин, — осенью, Менгу-каан и Кадан пошли походом на черкесов и зимой убили государя тамошнего по имени Тукара»[215]. Почти одновременно началась война с половцами, которых монголо-татары ранее оттеснили за Дон. После записи об осеннем походе на черкесов и «страну Мерим», Рашид-ад-Дин сообщает: «Берке отправился в поход на кыпчаков и взял Арджумака, Кураыбаса и Канерина, военачальников Беркута»[216]. Война с половцами была затяжной и кровопролитной, огромное количество половцев было перебито. Плано Карпини, проезжавший в 40-х гг. XIII в. по Дешт-и-Кыпчак, писал: «В Комании мы нашли многочисленные головы и кости мертвых людей, лежащие на земле подобно навозу». О том же писал Рубрук, который не видел в опустевшей «Комании» ничего, «кроме огромного количества могил команов»[217].

Войны в половецких степях и на Северном Кавказе потребовали от ослабленных походом на Северо-Восточную Русь монголо-татарских войск больших усилий, и русский летописец смог записать под 1238 г., что на Руси «того же лет было мирно».

В 1239 г. монголо-татары активизировали военные действия в отношении русских княжеств. Их походы обрушивались на земли, окружавшие половецкие степи, и проводились с целью расширения покоренной территории и ликвидации возможных очагов сопротивления на границах Дешт-и-Кыпчака.

Зимой большое войско под командованием Гуюк-хана, Менгу-хана, Кадана и Бури двинулось на север, в область Мордвы и Мурома. Во время этого похода монголо-татары подавили восстание мордовских племен, взяли и разрушили Муром, опустошили земли по Нижней Клязьме и дошли до Нижнего Новгорода. Лаврентьевская летопись сообщает под этим годом, что «на зиму Татарове взяша Мордовьскую землю и Муром пожгоша, и по Клязме воеваша, и град св. Богородица Гороховець пожгоша, а сами идоша в станы своя». По свидетельству тверского летописца, монголо-татары выходили в 1239 г. на Волгу и взяли «Городецъ Радиловь на Волзе»[218]. В том же году другой монголо-татарский отряд опустошил Рязанское княжество: «Приходиша Батыеви Татарове въ Рязань и поплениша ю всю»[219].

В степях между Северным Донцом и Днепром продолжалась война войск хана Берке с половцами. Весной 1239 г. один из татарских отрядов, продвинувшихся к Днепру, разгромил город Переяславль, сильную крепость на рубежах Южной Руси, 3 марта 1239 г. после недолгой осады был «взять град Переяславль копьемъ, изби весь»[220].

Захват весной 1239 г. Переяславля, сильной крепости на левобережье Днепра, был одним из этапов подготовки большого похода на запад: Батый «поче посылати на град Роуськые». Следующий поход имел целью разгром Чернигова и городов по Нижней Десне и Сейму, так как Чернигово-Северская земля оставалась еще не завоеванной, угрожая правому флангу готовящегося к походу на запад монголо-татарского войска.

Чернигов был хорошо укреплен. Три оборонительные линии защищали город от врагов: на высоком берегу Десны расположился детинец, прикрытый с востока рекой Стрижень (приток Десны); вокруг детинца шел «окольный град», или «острог», окруженный «малым валом»; и, наконец, третья линия укреплений защищала обширное предгорье. Географическое положение близ рубежей русской земли и активное участие в междоусобных войнах создали на Руси мнение о Чернигове, как о городе, «славном мужеством граждан» и «богатом воями».

Монголо-татары появились в пределах Черниговского княжества осенью 1239 г. Псковская I летопись и «Летопись Авраамки» сообщают точную дату падения Чернигова — 18 октября 1239 г. Вероятно, во главе вторгшихся в Черниговское княжество монгольских войск стоял Менгу-хан (как полагает В.В. Мавродин), так как военные действия на западной окраине половецких степей вели вплоть до 1240 г. войска Менгу-хана, Гуюк-хана, Кадана и Бури (Рашид-ад-Дин). Монголо-татары вторглись в черниговские земли с юго-востока и «обьступиша град в силе тяжце». Попытка князя Станислава Глебовича прийти на помощь осажденному городу не удалась: под стенами Чернигова «побеженъ быс Мъстиславъ и множество от вой его избъенымъ быс». Начался ожесточенный бой на стенах города Защитники Чернигова «со града метаху на Татарь камение съ стенъ за полтора перестрела, а камение якоже можаху четыре человеки силнии подъяти». После яростного боя на стенах, во время которого победа была «долго сомнительная» (Н.М. Карамзин), враги ворвались в город. «Взята Татарове Черниговъ, — сообщает летописец, — град пожегше и люди избиша, и монастыре пограбиша»[221]. Следы пожара в слоях времени татарского погрома обнаружены археологами во многих местах Чернигова. В XIV–XV вв. на ряде участков древнего города жизнь вообще прекратилась. По интересным наблюдениям Б.А. Рыбакова, город долго не мог оправиться после татарского погрома и восстановился в прежних домонгольских границах только в XVIII в.

^{Монголо-татары в половецких степях. Лето 1238 — осень 1240 гг.}

От Чернигова монголо-татары двинулись на восток по Десне и далее — по Сейму. Это направление прослеживается по записи Лаврентьевской летописи, которая сообщает, что татары после погрома Чернигова, взятого в плен «епископа Перфурья пустиша в Глухове, а сами идоша в станы свои». К северу от Чернигова татары, вероятно, не поднимались; во всяком случае, в Любече, находившемся всего в 50 км северо-западнее Чернигова следов татарского погрома археологами не обнаружено. Зато восточнее Чернигова, по Десне и Сейму монголо-татарами были разрушены многочисленные города, построенные для защиты от кочевников (Путивль Глухов, Вырь, Рыльск и др.), и опустошены сельские местности. Затем монгольская рать повернула на юг, к верховьям Северного Донца[222].

Последним монголо-татарским походом 1239 г. было завоевание зимой 1239 г Крыма. Сюда, в степи северного Крыма и далее, «к берегу моря», бежали разбитые монголо-татарами в причерноморских степях половцы. Преследуя их, в Крым проникли монгольские войска. Никаких подробностей завоевания монголо-татарами Крыма источники не сообщают. Известно только, что к концу декабря 1239 г. татарская конница дошла до Сурожа[223].

Таким образом, в течение 1239 г. монголо-татарами были побеждены остатки непокоренных половецких племен, совершены большие походы в мордовские и муромские земли, завоевано почти все Левобережье Днепра и Крым. Татарские владения вплотную подошли к границам Южной Руси.

2

О военных действиях в начале и середине 1240 г. известно немного. В начале 1240 г. (или в конце 1239 г.)[224] зимой монгольская рать под предводительством Менгу-хана подступала к Киеву: «Менькоу-канови же, пришедшоу сглядать град Кыева, ставшоу же емоу на оной стране Днепра во градъка Песочного, видивъ град, оудивися красоте его и величествоу его, приела послы свои к Михаилоу и ко гражаномъ, хотя е прельстити, и не послоушаша его»[225]. Этот поход Менгу-хана можно оценить как рекогносцировочный: сил для осады укрепленного Киева у Менгу-хана не было и он ограничился разведкой и коротким броском на правый берег Днепра для преследования отступавшего киевского князя Михаила Всеволодовича. Захватив «полон», Менгу-хан повернул обратно.

Весной 1240 г. значительное войско из «туменов» Гуюк-хана и Менгу-хана было двинуто на юг, по каспийскому побережью, к Дербенту. Рашид-ад-Дин сообщает, что «весной, назначив войско для похода, они (Гуюк и Менгу. — В.К.) поручили его Букдаю и послали его к Тимур-Кохалка («Железные ворота») с тем, чтобы он занял его»[226].

Это продвижение на юг, на Кавказ, не было случайным. Силы улуса Джучи, частично освободившиеся после похода на Северо-Восточную Русь, были использованы для завершения общемонгольского предприятия — завоевания Кавказа. Монголы непрерывно наступали на Кавказ с юга. В 1236 г. монгольские войска опустошили Грузию и Армению; в 1238 г. покорили земли между Курой и Араксом, а в 1239 г. овладели Карсом и городом Ани, бывшей столицей Армении. Войска улуса Джучи принимали участие в общем монгольском наступлении на Кавказ ударами с севера. Народы Северного Кавказа оказывали упорное сопротивление завоевателям.

К осени 1240 г. подготовка большого похода на запад была закончена. Монголы завоевали области, оставшиеся непокоренными после похода 1237/38 г., подавили народные восстания в мордовских землях и Волжской Булгарии, заняли Крым и Северный Кавказ, разрушили русские укрепленные города на левобережье Днепра (Переяславль, Чернигов) и вплотную подошли к Киеву.

Прежде чем переходить к событиям завоевания монголо-татарами Южной Руси, остановимся еще на одном факте. По свидетельствам восточных источников, осенью 1240 г. великим монгольским ханом были отозваны из половецких степей Гуюк-хан и Менгу-хан. Рашид-ад-Дин сообщает, что «Гуюк-хан и Менгу-хан… осенью года мыши (1240) согласно повелению каана Угедея возвратились из Дешт-и-Кыпчак» и «в год быка соответствующий 638 (1241), расположились в своих ордах»[227]. О возвращении в Монголию перед походом на запад «царевичей с старшими эмирами» сообщает и «История Вассафа»[228]. В официальной китайской истории Юань-ши (перевод арх. Палладия) тоже имеется упоминание о том что после похода на Северо-Восточную Русь «часть войск уходила в Монголию» и описывается пир у Батыя в честь уходивших «царевичей» и полководцев[229].

Если верить этим свидетельствам восточных источников, в Монголию накануне похода на запад отзывались значительные силы: Гуюк-хан и Менгу-хан командовали центральномонгольскими войсками, выделенными великим монгольским ханом в помощь Батыю в 1236 г. В дальнейшем походе Батыя на запад участвовали, кроме его братьев, всего три царевича-чингисида (Кадан, Бури, Бучек). Нашествие, таким образом, в какой-то степени утратило характер общемонгольского предприятия (каким был поход на Северо-Восточную Русь): в нем участвовали в основном силы улуса Джучи и вновь покоренных народов, т. е. значительно меньшие, чем в походе Батыя на Владимиро-Суздальскую Русь. Как показали дальнейшие события, этих сил, к тому же значительно ослабленных героическим сопротивлением русского народа, оказалось недостаточно для разгрома феодальных государств Центральной Европы.

3

В исторической литературе изложение фактов похода Батыя на Южную Русь начинают обычно с осады Киева; события, предшествовавшие взятию «матери городов русских» и не нашедшие отражения в летописях, выпадают из поля зрения исследователей. Между тем привлечение восточных источников и археологического материала позволяет в какой-то мере восстановить историю и этого этапа похода.

Рашид-ад-Дин в «Истории царевичей Дешт-и-Кыпчак» указывает, что осенью 1240 г. «царевичи Бату с братьями, Бури и Бучек направились походом в страну русских и черных шапок (черных клобуков)»[230], поселения которых прикрывали со стороны степей южнорусские земли. Основной областью расселения черных клобуков (по К.В. Кудряшову) были земли к югу и юго-востоку от Киева, в Поросье и по Днепру. Другой район, занятый клобуками, находился на левобережье Днепра, к северо-востоку от Киева, но левобережные клобуки были, вероятно, разгромлены еще в 1239 — начале 1240 г. монгольскими отрядами, наступавшими на Переяславль и Чернигов. Во всяком случае, Менгу-хан при рекогносцировочном походе на Киев неизбежно должен был пройти через земли черных клобуков на левобережье Днепра. Большой поход монголов осенью 1240 г. был направлен на основную область расселения черных клобуков — на Поросье. Видимо, именно отсюда, со стороны Поросья, монголо-татары вторглись на территорию Киевского княжества.

Плацдарм для вторжения был уже подготовлен: единственный крупный город, прикрывавший с этой стороны подступы к Киеву, — Переяславль — был взят и разрушен еще весной 1239 г., а в конце 1239 г. монголо-татары завоевали Крым. Городки-крепости по Суде и нижнему Днепру, построенные в X–XI вв. для защиты Киевской земли от кочевников, покидались гарнизонами при приближении завоевателей. Примером такого городка на степной окраине киевской земли, покинутого гарнизоном, является Воинь. Раскопки Кременчугской экспедиции 1956 г. на городище Воиня показывают, что городок утратил население в середине XIII в., после чего жизнь на посаде Воиня и на территории детинца не возобновлялась. Однако никаких следов сражения в городище не обнаружено, не обнаружено и ценных вещей, пожарище или зольный слой не прослеживаются, а остатки крепостных стен XIII в. на валах городища не погибли от пожара, а сгнили. Видимо, население покинуло город Воинь при приближении монголо-татар, захватив с собой все ценное имущество.

Осенью 1240 г. монголо-татарские полчища, форсировав Днепр, с юга подошли к реке Роси. Здесь, на укрепленной линии поросских городов-крепостей, черными клобуками и русскими гарнизонами была сделана попытка остановить нашествие. Города Нижней Роси оказали яростное сопротивление завоевателям. Однако прорвав укрепленную линию на Нижней Роси, монголо-татары по междуречью Россавы и Днепра двинулись к Киеву, разрушая города и опустошая сельские местности. Этот этап похода Батыя хорошо прослеживается по археологическим материалам: в XIII в. здесь происходит массовое запустение домонгольских городищ и селищ. Разведками 1954 г. в Поросье обнаружено 23 таких поселения XI–XIII вв., из них на Роси — 6 городищ и 7 селищ и на Россаве — 5 городищ и 5 селищ[231].

По археологическим данным воссоздаются яркие картины обороны укрепленных городов на Нижней Роси, которые первыми приняли на себя удар нового нашествия. Это прежде всего остатки городков на Княжьей горе и на горе Девице, оказавших яростное сопротивление монголо-татарам и целиком погибших при штурмах.

Городище Княжья гора на Днепре, поблизости от устья реки Роси — это остатки феодального замка-крепости. Неоднократные археологические раскопки на городище дали много интересного материала. Раскопками Н. Беляшевского на Княжьей горе (1890–1892) было обнаружено несколько десятков черепов и шесть целых скелетов павших защитников городка. Нахождение скелетов между тесно построенных хижин, а также то обстоятельство, что они зарыты неглубоко, свидетельствует о поспешном погребении во время осады, когда нельзя было похоронить мертвых за валом. На осаду указывают также находки большого количества оружия (более 170 наконечников стрел разной формы, 11 наконечников копий, фрагменты мечей и сабель и т. д.) и многочисленные находки кладов[232]. С 1877 по 1890 г. на Княжьей горе было обнаружено 12 кладов. Все они лежали на небольшой глубине (6–7 вершков от поверхности), многие вещи несли на себе следы пожара. Один из кладов домонгольского времени обнаружен у основания столба сгоревшего жилища, среди черепков разбитого глиняного сосуда, другой — в устье глинобитной печи. Значительное количество кладов, их неглубокое залегание, обилие вещей и утвари под развалинами жилищ дают основание заключить, что город погиб в результате осады и внезапного штурма. Археологический материал, иллюстрирующий гибель города, поддается точной датировке: в слое пожарища обнаружена византийская монета XIII в. и вислая печать митрополита Кирилла Грека (1223–1233). После татарского погрома жизнь на городище не возобновлялась.

Такую же яркую картину обороны и гибели городка дают раскопки городища на Девич-горе на Нижней Роси (у с. Сахновка Корсунь-Шевченковского района Киевской области). Этот городок, построенный в XI в. Ярославом в числе других поросских городков-крепостей для защиты Киевской земли от кочевников, тоже оказал сопротивление монголо-татарам. Раскопками 1901 г. на Девич-горе было обнаружено много разнообразного оружия: 154 наконечника стрел (из них не менее 40 % стрел татарского типа), фрагменты 8 сабель и 6 ножей, 2 булавы, части кольчуги и т. д. В 1949 г. на валу городища археологами открыты остатки обгоревших деревянных укреплений, а во рву — разнообразное оружие (2 наконечника копий, 32 наконечника стрел и т. д.). Значительная часть стрел относилась к монгольскому типу и была обнаружена на внутренней стенке рва; одна из таких стрел застряла в позвоночнике человеческого скелета. На городище было найдено много денных вещей, брошенных жителями в жилищах и сохранившихся под развалинами: украшения из золота и серебра, ремесленные изделия из бронзы, железа и кости. Обилие драгоценностей и ценных вещей, многочисленные находки оружия, костяки павших в битве воинов, следы пожарища дают основание заключить, что город погиб в результате военного разгрома. Археологический материал датирован керамикой XIII в.[233]

Несколько иную картину дали раскопки городов Средней Роси. В.И. Довженок и М.П. Кучера по материалам раскопок 1956 г. на городище у хутора Половецкого (Богуславский район Киевской области) заключают, что это городище погибло во время монголо-татарского нашествия (ни одного предмета, который относился бы ко времени позднее середины XIII в., обнаружено не было), однако следов осады и штурма города не прослеживается: «Постройки уничтожены огнем, но население успело вывезли из них все ценное имущество»[234]. По-видимому, после разгрома городов Нижней Роси население покинуло город, унося с собой все ценное имущество, а затем татары сожгли его.

Таким образом, по археологическим материалам представляется картина полного разгрома Поросья монголо-татарами, вторгшимися в область расселения черных клобуков с юга. Города по Роси и Россаве частью погибли во время штурмов, частью были покинуты жителями и сожжены. Косвенным свидетельством военного разгрома Поросья является обилие кладов в этом районе: 12 кладов на Княжьей горе, большой клад в Сахновке, 7 кладов между Росью и Россавой. Несколькими кладами, по наблюдениям Г.Ф. Корзухиной, отмечается и дальнейший путь монголо-татар от Роси к Киеву (клады у с. Черныши, у м. Пивцы, у г. Обухова, у с. Василькова и в д. Мышеловка, в 10 км от Киева)[235]. По пути к Киеву завоевателями были разрушены многочисленные города и феодальные замки, прикрывавшие подступы к столице (Витичев, Василев, Белгород и др.), и опустошены окрестности Киева вплоть до Вышгорода и Городца[236].

Многочисленные укрепленные городки и замки Киевской земли были разрушены монголами и в основной своей массе больше не восстанавливались.

Киев, «мать городов русских», был первым крупным городом на пути нового нашествия монголов. Раскинувшийся на высоких холмах над Днепром, великий город был сильно укреплен. Мощные валы Ярославова города прикрывали Киев с востока, юга и запада. По реконструкции П.А. Раппопорта (на основании раскопок вала Ярославова города в 1952 г.) высота вала достигала почти 12 м и ширина — 20 м[237]. Общая протяженность валов Ярославова города превышала по периметру 3,5 км. По валу тянулись деревянные стены, усиленные каменными надвратными башнями. Исследователь древнего Киева М.К. Каргер пишет, что «валы Ярославова города по своей мощи не имели равных в истории древнерусской фортификации»[238]. Вторым укрепленным рубежом были валы и стены древнего «города Владимира». И, наконец, внутри «города Владимира» имелись укрепления вокруг так называемого Ярославова двора. Окруженный мощными валами Киев с многочисленным населением мог стать серьезным препятствием на пути монголо-татар.

Однако, несмотря на непосредственную опасность нашествия, в Южной Руси не было заметно никаких попыток объединиться для отражения врага. Продолжались княжеские усобицы; летописец рядом с рассказом о разгроме монголами Переяславля и Чернигова спокойно повествует о походе Ярослава к Каменцу, во время которого тот «град взя Каменепъ, а княгыню Михайлову со множьством полона приведе к своя си»[239]. Продолжались усобицы и в самом Киеве. Киевский князь Михаил Всеволодович бежал «предъ Татары в Оугры»[240] и освободившийся киевский стол поспешил захватить один из смоленских князей, Ростислав Мстиславич, но был вскоре изгнан более сильным претендентом — Даниилом Галицким. Изгнав своего соперника из Киева, Даниил Галицкий ничего не сделал для подготовки города к обороне; он даже не остался в Киеве, оставив за себя «тысяцкого Дмитра». Киев был фактически предоставлен своим собственным силам. Никакой помощи от других южнорусских княжеств он не получил.

События осады и штурма Киева получили достаточно полное освещение в работах М.К. Каргера, который на основании письменных и археологических источников воссоздал картину героического сопротивления и гибели великого русского города[241].

Монголо-татарские рати во главе с самим Батыем подошли к Киеву в ноябре 1240 г. «Приде Батый Кыевоу в силе тяжьце, многомъ множьствомъ силы своей, и окроужи град, и остолпи сила Татарьская, и быс град во обьдержаньи велице, — записано в Ипатьевской летописи под 1240 годом. — И бе Батый оу города, и отроци его обьсядахоу град, и не бе слышати от гласа, скрипения телегъ его, множества ревения вельблудъ его и рьжания от гласа стадъ конь его, и бе исполнена земля Роуская ратных». Основной удар монголо-татары наносили с юга от Лядских ворот. «Постави же Батый порокы город оу подъле вратъ Лядьскьх» и «порокомъ же бес престани бьющимъ день и нощь, выбита стены», — сообщает летописец. В первый же день штурма после ожесточенного боя на развалинах стен «города Ярослава» татары взошли на вал. Однако ослабленные упорным сопротивлением киевлян, враги не сумели развить успех и ворваться на плечах отступавших защитников в глубь города: по свидетельству летописца, татары «седоша того дне и нощи» на стенах «города Ярослава». Защитники Киева во главе с раненым Дмитром отступили в «город Владимира» и укрепились на его стенах. Наутро сражение возобновилось («наоутрея же придоша на не и быс брань межи ими велика»). Укрепления «города Владимира» тоже были прорваны, начался бой внутри города. Киевляне обороняли каждую улицу, каждый дом. Раскопки, произведенные в 1946 г. в районе Б. Житомирской улицы, за стеной «города Владимира», хорошо иллюстрируют этот этап обороны Киева. В развалинах сгоревших жилищ, расположенных за городской стеной, в непосредственной близости от «Батыевых ворот», лежали в беспорядке костяки защитников города. Неожиданно ворвавшиеся в ворота татары были так близко, что отступить успели не все. Взрослые находили смерть в рукопашной схватке, дети искали спасение в печке, где их и застала гибель.

Последним оплотом обороняющихся была Десятинная церковь: за ее каменными стенами собрались последние защитники великого города. Наконец, каменный храм, переполненный людьми, рухнул под ударами осадных орудий. 6 декабря 1240 г. Киев пал. Город был страшно опустошен, большинство построек погибло в огне, жители были перебиты татарами. «Люди от мала до велика, вся убиша мечем», — сообщает летописец. Киев надолго утратил значение крупного городского центра.

От разрушенного Киева монголо-татары двинулись дальше на запад, в общем направлении к Владимир-Волынскому. Ипатьевская летопись прямо указывает, что Батый «поиде самъ Володимероу».

Основные силы Батыя двигались на Владимир-Волынский через Колодяжин-Данилов, в то время как другие отряды завоевателей опустошали Южную Русь. Это было обычное для монголо-татар наступление широким фронтом, «облавой». Рашид-ад-Дин пишет, что после взятия Киева монголо-татары «туменами обходили все города Владимирские и завоевали крепости и области, которые были на пути». Русский летописец тоже отмечает, что по дороге «в Угры» Батый «многое множество бесчисленно Русскихъ градов взятъ, и всехъ поработи»[242]. Косвенным подтверждением этих данных являются наблюдения Г.Ф. Корзухиной, которая прослеживает путь завоевателей по залеганию русских кладов середины XIII в. Клады, которыми было отмечено нашествие Батыя на Юго-Западную Русь, размещались на весьма широкой территории, от с. Збранки (район Овруча) и с. Высоцкого на севере до Верхней Случи и Вербова (северо-западнее Галича)[243]. И, наконец, археологические данные показывают широкую полосу разрушений в результате монгольского нашествия в пределах треугольника Киев — Владимир — Галич.

В декабре 1240 г. под натиском монголо-татарских полчищ города по Среднему Тетереву были покинуты населением и гарнизонами[244]. Без боя сдались татарам и большинство болоховских городов (Деревич, Губин, Кудин и др.).

Однако на укрепленных линиях на Случи, Верхнем Тетереве и Горыни, состоявших из городков-крепостей «райковецкого типа», монголо-татары встретили сильное сопротивление. Археологические исследования городищ в этом районе воссоздают картину героической обороны и гибели укрепленных городков под ударами превосходящих сил монголо-татар. Это прежде всего известное «Райковецкое городище» на Верхнем Тетереве, которое входило в систему укреплений, защищавших русскую землю от набегов кочевников. Детинец городища (площадью около 1,25 га) был окружен валом, основу которого составляли рубленые дубовые клети (тарасы). Укрепления детинца дополнялись двойной линией глубоких рвов. Раскопками всей территории городища была вскрыта картина жестокого внезапного военного разгрома, во время которого все население было уничтожено, а постройки преданы огню (археологический материал городища целиком укладывается в хронологические рамки XI — первой половины XIII в.). Под развалинами сгоревших построек в беспорядке лежали трупы погибших людей и богатый хозяйственный инвентарь, который владельцы не успели ни увезти, ни спрятать. Сотни скелетов защитников города и татар с оружием в руках и в доспехах были обнаружены там, где их застала смерть в жестокой битве. Во рву оказались скопления больших бесформенных камней, среди которых были и обломки жерновов. Происхождение этих скоплений не вызывало сомнений: камни были сброшены на врага при штурме стен и ворот детинца. Самое большое скопление камней находилось у ворот, где толщина завала достигала метра. Под этим завалом найдены костяки людей, погибших при штурме детинца. Можно предположить, что именно на ворота было направлено острие штурма. Нападение монголо-татар на городок было совершенно неожиданным: за стены детинца не успело сбежаться даже население окрестных поселений. Трупы обнаружены в развалинах жилищ за стенами детинца. Неожиданность катастрофы, постигшей городок, прослеживается по всей бытовой обстановке. В одном из домов обнаружен горшок недоеденной каши с воткнутой в нее ложкой. В домах и на улицах лежали трупы женщин и детей, изрубленных татарами. Мужчины погибли в единственных воротах: они защищали город. На стенах стояли женщины, рубившие серпами шедших на приступ татар[245].

^{Нашествие монголо-татар на Южную Русь}

Следующим городом, стоявшим на пути завоевателей, был сильно укрепленный Колодяжин. Колодяжин, расположенный на высоком крутом берегу реки Случи, долго выдерживал бешеный натиск врагов. Ипатьевская летопись сообщает, что Батый «приде к город Колодяжьноу и постави порока 12, и не може разбити стены». Только после того, как жители Колодяжина, «послушавше злого света его», сами открыли ворота, монголо-татары ворвались в город[246]. Однако и после этого бой продолжался. О разгоревшейся внутри города жестокой битве свидетельствуют обнаруженные раскопками в слое пожарища человеческие скелеты и найденное возле них оружие (наконечники стрел, копья, булавы, мечи). Самое положение скелетов говорит о гибели людей во время боя; на многих черепах видны следы ударов мечом или саблей, в позвоночнике одного из скелетов застрял железный наконечник татарской стрелы.

Все жители Колодяжина были перебиты, некому было даже похоронить трупы погибших защитников города: они так и остались лежать на поверхности, многие костяки оказались разрозненными в результате растаскивания хищниками. Колодяжин был сожжен татарами дотла и больше не восстанавливался. По всей территории городища, почти на всю глубину культурного слоя, прослеживаются следы пожара (обугленные бревна клетей, обожженный до красного цвета лессовый пол жилищ, угольное заполнение полуземлянок). Весь вещевой материал городища полностью укладывается в пределы XII–XIII вв.

О разгроме двух других укрепленных городков — Каменца и Изяславля — южнорусский летописец только кратко сообщает, что Батый «приде Каменцю, Изяславлю, взятъ я»[247]. По городу Изяславлю имеется богатый материал раскопок М.К. Каргера. Городище древнего Изяславля, расположенное у восточной окраины села Городница (Шепетовский район Хмельницкой области), было защищено тремя линиями валов и рвов; детинец дополнительно укрепляли ров и вал. Материалы раскопок воссоздают картину упорного боя и гибели городка под ударами монголо-татарских завоевателей. По всей территории городища хорошо прослеживается слой пожарища, содержащий обгорелое дерево, завалы обуглившегося зерна, многочисленные человеческие кости; многие скелеты лежали под развалинами сгоревших построек. На городище и особенно в клетях вала, ограждавшего посад, и возле него было найдено большое количество оружия: боевые топоры (3), железные наконечники копий (11), железные булавы (4), более 300 разнообразных стрел (из них не менее ¼ центральномонгольских по происхождению). О внезапном военном разгроме городка свидетельствуют находки кладов: здесь обнаружено четыре клада серебряных вещей. Ряд находок позволяет датировать военную катастрофу, постигшую город, временем монголо-татарского нашествия. Керамика, собранная на городище, по форме и технике изготовления целиком относится к XII–XIII вв.; датировку уточняют находки бронзового блюда западноевропейской работы, характерной для XIII в., и византийской монеты начала XIII в.

Таким образом, монголо-татары встретили на рубежах Галицко-Волынской Руси сильное сопротивление. Укрепленные городки по Верхнему Тетереву, Горыни и Случи отбивались до последнего воина и гибли, похоронив под дымящимися развалинами трупы своих героических защитников.

Прорвав укрепленные линии на Верхнем Тетереве, Горыни и Случи, монголо-татары двинулись в глубь Волынской земли. Отдельные татарские отряды заходили довольно далеко на север. Возможно, одним из таких отрядов было разрушено городище Басив Кут в районе Ровно, имевшее валы до 15 м высотой. Керамический материал городища относится исключительно к XI–XIII вв.; после гибели городища жизнь на нем не возобновлялась. Упорное сопротивление оказали города Данилов и Кременец. Ипатьевская летопись сообщает, что Батый «видевъ же Кремянец и градъ Данилов, яко не возможно прияти емоу, и отиде от нихъ»[248]. Причиной того, что Батый не взял этих сравнительно небольших городков, кроме героизма защитников и сильных укреплений (Кременец, например, расположен на высокой горе Боне с крутыми, скалистыми склонами), явилось, видимо, то обстоятельство, что их осаждали отдельные татарские отряды, в то время, как основные силы двигались на Владимир-Волынский.

Город Владимир-Волынский недаром привлекал жадные взгляды завоевателей. Заложенный еще в конце X — начале XI в., он выступает в письменных источниках как большой и сильно укрепленный город, с мощными деревянными стенами и башнями. Ипатьевская летопись сообщает, что в 1231 г. венгерский король, осаждавший Владимир «дивившоуся емоу рекъшоу: яко така град не изобретохъ ни в Немечкыхъ странахъ»[249]. В XIII в., кроме поселений внутри городских стен, к северу от вала располагались поселки и церкви Пятницкая и Никольская, а «Заречье», протянувшееся к югу от реки Луги, превратилось в самостоятельное укрепление, прикрытое с южной стороны валами[250].

Владимир-Волынский был взят монголами штурмом после короткой осады. Летописец сообщает, что Батый «приде к Володимроу и взя копьемъ и изби и не щадя». О страшном разгроме Владимира свидетельствует следующая запись в Ипатьевской летописи: «не бе бо на Володимере не осталъ жывыи, церкви… исполнена троупья, иные церкви наполнены быша троубья и телесъ мертвых»[251]. Летописные данные подтверждаются археологическими материалами. На территории Владимира-Волынского и его предместий (Шкартани, Лузивщине и др.) выявлены места, где в слое угля и обломков керамики беспорядочно лежали людские костяки с разрубленными костями и черепами, пробитыми большими железными гвоздями. В отдельных случаях скопления черепов, пробитых гвоздями, обнаружены близь старых владимирских церквей: Апостольщины, Михайловна, Спащины, Стара-Кафедры. Почти повсеместно на двухметровой глубине прослеживается слой угля и пепла, местами до 0,3 м толщиной, в котором обнаружены обгорелые столбы и разрозненные человеческие костяки, часто со следами ударов холодным оружием на костях; при них находили железные наконечники стрел и культовые предметы — кресты, медальоны и т. д. В целом археологические материалы дают яркую картину гибели города в результате штурма и последующего избиения его населения монголо-татарами. А. Цинкаловский пишет, что битва за город была долгой и ожесточенной, и татары с большим трудом сумели его взять, подвергнув за это жителей страшным казням. Этим и объясняются находки во Владимире-Волынском черепов с вбитыми в них железными гвоздями[252].

О завоевании северной части Волынской земли известно немного. Холм монголо-татарам не удалось захватить: сильно укрепленный город сумел отбить налет татарского отряда (главные силы монголо-татар прошли в другом направлении). Имеются сведения о разрушении татарами Берестья. После отхода татар, по сообщению летописца, «Данилови же со братомъ пришедшоу ко Берестью и не возмогоста итти в поле, смрада рад и множьства избъенных»[253]. Северная часть Волынских земель, вероятно, опустошалась тридцатитысячным монгольским войском, направлявшимся в Польшу.

Двигаясь от укрепленных линий на рубежах Галицко-Волынской Руси основными силами на Владимир-Волынский, Батый выделил часть войск для опустошения владимирских и галицких земель. Монголо-татарские отряды направились от Каменца и Данилова на юг — к Десне и Пруту, на юго-запад — к Галичу, на запад — к Бужску и Звенигороду, и «туменами обходили облавой все города Владимирские и завоевали крепости и области, которые стояли на пути»[254].

Опустошение значительной части волынских и галицких земель татарской «облавой» прослеживается по археологическим материалам. По всей территории Галицкого княжества, от Кременца до верховьев Прута, встречаются памятники времен нашествия Батыя, дающие однородный материал XII — первой половины XIII в.; как общее явление наблюдается массовое прекращение жизни на домонгольских городищах и селищах в этих районах в середине XIII в. К числу памятников такого рода относятся: городища Плеснеск, Ясенив и Олесько южнее Кременца, городище Бильче Золоте на левом берегу Серета, три городища близь села Зеленче, селище Болотня в междуречье Серета и Боброка, городище Звенигород в районе Львова[255], городище Городок южнее Галича, два городища у с. Васильев на Днестре, Ленковецкое городище на Пруте, многочисленные городища Буго-Днестровского междуречья (Южная Подолия), около 60 городищ и селищ по Верхнему Днестру, Пруту и Серету (Северная Буковина) и др.

Конечным пунктом «облавы», где монголо-татарские отряды соединились после опустошения Юго-Западной Руси, был, вероятно, город Галич. По свидетельству Рашид-ад-Дина, к тому городу монголо-татары подошли уже «вместе»[256], т. е. объединенными силами, и взяли его штурмом после трехдневной осады. После татарского погрома Галич запустел: княжеский двор и дружина переехали в город Холм, который стал новой столицей княжества. Запустение Галича после татарского погрома подтверждается археологическими материалами. По исследованиям В.К. Гончарова, большинство археологических находок на территории древнего Галича датируется XII — первой половиной XIII в. Татарами были разрушены и многочисленные феодальные замки в окрестностях Галича: они тоже содержат вещевой материал, не выходящий за пределы XIII в.

Разгромив галицкие и волынские земли, Батый «иде Оугры». Поход в Польшу и Венгрию начался, по свидетельству Рашид-ад-Дина, в «весенние месяцы» 1241 г.[257], а уже 11 апреля объединенные силы венгерского короля Белы IV и хорватского герцога Коломана потерпели поражение от монголо-татар. Весь поход Батыя на Южную Русь занял, таким образом, очень немного времени: от взятия Киева в декабре 1240 г. до вторжения в Венгрию прошло всего 4 месяца. С уходом войск монголо-татар за границу поход Батыя на русские земли закончился.

* * *

Героическая борьба русского народа против монголо-татарских завоевателей имеет всемирно-историческое значение. Упорно, до последнего защитника, сопротивлялись монголо-татарским полчищам русские города. Горы татарских трупов остались у стен Рязани, Владимира, Торжка, Козельска, Чернигова, Киева. Не раз русские дружины выходили в «чистое поле» встречать страшных степных завоевателей и в «сече злой» на рубежах рязанской и владимирской земли наносили большой урон татарским ратям. Дорогой ценой заплатил Батый за разорение русских земель: его войска оказались ослабленными, обескровленными непрерывными боями в Северо-Восточной Руси, в половецких степях, на укрепленных линиях Южной Руси. После завоевания Руси монголо-татары уже не смогли собрать достаточно сил для дальнейшего похода на запад. Именно героическое сопротивление русского народа и других народов нашей страны (булгар, половцев, аланов) сорвало планы монгольских ханов распространить свои владения «до моря Франков» и спасло зарождавшуюся европейскую цивилизацию от разгрома монголо-татарскими полчищами.

Русь не только избавила страны Центральной и Западной Европы от ужасов самого нашествия кочевников и связанных с ним разорения, неисчислимых жертв и утраты созданных трудом народов материальных и духовных ценностей. Русское сопротивление спасло европейские народы от распространения на них так называемого «золотоордынского феодализма», который, по справедливому замечанию А.Н. Поляка, является «загнивающей» формой феодализма, «не создавшей возможности перехода к высшему общественно-экономическому строю»[258].

Передовые представители русской общественной мысли неоднократно указывали на роль Руси в отражении варварского нашествия монголо-татар. «Русские необозримые равнины поглотили силу монголов, — писал А.С. Пушкин, — и остановили нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились в степи своего Востока. Образующееся просвещение было спасено растерзанной Россией»[259]. Эту же мысль подчеркивал и революционер-демократ Н.Г. Чернышевский: «Нет, не завоевателями и грабителями выступают в истории политической русские, как гунны и монголы, а спасителями, спасителями от ига монгольского, которое они сдержали на мощной вые своей, не допустив его до Европы, быв стеной ей, правда, подвергнувшейся всем выстрелам, стеною, которую вполовину было разбили враги»[260]. Европу спасли не немецкие рыцари, не римские папы с их призывами к «крестовому походу», не смерть великого монгольского хана Угедея, а русские дружинники, крестьяне и горожане русской земли, с оружием в руках оборонявшие свою Родину от монголо-татарских завоевателей, обескровившие в непрерывных сражениях полчища Батыя.

Официальные княжеские и церковные летописцы почти не сообщают о роли народных масс в борьбе с монголо-татарским нашествием. Борьба с «безбожными татарами» представляется ими исключительно как дело князей, «святых мучеников» и «страдальцев» за Русскую землю. Однако есть еще один вид источников — русский былинный эпос, «память народная», которая несколько по-иному расценивает роль князей и народа в событиях «Батыева погрома». Основная ценность этого рода источников заключается не в сообщении ими новых фактов или событий (хотя, конечно, многие из былин имеют историческую основу), а в том, что былины отражают отношение народных масс к событиям, дают оценку народом тех или иных исторических явлений. Былины Киевского цикла, связанные с борьбой Руси против кочевников-половцев, были переосмыслены после монголо-татарского нашествия. Новое страшное бедствие, обрушившееся на Русь, заслонило давние набеги половцев, и на место традиционного «половчанина» встал «злой татарин». Как нам представляется, значительная часть известных в поздней записи былин отражает уже не обстановку Киевской Руси, а те реальные отношения, которые сложились после монголо-татарского нашествия. Это могло произойти как в результате переработки домонгольского былинного эпоса, так и в процессе отбора былин, содержание которых наиболее соответствовало новым условиям (при сохранении их основной фактической канвы). Многие из таких былин («Илья-муромец и Калин-царь», «Василий Игнатьевич и Батыга», «Камское побоище» и др.) в описании событий татарских «наездов» прямо противопоставляют две силы, классовый характер которых не вызывает сомнений: князья, бояре, купцы готовы сдать Киев «Калин-царю», боятся выступить против «злого татарина», покорно ждут гибели, и, наоборот, народ, народные массы, которые в былинах олицетворялись в образах богатырей, смело идут в бой, и, несмотря на явное противодействие князя[261], разбивают врагов. Богатыри, олицетворявшие народные массы, — вот кто настоящие «воители» за Русскую землю в представлении народа.

Батый возвратился из западного похода на Нижнюю Волгу в 1242 г. и основал новое государство — Золотую Орду с центром в городе Сарай-Бату. Владения Золотой Орды тянулись от Иртыша до Дуная, включая часть Средней Азии, Крым и Северный Кавказ. Русь не входила непосредственно в состав Золотой Орды, никогда не была «ордынским улусом». Русские князья попали в вассальную зависимость от ордынских ханов. Такая зависимость была тяжелой, основанной на ханском произволе и насилии, но все-таки сохраняла некоторые условия для самостоятельного развития страны. В русских княжествах сохранялась своя княжеская администрация, войско, религия, привычный уклад жизни. Золотоордынский хан считался верховным правителем, из его рук князья обязаны были получать «ярлыки» на свои княжения, выплачивать тяжелую дань, посылать свои дружины для участия в ордынских походах.

Почему Северо-Восточная Русь не вошла непосредственно в состав Золотой Орды, подобно, например, Волжской Булгарии и некоторым южнорусским княжествам?

Видимо, сыграл роль целый комплекс причин — и политических, и военных, и естественно-географических.

В Северо-Восточной Руси завоеватели встретили особенно упорное сопротивление, причем многие крупные центры уцелели, сохранили свой военный экономический потенциал (Новгород, Псков, Смоленск, Белоозеро и другие заволжские города). Не могли не учитывать завоеватели и возможности обращения русских князей за военной помощью к Западу. Наконец, в лесистом междуречье Оки и Волги, не говоря уже о Русском Севере, не было природных условий для постоянного пребывания больших масс ордынской конницы, она могла приходить сюда только кратковременными «науздами». Это вынуждало хана использовать имеющуюся на Руси государственную систему, ограничиваясь контролем за деятельностью русских князей и карательными походами в случае любого неповиновения. По этим же причинам устойчивая система владычества над Русью оформилась не сразу, для ее установления потребовалось несколько десятилетий.

Весной 1238 г. полчища Батыя отошли в половецкие степи. Занятые ожесточенной войной с половцами и аланами, походами на порубежные русские «грады» и подготовкой большого похода на запад, завоеватели не нападали на Северо-Восточную Русь. «И бысть то летом все тихо и мирно отъ Татаръ», — сообщает летописец[262]. В опустошенной страшным «Батыевым погромом» Северо-Восточной Руси начинает восстанавливаться нормальная жизнь. В свои столицы возвращаются уцелевшие князья. Князь киевский и новгородский Ярослав Всеволодович, брат убитого на реке Сити великого князя Юрия, «седе на столе в Володимери», а его младшие братья Святослав и Иван — в Суздале и Стародубе[263]. Во Владимирскую землю постепенно возвращалось разогнанное «Батыевым погромом» население. Летописцы сообщают о восстановлении городов, о новом заселении сел и деревень. Возвращение населения во Владимирское княжество происходило, по-видимому, довольно быстро, так как уже в следующем 1239 г. великий князь смог собрать значительные силы для похода на Смоленск: «Иде Смолиньску на Литву, и Литву победи, и князя ихъ ялъ, а Смольняны оурядив»[264].

Записей о татарах в русских летописях в первые три-четыре года после нашествия нет вообще: видимо, страшный «Батыев погром» был воспринят современниками как кратковременный опустошительный набег кочевников, после которого степные завоеватели возвратились в степи и фактически исчезли из поля зрения летописцев[265]. Русские князья в первые годы после нашествия были заняты больше восстановлением своих разгромленных княжеств и распределением княжеских столов, чем проблемой установления каких-либо отношений с ушедшими за пределы русских земель завоевателями. Межкняжеские отношения не претерпели особых изменений в результате нашествия: на владимирский великокняжеский стол сел следующий по старшинству «Всеволодович», раздав остальные города своим братьям и племянникам.

Положение изменилось, когда монголо-татары после похода в Центральную Европу снова появились в южнорусских степях. Перед русскими князьями вплотную стал вопрос об установлении каких-то отношений с завоевателями.

Видимо, полного единодушия в Северо-Восточной Руси по этому вопросу не было. Сильные и богатые города на северо-западной и западной окраинах, не подвергшиеся татарскому разгрому (Новгород, Псков, Полоцк, Минск, Витебск, Смоленск), выступали против признания зависимости от ордынских ханов. В представлении летописца XVI в. Новгород даже «отделился» тогда от «Руси», не желая признавать ордынскую власть: «въ тоя же торкая Батыева времчина отвергоша они (новгородцы. — В.К.) работнаго ига, видевше держаще державныхъ Рускихъ нестроение и мятежь, и отступиша тогда, и отделишася отъ Руси, царства Владимерскаго. Оставше бо Новгородцы отъ Батыя не воеваны и не пленены»[266]. Северо-западные русские земли, почти не пострадавшие от нашествия, не только сохранили свои богатства и вооруженные силы, но даже пополнили население за счет беглецов из восточных княжеств. Это оказывало, конечно, значительное влияние на внешнеполитический курс великого князя.

Существование двух группировок — северо-западной, выступавшей против признания зависимости от Орды, и ростовской, склонявшейся к установлению мирных отношений с завоевателями, — во многом определяло политику великого владимирского князя. Эта политика в первое десятилетие после нашествия Батыя была двойственной. С одной стороны, большая часть Северо-Восточной Руси была опустошена нашествием И уже не имела сил для открытого сопротивления завоевателям, что делало неизбежным признание, хотя бы формальное, зависимости от золотоордынских ханов. Нельзя не учитывать и того обстоятельства, что добровольное признание власти ордынского хана обеспечивало лично великому князю определенные преимущества в борьбе за подчинение своему влиянию других русских князей. В случае же отказа Ярослава Всеволодовича явиться в Орду великокняжеский стол мог при поддержке Батыя перейти к другому, более сговорчивому князю. С другой стороны, существование сильной оппозиции ордынской власти в Северо-Западной Руси и неоднократные обещания западной дипломатией военной помощи против монголо-татар могли пробуждать надежду при определенных условиях противостоять притязаниям завоевателей. Кроме того, великий князь не мог не считаться с антитатарскими настроениями народных масс, которые неоднократно выступали против иноземного ига.

Все это привело к тому, что великие владимирские князья после формального признания власти золотоордынских ханов пытались выступить против монголо-татарского владычества, и факт признания этой власти еще не означал в действительности установления над страной иноземного ига. Первое десятилетие после нашествия является периодом, когда иноземное иго еще только оформлялось, и в стране побеждали силы, поддерживавшие татарское владычество.

Установление отношений великого владимирского князя с Ордой плохо освещается в источниках. Суздальский летописец просто сообщает под 1243 г., что «великыи княз Ярославъ поеха в Татары к Батыеви, а сына своего Костянтина посла къ Канови. Батый же почти Ярослава великого честью, и мужи его, и отпусти и, рек ему: «Ярославе, буди ты старей всем князем в Русском языце. Ярослав же възвратися в свою землю с великою честью»[267]. Новгородская I летопись добавляет, что «князь Ярославъ позванъ цесаремъ Татарьскымъ Батыемъ, иде к нему въ Орду»[268]. Есть основания предполагать, что поездке великого князя в Орду предшествовала дипломатическая разведка, проведенная его сыном Александром Ярославичем. Новгородская IV летопись сообщает, что в 1242 г. «поиде Александръ къ Батыю царю»[269].

Следом за великим князем потянулись в Орду «про свою отчину» другие князья. В 1244 г. ездили в Орду и вернулись «пожалованы» князья Владимир Константинович Углицкий, Борис Василькович Ростовский, Василий Всеволодович Ярославский. В 1245 г. «с честью» возвратился из ставки великого монгольского хана Константин Ярославич. Видимо, он привез формальное признание Ярослава Всеволодовича великим монгольским ханом. Лаврентьевская летопись сообщает об этих событиях: «Княз Костянтинъ Ярославичь приеха ис Татаръ от Кановичъ къ отцю своему о честью. Того ж лет Великый княз Ярославъ и с своею братею и с сыновци поеха в Татары к Батыеви»?[270]. В Орду приезжали не только северо-восточные, но и южнорусские князья (имеются данные о пребывании в Орде черниговских князей). Никаких подробностей, которые могли бы пролить свет на причины этого «съезда» князей в Орде, летописи не сообщают. Только в Новгородской III летописи содержится запись, имеющая, как нам представляется, прямое отношение к описываемым событиям: «В лето 6754 (1246 г.) при архиепископе Спиридоне Великаго Новагорода и Пскова, великий князь Ярославъ Всеволодовичь… началъ дань давать въ Златую Орду»[271]. Вероятно, поездка русских князей в Орду была как-то связана с оформлением даннических отношений. К этому же времени относятся частичные ордынские «переписи» в некоторых южнорусских княжествах (Киевском, Черниговском).

В Северо-Восточную Русь ордынские переписчики и сборщики дани в это время еще не проникали, но можно допустить, что существовали определенные обязательства русских князей по отношению к ордынскому хану.

Из Орды великий князь Ярослав Всеволодович поехал в Монголию к великому хану и осенью 1246 г. умер, «ида от Кановичъ». В исторической литературе гибель Ярослава Всеволодовича в ставке великого монгольского хана связывается с противоречиями между Батыем и великим ханом. Так, А.Н. Насонов высказывает предположение, что великого князя, как сторонника Батыя, отравили[272].

Русские летописцы очень неопределенно сообщают о причинах гибели Ярослава Всеволодовича в Монголии. По существу, они приводят единственную подробность — факт «клеветы» на него со стороны некоего «Феодора Яруновича». Софийская I летопись отмечает, что Ярослав Всеволодович «обаженъ же бысть Феодоромъ Яруновичемъ царю и многы претерпевъ… представися въ Орде нужною смертию»[273]. Почти без измнения вошла эта запись и в «Степенную книгу», по сообщению которой Ярослав «завистными винами оклеветанъ бысть отъ некоего Феодора Яруновича»[274]. Кто такой «Феодор Ярунович» и какими «завистными винами» оклеветан был Ярослав — неизвестно, но сам факт «клеветы» дает основание предполагать, что дело заключалось не только в противоречиях между Батыем и великим монгольским ханом. В условиях, когда Южная Русь готовилась к борьбе с завоевателями, а в Северо-Восточной Руси еще имелись значительные силы, выступавшие против установления иноземного ига, естественно предположить, что «вины» Ярослава как-то связаны с сопротивлением монголо-татарскому владычеству. Косвенным подтверждением этого предположения являются данные Б.Я. Рамма о переговорах владимирских князей с папством относительно союза против татар. Б.Я. Рамм считает, что «серия из 7 папских посланий» в 1246 г. относится к переговорам папской курии не с Даниилом Галицким, а с владимиро-суздальскими князьями и свидетельствует «достаточно убедительно о том, что русские князья решили вступить в соглашение с папством, рассчитывая, что этим путем можно заручиться поддержкой для военного отражения новых татарских набегов». По мнению Б.Я. Рамма, переговоры с папством зашли так далеко, что в «декабре 1245 или в самом начале 1246 года» суздальским князем было направлено посольство в Лион[275]. Видимо, об этих переговорах стало известно монголам, что и послужило причиной гибели Ярослава Всеволодовича.

Плано Карпини писал, что монгольская «ханьша» приказала отравить князя Ярослава, чтобы завоевателям было «свободнее и окончательнее завладеть его землей». Действительно, гибель великого князя Ярослава значительно усложнила обстановку в Северо-Восточной Руси. Началась борьба за великое княжение между его сыновьями и братьями. Сначала великокняжеский стол перешел по обычаю к следующему по старшинству «Всеволодичю» — суздальскому князю Святославу, который «седе в Воладимери на столе отца своего, а сыновци свои посади по городом, яко бе имъ отецъ оурядилъ Ярославъ»[276]. Против Святослава выступили «Ярославичи» — Михаил, Андрей и Александр. Летописец сообщает, что Святослав во Владимире «седе лето едино и прогна и князь Михаиле Ярославичь». Затем в борьбу за великое княжение активно включились Александр и Андрей. По словам В.Н. Татищева, между ними началась «пря велия о великом княжении», после чего они «уложа ити во Орду», где «многу стязанию бывшу»[277]. Как сообщает летописец, в 1247 г. «поеха Андреи княз Ярославич в Татары к Батыеви, и Олександръ княз поеха по брате же к Батыеви». Однако Батый не стал сам решать спор между братьями и «посла ю к Каневичем», в Монголию[278].

Между тем в Северо-Восточной Руси продолжались усобицы. Михаил Ярославич, захвативший великокняжеский стол, был убит в 1248 г. в войне с литовцами («оубьенъ быс Михаиле Ярославич от поганыя Литвы»), и на владимирский великокняжеский «стол» снова сел Святослав Всеволодович. Он княжил до 1249 г., до возвращения из Монголии «Ярославичей».

Решением великого монгольского хана владимирский стол в обход своего старшего брата получил Андрей Ярославич. Причину этого, как правильно указывает А.Н. Насонов, следует искать в обострившихся отношениях между Батыем и великим монгольским ханом. Видимо, князя Александра, первым из русских князей приехавшего в Орду, считали в ставке великого хана сторонником Батыя и поэтому предпочли отдать великое княжение Андрею. Лаврентьевская летопись сообщает под 1249 г.: «Приеха Олександръ и Андреи от Кановичь, и приказаша Олександрови Кыевъ и всю Руськую землю, а Андреи седе в Володимери на столе»[279]. Решение великого хана отдать владимирский стол Андрею Ярославичу в обход его старшего брата послужило в дальнейшем источником больших осложнений.

Андрей Ярославич, получивший владимирский великокняжеский стол непосредственно от великого монгольского хана, вел себя довольно независимо по отношению к Орде: за время его великого княжения (1249–1252) летописи не отмечают поездок князей в Орду, не говорят о посылке «даров» хану; «дани и выходы», по свидетельству В.Н. Татищева, платились «не сполна»[280].

^{Даниил Галицкий}

Вначале 50-х гг., когда Андрей Ярославич укрепился на великокняжеском столе, им была сделана попытка оказать открытое сопротивление Орде. Для борьбы с татарами Андрей Ярославич старался заключить союз с Южной Русью, с сильнейшим южнорусским князем Даниилом Романовичем Галицким. Косвенные данные о складывании в начале 50-х гг. XIII в. этого союза имеются в летописях. Прежде всего очень симптоматична поездка по северо-восточным русским княжествам митрополита Кирилла в 1250 г. Митрополит Кирилл был прямым ставленником князя Даниила Романовича, долгое время служил у него «печатником», выполняя многочисленные дипломатические поручения, и его поездка по Северо-Восточной Руси была, конечно, не случайной. Лаврентьевская летопись ограничивается краткой записью: «Тое же осени приеха митрополитъ Кирил на Суждальскую землю»[281]. Более подробно говорит о поездке митрополита Кирилла Никоновская летопись: митрополит «иде изъ Киева въ Черниговъ, таже прииде въ Рязань, таже прииде въ Суз далекую землю, и сретоша его князи и бояре съ великою честию»[282]. Митрополит Кирилл, таким образом, объехал столицы наиболее сильных северо-восточных княжеств.

В прямую связь с поездкой митрополита Кирилла по Северо-Восточной Руси можно поставить заключение брака между великим владимирским князем Андреем Ярославичем и дочерью Даниила Галицкого, что было, вероятно, внешним проявлением складывавшегося союза между двумя сильнейшими русскими князьями. Лаврентьевская летопись сообщает, что в 1251 г. «оженися княз Ярославичь Андреи Даниловною Романовича и венча и митрополитъ в Володимери»[283]. Сделана была, видимо, попытка привлечь к союзу и сидевшего в Новгороде Александра Ярославича: в 1251 г. митрополит Кирилл «прииде въ Новъгородъ». К тому же времени относится появление в Новгороде папских послов к Александру, которых летописец обвиняет в желании склонить Русь к «латинству». Однако привлечь Александра к антитатарскому выступлению не удалось.

Союз великого князя Андрея Владимирского с Даниилом Галицким, т. е. фактически союз Северо-Восточной и Южной Руси, отличался явной антитатарской направленностью. К. Маркс пишет в своих «Хронологических выписках», что «Андрей пытался противиться монголам»[284]. В летописях имеются прямые указания на враждебное отношение великого князя Андрея к татарам и его нежелание подчиниться власти ордынского хана. Даже Лаврентьевская летопись, в целом отрицательно относившаяся к попытке Андрея Ярославича оказать сопротивление татарам, отмечает, что он предпочел «с своими бояры бегати, нежели царемъ служити»[285]. Автор Никоновской летописи вкладывает в уста великого князя Андрея Ярославича гордые слова о том, что «лутчи ми есть бежати в чюжюю землю, неже дружитися и служили Татаромъ»[286].

Готовясь к открытой борьбе с татарами, великий князь Андрей Ярославич мог опереться прежде всего на северо-западные русские земли, которые не подвергались татарскому погрому и не попали еще в орбиту ордынской политики. На стороне Андрея активно выступил тверской князь Ярослав Ярославич (его «княгиня» и дети находились в войске князя Андрея во время битвы с татарами под Переяславлем). Можно предположить, что великому князю сочувствовало население Пскова и Ладоги. В 1253 г., когда союзник Андрея князь Ярослав Тверской «выбежал» из «Низовьской земли», псковичи «посадиша его въ Плескове»[287]. Не менее радушный прием встретил князь Ярослав Тверской и в Ладоге, где «почтиша и ладожане». Колеблющуюся позицию в событиях начала 50-х гг. занимал Новгород. Новгородцы в 1252 г. отказались принять бежавшего от татар князя Андрея, однако в 1255 г. они сами призвали его бывшего союзника Ярослава Тверского. Наиболее сильным союзником великого князя Андрея Ярославича был, конечно, князь Даниил Романович Галицкий, который успешно подавлял оппозиционные выступления галицко-волынских феодалов и готовился к войне с Ордой: строил новые крепости, набирал полки, вел активные переговоры с папой и венгерским королем Белой IV о совместной борьбе с татарами.

В целом в начале 50-х гг. XIII в. на Руси сложилась довольно сильная антитатарская группировка, готовая оказать сопротивление завоевателям.

Необходимо отметить, что выступление великого князя Андрея Ярославича против установления монголо-татарского ига имело под собой кое-какие реальные основания. Конечно, Северо-Восточная Русь была опустошена нашествием, но за 14 лет, прошедших со времени «Батыева погрома», разогнанное население в основном вернулось, восстанавливались города, укреплялся государственный аппарат, заново создавались вооруженные силы. Нельзя не учитывать и того обстоятельства, что обширные районы Руси не подвергались татарскому разгрому: северо-западные и западные земли (Новгород, Псков, Полоцк, Витебск, Смоленск), Северная Русь (Белоозеро, Вологда, Устюг Великий), частично — города Ростовской земли. В начале 50-х годов оформляется союз с Южной Русью, которая сумела быстро оправиться от нашествия и восстановить способность к сопротивлению.

^{Великий князь владимирский Андрей Ярославович. Художник В. Верещагин}

С другой стороны, монголо-татары располагали в начале 50-х гг. меньшими силами, чем перед походом Батыя. Это было уже не объединенное войско монгольской империи, как в 1237–1240 гг., а только военные силы Золотой Орды, значительно ослабленные героическим сопротивлением русского народа и продолжительным походом в Центральную и Южную Европу. К тому же внимание ханов Золотой Орды в рассматриваемый период было в значительной степени отвлечено на Восток, где происходила ожесточенная борьба за монгольский императорский престол. Два улуса — Джучи и Тулуя — объединились для борьбы с родами Угедея и Чагатая и только к 1251 г. добились решительного перевеса над своими соперниками. Батый, принимавший активное участие в этой борьбе, значительно расширил свои владения на восток и юго-восток и продвинулся до Семиречья, захватив Мавераннахр. Войска улуса Джучи принимали участие в завоевании Ирана и в войнах на Северном Кавказе, где татарам продолжали оказывать упорное сопротивление аланы. Отвлечение значительных татарских сил на восток и юг создавало дополнительные трудности в организации большого похода на Русь, который был необходим в случае открытого выступления антитатарской группировки князей[288]. И, наконец, самое главное — нашествие Батыя не сломило русского народа, не подавило его волю к борьбе.

Однако политика великого князя Андрея Ярославича, направленная на организацию сопротивления татарам, столкнулась с внешнеполитическим курсом Александра Ярославича, который считал необходимым поддерживать мирные отношения с Ордой для восстановления сил русских князей и предотвращения новых татарских походов. Князя Александра Ярославича поддерживала значительная часть русских феодалов, духовных и светских. Страшный «Батыев погром» сопровождался массовым избиением представителей феодального класса и утратой накопленных богатств. «Политическая буря», вызванная нашествием, расшатала государственный аппарат русских княжеств, разорила феодальное хозяйство. Недаром новый великий князь Ярослав Всеволодович, вернувшись в разоренную татарами Владимирскую землю, прежде всего принял меры к восстановлению феодального управления и суда («поча ряды рядити» и «судити людемъ»). Предотвратить новые татарские вторжения можно было нормализацией отношений с Ордой, т. е. признанием ее власти. В этих условиях русские феодалы пошли на определенный компромисс с монголо-татарскими завоевателями, признав верховную власть хана и пожертвовав в пользу монголо-татарских феодалов часть феодальной ренты (в форме «ордынского выхода»). Взамен русские князья получали известные гарантии от повторения нашествия и сохраняли свои «столы» и власть. Сохранив господствующее положение и аппарат власти, феодалы могли переложить на плечи народных масс основную тяжесть иноземного ига (как это и произошло впоследствии). Кроме того, в условиях феодальной раздробленности и княжеских усобиц признание верховной власти хана обеспечивало князьям определенные преимущества в борьбе за княжеские «столы»: князья, выступавшие против власти хана, рисковали лишиться своих княжений, которые переходили при помощи татар к более «дальновидным» соперникам. Ордынские ханы, в свою очередь, были заинтересованы в соглашении с местными князьями, так как получали в лице местной княжеской администрации дополнительное орудие для поддержания своего владычества над народными массами. Политика соглашения с местными феодалами при условии признания верховной власти хана и уплаты дани была обычной в политической практике монголо-татар.

^{Великий князь Александр Ярославович Невский. Художник П. Корин}

Политику соглашения с завоевателями поддерживала православная церковь. Кроме причин, общих для всего класса феодалов, на позицию церковников оказывала большое влияние обычная для монголов политика привлечения на свою сторону местного духовенства путем полной веротерпимости, тарханов, освобождения от дани и т. д. Не менее важным для объяснения позиции православной церкви по отношению к ордынским ханам представляется то обстоятельство, что церковники очень подозрительно следили за переговорами антитатарской группировки князей с папской курией, видя в союзе с католическими государствами реальную угрозу своим доходам и привилегированному положению. На эту сторону политики русской церкви правильно обращает внимание В.Т. Пашуто, который пишет, что «русская церковь предпочитала видеть на Руси татарское иго, от которого ее доходы не страдали, чем допустить представителей католической церкви забирать свои исконные доходы»[289]. Церковь не только поддерживала политику феодалов, направленную на установление мирных отношений с татарами, но и идеологически обосновывала власть ордынского хана над русскими землями, провозглашая ее божественное происхождение. Именно такую трактовку татарской власти содержит известное «Житие Михаила Черниговского», церковный автор которого вкладывает в уста «святого мученика» князя Михаила такие слова: «Тобе цесарю, кланяюся, понеже ти богъ поруцелъ царство света сего»[290].

Наконец, нельзя не учитывать и того обстоятельства, что силы, выступавшие за мирные отношения с татарами, возглавлялись таким популярные князем, как Александр Ярославич Невский. В борьбе против Андрея Ярославича, которого легко можно было обвинить в «измене» хану, для Александра открывалась единственная возможность вернуть принадлежавший ему по старшинству великокняжеский стол. Если Андрей Ярославич опирался на антитатарские силы, то Александр, естественно, мог отнять у него великокняжеский стол только при помощи Орды.

Необходимо отметить, впрочем, что в привлечении «поганых» к междоусобной борьбе князей не было для того времени ничего исключительного, ничего противоречащего феодальной этике и обычной практике межкняжеских отношений.

В результате силы Северо-Восточной Руси перед «Неврюевой ратью» оказались раздробленными. Значительная часть феодалов, духовных и светских, не поддержала попытку великого князя открыто выступить против Орды, что предопределило неудачу этого выступления. Ордынский хан был недоволен слишком самостоятельной политикой великого князя Андрея Ярославича. На великоханском престоле в Монголии в это время уже сидел Монкэ, ставленник Батыя, и центральномонгольская администрация, ранее способствовавшая утверждению Андрея на великом княжении, больше не поддерживала его. Поэтому, когда Александр Ярославич в 1252 г. приехал в Орду «искать» великое княжение, ему был оказан самый благосклонный прием. Против великого князя Андрея была направлена сильная монголо-татарская «рать» царевича Неврюя.

Летописцы, весьма осторожно сообщавшие об этих событиях, все же связывают «Неврюеву рать» с поездкой Александра Ярославича в Орду. Так, в Лаврентьевской летописи непосредственно перед сообщением о бегстве князя Андрея записано, что «иде Олександръ князь Новгородьскыи Ярославич в Татары и отпустиша и с честию великою, давше ему стареишиньство во всей братьи его»[291]. Летописцы указывают и на цель «Неврюевой рати» — прогнать неугодного Орде великого князя Андрея[292].

Интересные подробности сообщает В.Н. Татищев. По его данным, в 1252 г. «иде князь великий Александр Ярославич во Орду к хану Сартаку, Батыеву сыну, и прият его хан с частию. И жаловася Александр на брата своего великого князя Андрея, яко сольстив хана, взя великое княжение над ним, яко старейшим, и грады отческие ему поймал, и выходы и тамги хану платит не сполна. Хан же разгневася на Андрея и повел е Неврюи салтану итти на Андрея»[293]. Видимо, у князя Андрея Ярославича были все основания горестно упрекать своего старшего брата: «Господи! что есть доколе нам межь собою бранитися и наводити другъ на друга Татаръ»[294].

^{Хан Сартак}

Сильное татарское войско во главе с Неврюем двинулось в 1252 г. против непокорного великого князя. Андрей Ярославич пытался организовать сопротивление. Софийская I летопись сообщает, что татары «подъ Владимеремъ бродиша Клязму», «поидоша къ граду Переяславлю таящеся», и под Переяславлем «срете ихъ великыи князь Андрей съ своими полкы, и сразишася обои полци, и бысть сеча велика». Великокняжеское войско, к которому пришли на помощь только тверские дружины с воеводой Жирославом, после ожесточенной битвы «погаными побежедени быша». Ни один из князей ростовской группировки в битве не участвовал; о них в связи с этими событиями летописи вообще умалчивают. Кроме Переяславского княжества, ставшего ареной битвы и преследования разбитых полков великого князя, татарская рать разгромила только Суздаль, «отчину» Андрея.

«Неврюева рать» сыграла значительную роль в установлении монголо-татарского ига над Северо-Восточной Русью: она принесла окончательную победу князьям, которые стояли за примирение с завоевателями, за подчинение власти ордынского хана (конечно, обеспечив при этом свои собственные интересы).

Поражение антитатарской группировки привело к тому, что в течение длительного периода (по существу, вплоть до возвышения Москвы) ни одно из северо-восточных русских княжеств уже не могло стать организационным центром для борьбы с завоевателями. По мнению С.В. Юшкова, это послужило основной причиной отделения от Владимиро-Суздальской Руси, завоеванной монголо-татарами, русских земель на западной окраине (Полоцка, Смоленска, Витебска и др.). Переход этих земель к Литве объективно означал избавление от монголо-татарского ига. Можно проследить некоторое совпадение внешнеполитических интересов Литвы и русских княжеств после нашествия Батыя (совместная борьба с монголо-татарами, а также немцами и шведами), что облегчило их присоединение к Литовскому государству. «Дело шло, стало быть, о перемене политического верховенства, о перемене господства монголо-татарского хана на господство Литовского великого князя». Второе было гораздо легче, так как между литовским великим князем и русскими князьями сложились не отношения господства и подчинения, а отношения «сюзеренитета — вассалитета». Политический и правовой режим русских земель в составе Литовского государства мало изменился. В результате, по мнению С.В. Юшкова, переход русских земель из-под власти Золотой Орды к Литве «был интересен и для правящей верхушки той или иной русской земли, и для всей массы населения»[295].

2

После бегства великого князя Андрея от «Неврюевой рати» во Владимир вернулся из Орды Александр Ярославич, получивший от хана ярлык на великое княжение. «Приде Олександръ, княз великыи ис Татар в град Володимерь… и посадиша и на столе отца его Ярослава»[296].

При Александре Ярославиче усилившаяся великокняжеская власть предприняла ряд шагов к объединению Северо-Восточной Руси, к подавлению сепаратистских выступлений отдельных феодальных центров. Великому князю удалось добиться известных успехов в этом направлении, однако подходить к оценке результатов объединительной политики Александра Ярославича, как нам представляется, следует с большой осторожностью из-за ее внутренней противоречивости. Его деятельность проходила совсем в иных исторических условиях, чем объединительная политика Всеволода III Большое гнездо или Юрия Всеволодовича. Монголо-татарское нашествие в значительной степени разрушило объективные предпосылки объединения русских земель. Монголо-татары разгромили русские города, являвшиеся потенциальными центрами объединения и опорой великокняжеской власти, нарушили те минимальные экономические связи между отдельными феодальными центрами, которые были необходимым условием для объединения. Процесс объединения русских земель был, таким образом, насильственно прерван страшным татарским погромом, и деятельность Александра Ярославича, при большом сходстве внешних ее проявлений с объединительной деятельностью владимирских князей домонгольского времени, имела, на наш взгляд, принципиально иное содержание. Разгромив своих соперников и признав зависимость от ордынского хана, Александр Ярославич начал распространять свою власть на остальные русские земли (Тверь, Новгород, Псков). Независимо от его намерений подчинение этих земель великокняжеской власти во второй половине XIII в. объективно означало распространение на них власти ордынского хана, и борьба Новгорода, Пскова, Твери против подчинения владимирской великокняжеской администрации (проводившей политику поддержки татар) была фактически борьбой против установления иноземного ига. В этих условиях происходит перегруппировка классовых сил на окраинах, куда не доходили завоеватели и куда несла иго владимирская великокняжеская администрация: уже не боярство, а народные массы, «черные люди», выступают против великого князя.

Например, восстание 1255 г. в Новгороде. Новгородцы выгнали сына великого князя, Василия Александровича, и призвали из Пскова Ярослава Ярославича Тверского, известного как противника подчинения татарам. Новгородская I летопись довольно подробно описывает события восстания 1255 г.: «Выведоша новгородьци из Пльскова Ярослава Ярославича и посад иша его на столе, а Василья выгнаша вонъ». Александр Ярославич немедленно «поиде ратью к Новугороду». При приближении «Низовских полков» князь Ярослав Ярославич «побеглъ» из города, а в Новгороде начались столкновения бояр и «менших людей». На примере новгородского восстания 1255 г. уже довольно явственно прослеживается, какие слои населения поддерживали претензии великого князя, а какие выступали против него. Летописец достаточно четко разграничивает позиции различных социальных групп во время восстания: «Целоваша святую Богородицю меншии, како стати всемъ, любо животъ, любо смерть за правду новгородьскую, за свою отчину», и, наоборот, «бысть въ вятшихъ светъ золъ, како побеги меншии, а князя въвести по своей воли…». Столкновение этих групп проявляется и в ходе восстания. Представитель «вятших» Михалко при приближении полков великого князя перебежал к нему со своей дружиной («побежа Михалко из города к святому Георгию, како быто ему своимь полкомь уразити нашю сторону и измясти люди»). Об этом «уведавше черный люди, погнаша по немъ, и хотеша на дворъ его»[297]. Новгородский летописец отмечает союз в этих событиях новгородского боярства, «вятших людей», с великим князем, называя «вятших» клятвопреступниками, изменниками новгородскому делу. «Черные люди» говорят в ответ на требования великого князя выдать посадника Онанья: «князь нашь тако сдумалъ с нашими крестопреступници»[298].

Великому князю не сразу удалось подавить выступление новгородских «черных людей». Летописец сообщает, что «стоя всь полк по 3 дни за свою правду», и только после обещания Александра Ярославича — «вам гнев отдам», новгородцы впустили его в город. После подавления восстания влияние великого князя в Новгороде усилилось. Посадник Онанья, выступавший вместе с «черными людми» против великого князя, «лишися посадничьства», и Александр Ярославич «даша посадничьстве Михалку Степановичю», своему стороннику.

Ко времени великого княжения Александра Ярославича относится такое крупнейшее политическое мероприятие, как проведение татарской переписи русских земель.

Проведению татарской переписи в Северо-Восточной Руси предшествовала оживленная дипломатическая подготовка. В 1256 г. к новому правителю Золотой Орды Улавчею великим князем были посланы «дары», которые повез старейший из ростовских князей — Борис Василькович. Зимой 1257 г. «поехаша в Татары» наиболее влиятельные русские князья: великий князь Александр Ярославич, Борис Василькович Ростовский и вернувшийся на суздальский «стол» Андрей Ярославич. Видимо, во время этой поездки и был решен вопрос о проведении в Северо-Восточной Руси татарской переписи.

Татарская перепись 1257–1259 гг. явилась важной вехой в оформлении монголо-татарского владычества над феодальными русскими княжествами, в известной степени завершая процесс установления ига. До переписи власть ордынских ханов над Северо-Восточной Русью не приобрела каких-то определенных форм. Сначала усобица между сыновьями Ярослава Всеволодовича за владимирский стол значительно ослабила великокняжескую власть, на которую стремились опереться татары в организации властвования. Затем в конце 40-х — начале 50-х гг. складывается союз между Даниилом Галицким и Андреем Владимирским, направленный против татарского владычества. Наконец, после разгрома антитатарской группировки, в первые годы великого княжения Александра Ярославича, великокняжеская администрация была недостаточно сильна, чтобы преодолеть сопротивление установлению ига со стороны отдельных феодальных центров.

^{Александр Невский, молящийся об избавлении Отечества. Художник П. Басин}

Центральномонгольская администрация начала проведение общей, генеральной переписи всех покоренных монголами стран в начале 50-х гг. Эта перепись проводилась чиновниками, присылавшимися из Монголии, и имела целью создать единую податную систему на всей территории Монгольской империи. В 1252 г. была проведена монгольская перепись в Китае, в 1254 г. — в Армении. Для переписи русских земель еще в 1253 г. был послан из Центральной Монголии Бецик-Берке[299], но сопротивление русского народа не позволило тогда провести «число». Это было сделано только тогда, когда была разгромлена антитатарская группировка северо-восточных русских князей во главе с великим князем Андреем Ярославичем, покорена Южная Русь и усилившаяся великокняжеская власть могла обеспечить проведение переписи и безопасность переписчиков и сборщиков дани.

События татарской переписи особенно ярко показывают отношение к иноземному игу различных классов русского общества: перепись проходила при прямом содействии русских феодалов и активном сопротивлении народных масс.

Суздальский летописец сообщает о татарской переписи 1257 г. очень кратко: «Приехаша численици, исщетоша всю землю Суждальскую и Рязаньскую и Мюромьскую и ставиша десятники и сотники и тысячники и темники, и идоша в Ворду, толико не чтоша игуменовъ, черньцовъ, поповъ кридошанъ, кто зрить на св. Богородицю и на владыку»[300]. В условиях значительной самостоятельности русских княжеств по отношению к Орде и отсутствия на их территории татарских войск участие княжеской администрации в проведении переписи представляется неизбежным. Отсутствие в летописях записей о каких-либо выступлениях против ордынских «численицев» в Суздальской земле в известной степени подтверждает это предположение[301].

Если в отношении суздальских, муромских и рязанских земель можно только предполагать активное содействие княжеской власти татарским «численицам», то относительно Новгорода, где великокняжеская администрация была слабее, участие великого князя в проведении татарской переписи подтверждается прямыми свидетельствами источников. Летописный рассказ Новгородской I летописи о событиях 1257–1259 гг. в Новгороде — яркий обличительный документ, показывающий прямое сотрудничество великого князя и новгородского боярства с иноземными завоевателями и упорное сопротивление народных масс установлению ига.

Известия о татарской переписи вызвали взрыв возмущения в Новгороде. Новгородский летописец сообщает под 1257 г.: «Приде весть изъ Руси зла, яко хотятъ Татарове тамгы и десятины на Новегороде; и сметошася люди чересъ все лето». Выступление новгородцев было направлено непосредственно против великокняжеской администрации: посадник Михалка, ставленник великого князя, был убит («на зиму убиша Михалка посадника новгородци»). Восставшим, видимо, сочувствовал и сын великого князя Василий Ярославич, который при приближении владимирских полков бежал в Псков. С самого начала событий прослеживается прямое участие в переписи великого князя Александра Ярославича и других северо-восточных князей. Когда в Новгород «приехаша послы татарьскыи съ Олександром», великий князь жестоко расправился с недовольными. Он «выгна сына своего изъ Пльскова и посла в Низ», а «дружину его казни, овому носа урезаша, а иному очи выимаша, кто Василья на зло повелъ»[302]. По свидетельству Никоновской летописи, в Новгород вместе с татарами для «счисления» приехала целая «экспедиция» низовских князей: «Приехаша численици изъ Татаръ въ Володимерь, и поехаша численицы Ардинскиа, и князь велики Александръ Ярославичь Владимерский, и Андрей Ярославичь Суздалский, и князь Борисъ Василковичь Ростовский счести Новгородцкиа земли»[303]. Очень интересные данные об участии русских князей в татарской переписи приводит В.Н. Татищев: «Приехаша численицы ис Татар в Володимер и поехаша численицы ординскии в Новград, и князь великий посла от себя мужи для числения (курсив мой. — В.К.). Князь же Василий Александрович, послушав злых советник новгородцев, и безчествоваша численики. Они же з гневом великим, пришед к великому князю Александру», после чего Александр Ярославич «созва братию» и «поидоша сами с численики князь великий Александр Ярославич владимерский, и Андрей Ярославич суздальский, и князь Борис Василькович ростовский счести Новогородские земли». По прибытии в Новгород великий князь жестокими казнями новгородцев «численников татарских укроти и умири»[304].

Однако несмотря на расправу с недовольными и прямое содействие великокняжеской администрации, провести в 1257 г. перепись в Новгороде не удалось. Новгородский летописец замечает по этому поводу, что «почаша просити послы десятины, тамгы, и не яшася Новгородьци по то, даша дары цесареви и отпустиша я с миромь»[305]. Видимо, великий князь не располагал еще достаточными силами, чтобы принудить новгородцев к переписи.

Только через год новгородцы дали согласие на проведение переписи. Новгородская I летопись Старшего извода сообщает под 1259 г., что в город «приеха Михаиле Пинещиничь из Низу со лживымъ посольствомь, река тако: «аже не иметеся по число, то уже полкы на Низовьской земли», и яшася новгородци по число»[306]. В исторической литературе высказывалось предположение, что в данном случае речь шла о «татарских полках», собиравшихся для похода на Новгород. Однако никаких оснований считать «полкы на Низовьской земли» татарскими нет. Летописцы очень тщательно фиксируют участие татар в усобицах и, конечно, сосредоточение татарских полков в «низовских землях» для наступления на Новгород не могло остаться ими незамеченным; между тем никаких намеков на присутствие в это время татарских отрядов на Руси в летописях нет. Более вероятным представляется, что великий князь сосредоточил для похода на непокорный Новгород русские «низовские» полки (владимирские, ростовские, суздальские), и новгородцы согласились на проведение переписи под угрозой великокняжеского войска.

Немедленно после согласия новгородцев на «число» в Новгород снова поехали татарские послы «Беркаи и Касачикъ… и инехъ много». Татарских послов опять сопровождал великий князь Александр Ярославич. Татары при проведении переписи допускали всяческие насилия и незаконные поборы («много зла учиниша, беруче туску оканьным Татаромъ»), и опять «бысть мятежь вепикъ в Новегороде». Великий князь Александр Ярославич выступил в поддержку татарских послов; «Нача оканьныи боятися смерти, рече Олександру: «дай намъ сторожи, ать не избьють нас». И повеле князь стережи их сыну посадничи) и всемъ детемъ боярьскымъ по ночемъ»[307].

Как и во время прошлых новгородских «мятежей», против великого князя и приехавших с ним татар активно выступили «черные люди». «Чернь не хотеша дати числа, — сообщает летописец, — но реша: умремъ честно за святую Софью и за ломы ангельскыя». Новгородское боярство, «вятшие люди», наоборот, открыто поддержали великого князя («вятшии велятся яти меншимъ по числу»). Противоречия между «меншими» и «вятшими» достигли, вероятно, большой остроты, так как новгородский летописец неоднократно подчеркивает при описании событий 1259 г., что в Новгороде «бысть мятежь великъ», «тогда издвоишася люди», «отвориша супоръ»[308]. О борьбе народных масс и боярства в Новгороде во время переписи сообщают и другие летописи. Воскресенская летопись прямо указывает, что «болшии веляху меншимъ ятися по число, а они не хотеху». О том же пишет Вологодско-Пермская летопись; «Раздвоишася людие, хто доброй, тот за Святую Софею, а хто не хощеть. И перемогоша бояре чернь, и яшася под число, творяху бо себя бояре легко, а меншим зло»[309]. При активной поддержке новгородского боярства великому князю удалось сломить сопротивление «черни» Новгорода, «и бысть заутра, съеха князь с Городища и оканьнии Татарове с нимъ… и почаша ездити оканьнии по улицамъ пищюче домы христьяньскыя, и отъехаша оканьнии, взямше число»[310].

Таким образом, в событиях переписи 1257–1259 гг. в Новгороде наблюдается картина тесного сотрудничества великокняжеской администрации и лично великого князя Александра Ярославича с татарскими «послами» и «численцами». Не случайно К. Маркс в «Хронологических выписках» после записи о покорении монголами Южной Руси отмечает: «Александр Невский сам взялся за дело, чтобы ввести новое обложение также и в своей земле»[311]. Княжеские феодальные дружины были силой, на которую опирались немногочисленные татарские «численцы» при проведении переписи русских земель. Княжескую политику сотрудничества с татарами активно поддержало боярство, стремившееся переложить на плечи народа все тяготы иноземного ига («творяху бо себе бояре легко, а меньшим зло»). Светским феодалам в проведении переписи помогало русское духовенство. Освобожденные ордынскими ханами от всяких повинностей и даней, русские церковники заняли примирительную позицию по отношению к переписи. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что летописные известия о «числе» (в значительной степени отражавшие позицию церковников) вполне лояльны по отношению к татарам и нигде не квалифицировали перепись как «зло хрестьяном». Только народные массы выступили против переписи, усиливавшей иго, но их выступления были подавлены татарскими и русскими феодалами.

Однако борьба народных масс Северо-Восточной Руси против установления монголо-татарского ига не прошла бесследно. Именно активное сопротивление народных масс явилось основной причиной того, что русские княжества пользовались по отношению к Орде гораздо большей самостоятельностью, чем другие покоренные татарами страны. В Новгороде, где борьба народных масс против иноземного ига была наиболее упорной, с самого начала не было ни татарских баскаков, ни «бесермен», и новгородцы сами собирали дань для отсылки в Орду[312]. Именно сопротивление народных масс привело к тому, что в Северо-Восточной Руси не сложилось монголо-татарской администрации, которая могла бы непосредственно осуществлять над русским народом иноземную власть. Утвердившийся в исторической литературе тезис о существовании в Северо-Восточной Руси «военно-политической баскаческой организации» монгольских феодалов с развитой сетью вооруженных «баскаческих отрядов» вызывает в связи с этим сомнения.

3

Вопрос о «баскаческой организации» в Северо-Восточной Руси является составной частью большой проблемы о характере монголо-татарского ига. В оценке взаимоотношений русских княжеств с Ордой в исторической литературе имеется определенное противоречие: с одной стороны, указывается, что Русь не была простым «улусом» Орды и не входила непосредственно в ее состав, «русские феодальные княжества стали в вассальные отношения к хану»[313]; с другой стороны, признается существование в Северо-Восточной Руси какой-то «военно-политической баскаческой организации», целой сети «баскаческих отрядов», которыми руководила «монгольская военно-феодальная аристократия». Тезис о существовании в Северо-Восточной Руси «военно-политической баскаческой организации» монгольских феодалов, принятый советской историографией[314], был выдвинут в 1940 г. А.Н. Насоновым в его исследовании по истории татарской политики на Руси[315].

^{Баскаки. Художник С. Иванов}

Создание в Северо-Восточной Руси «баскаческой организации» А.Н. Насонов выводит прежде всего из известного летописного известия о переписи 1257 г., когда «приехаша численици, исщетоша всю землю Суждальскую и Рязаньскую и Мюромьскую и ставиша десятники и сотники и тысячники и темники»[316]. В этих «десятниках», «сотниках», «тысячниках» и «темниках» А.Н. Насонов видел «лиц командного состава» из «собственно татар и монголов», которые вместе с численниками пришли на Русь.

Такое толкование летописного текста о переписи 1257 г. представляется очень спорным. Во-первых, ни Лаврентьевская летопись (на которую ссылается А.Н. Насонов), ни другие списки не дают никаких указаний на то, что «десятники», «сотники», «тысячники» и «темники» пришли вместе с численниками, т. е. могли быть из «собственно татар и монголов». Во-вторых, нет никаких оснований считать этих лиц «командным составом» каких-то военных формирований. Более вероятным представляется, что назначение «десятников», «сотников» и т. д. связано с проходившей переписью; именно так рассматривает этот вопрос М.Н. Тихомиров: «Была создана организация взимания податей по десяткам, сотням, тысячам и тьмам (десяткам тысяч)»[317]. Точка зрения М.Н. Тихомирова представляется более обоснованной, так как в источниках имеются указания на «тьму» монгольского времени как на определенную податную единицу. В письме крымского хана Менгли-Гирея к «Жигмонту Литовскому»[318] упоминаются со ссылкой на «старые пожалования» «Черниговская тьма со всими выходы и даньми», «Курская тьма з выходы и даньми», «Сараева тьма» в качестве податных единиц.

На основании летописного текста о «десятниках», «сотниках», «тысячниках» и «темниках» А.Н. Насонов утверждает, что «с уходом численников на Руси были сформированы (набраны) особые отряды, частью местного населения, с пришлым командным составом, которые поступали в распоряжение баскаков»[319]. «Прямые следы пребывания на Руси таких отрядов (составленных из туземного населения)» А.Н. Насонов видит в известном «летописном рассказе о баскаке Ахмате».

Между тем анализ летописных известий об «ахматовых слободах» не дает никаких оснований для подобного вывода. «Ахматовы слободы» по летописным известиям представляются не местами стоянки вооруженных «баскаческих отрядов», а торгово-ремесленными поселениями, куда сбегалось население под защиту баскака. Никоновская летопись прямо отмечает, что «быша тамо торгы и мастеры всякиа, и быша те велики две слободы якоже грады великиа».

В «двух бесерменах», которые вместе с тремя десятками «Руси» ехали из одной слободы в другую и были перебиты Липецким князем Святославом[320], тоже трудно увидеть «баскаческий отряд» и «монгольских военачальников». Более того, сами «Ахматовы слободы» были созданы незаконно и, видимо, в нарушение обычных норм отношений баскаков и местных князей. Князь Олег Рыльский «иде въ Орду о томъ с жалобою ко царю Телебузе… царь же Телебуга, давъ приставы князю Олгу, река: «что будетъ вашихъ людей въ слободахъ техъ, те люди выведите во свою область, а слободы те разгонита»[321], — более чем странное отношение хана к «баскаческому отряду»!

Последний довод, который выдвигает А.Н. Насонов в качестве доказательства существования на Руси «военно-политической баскаческой организации» и «баскаческих отрядов», заключается в том, что «в пределах б. Европейской России мы встречаем целый ряд поселений с названиями: Баскаки, Баскаково, Баскачи и т. п.», и «может быть, происхождение части этих названий связано с местопребыванием или деятельностью баскаческих отрядов или баскаков»[322]. На наш взгляд, существование на территории Северо-Восточной Руси населенных пунктов с названиями Баскаки, Баскаково, Баскачи и т. п. не дает оснований считать их местом стоянки «баскаческих отрядов». Гораздо более вероятным представляется предположение, что появление этих названий связано с землевладением монгольских феодалов на Руси, факты которого отмечались в исторической литературе[323]. Баскаки, постоянно проживавшие в русских городах, могли получать от князей определенные земельные пожалования. А. Юшковым опубликована любопытная жалованная грамота рязанского князя Олега Ингваровича «Ивану Шаину» на земли по реке Прони (1257): «бысть он посажен от Батыя на Чернигове владетелем, и аз, князь велики, ведая его, Ивана Шаина, породы ханска и воина добра, велел есте ему отвести поле по реке Прони»[324]. Этот документ, по нашему мнению, может пролить свет на причины появления многих «Баскаковок». В другом документе докончании великого князя Дмитрия Ивановича с великим князем рязанским Олегом Ивановичем (1382) — прямо говорится о землях «на рязанской стороне», которыми «баскаки ведали»[325]. О землевладении «ордынских вельмож» в ростовских землях имеются сведения в «Повести о св. Петре, царевиче Ордынском»[326]. Появление большого количества «баскаковок» в ярославских и ростовских землях связано с тем, что ярославские и ростовские князья были постоянными «служебниками» хана и, видимо, больше привлекали в свои земли «ордынских вельмож».

Таким образом, аргументы А.Н. Насонова в лучшем случае допускают двойственное толкование и не обосновывают в достаточной степени тезис о существовании в Северо-Восточной Руси «военно-политической баскаческой организации» монгольских феодалов.

Русские летописи, неоднократно упоминавшие о баскаках, ничего не говорят о существовании каких-либо «баскаческих отрядов». Даже в летописных рассказах об антитатарских городских восстаниях второй половины XIII — начала XIV в. нет упоминаний ни о баскаках, ни об их военных отрядах. Это неслучайно: если в обычное время «баскаческие отряды» и не отмечались летописцами, то во время антитатарских выступлений отряды баскаков (если бы они существовали) не могли, конечно, остаться в стороне от событий.

Восстание 1262 г., самое крупное антитатарское выступление в городах Северо-Восточной Руси во второй половине XIII в., было направлено не против баскаков (которые даже не упоминаются летописцами в связи с этими событиями), а против «бесермен» — откупщиков ордынской дани. Никаких серьезных столкновений с татарами во время этого восстания не было. Летописи сообщают, что бесермен просто «выгнаша из городовъ»; убиты были только наиболее жестокие из них (например, известный Зосима в Ярославле). Такое развитие событий наводит на мысль, что никаких вооруженных «баскаческих отрядов», способных если не «держать в повиновении Русь» (А.Н. Насонов), то во всяком случае оказать сопротивление восставшим, в Северо-Восточной Руси не было.

Следующее антитатарское выступление в Ростове в 1289 г. тоже никак не связано с существованием баскаков и «баскаческих отрядов». Летописец сообщает, что «седе Дмитрии Борисович Ростове, тогда же бе много Татаръ в Ростове, и изгнаша их вечьем, и ограбиша их»[327]. Летописец рисует картину, типичную для того времени: князь пришел из Орды на княжение с отрядом татар; насилия татар привели к вечевому выступлению и изгнанию их из города (даже не «избиша»).

Такой же характер имело восстание в Ростове в 1320 г.: оно тоже было связано с грабежами и насилиями татар, прибывших в город вместе с ростовским князем. В 1315 г. «прииде из Орды князь Михаиле Ярославичь, а с нимъ послове Таитемерь, Махрожа, Инды. Они же быша в Ростове и много зла отвориша». В 1316 г. «приде изо Орды княз Василеи Ростовъскыи, а с нимъ послы Сабанчи и Казанчии». В 1318 г. «приеха Конча в Ростовъ и много зла створи и церковь святыя Богородица пограби, и вси церкви и монастыреве и села и люди плениша»[328]. Наконец, в 1320 г., когда снова «быша зли Татарове в Ростове», «собравшеся людие, изгониша их из града»[329], — опять, видимо, без большого боя.

Нет указаний на участие баскаков и баскаческих отрядов и в восстании 1327 г. в Твери. Причины тверского восстания 1327 г. мало отличались от причин неоднократных восстаний в Ростове: в 1325 г. в Тверь «приде изъ Орды князь Александръ Михаиловичь, а съ нимъ Татарове должници; и много тяготы бысть земли Тверской отъ Татаръ», а в 1327 г. «прииде изъ Орды посолъ силенъ на Тверь, именемь Шелканъ, со множествомъ Татаръ»; против насилий прибывших с Шелканом татар и поднялось восстание[330].

Антитатарские выступления 1289, 1320 и 1327 гг. объединяют общие черты: они были направлены против ордынских «послов» и их отрядов, прибывавших из Орды (обычно с местными князьями), и проходили без всякого участия баскаков.

Как нам представляется, это объясняется тем, что никакой «военно-политической организации» монгольских феодалов, с широкой сетью «баскаческих отрядов», способных «держать в повиновении Русь», на территории Северо-Восточной Руси не было. Русские князья обладали по отношению к ордынскому хану известной автономией, исключавшей существование на Руси татарской администрации. «Татарские ханы угнетали издалека», — писал К. Маркс[331].

Какие же функции выполняли баскаки в северо-восточных русских княжествах во второй половине XIII — начале XIV в.? Источники дают возможность в какой-то степени ответить на этот вопрос.

Плано Карпини, который специально останавливался на организации татарского господства над землями, где сохранялись местные князья, писал: «Башафов, или наместников своих, они (татары) ставят в земле тех, кому позволяют вернуться; как вождям, так и другим подобает повиноваться их мановению, и если люди какого-либо города или земли не делают того, что они захотят, то эти башафы возражают им, что они неверны татарам, и таким образом разрушают их город или землю, а людей, которые в ней находятся, убивают при помощи сильного отряда татар, которые приходят без ведома жителей и внезапно обрушиваются на них»[332]. Арабский автор первой половины XIV в. Эломари также сообщает что по отношению к ордынскому хану русские, ясы и черкесы выступают «как подданные его, хотя у них и есть свои цари. Если они обращались к нему с повиновением, подарками и приношениями, то он оставлял их в покое; в противном случае делал на них грабительские набеги и стеснял их осадами»[333].

Система господства Золотой Орды над русскими княжествами была основана, таким образом, не на существовании какой-то «военно-политической организации», а на угрозе карательных походов за любое проявление непокорности. Баскаки выступают не в качестве «наместников», обеспечивавших подчинение местного населения ордынской власти при помощи собственных вооруженных отрядов, а как представители хана, которые только контролировали деятельность русских князей и доносили хану о случаях неповиновения. По доносам баскаков хан или направлял татарское войско для карательного похода, или вызывал непокорного князя на суд в Орду. Именно на эту сторону деятельности баскаков обращал внимание Б.Д. Греков. По его мнению, русские князья были поставлены «под контроль ханской власти», и «контроль этот осуществляли баскаки»[334].

В роли «доносчика», посылавшего «клеветы» в Орду, представляют баскака русские летописцы. Никоновская летопись сообщает под 1270 г., что «оклеветань бысть во Орде ко царю князь велики Рязаньский Романъ Олговичь» и убит в Орде[335]. В.Н. Татищев (вероятно, на основании какого-то неизвестного нам списка) дополняет это скупое сообщение. Он пишет, что князь Роман Ольгович «оклеветан бысть во Орде к хану от баскака рязанского», причем в вину ему было поставлено: «Хулит вы, великого хана, и ругается вере твоей». Рязанский баскак не ограничился доносом, но сам приехал в Орду и всячески интриговал против Романа Ольговича («баскак наусти многи от князей татарских»), пока рязанский князь не был убит по приказу хана[336].

О другом случае доноса баскаков в Орду сообщает Н.М. Карамзин. По его данным, князя Михаила Тверского призвали в 1318 г. в Орду и «велели ему отвечать на письменные доносы многих баскаков, что он не платит всей определенной дани»[337]. Косвенным подтверждением этого сообщения является запись летописца о том, что после убийства в Орде Михаила Тверского с его сыном, князем Александром Михайловичем, прибыли в Тверь «татарские должници»[338].

^{Хан Узбек приговаривает св. великого князя Михаила Тверского к смерти (после долгого содержания в колодках князю вырезали сердце). Художник В. Верещагин}

Споры между баскаками и местными князьями разбирались ордынским ханом; если баскаки могли посылать «клеветы» в Орду, то и русские князья имели право жаловаться хану на незаконные, с их точки зрения, действия баскаков. Князь Олег Рыльский в 1285 г., упрекая «сродника своего князя Святослава Липовечского» за самовольные действия по отношению к баскаку Ахмату, говорил: «Мочно было намъ Божиею помощью Ахмата баскака предъ царемъ потягати»[339].

Очень важно, говоря о функциях баскаков, выделить следующее обстоятельство: баскаки «держали в повиновении» не «Русь» (для этого в их руках не было вооруженной силы), а князей, принуждая их к покорности угрозой потери княжения и неминуемой расправы в Орде. Подчинение народных масс, сбор дани, безопасность «послов» и самих баскаков обеспечивались местной княжеской администрацией[340]. Являясь посредниками между монголо-татарскими завоевателями и русским народом, великие князья владимирские непосредственно осуществляли подчинение народных масс ордынским ханам[341]. Сильный великий князь Александр Ярославич успешно справлялся с этой задачей: в период его княжения татары не предпринимали новых походов против Северо-Восточной Руси; не было в летописях записей и о каком-либо вмешательстве хана в русские дела.

В 1263 г. по дороге из Орды умер великий князь Александр Ярославич. После короткой усобицы между его младшими братьями на владимирском столе утвердился (с согласия хана) князь Ярослав Ярославич. Новый великий князь продолжал политику своего предшественника: при нем незаметно никаких изменений в отношениях северо-восточных княжеств с Ордой. Продолжались столкновения великого князя с Новгородом, один за другим следовали новгородские «мятежи».

К великому княжению Ярослава Ярославича относятся первые известия о непосредственном участии татар в русских делах и прямой поддержке ими великого князя. В 1269 г. в походе низовских князей на немцев принимал участие «баскак великыи володимиръскыи, именемъ Амраганъ»[342].

Следующее выступление татар в поддержку великого князя относится к 1270 г. В этом году, по свидетельству Новгородской I летописи, снова «бысть мятежъ в Новегороде; начаша изгонити князя Ярослава из Новагорода, и созвониша вече». Сторонники великого князя бежали («тысячкой Ратиборъ и Гаврила Кыяниновицъ, а инии приятели его»), а новгородцы «взяша домы их на грабление и хоромы разнесоша»[343].

Великому князю, несмотря на обещание целовать крест «по всей воли» новгородцев, пришлось уйти из города «по неволе». Ярослав Ярославич «нача полкы копити» и даже «послалъ къ цесарю татарьскому Ратибора, помоци прося на Новогород». Как далее сообщает летопись, ордынский хан «отпустил рать на Новгород по Ратиборову лживому слову, рече бо Ратибор цесарю: «новгородци тебе не слушают, мы дани тобе прошале, а они нас выгнали, и иных побило, а Ярослава беществовале»[344]. Примерно так же излагает обвинения, предъявленные великим князем новгородцам, Ермоловская летопись: «Новогородци мене не послушаютъ, выхода твоего не даютъ, а данники выгнали, а иныхъ погиби, и мене безчествовали»[345]. По версии новгородского летописца, татарскую рать удалось вернуть, доказав хану при помощи князя Василия Ярославича и новгородских послов, что «новгородци прави, а Ярославъ виноватъ». Однако важно не это: ордынский хан, судя по летописным известиям, открыто поддерживал притязания великого князя, о чем свидетельствует и прибытие к Ярославу двух татарских послов для утверждения его на новгородском столе. Договорная грамота 1270 г. между Ярославом Ярославичем и Новгородом скреплена татарскими послами. На обороте этой грамоты написано: «Се приехаша послы от Менгу-Темеря царя сажать Ярослава с грамотой Човчу и Банши»[346].

Против Новгорода великим князем была организована целая карательная экспедиция: на город пошли «Ярославъ съ всею силою своею и Дмитрии с переяславци и Глебъ с смолняны». Новгородцы оказали войску великого князя сильное сопротивление — «поставиша острогъ около города по обе стороны», «выидоша всь град въ оружьи от мала и до велика», и «то уведавъ, Ярославъ поиде… к Ру се и селе в Русе». Новгородцев поддерживали в столкновении с великим князем соседние земли: «Совокупишася в Новъгород вся власть новгородчская, плесковичи, и ладожане, и Корела, Ижера, и Вожане». Только после вмешательства митрополита, пославшего в Новгород грамоту с требованием «слушати бога и мене, крови не проливайте» и поручившегося за Ярослава, новгородцы «взяша миръ по всей воле новгородстеи и посадише Ярослава»[347]. Известную роль, конечно, сыграло и прибытие ордынских послов с грамотой хана «сажать Ярослава».

Активное участие в новгородских событиях 1270 г. ордынского хана подчеркивает роль великого князя владимирского как посредника в проведении татарской политики на Руси. Если раньше великие князья подавляли выступления в Новгороде исключительно своими силами, то теперь в связи с ослаблением великокняжеской власти они старались привлечь татарские войска и открыто опирались на авторитет ордынского хана (прибытие ордынских послов «сажать Ярослава»). В дальнейшем в связи с продолжавшимся ослаблением великокняжеской власти непосредственное вмешательство татар в русские дела усиливалось.

Великий князь Василий Ярославич (1272–1276), получивший владимирский стол после смерти Ярослава, уже открыто пользовался вооруженной помощью татар в борьбе с непокорным Новгородом. В 1273 г., когда снова произошел конфликт между великим князем и Новгородом, «князь велики Василеи Ярославичь, внукъ Всеволожъ съ великимъ баскаком Володимерскимъ Иаргаманомъ, и со княземъ Айдаромъ и съ многыми Татары царевыми воеваша Новгородцкиа власти, и возвратишася со многимъ полономъ въ Володимерь. Того же лета князь велики Тверский Святое л авъ Ярославичъ… иде съ Татары царевыми, и воеваша Новогородцкиа власти: Волокъ, Бежичи, Вологду». При прямой военной поддержке татар Василий Ярославич сел в Новгороде. Летописец так пишет о причинах сдачи новгородцев: «Смутишася Новгородцы, и бысть страхъ и трепетъ велий на нихъ глаголюще: «отъвсюду нам горе се князь велики Володимерский, а се князь велики Тферский, а се великий баскак царевъ съ Татары и вся Низовскаа земля на насъ»[348].

О причинах выступления новгородцев летописи ничего не сообщают. Можно предположить, что оно как-то связано с подготовкой новой татарской переписи. Именно под 1273 г. Новгородская IV летопись сообщает, что «бысть число второе из Орды от царя»[349]. Вторая татарская перепись была общерусской и проходила на тех же условиях, что и первая: «Бысть на Руси и въ Новегороде число второе изо Орды от царя, изочтоша вся, точию кроме священниковъ, и иноковъ и всего церковного причта»[350]. По свидетельству В.Н. Татищева, вторая татарская перепись была вызвана несоответствием действительного количества населения составленным в 1257 г. спискам[351].

^{Сын Михаила Тверского великий князь Дмитрий Михайлович убивает на глазах хана Узбека великого князя Юрия Дмитриевич Московского, по клевете которого был казнен отец Дмитрия. Художник В. Верещагин}

После смерти в 1276 г. великого князя Василия Ярославича наступает новый этап в отношениях Руси с Золотой Ордой. Если раньше ордынские ханы опирались в своей политике на Руси на великого князя владимирского, который своими вооруженными силами и авторитетом великого князя обеспечивал сбор дани, то теперь положение изменилось. Уже при великом князе Ярославе ослабление великокняжеской власти привело к тому, что татары должны были оказывать ему помощь в борьбе с оппозиционным Новгородом. При следующем великом князе, Василии Ярославиче, великокняжеская администрация оказалась вообще не в состоянии без прямой военной помощи татар осуществлять подчинение всей Северо-Восточной Руси и обеспечить тем самым регулярное поступление дани. Этим, на наш взгляд, и было вызвано непосредственное участие татарских войск в походе на Новгород вместе с «низовскими полками» в 1273 г.

Параллельно с ослаблением великокняжеской власти росла роль ростовских князей, прочно связанных с Ордой. Именно на них стали опираться завоеватели. Эта новая ориентация ордынских ханов начинает проявляться с 60-х годов и все явственнее прослеживается в связи с процессом ослабления великокняжеской власти. Постепенное сближение ростовских князей с Ордой и превращение их в простых «служебников» хана хорошо показано в исследовании А.Н. Насонова по истории татарской политики на Руси[352]. Окончательная переориентация ордынских ханов от поддержки великокняжеской власти к опоре преимущественно на ростовскую группировку князей относится к последней четверти XIII в.; с конца 70-х гг. наблюдаются наиболее тесные связи ростовских князей с татарами, доходившие до прямого сотрудничества во многих внешнеполитических мероприятиях ордынского хана. В 1275 г. «ходиша Татарове и князи Русстии на Литву, и воевавше, возвратишася съ многимъ полономъ»[353]. В 1277 г. князья Борис Ростовский, Глеб Белозерский, Федор Ярославский и Андрей Городецкий «со царемъ Менгутемремъ поидоша въ войну на Ясы», причем летописец специально отмечает, что «царь же Менгутемерь добре почти князи Руские, и похвали ихъ велми». В 1278 г. Федор Ярославский и Михаил Ростовский принимали участие в подавлении антитатарского выступления в Дунайской Болгарии[354]. Совместный поход русских князей и татар на Литву повторился в 1279 г.

Большое влияние на татарскую политику в отношении русских княжеств оказало появление второго военно-политического центра в Орде (имеется в виду возвышение Ногая). Ослабление великокняжеской власти, с одной стороны, и двоевластие в Орде — с другой, привело к тому, что система господства татар над Северо-Восточной Русью, основанная на подчинении народных масс при помощи сильной великокняжеской власти, оказалась подорванной. Великокняжеская власть в последней четверти XIII в. уже не могла обеспечить регулярное поступление дани, а усобицы в Орде открывали простор для различных политических комбинаций князей. Играя на противоречиях между ханом Золотой Орды и Ногаем, отдельные князья добивались значительной самостоятельности по отношению к татарам. Ростовские же князья, на которых старались опираться в Орде, были недостаточно сильны, чтобы без военной помощи хана подчинить татарской власти все северо-восточные русские земли. Только непосредственное вмешательство татарских вооруженных сил могло в изменившихся условиях поддерживать иго над Северо-Восточной Русью.

Именно этим вызваны, очевидно, непрерывные походы татар на Северо-Восточную Русь в последней четверти XIII в. и активное участие «ордынских царевичей» в усобицах князей. Монголо-татары поддерживали теперь свое господство над Русью вооруженной силой, новыми опустошительными походами.

Не останавливаясь на событиях междоусобной борьбы за владимирский стол между сыновьями Александра Ярославича (достаточно подробно освещенных в литературе), попробуем оценить место и роль татарских походов последней четверти XIII в. в истории монголо-татарского нашествия на Русь.

4

Многие исследователи монголо-татарское нашествие на Русь в XIII в. сводят в основном к походу Батыя. Походы второй половины XIII в. представляются как эпизодические набеги, которые (несмотря на значительные опустошения) не могли изменить основного процесса этого периода — постепенного восстановления разрушенных нашествием Батыя производительных сил. Такая точка зрения, на наш взгляд, не совсем правильна. Монголо-татарское нашествие на Русь в XIII в. нельзя сводить к единичному акту (каким был поход Батыя). Многочисленные свидетельства источников о непрекращающихся татарских ратях дают основание утверждать, что наступление монголо-татар на Северо-Восточную Русь вовсе не ограничивалось походом Батыя: татарские вторжения продолжались и во второй половине XIII в., особенно участившись с 70-х гг. Эти вторжения опустошали все новые и новые районы Северо-Восточной Руси, нарушали процесс восстановления производительных сил, вызывали массовые миграции населения. Только взяв в сумме и нашествие Батыя, и более поздние татарские походы, можно представить поистине огромный урон, нанесенный русским землям монголо-татарскими завоевателями и правильно понять происходившие в Северо-Восточной Руси во второй половине XIII в. процессы.

Первый после нашествия Батыя крупный татарский поход на Северо-Восточную Русь произошел в 1252 г.; речь идет о так называемой «Неврюевой рати», зафиксированной всеми русскими летописями. Разорению подверглись Суздальские земли (особенно местности по реке Клязьме) и Переяславское княжество. Города от «Неврюевой рати» пострадали сравнительно мало (кроме Переяславля, разрушенного татарами, и, может быть, Суздаля), но сельские местности были сильно опустошены: «Татарове же россунушася по земли… и людии бещисла поведоша до конь и скота, и много зла створше»[355].

После «Неврюевой рати» наступило более чем двадцатилетнее затишье. Великие князья владимирские в этот период всячески старались подчинить народные массы татарской власти без непосредственного вооруженного вмешательства ордынских ханов. Определенную роль сыграло и то обстоятельство, что сипы Золотой Орды были отвлечены покорением южнорусских княжеств (в 50-х гг.), походами против Литвы и затяжной войной с иранскими Хулагуидами (60-е годы XIII в.).

^{Возвращение татар из похода}

Положение изменилось с середины 70-х гг. Значительно ослабленная великокняжеская власть уже не могла без прямой военной помощи татар осуществлять подавление антитатарских выступлений народных масс и оппозиционных феодальных центров. Вся последняя четверть XIII в. заполнена непрерывными опустошительными татарскими походами в Северо-Восточную Русь для подтверждения ига.

В 1273 г. татарское войско из Орды («царевы татары») вместе с «низовскими князьями» дважды «воеваша Новогородцкия власти». Опустошению подверглись области, не затронутые нашествием Батыя (Бежичи, Вологда).

В 1275 г. татарская рать, возвращаясь после похода на Литву, погромила земли на южной окраине («около Курска»). Летописец сообщает, что «Татарове велико зло и велику пакость и досаду сътвориша христианомъ, по волостемъ, по селамъ дворы грабище, кони и скоты и имение отъемлюще, и где кого стретили, и облупивше нагого пустять»[356].

Через три года татары подвергли опустошению земли Рязанского княжества. Никоновская летопись сообщает под 1278 г.: «Того же лета приходиша Татарове на Рязань, и много зла сътвориша, и отъидоша въ свояси».

В 1281–1282 гг., в связи с усобицей между сыновьями Александра Ярославича, татары дважды опустошили почти всю территорию Северо-Восточной Руси. В 1281 г. большая «рать» Кавгадыя и Алчедая разорила северо-восточные русские княжества: «Татарове разсыпашася по всей земле… и опустошиша вся». Татарскими отрядами были разрушены города Муром и Переяславль, разграблены окрестности Владимира, Суздаля, Ростова, Юрьева, Переяславля, Твери, Торжка. Татарские авангарды, преследовавшие отступавшего великого князя Дмитрия Александровича, появлялись даже «близь Новагорода». В следующем 1282 г. татары повторили нашествие. Князь Андрей Александрович Городецкий опять привел на великого князя «рать многу, Тураитемиря и Алына и многих Татар»[357]. Владимирские и переяславские земли были снова опустошены. Летописец сообщает, что ордынцы «пришедше, много зла отвориша въ Суздалской земли, якоже и преже сотвориша въ мимошедшее лето». В 1283 г. татарской ратью, посланной Ногаем, были опустошены земли Воргольского, Рыльского и Липецкого княжеств; города Курск и Воргол были взяты и ограблены татарами»[358].

В 1284 г. великий князь Дмитрий Александрович «с татары» (видимо, от Ногая) предпринял поход на Новгород. Он пришел «ратию къ Новугороду, и съ Татары и съ всею Низовьскою землею, и много зла учиниша, и волости пожгоша»[359].

В 1285 г. татары опять приняли активное участие в усобице: князь Андрей Александрович «приводе царевича изъ Орды, и много зла сотвори християномъ». По свидетельству Никоновской летописи, во время этого похода сильно пострадали сельские местности («бывшимъ же Татаромъ въ розгонехъ семо и тамо»).

В 1288 г. татарскими отрядами были опустошены земли Рязанского княжества, Муром и Мордва. Летописец сообщает, что «князь Елортай Ординский, Темиревъ сынъ, приходи ратью на Рязань, и воева Рязань, Муром, Мордву, и много зла сътвориша»[360].

Татарские походы 70–80-х гг., повторявшиеся почти ежегодно, не только производили значительные опустошения, но и создавали в Северо-Восточной Руси атмосферу постоянной военной опасности и тревоги, вносили беспорядок в экономическую и политическую жизнь русских княжеств.

Самым опустошительным ордынским вторжением после нашествия Батыя была так называемая Дюденева рать 1293 г. Летописцы сопоставляют ее по разрушительным последствиям с «Батыевым погромом». Так, в «Летописи Авраамий» записано рядом: «В лето 6745 Батый пленилъ Рускую землю… В лето 6801 Дюдень приходилъ на Русь и плени градов 14 и пожьже»[361]. Записи о том, что Дюдень разрушил такое же количество городов, как и Батый (14), подчеркивают сопоставимость в глазах летописцев этих двух походов.

Летописи рисуют картину страшного опустошения Северо-Восточной Руси в 1298 г. Татарские отряды прошли от Мурома до Волока-Ламского, «города пожьже», «села и волости и монастыри повоеваша». Летописцы сообщают о разрушении Дюденем 14 городов, среди которых называют Муром, Владимир, Суздаль, Юрьев, Переяславль, Коломну, Москву, Можайск, Волок, Дмитров, Угличе-поле. Татары не тронули Ростова и Ярославля, столиц союзных с ними князей. Выстояла и сильно укрепленная Тверь, в которую собралось население из соседних княжеств. Остальные города Владимиро-Суздальской Руси лежали в развалинах; «всю землю пустую сотвориша», — отмечает под 1293 г. Воскресенская летопись; «разбегошася розно люди черные и все волости Переяславскыя… и тако заметеся вся земля Суздальская», — прибавляет Симеоновская летопись. Множество жителей было уведено татарами «в полон»; не спаслись даже те, кто прятался в лесах — татары «людей из лесов изведоша». По своим разрушительным последствиям «Дюденева рать» была немногим меньше, чем нашествие Батыя. Почти все области, разоренные Батыем, в 1293 г. снова подверглись татарскому погрому.

В том же 1293 г. другое татарское войско напало на Тверь, выстоявшую во время «Дюденевой рати». Никоновская летопись сообщает под 1293 г.: «Того же лета царевичь Татарский именемъ Тахтамиръ приеде изъ Орды на Тферь, и многу тягость учини людемъ»[362]. Татары снова прошли по владимирским и переяславским землям, жителей «овехъ посече, а овехъ въ полонъ поведе». Еще один татарский отряд в 1293 г. подходил к Ярославлю, где против местного князя, отличавшегося своими особенно тесными связями с ордынским ханом, произошло восстание[363].

Еще об одной татарской «рати» сообщает под 1297 г. Симеоновская летопись: «В лето 6805 бысть рать Татарская, прииде Олекса Неврюи»[364]. Никаких подробностей этой «рати» летописец не приводит. Имеется только указание, что она была как-то связана с усобицей и съездом князей во Владимире.

Таким образом, летописи рисуют картину непрерывных татарских «ратей» в течение всей последней четверти XIII в. За 20–25 лет татары 15 раз предпринимали значительные походы на Северо-Восточную Русь (в 1273 г. — два похода, в 1275, 1278, 1281, 1282, 1283, 1284, 1285, 1288, 1293 гг. — три похода, в 1297 г.). Из этих походов три (1281, 1282, 1293 гг.) имели характер настоящих нашествий, подвергавших разгрому значительную часть Северо-Восточной Руси[365]. Владимирские и суздальские земли опустошались татарами за это время пять раз (не считая грабежей при проходе татарских отрядов во время походов на другие княжества). Четыре раза громили татары «новгородские волости» (два раза в 1273, в 1281 и 1284 гг.), семь раз — княжества на южной окраине (Курск, Рязань, Муром), два раза — тверские земли. Сильно пострадали от многочисленных татарских походов второй половины XIII в. русские города Владимир, Суздаль, Юрьев, Переяславль, Коломна, Москва, Можайск, Дмитров, Тверь, Рязань, Курск, Муром, Торжок, Бежецк, Вологда. Целый ряд городов неоднократно подвергался нападению ордынцев. Так, после нашествия Батыя Переяславль-Залесский татары разрушали четыре раза (в 1252, 1281, 1282, 1293 гг.), Муром — три раза, Суздаль — три раза, Рязань — три раза, Владимир — по меньшей мере два раза (да еще трижды татары опустошали его окрестности).

Если к этому прибавить набеги литовских феодалов и постоянные княжеские усобицы, усиленные вмешательством татар, то представляется картина постоянной военной опасности и тревоги. Татарские походы нарушали нормальную жизнь русских княжеств, разоряли города и сельские местности, препятствовали торговле. Население было терроризировано постоянной угрозой смерти или плена. В обстановке постоянных татарских «ратей», походов литовских феодалов и немцев русский народ не имел возможности восстанавливать разрушенные нашествием Батыя производительные силы. Наоборот, разрушения, произведенные «Батыевым погромом», были усилены последующими татарскими вторжениями. Только со второй четверти XIV в., когда на более или менее значительный срок прекратились непрерывные татарские «рати» и, по образному выражению летописца, «бысть тишина велика по всей Русской земле и пересташа татарове воевати землю Русскую», Северо-Восточная Русь могла заняться восстановлением производительных сил.

Таким образом, процесс установления монголо-татарского ига над Северо-Восточной Русью не был «мирным» признанием русскими князьями зависимости от золотоордынских ханов, а проходил в условиях ожесточенной классовой борьбы и антитатарских выступлений отдельных феодальных центров.

Установление ига проходило при активном сопротивлении народных масс и открытом содействии части духовных и светских феодалов, которые сравнительно легко шли на признание зависимости от золотоордынских ханов, не затрагивавшей их основные классовые интересы. В организации своего господства над Северо-Восточной Русью монголо-татары старались опираться на местных князей, в первую очередь на великих князей владимирских.

Значение народных масс в борьбе исключительно велико, так как именно сопротивление народных масс обеспечило русским княжествам особое положение по отношению к Золотой Орде, исключавшее возможность появления на их территории монголо-татарской администрации. В Северо-Восточной Руси не сложилось военно-политической баскаческой организации монгольских феодалов с развитой сетью вооруженных баскаческих отрядов. Подчинение народных масс власти Золотой Орды и сбор дани осуществлялись местной княжеской администрацией, а баскаки, как представители ордынского хана, выполняли только контрольные функции.

В последней четверти XIII в. в связи с ослаблением великокняжеской власти татары перешли к политике прямого военного давления на Русь, предпринимая для подтверждения ига многочисленные опустошительные походы. Монголо-татарское нашествие на Русь в XIII в. нельзя сводить к походу Батыя: это был длительный процесс и целая серия вторжений, продолжавшихся несколько десятилетий. Поэтому, изучая последствия монгольского нашествия на Русь, необходимо учитывать и последствия нашествия Батыя, и последствия более поздних татарских походов.

Монголо-татарское нашествие на Русь, которое нанесло страшный удар русским феодальным княжествам и привело к установлению над страной тяжкого иноземного ига, оказало значительно воздействие на историю Руси. Монголо-татары не могли, конечно, полностью нарушить дальнейшее развитие феодальных отношений, но новые условия, в которые были поставлены русские княжества монголо-татарским завоеванием, обусловили ряд особенностей этого процесса.

К числу непосредственных последствий монголо-татарского нашествия, которые можно осветить на материалах второй половины XIII столетия относятся: разрушение производительных сил страны «Батыевым погромом» и последующими ордынскими вторжениями; перемещение населения под воздействием ордынских «ратей»; разрыв внешнеполитических и торговых связей Руси с соседними странами в результате иноземного завоевания; упадок русской культуры после нашествия; влияние иноземного завоевания на экономическое и политическое развитие русских земель.

Изучение истории Северо-Восточной Руси в первые десятилетия после нашествия Батыя камня на камне не оставляет от утверждений некоторых зарубежных историков о якобы «положительном» воздействии монгольского завоевания на покоренные страны. Какой бы стороны жизни феодальной Руси мы ни коснулись, везде последствия нашествия были отрицательными, регрессивными.

Монголо-татарское нашествие XIII в. сопровождалось страшным опустошением русских земель, разрушением городов, массовой гибелью населения. Русские княжества лежали в развалинах, запустели целые области, население бежало от татарской опасности в леса, переселялось на безопасные окраины. Колоссальный урон, нанесенный монголо-татарами производительным силам феодальной Руси, начал восполняться только в следующем XIV в.

По существу говоря, вопрос о разрушении производительных сил Руси монголо-татарами является вопросом об экономической основе исторических процессов, происходивших в русских княжествах во второй половине XIII в.

В советской историографии дается правильная общая оценка тяжелых последствий «татарских погромов», освещается целый ряд вопросов, связанных с их влиянием на развитие русских земель. Хорошо разработан советскими историками вопрос о последствиях нашествия для русского города. Страшный удар, нанесенный завоевателями древнерусскому ремеслу, показан в капитальном исследовании Б.А. Рыбакова «Ремесло древней Руси» (1948). В работах М.Н. Тихомирова и А.М. Сахарова разбираются многие вопросы, связанные с влиянием монголо-татарского завоевания на средневековые русские города[366].

Несколько хуже обстоит дело с изучением последствий нашествия для сельских местностей феодальной Руси. Даже в работах по истории земледелия и крестьянства, непосредственно связанных с рассматриваемым периодом (вторая половина XIII в.), о последствиях монголо-татарского нашествия для русской деревни высказываются только самые общие соображения[367]. Именно поэтому мы уделяем внимание преимущественно последствиям нашествия для сельских поселений Северо-Восточной Руси, а в отношении городов ограничиваемся обзором их состояния во второй половине XIII в. в основном на материалах уже имеющихся исследований.

Последствия монголо-татарского нашествия рассматриваются не как результат только похода Батыя, а как следствие целой серии татарских вторжений, продолжавшихся несколько десятилетий (начиная с «Батыева погрома»). Такая постановка вопроса дает возможность полнее представить разрушительные последствия монголо-татарского завоевания, расширить круг источников, иллюстрирующих состояние русских княжеств после нашествия, а также облегчает использование археологических материалов.

Монголо-татарское завоевание сопровождалось массовым разрушением русских городов. Везде, где проходили полчища Батыя, на месте цветущих городов оставались развалины, жители их погибали или уводились завоевателями в плен. «Множество мертвых лежаша, и град разорен, земля пуста, церкви позжены», «люди избиша от старца до сущаго младенца», «все изобнажено и поругано бедною и нужною смертию», — такими словами характеризуют летописцы состояние русских городов после нашествия Батыя. Летописные свидетельства о страшном разгроме русских городов Батыем полностью подтверждаются археологическими данными. Советскими археологами воссозданы картины гибели ряда русских городов во время нашествия Батыя. Развалины жилищ, следы массовых пожарищ, трупы горожан, порубленных саблями или пронзенных татарскими стрелами, остатки имущества под рухнувшими постройками, многочисленные клады, так и не раскопанные погибшими владельцами, — такую картину дают слои времени татарского погрома в Рязани, Владимире, Чернигове, Киеве, Колодяжине, Вщиже и других русских городах[368].

Не успели русские города оправиться от «Батыева погрома», как на них снова обрушились татарские «рати». В течение всей второй половины XIII в. летописцы сообщают, что татары «плениша град», «град и церкви пожгоша», «все пусто сотвориша и пограбиша», «испустошиша и города и волости». Татарскими походами во второй половине XIII в. снова подверглись разгрому Владимир, Суздаль, Юрьев, Переяславль, Коломна, Москва, Можайск, Дмитров, Волок, Рязань, Муром, Бежецк, Вологда.

«Батыев погром» и татарские «рати» второй половины XIII в. привели к заметному упадку русского города. В целом ряде городов Северо-Восточной Руси этот упадок прослеживается археологически по обеднению сдоев послемонгольского времени. Во Владимире раскопки Н.Н. Воронина в 1937–1938 гг. показали, что «культурный слой XIII–XIV вв. характеризуется значительным обеднением инвентаря, поделки из кости становятся грубее»[369]. Такая же картина отмечается Н.Н. Ворониным в Суздале, где наиболее мощным был слой XII–XIII вв., расположенный под слоем пожарища (датированного временем монгольского штурма), в Переяславле-Залесском, где слои XIV–XV вв. оказались «чрезвычайно бедными и кроме керамики ничего не содержали», в Ярославле[370] и других городах. Хорошо прослеживается упадок городского ремесла и культуры после «Батыева погрома» на примере древнего Мурома. Домонгольский период в жизни Мурома был временем наибольшего расцвета города, за которым последовала полоса запустения. На целом ряде вскрытых раскопками участков выше домонгольского слоя XI–XIII вв., ограниченного угольной прокладкой (следы татарского погрома), более поздние слои отсутствовали, а на других материалы домонгольского времени, безусловно, количественно преобладали: «монгольское завоевание привело к длительному упадку города вплоть до XV–XVI вв.»[371]. Подобная картина наблюдалась и при раскопках в городе Чернигове. На целом ряде участков города слой XII–XIII вв. со следами массового пожара в верхней своей части залегал на небольшой глубине, а непосредственно над ним размещались слои XVIII–XIX вв., что свидетельствовало о длительном запустении города после татарского погрома. По интересному наблюдению Б.А. Рыбакова, своих прежних домонгольских размеров Чернигов достиг только в XVIII в.[372].

Факт упадка русских городов после нашествия Батыя неоднократно отмечался в исторической литературе, однако причины этого упадка сводились обычно к последствию похода Батыя (разрушение городов и утрата ими ремесленного населения в результате массовых избиений и увода ремесленников в Орду). Между тем в упадке русских городов во второй половине XIII — первой половине XIV в. не меньшую роль сыграли разрушительные силы последующих татарских «ратей» и ухудшение общих условий развития русского города. Очень показательно, что города, переживавшие в рассматриваемый период упадок, располагались, как правило в районах, постоянно подвергавшихся татарским набегам (Владимир, Суздаль, Муром, Переяславль-Залесский). Другая группа городов, тоже сильно разгромленных в свое время «Батыевым погромом», но сравнительно мало страдавших от последующих татарских походов, дает другую картину: признаки упадка здесь менее заметны (Дмитров, Углич, московские и тверские города). Раскопки П.Н. Третьякова в 1935 г. свидетельствуют о значительном оживлении городской жизни Углича и образовании в XIV в. около него «гигантских слобод», которые протянулись по правому берегу Волги на 9–10 км (культурные наслоения XIV–XV вв.)[373]. На территории бывшего Тверского княжества разведки Э.А. Рикмана в 1947 г. обнаружили быстрый рост посадов вокруг «провинциальных городков и крепостей XIII–XIV вв.» по Верхней Волге. Посады Ржева, Старицы, Белгорода, Зубцова, Опоки, Кашина, Кснятина, Микулина, Телятьева, Клина и ряда других «мелких рядовых тверских городов» в XIV–XV вв. «росли и развивались»[374]. Такая же картина наблюдается по некоторым мелким московским городам, например. Рузе, в которой Л.А. Голубева в 1948 г. проследила «интенсивную жизнь» в XIII–XIV вв.[375] Нет следов упадка города после монголо-татарского нашествия в Звенигороде (раскопки Б.А. Рыбакова и А.В. Успенской).

Тяжелые последствия для развития русских городов имело не только непосредственное разрушение их татарскими «ратями». Экономику городов подрывали постоянные опустошения сельских местностей. Именно это препятствовало восстановлению нарушенных нашествием Батыя экономических связей города с деревней, вызывало массовые перемещения сельского населения на более безопасные северные и западные окраины и усугубляло различия в условиях развития для городов, расположенных в районах постоянной татарской опасности (южные окраины, междуречье Клязьмы и Волги, Муромские земли), и городов на сравнительно безопасных западных и северных окраинах. Московские, тверские, ярославские города, сравнительно мало страдавшие от татарских ратей второй половины XIII в., получили возможность быстрее ликвидировать последствия «Батыева погрома», что явилось одной из причин усиления этих княжеств в XIV в.

Вопрос о влиянии монголо-татарского завоевания на судьбы русского города в той или иной связи неоднократно ставился в советской историографии, что позволяет в общей оценке Последствий нашествия для русских городов опереться на уже имеющиеся исследования. Как явствует из работ М.Н. Тихомирова, домонгольские города переживали до середины XIII в. период расцвета. Бурно развивалась городская культура, совершенствовались сложнейшие ремесла, складывались ремесленные объединения, велась борьба с феодалами за городские вольности. Русские домонгольские города стояли на пути превращения в города-коммунны. Монголо-татарское нашествие XIII в. насильственно прервало проходившие в них социально-экономические процессы. Именно татарский погром помешал русским городам развиться в такую могучую силу, в какую они превратились в Западной Европе, что имело крайне тяжелые последствия для развития страны в целом. Только в тех районах Руси, которых не коснулся «татарский погром», появились «вольные города» — Новгород, Псков, Полоцк[376].

Монголо-татарское нашествие нанесло страшный удар ремесленному производству — основе городской культуры. Разрушение городов сопровождалось массовым уводом ремесленников в ордынский плен; завоеватели захватывали и средства производства. Русское городское ремесло было уничтожено. Все сложные ремесла исчезли, возрождение их началось только спустя 150–200 лет. В инвентаре деревенских курганов XIII–XIV вв. совершенно отсутствуют шиферные пряслица, сердоликовые бусы, стеклянные браслеты и многие другие ремесленные изделия, обычные для домонгольской Руси. Навсегда или надолго исчезло мастерство перегородчатой эмали, черни, зерни, полихромной поливной строительной керамики. Целое столетие после монгольского нашествия не возобновлялось каменное строительство в опустошенных завоевателями княжествах (в Новгороде — более половины столетия). Беднее стал общий вид русских городов, почти исчезли каменные постройки; то что строили — строили значительно хуже, чем в XII — первой половине XIII в. Очень тяжелые последствия для экономики городов имел разрыв в результате монголо-татарского завоевания зародившихся в XII–XIII вв. экономических связей города с деревней, разрушение организации массового производства на рынок. Города переживали период упадка. Б.А. Рыбаков пишет, характеризуя общие последствия «татарского погрома» для развития русских средневековых городов: «Русь была отброшена назад на несколько столетий, и в те века, когда цеховая промышленность запада переходила к эпохе первоначального накопления, русская ремесленная промышленность должна была вторично проходить часть того исторического пути, который был проделан до Батыя»[377].

Правда, предпосылки для возникновения и развития городов, порожденные самой общественно-экономической структурой феодального строя, не были разрушены монголо-татарским завоеванием, но условия развития русских городов резко изменились в худшую сторону. Городское ремесло было подорвано; рыночные связи города с деревней оказались нарушенными; монголо-татарское завоевание усилило отрыв русских городов от мировых торговых путей. Тяжелые выплаты в Орду, разнообразные «дани» и «запросы» подрывали еще не окрепшую после «Батыева погрома» экономику русского города. Темпы развития русских городов в силу этого оказались замедленными, и даже в первой половине XIV в. процесс восстановления городской экономики не был завершен[378]. Порожденная монголо-татарским нашествием XIII в. слабость русских городов, потенциальных центров борьбы за политическое объединение страны и будущих очагов буржуазного развития, имела крайне тяжелые последствия для дальнейшей истории Руси.

Монголо-татарское нашествие XIII столетия нанесло страшный урон и производительным силам русской феодальной деревни. Летописцы при описании нашествия Батыя и последующих монголо-татарских вторжений постоянно упоминают об опустошениях и разрушении сел и деревень, о массовых избиениях и уводе в ордынский плен жителей, о грабежах татарских отрядов. Во время похода Батыя в 1237–1238 гг. было опустошено все междуречье Оки и Волги: «Несть места, ни вси, ни селъ тацех редко идеже не воеваша на Суждальской земли», «несть селъ целых»[379]. Позднее сельские местности Северо-Восточной Руси продолжали разорять многочисленные монголо-татарские походы второй половины XIII в. Необходимо отметить, что эти походы (за исключением «Дюденевой рати» 1293 г.) наносили ущерб прежде всего сельским местностям, так как города, за немногими исключениями, не подвергались разгрому и их население отсиживалось от «татарских ратей» за городскими стенами. Во время «Неврюевой рати» 1252 г. «Татарове же россунушася по земли… и людии безъ числа поведоша до конь и скота». В 1281 г. рати Ковгадыя и Алгидая «села Переясьлавская и Ростовьская пограбиша», «разсыпашася по всей земли… около Владимеря, около Юрьева, около Переяславля все пусто сотвориша», «волости, села и погосты, монастыри пограбиша». Симеоновекая летопись специально подчеркивает, что монголо-татары «по селомъ скотъ и кони и жита пограбиша, высекающе двери у хоромовъ»[380]. Очень сильно пострадали сельские местности во время «Дюденевой рати» 1293 г., когда монголо-татарские отряды прошли от Мурома до Волока и «положиша всю землю пусту».

Сельские местности Северо-Восточной Руси опустошались не только во время больших монголо-татарских вторжений, подвергавших разорению целые области. Большой ущерб крестьянскому хозяйству наносили грабежи и бесчинства, которыми сопровождались любые передвижения татарских отрядов (даже «союзных» с собственными князьями) по русской территории. Так, в 1275 г. монголо-татары, возвращаясь из совместного с русскими князьями похода на Литву, подвергли ограблению русские земли на южной окраине. В Симеоновской летописи дается яркое описание этих событий: «Татарове же велико зло и велику пакость и досаду сътвориша христианомъ, идуще на Литву, и пакы назадъ идуще от Литвы, того злее сьтвориша: по волостемъ, по селамъ дворы грабяще, кони и скоты и имение отъемлюще, и где кого стретили, и облупивше нагого пустятъ, а около Курска и кострове лнянии в рукахъ потерли и всюды и вси дворы, кто чего отбежалъ, то все пограбите погании»[381]. Крестьян грабили все: ордынские отряды, принимавшие участие в княжеских усобицах (что являлось своего рода «вознаграждением» за помощь), баскаки, охрана многочисленных «царевых послов» и «царевичей». Недаром в одной из правых грамот первой половины XV в. в числе причин, которые привели к запустению села близ проезжей дороги, указывается: «послы татарские того же дорогою ходили»[382].

Экономику феодальной деревни подрывали не только постоянные разорения крестьянского хозяйства. Не менее тяжелой была утрата в результате «татарских погромов» части сельского населения. Татарские вторжения сопровождались массовыми избиениями и уводом «в полон» жителей. Летописи этого времени буквально пестрят упоминаниями о том, что монголо-татары «людей без числа поведоша», «со многим пленом отъидоша во Орду», «множьство бесчисленно христиан полошила, а иних оружьем иссекоша» и т. д. Даже леса не всегда были надежной защитой от насильников. Во время «Дюденевой рати» монголо-татары «люди из лесов изведоша». Много людей погибало от морозов и болезней в лесах, где население спасалось от ордынских вторжений, а также от голодовок и эпидемий, неизбежных при возвращении в разоренные деревни. Именно тяжелыми последствиями монголо-татарских вторжений второй половины XIII в. объясняются следовавшие один за другим «глады» и «моры», на связь которых с нашествием правильно указывают К.Г. Васильев и А.Е. Сегал[383].

В результате многократных монголо-татарских вторжений и их последствий численность сельского населения в районах, подвергавшихся «татарским погромам», значительно сократилась. Забрасывались пашни, превращались в пустоши деревни. Епископ Серапион писал в 70-х гг. XIII в., характеризуя тогдашнее состояние русских земель: «Кровь отец и братья нашея, аки воды многа землю напои… множащася же братья и чады наша в плен ведены быша, села наши лядиною поростоша»[384]. В известном житии Михаила Черниговского так описывается состояние княжества после «Батыева погрома»: «Села отъ того нечестиваго Батыева пленениа запустеша и ныне лесомъ зарастоша, точию знамениа имень имъ памятию отъ рода в родъ предпосылаются»[385]. Автор «Повести о граде Курске» дает картину полного запустения Курской земли, которая после нашествия Батыя «разорена сущу бывшу» и «от многих лет запустения великим лесом поростоша и многим зверем обиталище бывша»[386]. Примерно так же описывается состояние русских земель на южной окраине в повести о хождении Пименовом в Царьград (XIV в.): «Бысть же сие путное шествие печално и унынливо, бяще бо пустыня зело всюду, не бе видети тамо ничтоже, ни града, ни села… пусто же все и не населено, нигде бо видети человека, точно пустыня велия»[387]. Даже в середине XV в. источники неоднократно упоминали о селах и деревнях, которые «опустели от татар», «разошлись люди от татар» и т. д.

Свидетельства письменных источников, достаточно красноречивые, но очень разрозненные и по своему характеру (жития, проповеди) допускавшие вполне объяснимые преувеличения и литературные штампы, дают только самое общее представление о последствиях монголо-татарского нашествия для сельских местностей Северо-Восточной Руси. Их существенно дополняют археологические материалы, однако при использовании этих материалов возникают значительные трудности. Различные районы Северо-Восточной Руси археологически обследованы очень неравномерно, что затрудняет систематизацию и делает невозможным применение статистического метода. Осложняет использование археологических данных и отсутствие точных датировок сельских поселений периода монголо-татарского нашествия. При раскопке городов обнаруживается большое количество разнообразного археологического материала, который в комплексе допускает возможность датировки, обычным же материалом раскопок Поселений сельского типа являются фрагменты керамики, часто очень немногочисленные. Однако, несмотря на эти трудности, использование археологического материала для исследования данной проблемы может дать важные результаты.

В археологической литературе довольно определенно выделяются домонгольские памятники XI–XIII вв. Конечно, известная часть их погибла в силу других причин (пожары, эпидемии, феодальные войны, на юге — набеги половцев), однако прекращение жизни на городищах и селищах до середины XIII в., как представляется, не было массовым, по крайней мере, для Северо-Восточной Руси, где XII — первая треть XIII в. были временем большого хозяйственного оживления: появлялись новые города, быстро росло население, значительных успехов достигло сельское хозяйство. Только монголо-татарское нашествие, сопровождавшееся опустошением обширных областей и гибелью населения, могло быть причиной массового запустения домонгольских поселений сельского типа.

Далеко не все поселения, запустевшие в XIII в., погибли во время исхода Батыя, но представляя монголо-татарское нашествие на Русь как целую серию вторжений, продолжавшихся и во второй половине столетия, можно с большой долей вероятности отнести прекращение жизни на многих домонгольских городищах и селищах к его последствиям. Это предположение тем более вероятно, что запустение ряда сельских поселений домонгольского времени археологи прямо связывают с последствиями нашествия. К таким поселениям относятся, например: Гочевское городище на Пеле, городище и селище у с. Пировы на Клязьме, городище у с. Новая слобода на Сейме, городище Вырь в Белопольи, селище у д. Лебедки, несколько домонгольских поселений под Угличем и другие (раскопки Б.А. Рыбакова, В.В. Седова, Д.Т. Березовца, М.В. Фехнери др.).

Археологический материал сельских поселений X–XIII вв. уже подвергался определенной систематизации в литературе. Прежде всего следует отметить сборник «Очерки по истории русской деревни X–XIII вв.», вышедший в 1956 г. под редакцией Б.А. Рыбакова. В указателе сельских поселений и курганов X–XII вв., приложенном к сборнику, обобщается материал этого рода по всей территории Северо-Восточной Руси. Из 371 домонгольского поселения, упомянутого в указателе, 105 прекратили существование не позднее XIII в., 6 запустели в это время на два-три столетия и только 46 имели наряду с домонгольскими слоями археологический материал XIV–XV вв. (остальные поселения не датированы или прекратили существование в более ранний период). Если исключить сельские поселения районов, в меньшей степени подвергавшихся «татарским погромам» (новгородские волости, Тверское княжество, ярославские и углицкие земли по Волге), то получается еще более показательная картина: 88 домонгольских поселений прекратили существование в XIII в. и только 9 продолжали существовать в XIV и более поздних веках[388].

Конечно, приведенные цифры ни в коем случае не являются абсолютными: многие домонгольские городища и селища исчезли под позднейшими поселениями, значительная часть их не датирована, а датировка остальных, возможно, нуждается в серьезных уточнениях, но основной факт — запустение домонгольских селищ на территории Северо-Восточной Руси в связи с монголо-татарским нашествием XIII в. — прослеживается, на наш взгляд, с достаточной определенностью.

Это в значительной степени подтверждается и археологическими материалами по отдельным районам Северо-Восточной Руси. В пределах Рязанского княжества, довольно обстоятельно изученного археологически, многие домонгольские поселения прекратили существование не позднее XIII в. (особенно по реке Прони). Показательны результаты сплошного обследования центральных районов Смоленской земли В.В. Седовым. По его наблюдениям, и в этом районе поселения XI–XIII вв. наиболее многочисленны — их зарегистрировано 89. В XIV–XV вв. число поселений сократилось до 52, причем они по количеству дворов были почти вдвое меньше поселений домонгольского времени[389]. Систематический материал имеется по районам средней Волги. На участке Волги от Углича до реки Молога при сплошном обследовании обнаружено 29 селищ периода раннего феодализма и только 8 поселений XIV–XVII вв. (имеются в виду только датированные памятники). В районе Углича все 16 древнерусских селищ, обследованных в 1955–1956 гг. М.В. Фехнер, погибли в XIII в., о чем свидетельствует полное отсутствие соответствующих находок. М.В. Фехнер связывает запустение этих поселений «с нашествием татар»[390]. Массовое прекращение жизни на домонгольских городищах в этот период (отсутствие археологических материалов XIV–XVII вв.) прослеживается также в бассейне верхней и средней Оки, на верхней Десне, по Сейму и Пслу. Ряд домонгольских памятников, прекративших существование после монголо-татарского нашествия, обнаружены на Клязьме и к северу от нее (в пределах Владимирского, Переяславского, Суздальского и Юрьевского княжеств).

В целом, несмотря на фрагментарность и несистематический характер археологического материала, запустение сельских поселений в XIII в. в результате монголо-татарского нашествия прослеживается почти по всей территории Северо-Восточной Руси, причем размещение домонгольских городищ и селищ, запустевших в это время, в общем территориально совпадает с районами, которые известны, по данным письменных источников, как наиболее часто опустошавшиеся татарами. К числу таких районов относятся: владимирские земли по Клязьме, Рязанское княжество, земли по верхней Оке и Сейму, Переяславское княжество. В этих районах домонгольские городища и селища, запустевшие не позднее XIII в., численно преобладают.

Несколько иная картина прослеживается по районам, которые известны как сравнительно безопасные от монголо-татарских вторжений второй половины XIII в.: Московскому княжеству (за исключением восточных и западных окраин), Тверскому и Ярославскому княжествам, землям по средней Десне (в районе Брянска и ниже) и некоторым другим. В этих районах наряду с городищами и селищами домонгольского времени имеется довольно много сельских поселений со слоями XIV–XV вв., что свидетельствует о сохранении на них жизни и даже о притоке населения из опустошаемых районов. В частности, для провинциальных городков Тверского княжества два столетия после «Батыева погрома» были временем значительного роста и развития. В Ярославском княжестве на участке Волги от Ярославля и выше селищ со слоями XIV–XV вв. зафиксировано почти вдвое больше, чем прекративших существование в XIII в., а на Шексне последние вообще отсутствуют. Значительное количество поселений со слоями XIV–XV вв. обнаружено на средней Десне в районе Брянска-Любеча (раскопки Б.А. Рыбакова, Ф.М. Заверняева, В.П. Левенка). Сохранение жизни на ряде домонгольских городищ в этом районе неплохо иллюстрирует отмечавшийся в литературе факт перемещения центра политической жизни Черниговской земли на север, к Брянску[391]. Примерно такая же картина прослеживается и по Московскому княжеству. Следует, однако, отметить, что во всех этих районах последствия монголо-татарского нашествия были достаточно тяжелыми, о чем свидетельствует прекращение жизни на многих домонгольских городищах и селищах.

О влиянии монголо-татарского нашествия на размеры и размещение сельских поселений можно судить лишь по немногочисленным археологическим данным, не позволяющим с достаточной определенностью выяснить тенденции изменения сельских поселений. Можно предположить, что селища уменьшались в размерах, переносились из-за постоянной «татарской опасности» с открытых берегов рек в леса, под защиту чащоб и болот. В.В. Седов отмечает, во всяком случае, что в XIV–XV вв. особо крупные селища исчезают, а количественно преобладают небольшие селища, которые по числу дворов были почти вдвое меньше, чем домонгольские[392]. На среднем Дону, т. е. в районе, постоянно подвергавшемся набегам из степи, в рассматриваемый период исчезают поселения на открытых местах, а селища небольших размеров (3–4 землянки) размещаются в лесах: селиться у больших рек и на открытых водоразделах люди избегали[393]. Можно предположить, что подобная тенденция (может быть, менее ярко выраженная) имела место и в других районах Северо-Восточной Руси.

В совокупности свидетельства письменных источников и археологические материалы дают картину тяжелых последствий монголо-татарского нашествия XIII в. для сельских местностей Северо-Восточной Руси.

Следует отметить, что аналогичная картина прослеживается и на территории Южной и Юго-Западной Руси, где также имело место массовое прекращение жизни на домонгольских городищах и селищах. Обобщенный археологический материал такого рода имеется по Северной Буковине, бассейну Роси и Россавы, району Киева, западным областям Украинской ССР и некоторым другим районам[394].

Ущерб, наносимый народному хозяйству феодальной Руси монголо-татарскими завоевателями, не ограничивался опустошениями и грабежами во время многочисленных татарских «ратей». После установления ига огромные ценности уходили из русских земель в виде ордынских «даней» и «запросов», что подрывало и без того ослабленную нашествием экономику Руси. Завоевателями была создана целая система ограбления покоренных народов, которая не давала им оправиться после разгрома и имела целью увековечить тяжкое иноземное иго. 14 видов ордынских «даней» и других «тягостей» опутывали русские земли.

Центральное место в системе «ордынских тягостей» занимала «дань», известная по источникам под названием «царева дань», «дань десятинная», «выход» и просто «десятина». Дань была постоянным налогом, собиравшимся в пользу ордынского хана с городского и сельского населения (по переписи от дани освобождалось только духовенство и «церковные люди»). Единицей обложения при сборе дани было хозяйство (в городах — дом, в сельских местностях — соха, плуг, деревня). О размерах дани источники не дают определенных сведений. В.Н. Татищев указывает, что «дань урочная со всея земли» собиралась великим князем Василием «по полугривне с сохи, а в сохе числища два мужи работнии», а сверх того «и дары многи, и выход особ»[395]. С. Соловьев приводит выдержку из письма Едигея к великому князю Василию Дмитриевичу, из которой явствует, что серебро в Орду отсылалось из следующего расчета «по рублю дань с двух сох»[396]. По свидетельству летописцев 1384 г., дань в Орду платили «съ всякие деревни по полтине»[397]. Правда, последнее свидетельство относится к XIV в., но его, как нам представляется, можно распространить и на более ранний период ига, так как новых переписей после «числа» 1273 г. не проводилось, и в XIV в. дань собиралась «по давним сверткам»[398]. Татарская «дань» в размере «по полугривне с сохи» или «со всякие деревни по полтине» тяжелым бременем ложилась на крестьянское хозяйство.

Кроме «царевой дани», на крестьянское население в качестве постоянных «ордынских тягостей» ложились «поплужное», «ям» и «подводы». Имеются данные о замене некоторых из этих «тягостей» (например, «яма») определенными выплатами серебром. «Дань», «поплужное», «ям», «подводы» раскладывались на все крестьянские хозяйства одинаково, так как незначительные в тот период имущественные различия среди крестьян не могли практически учитываться сборщиками дани. Кроме этих сборов, практиковался ряд налогов с торговли и ремесленного производства: «тамга», «мыт» и др. Величину их определить невозможно, источники ничего по данному вопросу не сообщают[399].

Кроме постоянных налогов, монголо-татары прибегали к нерегулярным сборам. К их числу относятся прежде всего «запросы», т. е. единовременные требования хана о присылке крупных сумм сверх установленной дани на военные расходы, расходы по управлению и т. д. Эти «запросы» часто были очень значительными. Например, в Волжской Булгарии один из таких «запросов» привел к тому, что жители «были вынуждены продавать своих детей, нуждаясь в деньгах»[400].

Очень обременительными были различные «дары» и «почестья» — подарки, отсылаемые в Орду или подносимые на месте царевым послам, «царевичам», баскакам и т. д. («поминки», «поклонное», «выходное», «памятное», «становое», «выездное», «мимоезжее»). В пользу хана, его родственников, а также отдельных представителей монгольской феодальной аристократии собиралась особая «пошлина»: «царева пошлина, царицина, князей, рядцев, дороги, посла»[401]. Тяжелым бременем ложился на крестьянское хозяйство «корм», который вымогали татары при проезде через русские земли. Источники упоминают много видов этой повинности: «кормы наши и коней наши», «корм послов наших или цариц наших или наших детей» и т. д. К нерегулярным ордынским «тягостям» относилась также обязанность по повелению хана «рать сбирати, где восхочем воевати», и ханская «ловитва» (охота)[402].

Определить точно общую сумму татарских даней с русских княжеств не представляется возможным. Известные цифры «ордынского выхода», приводившиеся в духовных и договорных грамотах русских князей XIV–XV вв., распространяются только на определенную часть территории Северо-Восточной Руси (Московское княжество, Нижний Новгород, отдельные города Поволжья) и не дают общей суммы дани. Кроме того, они относятся исключительно к постоянной «царевой дани» и, может быть, к денежному выражению некоторых других тягостей (тамга, ям) и не учитывают выплаты в Орду нерегулярных сборов (различные «запросы», «дары», «поминки», «корм»). Однако и эти далеко не полные цифры «ордынского выхода» составляют огромные по тем временам суммы. По докончанию великого князя Дмитрия Ивановича с Владимиром Серпуховским (1389 г.) «ордынская тягость» Московского княжества выражается в сумме 5000 рублей, а по докончанию 1396 г. «в семь тысяч рублей». Духовная грамота Владимира Серпуховского (1401–1402) сообщает о «новгородском выходе» в 1500 рублей[403]. Кроме того, отдельно, помимо «московского выхода», платили дань в Орду рязанский, тверской и другие великие князья.

Татарские дани обычно отправлялись в Орду в виде серебряных слитков — «саумов». Источники неоднократно упоминают также об отправке в Орду золота и серебра в гривнах и рублях[404]. В Орду из русских княжеств шло такое большое количество серебра, что у восточных авторов сложилось представление о Руси как о стране серебряных рудников. Арабский автор 30-х годов XIV в. даже писал, что в стране русских имелись «серебряные рудники и из страны их привозят саумы, т. е. серебряные слитки»[405]. Марко Поло также утверждал, что у русских «много серебряных руд, добывают они и много серебра»[406].

Постоянная утечка серебра и других драгоценных металлов в результате татарских погромов и систематического ограбления при помощи дани имела тяжкие последствия для экономики феодальной Руси. В Северо-Восточной Руси, особенно в «низовских землях», с середины XIII в. наблюдается своеобразный «серебряный голод». Отлив серебра привел к резкому уменьшению веса серебряной гривны: она уменьшилась вдвое, с 195 г до 97,5 г (Разрубленная пополам гривна стала называться рублем). Показательно, что в Новгороде и Пскове, непосредственно не подергавшихся татарскому погрому, сохранилась прежняя серебряная гривна весом 195 г. Нехватка серебра отрицательно сказывалась на развитии товарно-денежных отношений.

Монголо-татарское нашествие XIII в. нанесло тяжелый удар культуре Древней Руси. В огне татарских погромов погибли многие драгоценные памятники русской литературы и письменности. «Библиотеки», Обычные для домонгольской Руси, стали редкостью. Летописцы рассказывая о разгроме русских городов, горестно отмечают, что монголо-татары «книги одраша». Летописи, хронографы поучения, жития, поэтические повести домонгольского времени дошли до нас в редких списках, к тому же сильно испорченных малограмотными переписчиками. Только в Одном списке сохранился изумительный образец древнерусской литературы — «Слово о Полку Игореве», имевший, несомненно широкое распространение в домонгольской Руси.

Монголо-татарское нашествие привело к длительному упадку русского летописания, которое в домонгольское время достигло очень высокого уровня развития. Упадок летописания после «Батыева погрома» проявился в прекращении летописной работы во многих крупных Культурных центрах феодальной Руси (в разоренной старой Рязани, в сожженном Батыем и подвергавшемся многочисленным татарским «ратям» Владимире, в Чернигове, Киеве). Работы по составлению общерусского летописного свода были перенесены в Ростов, мало пострадавший от нашествия. Именно в Ростове, по мнению М.Д. Приселкова, был составлен общерусский свод 1239 г.[407]

Упадок русского летописания проявился также в значительном обеднении содержания Летописей. Летописные записи стали краткими, почти совершенно отсутствовали в них обобщения разнородных событий, утратилась живость изложения домонгольских летописцев. Лаконичные записи о поездках князей «в Орду», о татарских «ратях» и литовских «наездах», о церковных событиях и усобицах князей — вот, по существу, и все содержание летописей за вторую половину XIII в. Летописные своды этого времени являлись, как правило, простой компиляцией, механическим собранием предыдущих записей, не объединенных «политической волей» летописца. «Именно в этой безыдейности летописания, — отмечает Д.С. Лихачев, — сильнее всего сказалось тлетворное влияние чужеземного ига»[408].

Тлетворное влияние монголо-татарского ига, которое «оскорбляло и иссушало саму душу народа, ставшего его жертвой» (К. Маркс), проявилось и в переработке антитатарских памятников письменности, а также в стремлении церковных летописателей смягчить описание ужасов и жертв нашествия. Так было смягчено антитатарское «житие» Михаила Черниговского, к которому для оправдания убийства этого князя в Орде была добавлена запись об избиении им татарских послов[409]. Несомненно, смягченными являются записи северорусских летописцев о гибели в Монголии великого князя Ярослава Всеволодовича: они весьма неопределенно отмечают, что князь Ярослав «преставися во иноплеменницех, ида от Кановичь», в то время как антитатарски настроенный южнорусский летописец прямо утверждает, что великого князя «зелиемь оумориша»[410]. Некоторые летописцы, отражая политику сотрудничества с татарами владимирских великих князей и протатарскую позицию церковников, дают искаженную картину «Батыева погрома», преуменьшают зверства монголов. Так, в Лаврентьевской летописи ничего не говорится о героической обороне Козельска, очень скупо освещаются события обороны Киева и других южнорусских городов, совершенно ничего не сообщается о «льсти» и вероломстве монголо-татар, а в записях второй половины XIII в. по отношению к ордынским ханам выдерживается вполне лояльный тон. Владимирские летописцы с удовлетворением отмечают, что русских князей принимали в Орде «с честью» и отпускали «много почтиша».

Однако, несмотря на страшный удар, нанесенный монголо-татарским нашествием, нить общерусского летописания ни разу не прерывалась. Из Владимира, разгромленного Батыем, работа по составлению общерусского свода была перенесена в Ростов, затем в Тверь, усилившуюся в начале XIV в., а в XV в. — в Москву. Возобновилось местное летописание в ряде других феодальных центров. В многочисленных списках расходились по русской земле лучшие произведения русской домонгольской литературы, и прежде всего «Повесть временных лет», которая напоминала русским людям о былой независимости. Призыв автора «Повести» к объединению Руси, к борьбе с кочевниками по новому звучал в условиях ига, призывая народ к сопротивлению монголо-татарским завоевателям. Восстановление культурных ценностей было частью общей борьбы русского народа с ненавистным иноземным игом.

Процесс восстановления культурных ценностей, разрушенных нашествием, по мнению М.Н. Тихомирова, «подспудно происходил во всех русских землях уже через 3–4 десятилетия после «Батыевой рати» 1237–1240 гг.»[411] С 70-х гг. началось восстановление письменной традиции. Церковный собор 1274 г. наряду с борьбой против нарушений церковных установлений положил начало работе по созданию церковно-юридических сборников — «Кормчей книги». В последней четверти XIII в. в Северо-Восточной Руси появился ряд новых «кормчих»: «Рязанская Кормчая» — 1284 г., «Софийская Кормчая» — 1278–1280 гг., вышедшее в конце XIII в. «Мерило Праведное» — своеобразное руководство для гражданских судов и т. д. Появление в последней четверти XIII в. ряда церковно-юридических сборников (кормчих) способствовало восстановлению юридических норм, расшатанных татарскими погромами, укрепляло государственный аппарат русских княжеств. М.Н. Тихомиров указывает еще на одну важную сторону работы по составлению «кормчих»: она была связана с общей борьбой русского народа против иноземного ига, противопоставляя юридические нормы русских церковно-юридических сборников татарской власти. Работа по составлению кормчих явилась началом «консолидации народных сил для отпора татарским захватчикам»[412].

По существу, перемещением населения в интересующий нас период обстоятельно занимался только А.Н. Насонов. Он писал, что массовое бегство населения из Владимирского княжества, с земель по Клязьме, началось немедленно после похода Батыя: после падения столицы княжества «оставшееся население Владимира бежало… на Север, за Волгу, на территорию Ростовского княжества» и в основной своей массе не возвратилось после отхода татар[413]. Начало второго этапа перемещения населения А.Н. Насонов относит к 60–70-м гг. XIII в., когда «из Ростовского края от ордынских властей и под страхом разорения от татарских ратей, приходивших с юго-востока, население разбегалось и сбивалось на западные окраины Северо-Восточной Руси»[414]. На наш взгляд, эта схема нуждается в пересмотре.

Прежде всего вызывает сомнение утверждение А.Н. Насонова о том, что массовое бегство населения из владимирских земель по Клязьме началось сразу же после нашествия Батыя. Конечно, страшный «Батыев погром», опустошивший большую часть Северо-Восточной Руси, не мог не вызвать известного перемещения населения. Слухи о приближении монголо-татарских полчищ собирали людей в города, под защиту крепких стен княжеских столиц, других — загоняли в непроходимые лесные чащобы. Часть населения бежала при приближении татар на север, за Волгу, где собирал полки великий князь Юрий Всеволодович. Гонец из Владимира, прискакавший в воинский стан на реке Сити, докладывал великому князю: «Владимир взят… а избывшие люди к тебе идут»[415]. Однако значительная часть населения Северо-Восточной Руси пряталась в лесах, не успев уйти от стремительно наступавших татар, а остальные вернулись на старые места после отхода Батыя в половецкие степи. Нельзя не учитывать и того обстоятельства, что поход Батыя, несмотря на нанесенные им страшные опустошения, был кратковременным актом, после которого наступил длительный перерыв в татарских вторжениях. Под 1238 г. летописи содержат ряд записей о возвращении населения в разгромленную татарами Владимирскую землю, о восстановлении городов и новом заселении сел, о действиях нового великого князя Ярослава Всеволодовича по восстановлению хозяйства и управления. Лаврентьевская летопись оценивает начало великого княжения Ярослава Всеволодовича как время, когда русскую землю «избави Богъ рукою своею крепкою от безбожных Татаръ» и новый великий князь стремился навести порядок и восстановить светские и духовные законы («поча ряды рядити» и «судити людемъ»)[416]. Софийская I летопись отмечает, что «по первомъ взятии Батыеве Великый князь Ярославъ Всеволодичь обнови землю Суздальскую… и множество людии собра». О возвращении населения во Владимирскую землю после похода Батыя сообщают и другие летописи. Воскресенская летопись подчеркивает, что Ярослав Всеволодович «поча грады, разоренные от Батыя, ставити по своим местам». Как период, когда во Владимирскую землю возвращалось население и там налаживалась нормальная жизнь, представляет начало великого княжения Ярослава Всеволодовича и летописец XVI в.: «Великому же князю Ярославу Всеволодичу, живущу въ смятении людей своихъ, приходяще грады и села своя, и населяше ихъ жителми, и поновляше грады стенами, разоренныя отъ Батыя, и посаждаше въ нихъ жителей, и облехчеваше данмы и оброки жителемъ селскимъ и градскимъ, и утешаше люди своя».

Население, возвратившееся во Владимирскую землю после похода Батыя, было настолько значительным, что уже в следующем 1239 г. Ярослав Ярославич мог собрать для похода против литовцев большие силы и «иде Смолиньску на Литву, и Литву победи».

Возвращалось население и в разоренную Батыем Рязанскую землю. Рязанский князь Ингвар Ингоревич, вернувшийся после отхода Батыя в Рязань, «обнови землю Рязанскую, и церкви постави, и монастыри согради, и пришельцы утеши, и люди многы собра, и бысть радость крестьяном, их же избави Бог от безбожных татар»[417].

Свидетельства письменных источников о восстановлении Рязани и о возвращении в нее населения подтверждаются археологическими данными. А.Л. Монгайт указывает на «довольно интенсивную жизнь Старой Рязани после Батыева погрома»: разрушенные церкви были восстановлены после пожара 1237 г., на кладбище имелись более поздние погребения, ряд вещей относился ко времени после монголо-татарского нашествия. Старая Рязань оставалась даже столицей княжества, которая лишь в XIV в. была перенесена в Переяславль-Рязанский, причем, по мнению А.Л. Монгайта, «причиной этого было не первоначальное разорение Рязани, от которого она успела уже оправиться, а последующие нападения татар ввиду близости Старой Рязани в степи»[418].

Восстановлению населения Владимирской земли после «Батыева погрома» способствовало то обстоятельство, что в течение ряда лет (по существу, до самой Неврюевой рати 1252 г.) монголо-татары не предпринимали крупных походов в Северо-Восточную Русь, а владимирские великие князья нашли определенные формы взаимоотношений с Ордой, гарантировавшие, казалось бы, от повторения «Батыева погрома». Этим объясняется тот небезынтересный факт, что после возвращения великого князя Ярослава Всеволодовича из Орды и утверждения его «в отца место» начинается переселение во владимирские земли из южных, опустошаемых непрерывными набегами татар и Литвы княжеств. К сожалению, этот процесс почти не нашел отражения в источниках. Только «Степенная книга» (возможно, преувеличивая масштабы этого переселения) сообщает, что Ярослав Всеволодович, вернувшись из Орды, «множество людий собра» причем люди «сами прихожаху къ нему въ Суждьскую землю отъ славныя реки Днепра и от всех странъ Русския земьли: Галичане, Волыньстии Кияне, Черниговьцы, Переяславцы и славнии Киряне, Торопьчане, Меняне, Мещижане, Смольняне, Полочане, Муромьцы, Рязаньцы… И тако множахуся»[419].

Причиной массового перемещения населения из владимирских земель на север и на запад было не нашествие Батыя, а непрерывные татарские рати последней четверти XIII в., значение которых, на наш взгляд, недооценивается в исторической литературе. Эти походы, повторявшиеся почти ежегодно (с 1273 по 1297 татары 15 раз предпринимали походы в Северо-Восточную Русь), нарушали нормальную жизнь северо-восточных русских княжеств, терроризировали население и в конечном итоге привели к бегству населения из областей, которые чаще всего подвергались татарским погромам (владимирские земли по Клязьме, Переяславское и Рязанское княжества, Муромские земли по Оке).

Перемещение населения Северо-Восточной Руси во второй половине XIII в. под влиянием монголо-татарского нашествия — очень сложный и противоречивый процесс. Направление и интенсивность миграционных потоков зависели от многих факторов: от направления татарских походов, княжеских коалиций в междоусобных войнах, внешнеполитической ориентации отдельных князей, внутреннего положения княжеств и степени их запустения в результате татарских погромов, наличия проторенных речных и торговых путей и т. д.

В 80–90-е гг. XIII столетия в Северо-Восточной Руси существовали две политические группировки князей, боровшихся за великокняжеский «стол». В одну группировку, пользовавшуюся поддержкой Волжской Орды, входили князья Андрей Александрович Городецкий, Федор Ростиславич Ярославский, Константин Ростовский. В другую, ориентировавшуюся на темника Ногая, — великий князь Дмитрий Александрович Переяславский, Михаил Ярославич Тверской, Даниил Александрович Московский.

Наличие двух враждующих княжеских коалиций оказывало большое влияние на направление миграционных потоков: население бежало из областей, опустошавшихся татарскими походами, в земли союзных с Ордой княжеств.

Летописцы сообщают о массовом бегстве населения в последней четверти XIII в. из Переяславского княжества, превратившегося в постоянный объект татарских походов[420]. По свидетельству Симеоновской летописи, во время «Дюденевой рати» 1293 г. монголо-татары, подступившие к Переяславлю, нашли город пустым, «понеже людей несть, выбегай ис Переяславля». Перед татарской ратью «разбегошася разно люди черныя и все волости Переяславьскыя… и тако замятися вся земля Суждалская»[421].

Из Переяславской земли население бежало на западные окраины, в Тверское и Московское княжества. Это объясняется, во-первых, тем что московские и тверские князья были союзниками Дмитрия Переяславского в войне с Андреем Городецким и поддерживавшими его татарами, и переяславцы бежали в земли союзных князей, и, во-вторых, тем обстоятельством, что татарские рати появлялись в переяславских землях с юго-востока, и наиболее естественным направлением бегства жителей было северо-западное — на сравнительно безопасные западные окраины.

О бегстве населения во время татарских «ратей» к Твери имеются прямые указания источников. Воскресенская летопись, описывая подготовку Твери к обороне во время «Дюденевой рати», отмечает «многолюдство» в городе, «бе бо множество людий збеглося во Твери изо иныхъ княженей передъ ратью»[422].

Факт массового перемещения населения в конце XIII в. на западные окраины, в Московские и Тверские земли, неоднократно отмечался в исторической литературе (особенно в работах, связанных с проблемой «возвышения Москвы»), М.К. Любавский в своем исследовании о заселении и объединении центра указывает на значительное увеличение населения в этих районах и доказывает это положение целым рядом косвенных данных: появлением в XIV–XV вв. на землях Московского и Тверского княжеств большого количества новых слобод; возникновением новых монастырей на основе увеличившегося крестьянского населения (34 монастыря в Московском княжестве, 21 — в Тверском); упоминанием в актах XIV–XV вв. сел с названием «Рязанци», «Ростовци» и т. д.[423].

^{Основные направления перемещения населения Северо-Восточной Руси в последней четверти XIII в.: 1. Переяславское княжество, владимирские земли по Клязьме и нижней Оке, откуда наблюдалось массовое бегство населения в последней четверти XIII в. 2. Направление основных миграционных потоков. 3. Города, в которых с конца XIII в. наблюдается увеличение населения. 4. Направления новгородской колонизации}

Другое направление массового перемещения населения — северное — тоже в известной степени связано с существованием княжеских группировок. Из владимирских земель по Клязьме население бежало на север, к Ростову и Ярославлю. Ростовские и ярославские князья были постоянными союзниками претендента на великокняжеский стол Андрея Городецкого, который пользовался поддержкой татар, и их княжества находились в известной безопасности от татарских набегов. Около Ростова татары появлялись во второй половине XIII в. только один раз (в 1281 г.) и отошли, не взяв города. В 1293 г. во время «Дюденевой рати», разрушившей большинство городов Северо-Восточной Руси, татарские отряды вообще не подходили к Ростову. Ярославское княжество тоже ни разу не подвергалось татарскому погрому; правда, в 1293 г. татарский отряд с «царевым послом» подходил к городу, но в качестве сопровождения непризнанного ярославцами князя Федора Ростиславовича. Естественно, что сюда, в сравнительно безопасный район Поволжья, бежало население из опустошаемых татарскими походами земель по Клязьме. Часть беглецов из владимирских земель оседала на правобережье Верхней Волги, а остальные уходили дальше на Север, в заволжские леса[424].

Движение населения из Ярославского и Ростовского княжеств на север неплохо прослеживается по фактам монастырской колонизации и своеобразному «почкованию» в этом направлении удельных княжеств. На северных границах Ярославского, Ростовского, Костромского княжеств с конца XIII в. (по подсчетам М.К. Любавского) появилось 27 новых монастырей. На реке Шексне, по которой, вероятно, шел основной миграционный поток в районе Белоозера, зафиксировано появление 13 новых монастырей. На другом пути массового переселения, в направлении Вологды — Кубенского озера, возникло более 20 монастырей (в основном на самом Кубенском озере и реках его системы)[425]. В этих же направлениях происходило «почкование» удельных княжеств. По подсчетам того же М.К. Любавского, Ярославское княжество в направлении на север выделило 7 уделов (Моложский, Прозоровский, Новленский, Заозерско-Кубенский, Курбский, Шехонской и Ухорский); Белозерское княжество — тоже 7 уделов (Шелешпанский, Кемско-Сугорский, Карголомский, Ухтомский, Андожский, Вадбольский, Белосельский)[426].

К сожалению, трудно сказать, насколько далеко к концу XIII в. зашел на север в этом направлении переселенческий поток. Фактический материал, на который опирается историческая литература в освещении процесса колонизации русского Севера, относится преимущественно к более позднему времени (XIV–XVII вв.); археологически этот вопрос почти не разработан. Только по Белоозеру имеется кое-какой археологический материал, дающий возможность предположить появление здесь на рубеже XIII–XIV вв. переселенцев из южных районов. Раскопки археологической экспедиции ИИМК АН СССР в 1957 г. в Белоозере обнаружили на территории городского квартала XI–XIII вв. «сооружение производственного характера» (предположительно — коптильня). Л.А. Голубева опубликовавшая результаты экспедиции, пишет, что «по своим конструктивным особенностям, — стены из вертикально поставленных бревен, большая глинобитная печь, — постройка уникальна в ряду белозерских строений и чужда традициям северорусского домостроительства». Этот тип постройки Л.В. Голубева связывает с более южными районами — Суздалем или Старой Рязанью и датирует «концом XIII — началом XIV вв.»[427]. Наблюдения Л.А. Голубевой интересны в том отношении, что позволяют примерно датировать появление переселенцев из южных районов в Белоозере: в конце XIII в. переселенцы из Суздаля или старой Рязани уже строились в далеком северном городе и заводили хозяйство.

Другим направлением перемещения населения из ростовских и ярославских земель было северо-восточное — к Великому Устюгу. В исследованиях, опиравшихся в основном на факты монастырской колонизации, это направление прослеживалось плохо[428]. Только привлечение археологического материала дает возможность в какой-то степени уточнить пути русских переселенцев.

По материалам русских курганов XIII в., обобщенным П.Н. Терентьевым, в костромском Левобережье русское население окончательно закрепилось в середине XII в. К середине XIII в. русское население продвинулось до Галича-Мерьского, который упоминается летописями в 1238 г. в списке городов, взятых Батыем. Окрестности Галича-Мерьского были наиболее восточным пунктом, где известны русские курганы XIII в. (раскопки Апухтина). В конце XIII — начале XIV в. курганы с русским материалом продвинулись дальше на северо-восток. Русские могильники XIII–XIV вв. были зафиксированы у г. Тотьмы на Сухоне. Важно отметить, что этот переселенческий поток, как показывает анализ П.Н. Третьяковым инвентаря русских курганов, во второй половине XIII–XIV вв. шел уже не из Новгорода, а из «района Ярославль — Ростов — Суздаль»[429].

Значительно увеличивается с конца XIII в. значение Великого Устюга. Его все чаще упоминают летописцы. В 1290 г. в Устюге была освящена епископом Тарасием «церковь святыа Богородица», одна из немногих в то время новых церквей. Об увеличившемся значении края свидетельствует и появление во второй половине XIV в. специального епископа для Перми и Устюга[430].

Русские поселения в конце XIII–XIV вв. проникают и дальше на северо-восток, на Вычегду и Верхнюю Мезень. На Вычегде отмечаются находки русских вещей, особенно керамики, формы которой в это время имеют характерный волнистый орнамент. О том, что в районе Вычегды рано обосновалось русское население, свидетельствует и то, что «область распространения характерных для Прикамья кладов восточного серебра, странным образом обходя бассейн Вычегды, простирается в Зауралье»[431].

Продвижение русского населения от Устюга в первую очередь на северо-восток, на Вычегду и Верхнюю Мезень, объясняется тем, что путь к верховьям Камы был закрыт для русских переселенцев: в бассейне Верхней Камы в это время преобладало булгарское влияние[432]. В южном направлении от Устюга довольно успешное продвижение русских переселенцев наблюдается только в районе Вятки.

Путь от Устюга к Вятке был хорошо известен русским летописцам — по нему неоднократно проходили ушкуйники для набегов на Среднее Поволжье. В конце XIII — начале XIV в., в связи с усилившейся Владимиро-Суздальской колонизацией, на Вятку от Устюга начинают проникать переселенцы из «низовских земель». Состояние источников не дает возможности проследить процесс заселения Вятки. Археологический материал, в какой-то степени иллюстрирующий процесс увеличения русского населения в этом районе, имеется по городищам Вятки — Хлынова. Экспедиция ИА АН СССР, проводившая в 1959 г. раскопки в г. Кирове, установила, что «русское население появилось в бассейне Вятки на рубеже XII–XIII вв.». На месте Вятки было в то время «древнее поселение сельского типа». С середины — конца XIII в. Л.П. Гусаковский, проводивший раскопки, считает возможным говорить уже о городе, причем отмечает «мощные культурные слои, датируемые концом XIII–XVIII вв.». В это же время (середина — конец XIII в.) получил укрепления и «неукрепленный поселок» у городища[433]. Итак, материалы раскопок свидетельствуют о значительном увеличении русского населения в бассейне Вятки с конца XIII в.[434].

Источники дают возможность выявить еще один район заволжской колонизации во второй половине XIII в. — бассейн рек Унжи и Ветлуги. Сюда, вероятно, бежало от татарских «ратей» население Нижней Оки и Клязьмы. Перейдя Волгу, беглецы по реке Унже уходили в заволжские леса. О.Н. Бадер, обследовавший городища Унжи и Ветлуги, предполагает, что «Унженский край заселялся русскими уже в XIII веке», свидетельством чего, по его мнению, является русская керамика Унженского городища[435]. Можно предположить, что это был стихийный процесс бегства от татарских набегов, который проходил помимо княжеской администрации: русское заселение Унжи не носило характера завоевания. По наблюдениям О.Н. Бадера, процесс заселения русскими бассейна Унжи был постепенным и протекал не как смена населения, а как смешение марийцев с русскими. Русские и марийские поселения существовали в бассейне Унжи бок о бок, по соседству.

С Унжи русское население продвигалось дальше на восток, на Ветлугу. Наиболее вероятным путем проникновения русских переселенцев на Ветлугу представляется узкий водораздел между Унжей и Ветлугой в их верхнем течении. Путь от Волги вверх по Ветлуге был закрыт для русской колонизации булгарами и татарами, в силу чего прежде всего заселялось Верхнее Поветлужье. Именно здесь отмечаются О.Н. Бадером «очень большое сходство керамики Шангельского городища, сделанной на быстро вращающемся гончарном круге, с русской керамикой», и записанные в окрестностях Одоевского городища местные исторические предания о приходе на Ветлугу первых русских переселенцев[436]. Во второй половине XIV в. Ветлуга была уже довольно густо заселена русскими. Воскресенская летопись сообщает, что в 1374 г. ушкуйники, возвращавшиеся на Вятку после похода в Волжскую Булгарию, «много селъ по Ветлузе идуще пограбиша»[437]. В XV в., по свидетельству одного из местных ветлужских «житий», русские поселения по Ветлуге простирались до самой Волги: «размножашася по всей той реке народ мног даже до великия реки Волги»[438].

Обзор перемещения населения Северо-Восточной Руси во второй половине XIII в. будет неполным, если не упомянуть также о принудительном перемещении населения во владения Золотой Орды.

Татарские походы на Северо-Восточную Русь сопровождались уводом «в полон» огромного числа людей, которые или продавались в рабство мусульманским купцам, или использовались в качестве рабов в Золотой Орде и Центральной Монголии.

Русские летописи буквально пестрят записями о том, что татары «множество безчисленно христиан полониша», «овех посече, а овех в полон поведе», «со многим полоном отъидоша», «в полон ведоша мужи и жены и дети» и т. д. Множество русских пленных использовались татарами в качестве пастухов и надсмотрщиков бесчисленных стад. Лаврентьевская летопись при описании «Неврюевой рати» специально отмечает, что татары «людей бещисла поведоша до конь и скота»[439]. О большом количестве русских пленных во владениях золотоордынских ханов сообщает Рубрук[440]. Плано Карпини, проезжавший через половецкие степи в 40-х гг. XIII в., постоянно встречался с русскими. Толмачом у Батыя был «русский из земли Суздальской», в ставке великого хана в Центральной Монголии постоянно находились русские «клирики» и служители, при дворе Батыя и монгольского наместника на западной границе были русские князья «с товарищи», послы из русских княжеств и купцы; почти все свидетели, перечисленные Плано Карпини в доказательство его пребывания в Орде, — русские[441]. На Нижнем Дону и Волге во второй половине XIII в. существовали целые поселки русских, которые переправляли через реки «послов и купцов». По свидетельствам арабских авторов, по Волге постоянно ходили «суда Русских», а в столице Орды — Сарай-Берке имелись русские кварталы и базары[442]. Русские поселения были и в Крыму. Имеется ряд прямых указаний источников на значительное русское население как в степях Северного Крыма, так и в приморских городах: Херсонесе, Судаке, Алуште и других. Рубрук, проезжая в 1253 г. по степям Северного Крыма, писал, что среди «куманов» (половцев), населяющих эти степи, весьма сильно влияние христианства «благодаря русским, число которых среди них весьма велико»[443]. О русских в Крыму во второй половине XIII в. сообщают и восточные авторы. Арабский историк Эльмуфаддель отмечает: «Имя этой земли Крым, обитают ее множество куманов, русских и аланов»[444]. Другой арабский автор, Ибнабдеззахыр, сообщает, что город Судак в Крыму «населяют люди разных наций, как-то: Кыпчаки, Русские и Аланы»[445]. Наличие русского населения в Крыму подтверждается археологическими данными. Археологический материал русского происхождения (русские кресты), обнаружен в Херсонесе, на юго-западном побережье Крыма (на Мангуне), на южном побережье (в Алуште), в восточной части полуострова — на городище у с. Планерного. А.Л. Якобсон считает возможным говорить о существовании в городе Херсоне во второй половине XIII в. «русской колонии»[446].

Значительно увеличилось во второй половине XIII в. русское население на Дунае. В 1254 г. венгерский король Бела IV жаловался римскому папе, что его теснят с востока русские и бродники, а в числе враждебных народов, подходивших к венгерской границе с юга, называл русских, куманов, бродников, болгар. Другим фактом, свидетельствующим об увеличении русского населения на Дунае, было возникновение там во второй половине XIII в. ряда вассальных русских княжеств. В Мачве, поблизости от Белграда, появился русский князь Ростислав, а в северо-западной Болгарии — тоже русский князь Яков-Святослав, оба в качестве вассалов венгерского короля[447].

Русские поселения были даже в далеком Китае. По свидетельству китайских хроник, в начале XIV в. около Пекина существовали поселки русских охотников, рыбаков и воинов[448].

Русские пленники, проданные татарами мусульманским купцам, проникали в Византию, Египет и Сирию. Арабский историк Элайни сообщает, например, что русские, взятые в плен татарами, «были отвезены в земли Сирийские и Египетские. От них-то и произошли мамлюки, оставившие прекрасные следы в государствах мусульманских»[449]. Русские рабы были важной статьей «экспорта» из Золотой Орды на Ближний и Средний Восток.

Таким образом, монголо-татарское нашествие привело к значительным изменениям в размещении населения Северо-Восточной Руси. Пустели княжества, подвергавшиеся во второй половине XIII в. постоянным татарским ратям (Переяславское, Владимирское, Муромское, земли на юге). Население бежало от татарских погромов на западные и северные окраины, роль которых в политической жизни значительно повышается к концу XIII в. (Московское и Тверское княжества, города по Волге). Перемещение населения за Волгу из Владимиро-Суздальской Руси проходило в трех основных направлениях: на север — к Белоозеру и Вологде, на северо-восток — к Великому Устюгу и на восток — на Унжу и Ветлугу.

Однако, несмотря на тягчайшие последствия монголо-татарского завоевания, основной костяк русского населения в междуречье Оки и Волги сохранился. Перемещение населения в новые районы приводило к его перемешиванию, способствовало стиранию остатков племенных различий. В результате миграций населения и его концентрации на западных и северных окраинах Владимиро-Суздальской земли сложилось то новое его размещение, которое послужило территориальной основой процесса формирования единого русского государства с центром в Москве.

7

Монголо-татарское завоевание привело к значительному ухудшению международного положения русских княжеств. Страшный «Батыев погром» и установление иноземного ига нарушили древние торговые и культурные связи Руси со многими соседними странами.

Неблагоприятно сложились после нашествия Батыя отношения русских княжеств с западными соседями — Польшей и Литвой. Русь, сильно ослабленная «Батыевым погромом», стала во второй половине XIII в. объектом постоянных нападений со стороны литовских феодалов. На связь участившихся литовских набегов с ослаблением русских княжеств в результате татарского погрома прямо указывают источники. В «Летописце Великого княжьства Литовъского и Жомоицьского» записано (после рассказа о нашествии Батыя): «В тот час доведался князь великий Монтивилъ Жомоитскии, иж Русская земля споустела, и князи Роускии разогнаны, и он, давши войско сыну своему Скирмонтоу», послал его «воевать» русские земли[450]. Плано Карпини, описывая постоянные набеги литовцев на Южную Русь, отмечает: «Так как большая часть людей русских перебита татарами или отведена в плен, то они поэтому отнюдь не могли оказать им (литовцам. — В.К.) сильного сопротивления»[451].

Во второй половине XIII в. Литва находилась в состоянии постоянных военных действий с северо-восточными русскими княжествами. В 1239 г. литовцы сделали попытку захватить Смоленск, но были отбиты великим князем Ярославом Всеволодовичем. В 1245 г. «воеваша Литва около Торжку и Бежици». К 1248 г. относились два набега литовцев, во время одного из которых был убит князь Михаиле Ярославич. В 1253 г. снова «воеваша Литва волость Новгородьскую». В 1258 г. литовцы совершили два крупных похода против русских князей: «приидоша Литва с Полочаны къ Смоленску и взяша Вопщину на щитъ», а затем «той же осени приходи Литва к Торжьку… и много зла бысть в Торжьку». В 1263 г. литовцы захватили Полоцк («посадиша свои князь в Полотьске»)[452]. После некоторого перерыва (в связи с усобицами в Литве) набеги литовцев на русские земли возобновились в 80-х гг. XIII в.

Во второй половине XIII столетия усилили свое наступление на русские земли феодалы в Прибалтике. В результате крестоносной агрессии был утрачен Русью очень важный торговый путь к Балтийскому морю по Западной Двине и оказались нарушенными древние русско-эстонские связи[453].

Постоянные войны на западной границе крайне затрудняли связи со странами Центральной Европы (Польшей, Германией). Внешним проявлением этого явилась грамота папы Александра IV (1255 г.) «литовскому Королю» с разрешением «воевать Россию» и присоединять ее области к своим владениям[454].

Несколько дольше сохраняла свои связи с западными соседями, прежде всего с Венгрией, Юго-Западная Русь. В 40-х — начале 50-х гг. XIII в. между Юго-Западной Русью и Венгрией оформляется союз для совместной обороны от монголо-татарских завоевателей. Этот союз был скреплен браком сына галицкого князя Льва Романовича с дочерью венгерского короля Белы IV Констанцией. Довольно оживленными были связи Даниила Романовича Галицкого и с другими государствами Центральной Европы. Положение изменилось к концу 50-х гг., когда Юго-Западная Русь тоже попала в орбиту золотоордынской политики. По наблюдениям А.Н. Китушина, занимавшегося исследованием ранних русско-венгерских связей, «в последующий период, когда Русь находилась под игом Золотой Орды, связи с Венгрией и другими странами Западной Европы были чрезвычайно ослаблены»[455].

Монголо-татарское завоевание нарушило древние связи русских княжеств с Византией. Постоянные поездки русских в Константинополь, прерванные нашествием, долгое время не возобновлялись. Церковные связи, занимавшие в это время центральное место в русско-византийских отношениях, осуществлялись преимущественно сарайскими епископами и, находясь под контролем татар, больше выполняли дипломатические задачи золотоордынских ханов, чем касались русских дел (ордынские ханы вели через Константинополь активные переговоры с египетскими султанами о совместных военных действиях против иранских Хулагуидов).

Изменился и характер связей. Если раньше эти связи были общерусскими, то во второй половине XIII в. кое-какие отношения с Византией поддерживала только Южная Русь. Правда, в Константинополе продолжала существовать во второй половине XIII в. русская колония[456], но ее существование, вероятно, поддерживалось не сохранением каких-то русско-византийских связей, а бегством населения Южной Руси от татарское опасности. Более или менее значительные русско-византийские связи восстановились только с середины XIV в., когда снова начались путешествия русских людей на Ближний Восток[457].

Монголо-татарское завоевание нарушило древние связи русских земель с Закавказьем. Русско-грузинские связи, сохранявшиеся в XII в. в первой половине XIII в., несмотря на господство в причерноморских степях половцев (взаимная информация, брачные союзы русских и грузинских князей), были прерваны наступлением монголо-татар. После похода Субедея и Джебэ в 1222–1223 гг. исчезают записи о грузинских делах в русских летописях. Со второй половины XIII в. совершенно не упоминалась и Русь в грузинских источниках. Основным препятствием для русско-грузинских отношений была война между Хулагуидами и золотоордынскими ханами: Грузия входила в состав улуса Хулагу. О восстановлении минимальных контактов русских княжеств с Грузией можно говорить, начиная с середины XIV в. С этого времени записи о событиях в Грузии снова появились в русских летописях[458]. Непосредственные же связи Грузии с Русью были восстановлены только после свержения монгольского ига, в 1492 г., когда кахетинский царь Александр прислал посла к Ивану III с просьбой о покровительстве и помощи в борьбе с мусульманскими странами.

Примерно так же складывались после монголо-татарского нашествия и русско-армянские отношения: сведения об армянских делах, свидетельствовавшие об установлении каких-то контактов, появляются в русских летописях с середины XIV в. К тому же времени относятся записи в русских летописях об армянских купцах на Волге. Однако эти летописные известия, как нам представляется, являются не отражением установившихся отношений с Арменией, а связаны с эмиграцией армянского населения. Армения с 60-х гг. XIII в. сделалась ареной военных действий между Хулагуидами и золотоордынскими ханами, что вызвало массовую эмиграцию армянского населения. Армяне переселялись при прямом содействии золотоордынских ханов в их владения в Поволжье, а также в причерноморские города[459]. По данным С.М. Соловьева, армяне во второй половине XIII в. появились даже в городах Юго-Западной Руси.

Монголо-татарское нашествие, таким образом, нарушило древние внешнеполитические связи Руси. Прервались связи русских княжеств с Польшей и Венгрией, почти прекратились многовековые русско-византийские отношения, были разорваны связи Руси с государствами Закавказья (Грузией, Арменией). Только с середины XIV в. внешнеполитические и культурные связи Руси, разорванные монголо-татарским нашествием, в какой-то степени начали восстанавливаться. Непосредственные контакты с некоторыми странами (например, с Грузией) возобновились только после свержения татарского ига.

С вопросом о разрыве в результате монголо-татарского нашествия внешнеполитических связей русских княжеств непосредственно связан вопрос о влиянии монгольского завоевания на внешнюю торговлю Руси. По этому вопросу в исторической литературе высказываются противоречивые мнения. Историки-востоковеды считают, что с образованием «Монгольской империи» происходит быстрое развитие русской внешней торговли вообще и торговли Восточной Европы со странами Среднего и Ближнего Востока в особенности (В.В. Бартольд, Ф.И. Успенский и др.). С другой стороны, некоторые историки (исходя, вероятно, из общей отрицательной оценки последствий монгольского завоевания для Руси) считают, что в результате монгольского завоевания произошел разрыв торговых связей Руси как с Западом, так и с Востоком, что повлекло за собой упадок во второй половине XIII в. русской внешней торговли[460]. Причину таких противоречивых суждений, как нам представляется, следует искать в отсутствии обобщающей работы по внешней торговле Руси в первые десятилетия после монголо-татарского нашествия.

При оценке состояния внешней торговли и торговых связей Руси во второй половине XIII в. необходимо выделить два периода, резко отличающихся друг от друга: период самого нашествия, «политической бури», нарушившей нормальную жизнь Восточной и Центральной Европы, и период определенной нормализации отношений русских княжеств с Ордой, когда создались известные условия для восстановления торговых связей.

Монголо-татарские полчища, прокатившиеся в 1237–1242 гг. по землям Восточной и отчасти Центральной Европы, разгромили центры торговли и ремесла — города, разорвали торговые связи, дезорганизовали внутреннюю и внешнюю торговлю. Не только в странах, непосредственно подвергавшихся нашествию, но и в Западной Европе монгольское нашествие временно привело к параличу внешней торговли. Источники сообщают о панике в Европе, губительно отразившейся на внешней торговле. Автор анонимного продолжения «Истории царства Французского» писал, что «из-за боязни татар много осталось во Франции нераспроданных товаров»[461]. В «Большой хронике Матвея Парижского» сообщается, что «жители Готии и Фризии не отправились, по своему обыкновению, в Англию и Гернемус во время ловли селедки» из-за боязни татар, отчего нарушилась торговля континента с Англией[462].

Однако нарушение европейской торговли не было длительным: монгольское нашествие «произвело на Европу чрезвычайно сильное, но преходящее впечатление»[463]. Для Руси период расстройства торговли продолжался дольше, примерно до середины 50-х гг. XIII в. (для Северо-Восточной Руси), когда после разгрома антитатарской группировки князей на великокняжеском столе утвердился Александр Ярославич и были установлены мирные отношения с золотоордынскими ханами. Нормализация отношений с Ордой создала возможности для возрождения внешней торговли Руси в новых условиях, в условиях существования Золотой Орды и татарского ига.

Монголо-татарское завоевание внесло значительные изменения во внешнюю торговлю Восточной Европы. Враждебная Литва отрезала Владимиро-Суздальскую Русь, попавшую в орбиту татарской политики, от государств Центральной Европы. Торговля русских городов с Польшей и Центральной Германией прекратилась. Крестоносцы перерезали очень важный для русской торговли путь по Западной Двине в Балтийское море. Новгород неоднократно подвергался нападению немецких рыцарей и шведских феодалов, что отрицательно сказывалось на новгородской торговле. С другой стороны, монголо-татарское завоевание привело к перемещению торговых путей с Востоком. Как показывают исследования известного русского византиеведа академика Ф.И. Успенского, «монголы содействовали направлению торгового пути, вместо прежнего южного течения в порты Средиземного моря, на север, к черноморским побережьям, причем торговое движение из столицы хана Хулагу направилось в Сарай и на поволжские равнины. С этим направлением, развивающимся и окрепшим с конца XIII и в XIV вв., несомненно, выиграла Русь»[464].

Внешняя торговля Руси в период иноземного ига развивалась под воздействием целого ряда факторов, из которых можно отметить: перемещение мировых торговых путей в Юго-Восточную Европу; известные гарантии безопасности поволжской торговли в связи с политикой золотоордынских ханов, направленной на стимуляцию транзитной торговли; упадок в результате «Батыева погрома» ремесла в городах Северо-Восточной Руси; ухудшение условий русской торговли с Западом в связи с вовлечением русских княжеств в орбиту татарской политики и т. д. Все эти факторы необходимо учитывать при общей оценке состояния внешней торговли Руси после нашествия Батыя.

Торговля Северо-Восточной Руси с западом во второй половине XIII в. велась в основном через Новгород и Смоленск. Исключительно к этим городам относятся немногочисленные свидетельства источников о торговле с немецкими и «готскими» купцами.

Новгородская торговля по Балтийскому морю не прекратилась после нашествия Батыя. Во второй половине XIII в. неоднократно подтверждались торговые договоры Новгорода с Ригой, «Готским берегом» и северонемецкими городами. Торговый договор Новгорода с Готским берегом, Любеком и северонемецкими городами, заключенный в 1262–1263 гг. «по старому миру», гласит: «Новгородцмъ гостити на Гоцкыи берег бес пакости, а немцьмъ и гтьмъ гостити в Новгородъ бес пакости и всему латиньскому языку, на старый миръ»[465]. В проекте новой договорной грамоты Новгорода с Любеком и Готским берегом о торговле и суде в 1269 г. князь Ярослав Ярославич от имени новгородцев «подтвердил старый мир о пути по Неве за Кот л ингом от Готского берега и обратно, от Новгорода до Котлинга», что и было закреплено в договоре 1269 г. Немецким купцам были предоставлены сухопутные и водные пути для торговли с Новгородом: «Дахом 2 пути горний по своей волости, и третье в рецкахъ, гости ехати бесъ тоежъ пакости»[466]. Во второй половине XIII в., несмотря на завоевание крестоносцами Прибалтики, продолжалось русское мореходство на Балтийское море; новгородские купцы ездили «за море» с товарами, русские рыбаки ловили рыбу в Финском заливе и селились в прибрежной полосе[467]. Зимой и летом в Новгород прибывали большие торговые караваны немецких купцов («зимние» и «летние» гости), привозившие товары из Центральной и Западной Европы. Немецкие «гости» проникали и дальше Новгорода, во Владимиро-Суздальскую Русь. В ярлыке ордынского хана Менгу-Тимура (1266–1272) великому князю Ярославу Ярославичу предписывается: «Менгу-Темерево слово к Ярославу князю. Дан немецкому гостю путь на свою волость. От князя Ярослава ко рижаном и к болшим и к молодым и кто гостит, и ко всем: путь вашь чиста есть по моеим волости. А кто мне ратный, с тим ся сам ведаю. А гостю чист путь но моей волости»[468]. В то время Ярослав Ярославич был великим князем Владимирским, и под его «волостью» можно понимать всю Владимиро-Суздальскую Русь. Проникновение немецких купцов по «Менгу-Темереву слову» за пределы новгородских земель почти не отражено в источниках. Единственное летописное известие о пребывании немецких купцов в русских княжествах в последней четверти XIII в. относится к Курскому княжеству. Никоновская летопись сообщает, что в 1284 г., во время карательного похода татар против рыльских и воргольских князей, были взяты в плен иноземные купцы: «Тогда же прилучися въ земли той быта гостемъ нарочитымъ Немецкимъ и Цареградцкымъ, и техъ поведоша покованыхъ въ Немецкихъ железехъ». Дальнейшее развитие событий показательно для характеристики политики татар по отношению к торговле: «Уведеша же о нихъ, яко гости суть, и повелеша ихъ розковати, и весь ихъ товаръ изыскавше, отдати имъ целъ и не вредити ихъ ничемъ никому»[469].

Интересные данные о проникновении немецких купцов во Владимирские земли содержатся в Рижской долговой книге конца XIII столетия. В записях 1286 г. дважды упоминается немецкий купец Любберт «из Суздаля», а в записи 1287 г. сообщается о поездке в Суздальскую землю немецкого купца Николая Волка[470].

Продолжалась во второй половине XIII в. торговля с Западом и через Смоленск. Как показывают исследования Н.А. Усачева, торговля Смоленска с Висби, Ригой и с северонемецкими городами не прекратилась после нашествия Батыя. Правда, появление в Смоленске татарских послов с вооруженными отрядами (что нашло отражение в позднейших приписках к договору 1229 г.) «привело к некоторым заминкам в торговле», однако «размеры торговли были значительны»[471].

Таким образом, нельзя говорить о полной торговой изоляции Северо-Восточной Руси с запада во второй половине XIII в. Через Смоленск и особенно через Новгород на Русь постоянно проникали немецкие товары.

Как центр балтийской торговли, Новгород приобрел во второй половине XIII в. совершенно исключительное значение. Торговля Руси в западном направлении, с Польшей и Центральной Европой, фактически прекратилась в связи с постоянными литовскими набегами, и основная масса европейских товаров проникала в северо-восточные русские княжества через Новгород.

Весьма важным обстоятельством, стимулировавшим развитие новгородской торговли после нашествия Батыя, было образование вокруг Новгорода своеобразной «торговой периферии». «Низовские земли», разгромленные татарами, превратились в поставщиков традиционных товаров русского экспорта (воска, меда, мехов, льна и т. д.), которые новгородские купцы продавали за границу. Новгородские купцы торговали по всей территории Северо-Восточной Руси, причем эта торговля велась «по цесаревой грамоте», с санкции ордынского хана. Свободе торговли по Владимиро-Суздальской Руси новгородцы придавали большое значение. Требование дать «путь чист» по «Низовской земле» встречается почти во всех договорных грамотах Новгорода с великими князьями. В договорной грамоте 1270 г. с великим князем Ярославом Ярославичем специально оговаривается, что «гостю нашему гостити по Суздальской земли бесъ рубежа, по цесареве грамоте»[472]. То же требование встречается и в позднейших договорных грамотах Новгорода с великими князьями. При заключении договора 1270 г. новгородцы требовали от великого князя: «и при купче Новгородьскыи, что в Костроме и по иным городом, то, исправивъ, пусть в Новыгородъ с товаром»[473]. Новгородские купцы распространяли «немецкие» товары, прибывавшие по Балтийскому морю, по всей территории Северо-Восточной Руси. Летописцем упоминаются «гости Новогородцкиа, кои быша въ Володимери, и во Тфери и на Костроме»[474].

Очень тяжелыми были последствия монголо-татарского завоевания для русской черноморской торговли. По образному выражению В.В. Мавродина, «татарская кочевая стихия отрезала Русь от Черноморья»[475]. Только после образования Золотой Орды и определенной нормализации отношений с нею русские княжества начали постепенное восстановление торговых связей с причерноморскими городами. Почти прекратилась торговля Северо-Восточной Руси с Крымом. Немногочисленные свидетельства источников о связях русских земель с Крымом (русские поселения в Крыму, поездки в Крым за солью, торговля русскими мехами и т. д.) относятся, как нам представляется, исключительно к Южной Руси. На это обстоятельство, в частности, обращает внимание В.Е. Сыроечковский в своем известном исследовании о купцах-сурожанах. Он считает русских купцов, привозивших во второй половине XIII в. меха в Крым, выходцами из южнорусских княжеств и указывает, что «для XIII века с несомненностью устанавливаются связи Сурожа с Юго-Западной Русью»[476].

Центром торговли с Крымом какое-то время оставался Киев, дорога в который была хорошо известна итальянским купцам (пизанские купцы торговали в Киеве с начала XIII в.). В «Истории Монголов» Плано Карпини упоминаются «купцы из Константинополя, приехавшие в Россию через землю татар и бывшие в Киеве» в 1246 г., в том числе «Михаил Генуэзский», «Мануил Венецианский», «Яков Реверей из Акры», «Николай Пизанский» и «много других»[477]. В.В. Мавродин, говоря о продолжавшемся русском судоходстве по Черному морю после похода Батыя, также имеет в виду именно Южную Русь[478]. В Северо-Восточную Русь, связи которой с южнорусскими княжествами были в значительной степени утрачены, итальянские купцы не проникали. Нет сведений и о поездках северорусских купцов во второй половине XIII в. в Византию и Крым. Видимо, Владимиро-Суздальская Русь в этот период была отрезана от черноморских городов и ее связи с ними начали налаживаться только в XIV в. В летописях под 1319 г. впервые упоминается «море Сурожское», а под 1356 г. летописцы сообщают о прибытии в Москву вместе с татарским послом Ирынчеем «гостей-сурожан»[479]. В.Е. Сыроечковский указывает, что «торговые связи Москвы с итальянскими колониями, по всей вероятности, создались в XIV веке»[480].

Исключительное значение для русской торговли во второй половине XIII столетия приобретает «Волжский путь». По Волге шла торговля северорусских княжеств с Ордой и через нее — с Востоком. На большое значение «Волжского пути» для русской внешней торговли неоднократно указывалось в исторической литературе. В.Е. Сыроечковский пишет, например, что «развитие и ранний расцвет московской торговли определились не столько западными, сколько восточными связями», главным образом «по Волжскому пути»[481]. Об увеличившемся в XIV–XV вв. значении «Волжского пути» для северо-восточных русских земель и росте в связи с этим городов по Волге пишет А.М. Сахаров[482].

Торговый путь по Волге был отлично известен летописцам, и случаи нарушения волжской торговли в связи с усобицами или войнами специально отмечались в летописях. Так, в летописной записи об усобицах в Орде в 1361 г. указывается, что «Булатъ Темирь, князь Ординский, Булгары взялъ и все грады по Волзе и улусы поималъ, и отня весь Воложский путь»[483]. Летописцы рисуют картину большого оживления волжского торгового пути в XIV в. Упоминания о русских купцах, торговавших по Волге с Ордой, содержатся в летописях под 1319, 1356, 1378, 1380, 1382 и другими годами.

Русская торговля по «Волжскому пути» начала восстанавливаться уже во второй половине XIII в. Нашествие Батыя, разгромившее Волжскую Булгарию и Северо-Восточную Русь, на какое-то время совершенно прервало волжскую торговлю, но с образованием Золотой Орды установление мирных отношений с ордынскими ханами и свойственная монголам политика поощрения транзитной торговли создали условия для ее восстановления. Оживлению «Волжского пути» способствовало перемещение на север, к черноморскому побережью, мировых торговых путей и расширение торговли с городами Средней Азии. Сведения о русской торговле на Волге во второй половине XIII в. имеются в восточных источниках. Арабский историк Ибнабдеззархыр при описании путешествия египетских послов к хану Берке в 1262 г. упоминает «реку Этиль» (Волга): «эта река пресноводная, шириной в реку Нил, по ней ходят суда русских»[484]. Другой арабский автор — Эломари тоже писал, что по реке «Итиль» «плавают большие суда и ездят к русским и славянам». Ибнбатута сообщает, что в Сарае-Берке было много русских, которые жили «в своем квартале» и имели свои «базары»[485]. Эти данные свидетельствуют о том, что русская торговля по «Волжскому пути» восстановилась еще во второй половине XIII в.; к XIV в. относилось ее дальнейшее расширение.

По «Волжскому пути» в Северо-Восточную Русь проникали восточные товары, в первую очередь среднеазиатского происхождения (керамика). Упоминания о восточных вещах неоднократно встречаются в источниках (например, в духовных грамотах русских князей).

Монголо-татарское завоевание, таким образом, разорвало древние внешнеполитические и торговые связи как с западными, так и с южными соседями Руси (Польшей, Венгрией, Византией, государствами Закавказья). Почти полностью прекратилась западная торговля с Польшей и Центральной Германией. Северо-Восточная Русь во второй половине XIII в. оказалась фактически отрезанной от черноморской торговли. Однако монголо-татарское завоевание не привело к полной изоляции русских княжеств ни с Запада, ни с Востока: продолжалась торговля Северо-Восточной Руси с Западом через Новгород и Смоленск, а после нормализации отношений с Ордой, уже во второй половине XIII в., восстановилась русская торговля с Востоком по «Волжскому пути». Ю.А. Лимонов так пишет о последствиях «Батыева погрома» для волжской торговли: «Несмотря на значительный урон, который был причинен нашествием татаро-монголов волжской торговле, Волжский путь не потерял своего значения. Русские купцы продолжали вести торговлю в низовьях Волги»[486]. Известное оживление русской внешней торговли, так же как и восстановление некоторых нарушенных монголо-татарским завоеванием внешнеполитических и культурных связей Руси с соседними странами, относилось к XIV в.

Попытки освободиться от власти ордынского хана начались вскоре после нашествия Батыя. Сохранили свои военные силы многие русские города, не подвергавшиеся «Батыеву погрому»: Новгород, Псков, Смоленск, Витебск, Полоцк. В Южной Руси продолжал сопротивление завоевателям князь Даниил Романович Галицко-Волынский, который сумел нанести ордынцам несколько чувствительных ударов.

В этих условиях, признав формально свою зависимость от Золотой Орды, великий князь Ярослав Всеволодович исподволь готовился к освобождению своей страны. Известно, например, что он пробовал вести переговоры о военном союзе с Западом против ордынцев. По данным Б.Я. Рамма, в 1246 г. князю Ярославу были направлены послания римского папы, а русское посольство ездило в Лион[487]. Возможно, слухи об антиордынских настроениях Ярослава и его переговорах с Западом и послужили причиной его гибели в ставке великого монгольского хана.

Довольно независимо вел себя по отношению к Орде сын Ярослава великий князь Андрей. За время его великого княжения (1249–1252) летописцы не упоминали ни о поездках русских князей в Орду, ни о посылке «даров», а «дани и выходы», как сообщает В.Н. Татищев, платились тогда «не сполна». Великий князь Андрей Ярославич сделал попытку открыто выступить против власти завоевателей. Для этого он добивался союза с другим русским князем, продолжавшим сопротивление, — Даниилом Галицко-Волынским. Косвенные сведения об этом союзе имеются в летописях. В 1250 г. киевский митрополит Кирилл приезжал в Северо-Восточную Русь. Между детьми владимирского и галицко-волынского князей был заключен брачный союз, что, видимо, явилось внешним отражением складывавшегося военно-политического союза двух сильнейших русских княжеств: «оженися княз Ярославичь Андреи Даниловною Романовича и венча и митрополит в Володимерю. Сделана была, вероятно, и попытка привлечь к союзу Великий Новгород, куда тоже поехал митрополит Кирилл.

Антиордынский характер складывавшегося союза не вызывает сомнений. Лаврентьевская летопись отмечает, что великий князь Андрей предпочел «с своими бояры бегати, нежели царем служити», а Никоновская летопись приводит гордые слова великого князя о том, что лучше бежать в чужие земли, чем служить ордынцам.

Можно спорить, насколько реальной в тех исторических условиях была попытка сразу же освободиться от ордынской зависимости: общепринятое в исторической литературе мнение о том, что единственно правильным был курс на мирные отношения с Ордой, который проводил следующий великий владимирский князь — Александр Ярославич Невский, ставит, под сомнение саму такую возможность. Однако, на наш взгляд, кое-какие основания для выступления против Орды у великого князя Андрея Ярославича были. За полтора десятилетия, которые прошли со времени «Батыева погрома», разогнанное население в основном возвратилось на прежние места, восстанавливались города, заново создавалось войско.

Следует учитывать, что обширные области Руси вообще избежали разорения; оформляется союз с Южной Русью, которая сумела быстро оправиться от нашествия и готовилась к борьбе с Ордой. Были у великого князя Андрея и надежды получить военную помощь с запада.

Следует учитывать и политические затруднения, возникшие в самой Золотой Орде. Хан Батый имел в своем распоряжении теперь не общемонгольское войско, как во время нашествия 1237–1240 гг., а только военные силы улуса Джучи. К тому же его внимание было отвлечено борьбой за великоханский престол, которая разгорелась между отдельными ханами улусов. Два улуса — Джучи и Тулуя — объединились для борьбы с улусами Угедея и Чагатая и только в начале 50-х гг. добились решительного перевеса над своими соперниками. Военные силы Батыя принимали участие в завоевании Ирана, в войне на Северном Кавказе, где завоевателям продолжали оказывать упорное сопротивление аланы. Все это создавало большие трудности для организации нового нашествия на Русь и, видимо, учитывалось великим князем Андреем Ярославичем. Кстати, на трудности полного подчинения Руси власти золотоордынских ханов указывал в свое время В.Т. Пашуто: «Золотоордынские ханы поставили в качестве одной из важнейших задачу подчинить все русские земли, как завоеванные ими, так и незавоеванные. Однако героическое сопротивление русского народа, а также противоречия между золотоордынскими и великими ханами, возникшие из-за права обладания богатым «русским улусом», отсутствие необходимых военных сил и должного уровня государственной организации не позволяли им рассчитывать на быстрое осуществление их планов»[488].

Однако историческая возможность далеко не всегда становится исторической реальностью. В развитие событий властно вмешиваются факторы, которые не могли предвидеть современники. Антиордынские планы великого князя Андрея Ярославича столкнулись с политической линией на мирные отношения с завоевателями, которую последовательно проводил его брат Александр Ярославич Невский и поддерживала значительная часть других русских князей.

В 1252 г. хан направил в Северо-Восточную Русь большое карательное войско «салтана» Неврюя. Перед лицом грозной «Неврюевой рати» великий князь Андрей остался почти в одиночестве; его открыто поддержал только тверской князь Ярослав Ярославич. По сообщению Софийской I летописи, конные ту мены Неврюя «под Владимерем бродиша Клязму», «поидоша к граду Переяславлю таящеся». Там «срете их великыи князь Андрей с своими полкы, и сразишася обои полци, и бысть сеча велика». Кроме великокняжеского войска, в сражении приняли участие только тверские дружины с воеводой Жирославом. Силы оказались явно неравными, и воины великого князя Андрея и воеводы Жирослава «погаными побежедени быша». Андрей бежал «за море». Новым великим князем стал Александр Ярославич Невский.

«Неврюева рать» сыграла значительную роль в установлении ордынского владычества над Русью. Она принесла победу тем князьям, которые стояли за примирение с завоевателями, за подчинение власти ордынского хана (естественно, постаравшись обеспечить при этом свои собственные классовые интересы). Изменился на многие десятилетия характер освободительной борьбы русского народа, который не покорялся завоевателям даже в самых сложных условиях. Эта освободительная борьба приняла во второй половине XIII в. характер стихийных народных восстаний.

Первые крупные антиордынские народные выступления связаны с проведением переписи русских земель в 1257–1259 гг., которая была организована завоевателями для обложения Руси регулярной данью. Суздальский летописец сообщал о переписи очень кратко: «Приехаша числешщи, исщетоша всю землю Суждальскую и Рязаньскую и Мюромьскую и ставиша десятники и сотники и тысячники и темники, и идоша в Орду, только не чтоша игуменов, черньцов, попов, крилошан, кто зрит на святую богородицу и на владыку». Видимо, в «низовских землях» (как называли новгородцы Владимиро-Суздальскую Русь), где великокняжеская администрация была достаточно сильной, перепись при ее содействии прошла без серьезных волнений. Но в Новгороде…

Первые же известия о переписи вызвали взрыв возмущения новгородцев. Был убит посадник Михалко, ставленник великого князя. Восставшим, видимо, сочувствовал и новгородский наместник князь Василий, сын Александра Невского; при приближении великокняжеских полков он бежал в Псков. В этой обстановке послы ордынские могли приехать в Новгород только в сопровождении самого великого князя и его дружины. Это было похоже на настоящий военный поход, в котором приняли участие многие русские князья. По свидетельству Никоновской летописи, «поехаша численици Ардинскиа, и князь велики Александр Ярославичь Владимерский, и Андрей Ярославичь Суздалский, и князь Борис Василковичь Ростовский счести Новгородцкиа земли». Начались расправы и казни новгородских «мятежников», но сломить сопротивление непокорного города так и не удалось. По словам новгородского летописца, «почаши просити послы десятины, тамгы, и не яшася новгородьци по то, даша дары цесареви и отпустиша я с миром». Новгородские подарки хану и отпуск ордынских послов «с миром» не меняют сущности дела: перепись в Новгороде в 1257 г. провести не удалось.

Только через год под угрозой карательного похода («аже не иметеся по число, то уже полкы на Низовьской земли») новгородцы, наконец, согласились принять «численников» для переписи. В 1259 г. в Новгород поехали ордынские послы Беркай и Касачик «и инех много»; их снова сопровождал великий князь с дружиной. Но опять «бысть мятеж велик в Новегороде», ордынские послы жаловались великому князю, что «избьють нас», и «повеле князь стережи их сыну посадничи) и всем детем боярьскым по ночем». Как и в прошлый раз, против ордынцев активно выступили городская чернь, народные низы. «Чернь не хотеша дати числа, — отмечал летописец, — но реша: умрем честно за святую Софью и за домы ангельскыя». Наоборот, новгородское боярство склонялось к признанию дани, и в городе «бысть мятежь велик», «издвоишася люди», «болшии веляху меншим ятися по число, а они не хотеху». С большим трудом при поддержке великого князя, «перемогоша бояре чернь, и ящася нод число», «почаша ездити оканьянии по улицам пишюче домы… и отъехаша оканьнии, взямше число»[489].

Упорная борьба «менших» людей Новгорода не прошла бесследно. Они добились существенных уступок от ордынских послов. В великом северном городе никогда не было ни представителей хана — баскаков, ни откупщиков ордынской дани — «бесерменов», и Новгород самостоятельно собирал «ордынский выход».

Следующее крупное антиордынское народное выступление связано именно со злоупотреблениями «бесерменов», которые находились во многих русских городах для сбора дани. Это была целая серия городских восстаний, о которых Лаврентьевская летопись (под 1262 г.) сообщала так: «избави бог от лютого томленья бесурьменьскаго люди Ростовьския земля, вложи ярость в сердца крестьяном, не терпяще насилья поганых, изволиша вечь и выгнаша из городов из Ростова, из Володимеря, из Суждаля, из Ярославля, откупахуть бо ти оканьнии бесурмене дани, и от того велику погубу людем творяхуть».

Суздальский летописец добавлял: «изгнаша поганых от всех градов (курсив мой. — В.К.)»[490]. Никоновская летопись утверждала даже, что выступление носило организованный характер[491]. Правда, учитывая политику великого князя по отношению к Орде в то время, сомнительным представляется мнение некоторых историков о его непосредственном участии в подготовке восстаний в русских городах. Судя по летописным известиям, ведущая роль в событиях принадлежала самим горожанам, которые выступили «вечем».

Серия городских восстаний 1262 г. имела важные последствия. Народные выступления привели к изгнанию сборщиков дани, присылаемых непосредственно из Орды. Постепенно сбор «ордынского выхода» начал переходить к русским князьям, что увеличивало самостоятельность Руси.

Следующая серия городских восстаний привела к изгнанию из русских княжеств ханских баскаков. В первые десятилетия ордынского ига баскаки играли важную роль в организации властвования Золотой Орды над Русью. Напомним: Русь не входила непосредственно в состав Золотой Орды, не была простым ордынским улусом. В русских княжествах сохранялась своя военно-административная организация, русские князья правили от имени верховной власти хана, получая из его рук «ярлыки» на свои княжения, но правили самостоятельно. Повседневный контроль за их деятельностью и осуществляли ханские представители — баскаки (дословный перевод с тюркского — «давители»).

Баскаки не были «наместниками» хана в покоренных землях: для этого они не имели ни военной силы, ни своей администрации. Но по «доносам» баскаков хан посылал на непокорного князя карательное войско или вызывал его на расправу в Орду. Итальянец Плано Карпини, побывавший в середине XIII в. в Монгольской империи, достаточно определенно очерчивает круг обязанностей баскаков в тех землях, куда завоеватели позволили вернуться прежним правителям, сохранив за ними их владения: «как вождям, так и другим подобает повиноваться их мановению, и если люди какого-нибудь города или земли не делают того, что они (баскаки. — В.К.) захотят, то эти башафы возражают им, что они неверны…»[492] Для усмирения непокорных баскаки вызывали отряды ордынцев, которые внезапно обрушивались на жителей и истребляли их. Русские летописцы представляли баскаков как доносчиков хана, которые посылали «клеветы» в Орду и «наводили» на русские земли ордынские «рати». За вторую половину XIII в. ордынцы 14 раз вторгались в пределы русских княжеств, а «Дюденева рать» 1293 г. по своим масштабам напоминала «Батыево нашествие». Занозами сидели баскаки при княжеских дворах, и под их бдительным присмотром трудно было надеяться собрать силы для борьбы против завоевателей. Ликвидация системы баскачества облегчила бы подготовку к свержению иноземного ига, ослабила бы власть хана над Русью. Но баскаки находились под защитой грозного «царева гнева»[493].

То, на что не решились князья, сделали безвестные горожане — «вечники». Первыми восстали «вечники» древнего русского города Ростова. Ростовские князья поддерживали особенно тесные связи с Ордой. По свидетельству летописца, в 1289 г. много было ордынцев в Ростове, «и изгнаша их вечьем, и ограбиша их». В 1320 г. снова «собравшеся людие, изгониша их из града»[494].

В 1327 г. произошло большое антиордынское восстание в Твери, куда пришел с отрядом ордынской конницы «посол силен зело царевичь Щелкан Дюденевичь изо Орды, от царя Азбяка». В ответ на насилия и грабежи приезжих ордынцев в Твери поднялось восстание, бой на улицах продолжался до захода солнца, «и побежа Щелкан Дюденевичь на сени, и зажгоша под ним сени и двор весь… и ту сгоре Щелкан и с прочими… А гостей ординских старых и новопришедших, иже с Щелканом Дюденевичем пришли, аще и не бишася, но всех изсекоша, а иных истопиша, а иных в костры дров складше сожгоша»[495].

Городские восстания конца XIII — первой четверти XIV в. привели к ликвидации баскачества на Руси; под давлением антиордынских выступлений русских «вечников» хан пошел на серьезную уступку, которая объективно ослабляла его власть над Русью». Таким образом, именно выступления народных масс открыли национально-освободительную борьбу Руси против завоевателей, смели с русской земли «бесерменов» и баскаков[496].

К тому же времени относятся выступления против ханской власти отдельных русских князей. Старший сын Александра Невского великий князь владимирский Дмитрий Александрович открыто воспротивился решению хана передать ярлык на великое княжение своему брату Андрею Александровичу. Для того чтобы принудить его к повиновению, хану пришлось посылать на Русь в 1281 г. большое карательное войско. Андрей сел на великокняжеский «стол», но ненадолго. Уже в следующем году он доносил в Орду, что Дмитрий «тебе, царю, повиноваться не хочет, и даней твоих тебе платить не хочет», и снова просил о помощи.

В 1282 г. хан послал на Русь «рать многую, Туран-темира и Алына». Дмитрий Александрович на этот раз уступил, но не прекратил борьбу за великое княжение, несмотря на явное противодействие ордынского хана. А в 1285 г. он сам нанес ордынцам серьезный удар. По словам летописца, «того же лета князь Андрей Александровичь Городецкий приводе царевича изо Орды на старейшаго своего брата, великого князя Дмитреа Александровича».

На этот раз Дмитрий не стал «отъезжать» от опасности на север, а выступил сам навстречу «царевичу», который по ордынскому обычаю «распустил облавой» свое войско для ограбления русских земель (и жестоко поплатился за недооценку противника): «князь же Дмитрей Александровичь собрався со многою ратью и иде на них, и побеже царевичь во Орду»[497].

В исторической литературе установилось мнение, что первую победу в полевом сражении русские одержали над ордынцами лишь в 1378 г. на р. Воже. В действительности же победа «в поле» была вырвана полками старшего «Александровича» — великого князя Дмитрия — почти на сто лет раньше. Удивительно живучими оказываются для нас порой традиционные оценки.

Ощутимые удары по ордынцам наносили и другие русские князья, не останавливаясь перед открытым вооруженным сопротивлением. В 1300 г. князь Даниил Московский разгромил под Переяславлем-Рязанским сильный ордынский отряд, пришедший на помощь местному князю. В 1310 г. под стенами своего города сражался с ордынцами князь Святослав Брянский. А в 1315 г. с завоевателями, которые пришли из Орды под Торжок, билось новгородское войско.

Тверской князь Михаил преградил в 1317 г. путь в свое княжество ордынскому войску полководца Кавгадыя. Как повествует тверской летописец, «великий же князь Михаиле съвокупися, и мужи тверичи и кашинци поидоша противу Юрию» (вместе с которым пришли ордынцы), «и ступишася обои, и бысть сеча велика», и «Кавгадый повеле дружине своей стяги поврещи, а сам поиде не люба а в стани», «неволею сам побежал»[498]. Неоднократно вступал в бои и князь Константин Суздальский и Нижегородский. Летописец отметил, что он «княжил лет 15, честно и грозно боронил свою отчину».

Однако эпизодические выступления князей против ордынских ратей и отдельные частные успехи не могли серьезно ослабить Орду. Для свержения ига была необходима общерусская борьба с завоевателями. Но на Руси еще не было центра, вокруг которого могли бы сплотиться для решительного боя с Ордой русские силы.

Такой центр начинает складываться только с возвышением Москвы. Начальный период истории Московского княжества почему-то не привлекал внимания историков. Вероятно, прав был академик М.Н. Тихомиров, когда писал, что «в глазах позднейшего потомства имя Калиты вытеснило имена его предшественников и наследников, и только Дмитрий Донской оставил по себе такой же памятный след в родословцах»[499]. Не привлекала внимания историков и личность первого московского князя Даниила, младшего «Александровича». Между тем известные нам факты позволяют оценить время княжения Даниила Александровича вообще в отечественной истории, а в частности в возвышении Москвы.

Выделение Москвы из состава Великого княжества Владимирского относится к началу великого княжения Дмитрия Александровича, старшего сына Александра Невского. Став в 1276 г. великим князем, Дмитрий Александрович пробовал продолжать политику своего отца, направленную на усиление великокняжеской власти, и сразу встретил сопротивление других князей, особенно ростовских, углицких, ярославских. Чтобы усилить свои позиции, он выделил самостоятельные уделы своим младшим братьям. Андрей получил Городецкое княжество, а Даниил — Московское.

Дата образования Московского княжества, впервые названная А.В. Экземплярским, автором капитального труда о великих и удельных князьях Северо-Восточной Руси (1276), признана советскими историками[500].

О первом московском князе Данииле Александровиче (1276–1303) известно немного — он не пользовался особым вниманием летописцев. Даниил родился в 1261 г., за два года до смерти своего отца Александра Невского, его мать Васса вскоре умерла. По мнению А.В. Экземплярского, Даниил находился под опекой своего дяди Ярослава Тверского, а после его смерти, в великое княжение своего старшего брата Дмитрия, получил самостоятельный удел. Неизвестно даже имя жены Даниила, от которой он имел несколько сыновей: Юрия, Александра, Бориса, Афанасия, Ивана[501].

Первоначально территория Московского княжества была небольшой. Она включала земли по среднему течению Москвы-реки с ее левыми притоками: Рузой, Озерной, Истрой, Всходней, Яузой, Пехоркой, и с правыми притоками: Сетункой, Пахрой, а также верхнее течение р. Клязьмы с притоками Учей, Ворей, Шерной, Вохонкой и Дрезной. Верхнее течение Москвы-реки с городом Можайском принадлежало смоленским князьям, нижнее с городом Коломной — рязанским; рязанские владения доходили на север примерно до р. Гжелки. Московское княжество протянулось с востока на запад на 150–200 километров, с севера на юг — на 100–120 километров. В нем было всего три укрепленных города: Москва, Звенигород и Радонеж. С этого небольшого клочка земли, затерянной среди лесов, началась Россия.

В первой четверти XIII в. Москва занимала Боровицкий холм, на котором стоял деревянный Кремль, часть Китайгородского холма и Подола — низины между Боровицким холмом и Москвой-рекой. Основная часть городского посада располагалась на этих возвышенностях и лишь в двух местах языками спускалась к Москве-реке: на Подоле и между Кремлем и болотистым Васильевским лугом, где были торговые пристани. «Великий посад», простиравшийся примерно до Богоявленского монастыря, был опоясан рвом. За р. Неглинной и на другом берегу Москвы-реки, где расстилался «луг великий», поселений еще не было. В окрестностях были «села красные, хорошие» и монастыри. Обычный, ничем не выделявшийся из ряда других северорусский город, столица небольшого удела, каких много было на Руси.

Летописцы ничего не сообщают о первых годах княжения Даниила Московского. Создается впечатление, что московский князь старался избежать участия в междоусобной борьбе. Он не упоминается в летописях в связи с событиями феодальных войн, не участвует в неоднократных походах великого князя Дмитрия на Новгород. Нет его имени и в списках князей, периодически ездивших в Орду, «ко царю». Даниил Московский остался в стороне и от ожесточенной борьбы за великое княжение, разгоревшейся между старшими «Александровичами» — великим князем Дмитрием и князем Андреем Городецким. Поэтому ордынские рати 1281 и 1282 гг., которые Андрей «наводил» на своего старшего брата, миновали Москву. Значительная часть Северо-Восточной Руси, от берегов Клязьмы и чуть ли не до Торжка, подверглась ордынскому разорению, а Московское княжество уцелело.

В этих событиях прослеживается основная политическая линия Даниила Московского: не вмешиваться в усобицы, поддерживать мирные отношения и с великим князем, и с его соперниками, накапливать силы и заботиться прежде всего о собственном княжестве. Впрочем, когда самой Москве угрожала опасность, Даниил действовал достаточно смело и решительно. Так, в 1282 г., когда великий князь Дмитрий предъявил какие-то требования северо-западным русским князьям и Великому Новгороду, Даниил немедленно взялся за оружие. По свидетельству летописца, «князь велики Тферьскы Святослав Ярославич с Тферичи, и князь Данило Александрович с Москвичи, и Новогородци поидоша ратью на великого князя Дмитрия Александровича к Переяславлю»[502]. Великому князю пришлось уступить.

Очень важным для Московского княжества, для роста его авторитета и политического влияния был 1285 год. Москва впервые выступила активным участником вооруженной борьбы с внешними врагами. По сообщению летописца, тогда «воевали Литва Тферьскаго владыки волость Олешню, и совкупившеся Тферичи, Москвичи, Волочане, Новоторьци, Зубчане, Рожевичи, и шедше биша Литву на лес в канун Спасову дни, и великого князя их Домонта убиша, а иных изъимаша, а овых избиша, полон весь отъяша, а инии розбежашася»[503]. Первый выход Москвы на «международную арену» закончился, таким образом, блестящей победой. В том же году московские полки с Даниилом Александровичем участвовали в разгроме ордынского «царевича». Летописную запись о том, что великий князь Дмитрий, «съчтася с братьею, царевича прогна», известный советский историк А.Н. Насонов расшифровывал следующим образом: вместе с великим князем против «царевича» сражались князья Даниил Московский и Михаил Тверской[504]. В 1288 г. московские полки в составе великокняжеского войска участвовали в походе на Новгород.

^{Князь московский Даниил Александрович. Миниатюра Титулярника 1672 г.}

Как покажут дальнейшие события, сближение с великим князем Дмитрием обернется серьезными неприятностями для Даниила.

Первые два десятилетия княжения Даниила Московского, небогатые внешними событиями, сыграли важную роль в возвышении Москвы.

Объективные процессы, проходившие в Северо-Восточной Руси, предопределили изменения в соотношении сил русских феодальных княжеств и выдвинули молодое Московское княжество на первый план.

Именно в последней четверти XIII в. отчетливо выявились все выгоды географического положения Москвы в центре русских земель. Московское княжество меньше, чем другие, страдало от внешних врагов. От Литвы его защищала территория Тверского княжества, а от ордынских ратей — леса и территории Рязанского, Переяславского, Владимирского и других княжеств. Приток населения из районов, постоянно разоряемых ордынцами, наблюдался и раньше, но в последней четверти XIII в., когда ордынские вторжения стали регулярными (вспомним 14 ордынских ратей за какие-нибудь 20 лет), бегство населения на северо-запад Руси, к Москве и Твери, стало массовым. Московские земли и раньше были районом развитых для того времени земледелия и промыслов. Теперь же в связи с постоянным притоком населения экономический потенциал княжества быстро возрастал. Вокруг Москвы появлялись новые деревни и села, умножались посадские дворы в городах. Избавленная почти на двадцать лет от опустошительных ордынских ратей и почти не принимавшая участия в феодальных войнах, Москва постепенно накапливала силы, создавала материальные и людские ресурсы для будущей борьбы за ведущую роль на Руси.

Возвышению Москвы способствовали важные речные и сухопутные торговые пути, которые делали Московское княжество центром торговых и иных связей между русскими землями, обогащали княжескую казну. Вокруг Москвы складывалось этническое ядро, из которого выросла великорусская (русская) народность.

Все эти подспудные, малозаметные со стороны процессы подготавливали новую расстановку сил на северо-востоке Руси: центр политической жизни постепенно перемещался с берегов Клязьмы на Москву-реку. Однако, прежде чем это произошло, Московское княжество ждали серьезные испытания.

В 1293 г. князь Андрей Городецкий снова «навел» на своего старшего брата великого князя Дмитрия Александровича «Дюденеву рать». На этот раз разгрому подверглось и Московское княжество. Андрей захватил великое княжение (Дмитрий Александрович в следующем году умер); ростовская группировка князей, возглавляемая им, восторжествовала. Даниил Московский, лишенный теперь поддержки старшего брата, оказался в опасности.

В середине 90-х гг. начинает складываться союз трех княжеств — Московского, Тверского и Переяславского, которым правил единственный сын и наследник Дмитрия Александровича князь Иван. Они единым фронтом выступили против притязаний великого князя Андрея Александровича, когда тот попробовал захватить Переяславль. По свидетельству летописца, «князь Андреи Александрович собра рати многы и въсхоте ити на Переяславль», но «князь же Данило Московъскы и брат его князь Михаиле Тверьски собраша противу многы же рати и шед сташа близ Юрьева на полчищи, и не даша ити князю Андрею к Переяславлю»[505]. Великий князь вынужден был отступить.

Значение этих событий далеко выходило за пределы спора из-за Переяславля. Фактически Москва отстаивала свою самостоятельность, свою независимую от великого князя политическую линию. Поражение великого князя Андрея в споре с Москвой и Тверью подорвало его авторитет, развязало руки Даниилу Московскому. Создавались условия для расширения территории Московского княжества: великий князь уже не имел возможности воспрепятствовать этому. Москва переходила к активной, наступательной политике.

Первый удар был нанесен рязанскому князю, который владел землями в нижнем течении Москвы-реки. Летописец записал под 1300 г.: «тое же осени князь Данила. Московски ходи на Рязань ратию и бися у города у Переяславля (Рязанского) и одоле князь Данило и много татар изби, а князя Константина Рязанского изнимав приводе на Москву»[506]. Результаты своего победоносного похода Даниилу удалось закрепить на состоявшемся в том же году княжеском съезде, хотя там «о княженьях и бысть млъва велиа». А отвоеванные у рязанского князя земли были «весьма значительными. Речь шла не только о Коломне, как обычно характеризуется «примысел» Даниила Московского в исторической литературе, а о всех рязанских владениях севернее Оки — от Коломны до Серпухова. По подсчетам М.К. Любавского, это «увеличило и территорию, и количество населения Московского княжества если не вдвое, то, по крайней мере, на ⅔»[507].

Следующим крупным успехом Даниила было присоединение обширного и богатого Переяславского княжества. Бездетный Иван Переяславский перед смертью завещал свою «отчину» Даниилу, и тот сразу же, в 1302 г., «посла наместники своя на Переяславль, а княж же Андреяви намесницы избежаша». Это был смелый шаг, потому что по обычаю «выморочные» княжения переходили к, великому князю, и присоединение к Москве «отчины» князя Ивана неизбежно должно было встретить сопротивление великого князя Андрея. К тому же Андрей имел преимущественное право на Переяславль не только как великий князь, но и как старший «Александрович». Не могло не вызвать противодействия такому расширению территории Московского княжества и соперничество Твери, но Даниил решился на этот шаг и выиграл. Знаменитые плодородные переяславские «ополья», бортные леса, соляные варницы и рыбные ловли на Плещеевом озере, славившиеся по всей Руси, обогатили московского князя. Присоединение Переяславского княжества имело большое военно-стратегическое значение: владения московского князя теперь непосредственно примыкали к территорий владимирского княжества. М.П. Тихомиров высказывал предположение, что одновременно с Переяславлем к Москве отошел и город Дмитров[508].

Несомненно, именно Даниилом Александровичем была проведена политическая и военная подготовка к присоединению Можайска. В Московском летописном своде под 1303 г. записаны рядом два известия: «Марта в 4 (день. — В.К.) преставись князь Данило Александровичь Московъскии… Тое же весны князь Юрьи Даниловичь з братиею своею ходи ко Можайску, и Можайски князь, а князь Святославль, изнима и приведе его на Москву»[509]. В результате этого похода к Москве отошли земли в бассейнах верхней части Москвы-реки и ее притоков: Иночи, Исконы, Колочи, верхней Протвы, Гжати с притоками, верхней и средней Вори.

«Примыслы» Даниила Александровича не только увеличили территорию Московского княжества по меньшей мере втрое, но и раздвинули ее до естественных границ: на юге — до р. Оки, на западе — до лесных массивов на водоразделе Волги и Днепра. Владение «младшего Александровича» превратилось в одно из самых обширных и сильных княжеств Северо-Восточной Руси и, как показали дальнейшие события, уже могло претендовать на ведущую роль в политических делах страны. Преемник Даниила — московский князь Юрий Данилович (1303–1325) — открыто вступил в борьбу за великокняжеский ярлык. Именно при Данииле сформировалась основная государственная территория Московского княжества, был создан материальный фундамент, на котором его преемники начали строить хрупкое здание главенства над Русью. В этом — главный итог княжения Даниила Московского, сына Александра Невского, правнука Всеволода Большое Гнездо.

Соперницей Москвы в борьбе за великокняжеский ярлык выступала Тверь. При Юрии Даниловиче соперничество между Москвой и Тверью проходило с переменным успехом. Л.В. Черепнин, автор капитального исследования по истории образования Русского централизованного государства, так оценивал результаты этой борьбы: «из длительной феодальной войны между Московским и Тверским княжествами, ведшейся в первой четверти XIV в., первое вышло значительно окрепшим. Москва еще не стала центром государственного объединения земель Северо-Восточной Руси и ее национально-освободительной борьбы. Но ее политическая роль значительно возросла»[510].

Перелом наступил в княжение следующего московского князя Ивана Даниловича Калиты (1325–1340). После восстания 1327 г. в Твери все княжество было разорено карательным ордынским походом и позиции тверского князя в споре за великокняжеский ярлык оказались ослабленными. Московский князь Иван Данилович Калита получил великое княжество Владимирское и больше уже не выпускал его из рук.

^{Великий князь Иван Данилович Калита. Миниатюра Титулярника 1672 г.}

Иван Калита активно проводил политику подчинения Москве других земель и княжеств.

В зависимость от Москвы попали ростовские князья, а в самом Ростове обосновался московский наместник. Л.В. Черепнин считает также, что «при Калите были установлены какие-то формы зависимости от московского князя Галича, Белоозера и Углича». Во всяком случае Дмитрий Донской называл эти города «куплями деда своего». Иван Калита широко практиковал приобретение земель в чужих княжествах, поощрял земельные владения своих бояр за пределами Московского княжества. Влияние московского князя в соседних землях неуклонно росло.

Однако и при Иване Калите Москва еще не превратилась в центр национально-освободительной борьбы русского народа против ордынского ига. Наоборот, Калита старался поддерживать мирные отношения с ханом, «откупаться» от него увеличенными данями и выражением покорности, старался обеспечить себе покровительство хана и пользоваться ордынцами для решения своих политических задач. Указывая на результаты «если не покровительства, то во всяком случае признания ордынского хана», Л.В. Черепнин писал: «Калита использовал его для укрепления на Руси своей власти, которую в дальнейшем московские князья употребили против Орды». «Тишина великая», наступившая в связи с временным прекращением ордынских набегов, объективно способствовала общему подъему экономики страны[511].

Сыновья Ивана Калиты — московские князья Семен Гордый и Иван Красный — продолжали политический курс на возвышение Москвы и политическое объединение Руси под ее главенством. Однако действовать им пришлось в более сложных исторических условиях. Быстрое усиление Москвы стало вызывать беспокойство в Орде, оно противоречило самим основам ордынской политики на Руси: не давать ни одному князю чрезмерно усиливаться, поддерживать слабых князей против сильных, не допускать образования центра освободительной борьбы. Ханы содействовали укреплению самостоятельности других великих княжеств: Суздальско-Нижегородского, Тверского, Рязанского, явно стараясь противопоставить их Москве. Становилось ясным, что Орда не допустит политического объединения Руси, что политика централизации невозможна без свержения ордынского ига. Сама логика развития исторических событий вела к превращению Москвы в центр национально-освободительной борьбы русского народа. Знамя общерусской освободительной войны против ордынцев поднял впервые внук Ивана Калиты князь Дмитрий Иванович Донской (1359–1389). Это он привел общерусское войско на Куликовское поле, но путь к «полю Куликову» был длинным и трудным.

Решительная схватка с Ордой приближалась. Но для победы нужно было объединить военные силы страны, поставить их под единое командование. Между тем внутренняя обстановка на Руси осложнилась. После неожиданной смерти Ивана Красного московским князем стал девятилетний Дмитрий Иванович, его старший сын. Соперники постарались воспользоваться благоприятным моментом, чтобы отнять у Москвы великое княжение.

Первым выступил суздальско-нижегородский князь Дмитрий Константинович, который перекупил у хана ярлык на великое княжение. Однако Москва была уже сильна, в борьбу за великое княжение активно включилось московское боярство и митрополит Алексей. Воспользовавшись очередной «замятней» в Орде, московские послы выхлопотали у нового хана ярлык для своего малолетнего князя. Но спор не закончился. Дмитрий Константинович в свою очередь получил ярлык и поспешил занять Владимир. Москвичи действовали быстро и решительно. По словам летописца, Дмитрий Иванович «собрал силу многую, и пошел ратью к Владимиру, и выгнал его из Владимира, он же бежал в Суздаль, просидев на великом княжении во Владимире всего двенадцать дней». Горький урок, преподанный Москвой незадачливому претенденту на великое княжение, не пропал даром. Когда спустя два года ордынский посол привез Дмитрию Константиновичу новый ярлык на великое княжение, тот «сам не захотел и уступил великое княжение Дмитрию Ивановичу Московскому». Впоследствии суздальско-нижегородский князь даже заключил союз с Москвой, признав Дмитрия Ивановича «братом старейшим», что означало политическую зависимость. Многочисленные нижегородские полки вместе с московскими ратями отражали ордынские набеги. Первая схватка московского князя в борьбе за главенство над Русью была выиграна.

^{Возвращение cв. Алексия, митрополита Московского, из Орды. Св. Алексий был фактическим правителем страны в годы малолетства Дмитрия Донского и отстоял за мальчиком великокняжеский престол}

Однако вскоре в борьбу вступил другой сильный соперник — тверской князь Михаил Александрович. Тверское княжество было обширным и богатым, имело сильное войско. Кроме того, Михаила Александровича постоянно поддерживал великий литовский князь Ольгерд, трижды совершивший опасные походы на Москву (в 1368, 1370 и 1372 гг.). Новые каменные стены московского кремля оказались неприступными для литовских воинов, но вмешательство литовцев значительно затруднило войну с Тверью. Надеясь на помощь Ольгерда, князь Михаил Александрович в 1371 г. принял из рук хана ярлык на великое княжение и вместе с «царевым послом» отправился на Русь. Однако Дмитрий Иванович не допустил его до Владимира, «разослал на все пути заставы». Ханскому же послу Дмитрий Иванович твердо заявил: «К ярлыку не иду, а князя Михаила в землю на княжение Владимирское не пущу, а тебе, послу, путь чист!» Между Москвой и Тверью началась затяжная феодальная война, которая ослабляла силы страны. В 1375 г. Михаил Александрович снова получил из Орды ярлык на великое княжение. Дальше так не могло продолжаться, и Дмитрий Иванович предпринял решительное наступление на Тверь. Он сумел придать походу на Тверь общерусский характер, привлек к нему около 20 русских князей; на помощь москвичам пришла даже новгородская рать. После месячной осады Михаил Александрович запросил мира. Тверские князья навсегда отказались от претензий на великое княжение, от самостоятельной внешней политики в отношениях с Ордой и Литвой. Значение этого события огромно. В политическом отношении было закреплено главенство Москвы над Русью, многие князья перешли на положение «служебников» великого московского князя. В военном отношении тверской поход был своеобразной «репетицией» сбора общерусского войска, так необходимой перед решительной схваткой с Ордой. Москва окончательно встала во главе общенародной борьбы за свержение ненавистного иноземного ига. Сам Дмитрий Иванович приобрел большой военный опыт, который использовал в войнах с ордынцами. Победа над Тверью была тем более своевременна, что во второй половине 70-х годов, перешли к открытому военному давлению на Русь.

Опасность со стороны Орды резко усилилась потому, что «замятия» между ордынскими феодалами пошла на убыль. Эмир и темник (предводитель десятитысячного войска) Мамай фактически захватил власть в большей части Орды. Не являясь потомком Чингис-хана, Мамай не мог формально стать ханом, потому что это противоречило строгим монгольским обычаям, но он «по своей воле» выдвигал на престол послушных ханов и правил от их имени. В подчинении Руси, которая с 1374 г. вообще прекратила выплату дани, Мамай видел средство упрочить свое положение, победить соперников, которые продолжали претендовать на власть в Орде. Единственным средством подчинения Руси, которая стала проявлять значительную самостоятельность, было военное наступление. И во второй половине 70-х гг. это наступление началось.

В 1377 г. большое ордынское войско под предводительством хана Арабшаха (русские летописцы назвали его «царевич Арапша») двинулось на Нижний Новгород. Передовые ордынские отряды появились на реке Суре, протекавшей в 120–130 км от Нижнего Новгорода. Дмитрий Иванович немедленно выступил с московской ратью на помощь своему союзнику — нижегородскому князю. Однако известия о подходе ордынцев не подтвердились. Более того, Дмитрий Иванович получил ложные вести, что Арапша ушел на реку Донец. Поэтому Дмитрий Иванович с главными силами вернулся в Москву, а для прикрытия Нижнего Новгорода были оставлены владимирские, переяславские, юрьевские, муромские и ярославские полки, довольно многочисленные, но действовавшие несогласованно, не обеспечившие надежного сторожевого охранения и разведки. Сын нижегородского князя Иван, оставленный командовать войском, проводил дни в пирах и развлечениях. Оружие и доспехи воины везли в телегах, даже тогда, когда войско перешло реку Пьяну. Такое «небреженье» дорого обошлось войску. От мордовских князей Арапша получал исчерпывающую информацию о движении русского войска, были у него и местные проводники, которые помогли незаметно окружить русскую рать. 2 августа 1377 г. ордынцы неожиданно со всех сторон ударили по русскому войску и разгромили его. «И побежали наши к реке к Пьяне, а татары их гнали, и там убили множество князей и бояр и вельмож. А князь Иван прибежал к реке к Пьяне, гоним напрасно, и упал на коне в реку и утонул, и утонули с ним в реке множество князей, и бояр, и вельмож, и воевод, и слуг, и воинства бесчисленно» — так повествовал летописец об исходе сражения. А ордынцы тем временем «пошли к Новгороду Нижнему изгоном». Князь Дмитрий Константинович бежал в Суздаль, потому что на реке Пьяне «все его воинство избито было», и Арапша беспрепятственно подошел к Нижнему Новгороду. Многие горожане, чувствуя бесполезность обороны — в Нижнем Новгороде не оказалось ни князя, ни военных сил, — «разбежались на судах по Волге к Городцу». 5 августа ордынцы ворвались в беззащитный город и подвергли его страшному разгрому. Разорению подверглась также немалая часть Нижегородского княжества. Отступая с добычей обратно в степи, ордынцы «волости и села попленили и сожгли». В августе того же года «царевич Арапша» напал на Засурье, «и пограбил Засурье, огнем пожег, и отошел с полоном восвояси». Той же осенью на Нижегородский уезд напали мордовские князья, «волости и села, остаточные от татар, пожгли». Другой татарский отряд почти одновременно с нападением Арапши на Нижний Новгород напал на Рязанское княжество. Ордынцы взяли столицу княжества — город Переяславль-Рязанский, рязанский князь Олег едва сумел бежать, а ордынцы «много зла сотворили» и отошли с добычей и пленными. В 1378 г. ордынцы снова пошли к Нижнему Новгороду. Укрепления Нижнего Новгорода еще не были восстановлены после разгрома, большинство населения не успело вернуться, и город сдался без боя. Немногочисленные горожане при приближении ордынцев «побежали за Волгу». Князь Дмитрий Константинович пробовал откупиться от ордынцев, но они отвергли откуп и снова сожгли Нижний Новгород, а потом «повоевали» все окрестности. Тогда же Арапша «избил» на Волге многих русских купцов, а затем совершил повторный набег на Рязанское княжество. В результате обширные территории Руси на границах с Ордой были опустошены.

Ордынские нападения на Нижегородское и Рязанское княжества в 1377–1378 гг. не были простыми грабительскими набегами. Это было планомерное военное давление на Русь, имевшее целью ослабить русские силы, лишить великого князя Дмитрия союзников, в первую очередь — возможной поддержки из Нижнего Новгорода. Успешные походы ордынцев к Нижнему Новгороду показали, что отдельные князья не в состоянии самостоятельно бороться с ордынскими нападениями. Только непосредственная помощь московских полков могла спасти положение. На Москву с надеждой смотрели жители пограничных городов и волостей.

Однако положение великого князя Дмитрия было довольно сложным. Позорное поражение на реке Пьяне оставило тягостное впечатление, подорвало авторитет московского князя. Поражение выявило серьезные недостатки в организации войска: слабость сторожевой и разведывательной службы, неумелость и «нерадение» воевод, слабую дисциплину. В отсутствие великого князя воеводы и князья, поставленные во главе войска, не сумели обеспечить единство командования. Требовались срочные меры политического и военного характера, чтобы выправить положение. И эти меры были приняты. Великий князь Дмитрий решил лично возглавить войско, чтобы обеспечить твердое командование. В русском войске была значительно усилена разведка. Горькие уроки «побоища на реке Пьяне» были учтены, и Москва взяла в свои руки оборону южной границы. Это было тем более необходимо, что Мамай готовил новый поход на русские земли. Теперь опасность угрожала непосредственно московским владениям.

Поход 1378 г., который был предпринят Мамаем большими силами, преследовал далеко идущие цели. Летописец отмечал, что «Мамай собрал воинов много и послал Бегича ратью на великого князя Дмитрия Ивановича и на всю землю Русскую». Ордынцы двинулись через Рязанскую землю прямо к московским рубежам. Перед великим князем Дмитрием стояла задача не только отразить вторжение на окском рубеже, где в прошлые годы неоднократно собирались полки для обороны Московского княжества, но и разгромить врага. Только решительная победа над ордынцами могла заставить друзей и врагов Москвы забыть о поражении на реке Пьяне.

Своевременно узнав о приближении ордынцев, великий князь Дмитрий собрал большое войско, основу которого составляли хорошо вооруженные и организованные московские полки. Русские полки форсировали Оку и пошли на юг по Рязанской земле, чтобы встретить Бегича за пределами Московского княжества. Этот маневр был неожиданностью для ордынских военачальников — в «поле» русское войско до этого времени выходить опасалось.

Полководческое искусство великого князя Дмитрия проявилось в умелой организации разведки и в выборе удобной для сражения позиции. Русские полки раньше, чем ордынцы, сумели подойти к реке Воже, правому притоку Оки, и приготовиться к бою. Бегич, подступив к реке Воже, не решился немедленно форсировать ее на виду русского войска и, по словам летописца, «стоял много дней».

Летописцы очень скупо сообщали о подробностях сражения. Однако можно проследить смелый маневр великого князя Дмитрия, который помог ему одержать решительную победу: ордынцы были не только отбиты, но и понесли тяжелые потери. Сущность этого маневра заключалась в следующем. Великий князь Дмитрий, видя, что ордынцы не решаются форсировать реку на виду у готового к сражению русского войска, приказал сам «уступить берег», то есть отвел свои полки от Вожи, как бы приглашая Бегича двинуться вперед. Ни в одной летописи нет даже упоминаний о схватках на переправе, на бродах или «перелазах» через Вожу. Ордынской коннице намеренно была освобождена дорога на русский берег. И Бегич пошел в расставленную ловушку…

11 августа 1378 г. ордынская конница начала переправляться через Вожу и скапливаться на русском берегу. Русский строй стоял неподвижно. В центре был великокняжеский полк под командованием самого Дмитрия Ивановича, на флангах — полки окольничьего Тимофея и пронского князя Даниила. Главной силой русского войска была тяжеловооруженная конница в доспехах, с длинными копьями ударного типа. Замысел сражения заключался в том, чтобы отразить первый натиск ордынской конницы и затем, воспользовавшись неизбежным в этом случае замешательством, опрокинуть ее сомкнутым строем. Позади ордынцев была река, которая мешала свободе маневра, а в случае бегства отрезала дорогу назад. Только полководец, твердо уверенный в победе, мог решиться так расположить свое войско. Великий князь Дмитрий решился…

С криками, визгом, устрашающими воплями черные волны ордынской конницы покатились на русских. Зазвенели тетивы татарских луков, ливень стрел обрушился на русский строй. Но доспехи и щиты надежно прикрывали русских воинов, а длинные копья не позволили ордынцам приблизиться для рукопашной схватки. Передовые ордынские сотни стали заворачивать коней, на них напирали сзади другие отряды, все смешалось. Тогда заревели русские боевые трубы, и сомкнутый строй русских всадников, вытянувших вперед длинные тяжелые копья, двинулся на врага. Удар тяжелой русской конницы сразу опрокинул ордынцев.

^{Дмитрий Донской}

Началось беспорядочное бегство. Дорогу бегущим татарам преградила река, и многие из них утонули, не сумев справиться с быстрым течением. Только вечером прекратилось преследование, а когда утром погоня возобновилась, выяснилось, что бегство ордынцев продолжалось всю ночь. На другом берегу Вожи русскими воинами был захвачен весь ордынский обоз. Во время битвы и преследования были убиты пять ордынских князей. Простых ордынских воинов «убили множество». Это было сокрушительное поражение, после которого остатки воинства Бегича, тоже погибшего в битве, «побежали в Орду». Русские потери оказались незначительными. Из командного состава были убиты только два воеводы — Дмитрий Монастырев и Назар Данилов Кусков.

Победа на реке Воже имела большое значение. Это был достойный ответ на поражение 1377 г., сразу прославивший великого князя Дмитрия Ивановича. Огромен был политический резонанс победы на Воже. Был развеян миф о непобедимости степняков в полевых сражениях. На это специально обратил внимание Карл Маркс, уделивший в своих «Хронологических выписках» несколько строк славной победе русского оружия: «Дмитрий Донской совершенно разбил монголов на реке Воже (в Рязанской области). Это первое правильное сражение с монголами, выигранное русскими»[512].

Сражение показало превосходство русской конницы в рукопашном бою с легкой ордынской конницей. Наконец было найдено действенное средство борьбы с завоевателями, считавшимися ранее непобедимыми: прямой рукопашный бой сомкнутым строем. Сражение на реке Воже историки по праву называют «генеральной репетицией» Куликовской битвы.

^{Битва на Воже. Поединок русского тяжел о вооруженного дружинника со знатным ордынским тяжеловооруженным всадником. Художник И. Малик}

Большое внимание описанию победы русских на реке Воже уделяли летописцы. Многие из этих летописных рассказов завершаются интересным сообщением. Во время преследования ордынцев русские воины схватили некоего «попа Ивана Васильевича», который пришел вместе с Бегичем из Орды, а у него «злых и лютых зелий мешок». Ордынский лазутчик хотел отравить великого князя Дмитрия — в Орде уже хорошо понимали, кто их главный враг на Руси. Славная победа на реке Воже сделала великого князя Дмитрия необычайно популярным, он стал признанным главой русского воинства. Русь обрела авторитетного в народе полководца, предводителя общерусского войска.

Мамай не мог примириться с поражением; чтобы удержать власть в Орде, ему нужны были непрерывные военные успехи. Только силой оружия он поддерживал единство своей огромной державы. Только силой оружия он надеялся справиться с Русью.

Однако сокрушительное поражение в Рязанской земле заставило его быть осторожным. Прошло два года, прежде чем он решился на поход, и только тогда, когда сумел собрать огромное войско и найти союзников, готовых вместе с ним идти на Русь, — великого литовского князя Ягайло и рязанского князя Олега.

Было время, когда первый московский князь Даниил Александрович обеспечивал безопасность своего княжества мудрой осторожностью, уклоняясь от участия в междоусобной борьбе сильных князей, схоронившись за лесами от случайных ордынских набегов. Лишь однажды, в 1293 г., опустошительная Дюденева рать своим краем задела Москву, но направлена была эта рать не против московского князя, а его старшего брата — великого князя Дмитрия Александровича. Было время, когда опасность отводила искусная дипломатия Ивана Калиты, и была «тишина великая» на Русской земле, и Московское княжество могло копить силы и объединять вокруг себя «служебных» князей и союзников. Ордынские ханы верили тогда, что московский князь верно служит их интересам, и не вмешивались в русские дела. Но эти времена прошли. Великий князь Дмитрий Иванович открыто противостоял Орде. Военная сторона русско-ордынских отношений явно выступала на первый план. Давний спор предстояло решить обнаженным оружием.

За полтора века со времени батыева нашествия значительно изменилась Русь. Заметных успехов достигло дело политического объединения. Москва стала признанным центром страны, все больше князей становилось «подручными» великого московского князя. Постепенно ликвидировались разрушительные последствия разорения, Русь богатела, несмотря на ордынские набеги и дани. Происходившие перемены коснулись и войска, его организации, вооружения, тактики.

Раньше вооруженные силы Руси состояли из отдельных полков удельных князей и бояр, вассалов великого князя, а также «городовых» и сельских ратей, которые собирались вместе лишь для отражения вражеского нашествия. Постоянным ядром этой феодальной армии был так называемый «двор» великого князя — его собственные военные слуги (дворяне и «дети боярские»), но они не составляли большинства. Дружины же удельных князей и бояр были самостоятельными воинскими единицами, выступали во главе со своими предводителями и со своими знаменами. Они плохо подчинялись единому командованию, действовали в бою несогласованно. Кроме того, эти дружины, формировавшиеся из профессиональных воинов-дружинников, были немногочисленными, а спешно собранное народное ополчение горожан и крестьян было плохо вооружено, не обладало необходимой воинской выучкой. С таким войском трудно было надеяться на победу в войне с Ордой. Требовались серьезные преобразования в военном деле, и эти преобразования были осуществлены выдающимся государственным и военным деятелем своего времени великим князем Дмитрием Ивановичем, будущим Донским.

При великом князе Дмитрии Ивановиче значительно увеличилось постоянное ядро русского войска — «двор». «Двор» пополнялся отрядами «служебных» князей, которые переходили на московскую службу из других княжеств, становился внушительной военной силой. Многочисленные, хорошо вооруженные и организованные московские полки, которыми командовали великокняжеские воеводы, еще больше усиливали военное могущество собственной армии великого князя Дмитрия Ивановича. К этому ядру примыкали полки остальных княжеств и городов.

Постепенно изменялся сам характер русского войска. В борьбу против ненавистного ордынского ига активно включались народные массы. Нарушалась средневековая кастовость военной организации — в войско получали доступ выходцы из народных низов. Наглядным доказательством этого важного процесса является значительное возрастание роли пехоты, пеших ратей, состоявших из горожан и крестьян. В отличие от Западной Европы того времени, где, по словам Фридриха Энгельса, пехота считалась «хламом» и «плохо вооруженной толпой», в «русском бою» простолюдины-пехотинцы часто решали исход сражений. Особенно важна была сильная пехота в войнах с ордынской конницей: сомкнутый и глубокий пехотный строй успешно противостоял конным атакам. Значение пешей рати в сражении отлично понимал великий князь Дмитрий Иванович.

Русское войско приобретало национальный характер, это была вооруженная организация складывавшейся великорусской (русской) народности.

Значительно улучшилась организация русского войска. Это выразилось как в укреплении единого командования, так и в проведении общерусских мобилизаций на отпор внешним врагам. Именно при великом князе Дмитрии Ивановиче впервые появились так называемые «разрядные книги» — государственные записи назначений воевод, перечень полков для похода, районы и центры сбора ратей. Первая такая «роспись» относилась к 1375 г., когда для похода на Тверь собирались полки многих русских княжеств, вторая — непосредственно к 1380 г., когда формировалось общерусское войско для отражения Мамая, третья — к походу великокняжеских полков на Великий Новгород в 1385 г.

Общерусская мобилизация ломала прежние удельные границы. Постепенное политическое объединение русских земель сделало возможным создание общерусского войска, и, в свою очередь, мобилизация военных сил в масштабах всей страны на отпор монголо-татарским ханам способствовала дальнейшему их объединению под главенством Москвы.

В назначенные сроки рати из различных городов собирались в условленных пунктах, объединялись в полки под командованием великокняжеских воевод. В одном полку могли быть отряды многих городов.

Мобилизационные мероприятия касались не только военных слуг князя и дружинников, но и ополченцев. Ремесленники и торговые люди составляли «городовые» полки, которые выступали в поход под командованием своих тысяцких и вливались в общерусское войско. Крестьяне выставляли ополченцев-ратников с определенного числа дворов. Единая организация сбора войска способствовала мобилизации всех сил страны, объединению их под командованием великого князя.

Единство общерусского войска обеспечивалось также общностью политических целей: несмотря на классовые противоречия, неизбежные в феодальном обществе, в свержении монголо-татарского ига были заинтересованы все слои населения, от владетельного князя до простолюдина. Поэтому война с монголо-татарами при великом князе Дмитрии Ивановиче носила общенародный характер.

Огромное по тем временам войско собрал князь Дмитрий Иванович, равное которому еще не знала русская история. Его состав исчислялся летописцами в 100–150 тысяч человек. Возможно, эта цифра завышена. Военный историк Е.А. Разин считает, что Иван III реально мог вывести в поле 50–60 тысяч воинов.

Значительные изменения произошли также в тактике русского войска. Русский военный «обычай» и до Дмитрия Донского выгодно отличался от рыцарских боевых порядков Западной Европы. Рыцари обычно строились для боя по шаблону, в колонну или в линию, причем их силы равномерно распределялись по всему фронту. Русское же войско делилось на полки: большой полк, полки правой и левой руки. Это облегчало управление во время боя, позволяло маневрировать силами, применять разнообразные построения, сосредоточивать на решающем направлении ударные группировки. В зависимости от обстановки и особенностей тактики противника главные силы сосредоточивались то в центре, то на флангах. Так, прославленный русский полководец Александр Невский во время Ледового побоища сосредоточил отборные силы дружинной конницы на флангах и неожиданными ударами сумел наголову разгромить рыцарей-крестоносцев, направивших свои главные силы в центр русского войска. При Дмитрии Донском русский боевой строй стал еще более совершенным и гибким. Кроме трех основных полков выделялись еще три: сторожевой, передовой и засадный. В Куликовской битве русский шестиполковой строй оказался неожиданным для Мамая. Сторожевой полк помешал ему использовать конных лучников, которые не были допущены на расстояние полета стрелы к основному русскому строю и не оказали сколько-нибудь заметного влияния на ход сражения, а засадный полк своей неожиданной атакой сломил ордынское войско.

Русский боевой порядок был расчленен по фронту и в глубину.

Далеко вперед, навстречу неприятелю, заблаговременно высылались сторужи, которые выполняли роль боевого охранения и предотвращали неожиданные нападения. Одной из задач сторуж была борьба с разведкой противника.

Во время сближения главных сил перед сражением впереди ставился сторожевой полк. Он первым завязывал бой, не давал отрядам конных лучников приблизиться к боевому строю русского войска. Под прикрытием сторожевого полка русские воеводы имели возможность произвести перестановки полков, когда уже обозначалось направление главного удара противника.

Затем вступал в битву передовой полк, который сдерживал первый натиск противника, сбивал темп атаки и ослаблял удар по главным силам.

Решающая роль в сражениях отводилась большому полку, в составе которого был и «двор» великого князя; обычно в центре большого полка находился великокняжеский стяг (флаг). Плотные пехотные шеренги большого полка обладали большой устойчивостью в бою, были способны отразить вражеские атаки и перейти в наступление. Действия пешцев поддерживались конными дружинами, состоявшими из военных слуг великого князя и отборных отрядов других князей. Большой полк составлял основу боевого порядка.

^{Засадный полк. Художник И. Глазунов}

Полки правой и левой руки, состоявшие в основном из конницы, прикрывали большой полк от фланговых ударов, стремились сами нанести удары по «крыльям» вражеского войска, а в случае успеха устремлялись в преследование.

Засадный полк выполнял роль общего резерва. Он ставился в укромном месте позади или за флангом основного боевого строя: в лесу, в овраге, за возвышенностями. Удар отборной дружинной конницы засадного полка, неожиданно наносившийся во фланг или в тыл противника в решительный момент, приносил победу.

Полки были основными тактическими единицами русского войска, они объединяли под единым командованием рати разных городов и княжеств. Возглавлялись полки лучшими, наиболее опытными воеводами, которые назначались самим великим князем. Если даже во главе какого-нибудь полка оставался удельный князь, то в помощь ему назначались воеводы. Полки имели единообразную организацию, подразделялись на тысячи, сотни, десятки во главе с тысяцкими, сотниками, десятниками. Каждый полк воевал под своим стягом.

Для сражения полки выстраивались сомкнутым строем, глубина которого достигала двадцати шеренг. Прорвать такой строй атаками легкой ордынской конницы было очень трудно, и русские военачальники часто использовали это построение в битвах с ордынцами. Прочность русского боевого строя обеспечивалась его монолитностью, взаимодействием отдельных полков и наличием общего резерва — засадного полка, а также частного резерва, который ставился позади большого полка.

Для рыцарской западноевропейской конницы было характерно полное отсутствие управления войсками во время сражения. Когда противники сходились врукопашную, сражение разделялось на множество рыцарских единоборств-поединков. Русские полководцы управляли своими войсками и в ходе сражения. Это управление осуществлялось подъемом или опусканием стягов, сигналами труб, заранее предусмотренными действиями отдельных полков в различных боевых ситуациях. Примером такого активного воздействия на ход сражения была неожиданная атака во фланг и тыл прорвавшейся ордынской коннице засадного полка во время Куликовской битвы, а также одновременная контратака других русских полков.

Все полки находились под единым командованием великого князя. Дмитрий Иванович обычно собирал на военный совет князей и воевод, но ответственные решения принимал лично. Авторитет великого князя был достаточно высоким, чтобы обеспечить ведение войны по единому плану, осуществлять руководство всем войском, независимо от того, из какого княжества пришли те или иные рати. В результате Мамай встретил на Куликовом поле не разрозненные феодальные дружины, а единое общерусское войско, и в этом была одна из главных причин блистательной победы русского оружия.

Изменилась не только организация и тактика русского войска. Повысилось качество боевой выучки русских воинов. Военные историки единодушно отмечают значительный рост воинского мастерства русских ратников. Русский воин второй половины XIV в. одинаково хорошо владел всеми видами оружия: и луком, и копьем, и мечом. Свидетельством этой «универсализации» было исчезновение специальных отрядов лучников.

Однако остатки феодальной раздробленности еще сохранялись в войске — потребовалось столетие, прежде чем страна достигла централизации и образования единого Русского государства. Князья и бояре приходили на войну со своими военными отрядами, под своими стягами, неохотно подчинялись строгой военной дисциплине. В установлении единоначалия в русском войске огромная заслуга принадлежит великому князю Дмитрию Ивановичу, который проявил себя выдающимся военным организатором. Он лично принимал участие во всех больших походах и сражениях. Дмитрий Донской был князем-воином, непосредственно руководил полками, и само общерусское войско создавалось его трудами. Тем значительнее была его военная и государственная деятельность, которая позволила объединить военные силы русских земель задолго до образования единого государства и нанести Орде ощутимый удар.

Боеспособность войска во многом зависит от качества вооружения. Даже самые совершенные организационные формы, самые новаторские тактические приемы не обеспечат успеха, если воины не вооружены совершенным для своего времени оружием. Экономический подъем, который переживала Русь в XIV в., мастерство русских оружейников, сосредоточение значительных материальных ресурсов в руках великого князя позволили вооружить войско разнообразным наступательным и защитным оружием.

Самым распространенным оружием конницы и пехоты по-прежнему оставалось копье. Это было ударное оружие, которое с одинаковым успехом применялось и для атаки, и для отражения наступавшего противника. Сомкнутый строй русских воинов, «ощетинившихся» длинными копьями, был непреодолим для ордынской конницы. Копья были самыми разнообразными — с трехгранными, четырехгранными и листовидными наконечниками. Но в русском войске при Дмитрии Донском наибольшее распространение получили одинаковые копья — с узколистным наконечником удлиненно-треугольной формы, не превышавшим по ширине 2–3 см, с массивной втулкой и длинным крепким древком. Такие копья «таранного» действия легко пробивали татарские доспехи, которые обычно изготовлялись из кожи с нашитыми на нее железными и медными бляхами. Кроме того, широкое распространение получили метательные копья — сулицы, короткие, легкие, с кинжаловидными наконечниками. Такие малые копья не только метали во врага на расстоянии, но и пользовались ими в рукопашном бою. В общей рукопашной схватке, когда перемешивались ряды, такие сулицы были гораздо удобнее, чем длинные ударные копья.

На вооружении пешцев-ополченцев кроме копий находились массивные тяжелые рогатины с наконечниками лавролистной формы, боевые топоры, секиры-чеканы, палицы, разнообразной формы кинжалы и ножи.

Основным оружием дружинной конницы по-прежнему оставался прямой русский меч, прославленный сказителями былин как богатырское оружие и отличительный признак витязя. Русский меч был длиной 120–140 см, с колюще-рубящим клинком. Особенно эффективными были мечи в сражениях с рыцарями-крестоносцами, закованными с головы до ног в железные латы: они позволяли наносить очень сильные рубящие и колющие удары. Однако в схватках с быстрой и легкой ордынской конницей, обычно не имевшей железных доспехов, сражаться мечом было не очень удобно. Меч был слишком тяжел, а сила ударов не имела особого значения. Поэтому в войнах со степняками русские воины применяли сабли — длинные, тонкие, с резко загнутыми к концу клинками. Вообще, русские воины старались выбирать самое опасное для врага оружие. Они выходили на бой с «кованой ратью» рыцарей с длинными мечами в руках, а на ордынцев — с легкими саблями. В войске великого князя Дмитрия Донского, выступившем на битву с Мамаем, саблями были вооружены многие всадники.

^{Утро на Куликовом поле. Художник А. Бубнов}

Обычным оружием дальнего боя в русском войске были луки и стрелы, реже — самострелы (арбалеты), которые в основном использовались при обороне крепостей.

Русские воины имели превосходное по тому времени защитное вооружение. Именно в защитном вооружении русское войско значительно превосходило ордынцев, и это постоянно обеспечивало ему преимущество в рукопашном бою. Головы русских воинов защищали плавно вытянутые и заостренные кверху шлемы-шишаки, с металлическими наушиями и кольчужной сеткой — бармицей, которая прикрывала шею; шлемы венчались пучками перьев или разноцветными маленькими флажками — ял овцами. Кольчужный доспех, известный со времен Древней Руси, стал теперь прочнее и надежнее. В XIV в. получила распространение «дощаная защита» — чешуйчатая, пластинчатая или наборная броня. Такая броня состояла из множества мелких железных пластинок, закрепленных на кожаной или матерчатой основе и находивших друг на друга наподобие черепицы (отсюда — чешуйчатая броня). Такой доспех выдерживал самые сильные удары. Обычно железные пластинки доспеха комбинировались с кольчугой. Гибкая кольчужная ткань использовалась для защиты наиболее подвижных частей тела: шеи, плеч, талии, а на груди делалось крепкое пластинчатое покрытие. В отличие от кованых рыцарских лат, очень тяжелых и стеснявших движения, русские доспехи были легкими и удобными в бою.

Облик русских воинов дополняли яркие — синие, зеленые или красные — длинные, поколенные рубахи, зеленые плащи, красные щиты, яркие разноцветные ленты на древках копий, развевающиеся на ветру яловцы. По словам летописца, русское войско выходило на битву «цветно и доспешно».

Длинные миндалевидные щиты, обычные для древнерусского войска, при Дмитрии Донском почти повсеместно заменялись небольшими круглыми щитами, которые прикрывали только лицо, плечи и грудь. Крепче и надежнее стали доспехи — вражеские сабли и стрелы не могли пробить «дощаной брони», и это позволило отказаться от больших тяжелых щитов. Круглые легкие щиты, предназначенные не только для защиты, но и для активного отражения ударов, были удобнее в бою. Они делались обычно из дерева, обитого кожей, и укреплялись металлическими полосами и бляхами. Щиты украшались изображениями ликов, звериных морд, звездами, розетками и другими узорами. Наряду с круглыми в русском войске появились небольшие треугольные, сердцевидные и прямоугольные щиты, тоже удобные для рукопашного боя.

В целом по своему вооружению русское войско во второй половине XIV в. превосходило ордынскую конницу, и это было одним из условий победы. Куликовскую битву выиграли не только русские ратники, непосредственно сражавшиеся за Доном с полчищами Мамая, но и безвестные русские умельцы, ремесленники-оружейники, которые снарядили своих защитников надежным, удобным оружием.

Одним из условий, обеспечивших победу Руси в войне с Мамаем, явилась организация Дмитрием Донским задолго до похода сторожевой службы на опасной южной границе, разработка им системы оборонительных мероприятий, позволивших своевременно и надежно подготовиться к отражению ордынских набегов.

Русь уже имела огромный опыт обороны степной границы от набегов кочевников. Со времен Древней Руси великим киевским князьям приходилось постоянно заботиться об обороне юга, потому что причерноморские степи были столбовой дорогой многочисленных и воинственных азиатских кочевых орд. Кочевники переходили Волгу и двигались дальше на запад в непосредственной близости от русских рубежей. В степях складывались сильные в военном отношении государственные объединения кочевников, для которых грабительские походы на соседние оседлые страны были постоянным источником получения богатств. Хазары, печенеги, торки, половцы сменяли друг друга в южных степях, и все они нападали на русские земли. В напряженной борьбе с кочевниками складывалась государственная система обороны южной границы Древней Руси. Эта оборонительная система включала укрепленные линии вдоль пограничных рек, крепости с постоянными гарнизонами, огневую и дымовую сигнализацию о приближении степняков; широко использовались естественные препятствия — лесные массивы, болота, овраги, крутые берега рек. Для защиты южной границы собирались рати из всех городов и областей Древней Руси, борьба с кочевниками, возглавленная великими киевскими князьями, приобрела общенародный характер. «Богатырские заставы» на краю Дикого поля успешно сдерживали натиск кочевников.

Однако в XII в. началась феодальная раздробленность. Единая оборонительная система на юге была нарушена. Князья теперь больше заботились о защите своих собственных княжеств, чем о совместной борьбе с кочевниками. Соответственно строились и новые укрепления. Например, Рязанское княжество прикрывали со стороны Дикого поля лишь крепости Пронска и далеко выдвинутого на юг Воронежа, а с севера, со стороны Владимиро-Суздальского княжества, была построена целая цепь крепостей: Коломна, Ростислав ль, Борисов-Глебов, Переяславль-Рязанский, Ожск. Владимирские князья казались рязанским владетелям более опасными врагами, чем степняки-половцы.

Окончательно была разрушена оборона южной границы в результате монголо-татарского завоевания. В огне батыева погрома сгорели пограничные крепости, в сражениях с завоевателями погибли их храбрые гарнизоны. Ордынские «царевичи» и мурзы беспрепятственно вторгались в русские земли, грабили население и угоняли в плен. Продолжавшаяся феодальная раздробленность и междоусобные войны не позволяли русским князьям основательно заняться укреплением южной границы. Условия для восстановления государственной системы обороны юга начали складываться только с середины XIV в., когда Москва стала во главе общенародной борьбы с Ордой. Первые шаги в этом направлении были сделаны великим князем Дмитрием Ивановичем. Создавая оборону южной границы, великий князь опирался на богатейший боевой опыт Древней Руси.

Готовясь к открытой войне с Ордой, князь Дмитрий расставил крепкие заставы на рубежах своего княжества. Одни заставы прикрывали Московское княжество с запада и северо-запада, от литовцев и немецких рыцарей, другие — со стороны степей. Степным заставам уделялось главное внимание, потому что самым опасным врагом в то время была Орда. Московские сторожи уходили далеко в степи, на пути возможных ордынских походов. В летописном рассказе о Куликовской битве есть, например, упоминание о «муже неком, именем Фома Кацыбей», который был «крепок и мужественен зело, и того ради поставлен был стражем от великого князя на реке на Чире на крепкой стороже от татар». Много таких «крепких и мужественных мужей» стерегли Русь со стороны Дикого поля. Московские воеводы получали от них вести об опасности и имели время собрать полки и двинуть их навстречу ордынцам. Хорошо организованная сторожевая служба позволила Дмитрию Ивановичу перейти к стратегии активной обороны, не ждать нападения на Московское княжество, а самому встречать ордынцев за пределами своих владений. До Куликовской битвы московские полки трижды выходили навстречу ордынским ратям, и все три этих активных маневра имели полный успех.

Первый поход московских полков был в 1373 г. По свидетельству летописца, тогда «пришли татары ратью из Орды от Мамая на Рязань, на великого князя Олега Ивановича Рязанского, и грады его пожгли, и людей многое множество избили и пленили». Опасность угрожала и Московскому княжеству, но «князь великий Дмитрий Иванович Московский, собравшись с силою своею, стоял у реки Оки на берегу и татар не пустил, и все лето там стоял». Своевременное выдвижение к «берегу» московской рати заставило ордынцев отступить.

В 1376 г., когда у великого князя Дмитрия Ивановича снова было «размирье с татарами» и войско Мамая напало на Нижний Новгород, московские полки опять двинулись к степной границе. На этот раз Дмитрий Иванович смело перешел реку Оку, чтобы встретить ордынскую конницу вдали от своего княжества. Однако ордынцы не решились напасть на русское войско, изготовившееся к бою, и поспешно отступили.

Наконец, в 1378 г., когда Мамай послал на Русь своего военачальника Бегича с сильным войском, «князь великий, собрав силу, пошел против их в Рязанскую землю, за Оку-реку, и встретился с татарами у реки у Вожи». Эта «встреча» закончилась сокрушительным поражением ордынцев и гибелью самого Бегича.

Смелые рейды за Оку-реку совершались московскими полками в моменты наибольшей опасности, а основным оборонительным рубежом на юге Московского княжества был в то время «берег» реки Оки от Коломны до Серпухова. Ниже устья Москвы-реки, которое запирала Коломенская крепость, начиналась болотистая, заросшая дремучими лесами Мещерская низменность, непроходимая для ордынской конницы, а западнее Серпухова уже были литовские владения.

Таким образом, левый фланг «берега» прикрывала сильная крепость в Коломне. Сюда вела из Москвы прямая водная и сухопутная дорога, и именно в Коломне обычно собирались великокняжеские полки для обороны «берега» или для похода за Оку, навстречу ордынцам. На правом фланге «берега» стояла крепость города Серпухова, удела соратника и ближнего друга великого князя, его двоюродного брата Владимира Андреевича, по прозвищу Храбрый. Кроме Серпухова Владимиру Андреевичу принадлежал и Боровск, являвшийся сильной крепостью на литовском рубеже. Стратегическое значение Серпухова было огромно: он не только запирал правый фланг «берега», но и прикрывал московские владения со стороны Литвы. Укреплению Серпухова уделялось большое внимание. В 1378 г. князь Владимир Андреевич «заложил град Серпухов в своей отчине и повелел срубить его весь из одного дуба». Крепости из дуба считались на Руси самыми надежными.

«Град» в Серпухове был дополнительно усилен укреплениями Высоцкого монастыря, стоявшего на крутом и высоком берегу реки Нары. Кроме того, на реке Оке несколько выше Серпухова была построена еще одна крепость — Новый городок. В результате Серпухов превратился в мощный стратегический узел обороны, способный отразить сильного врага как с юга, со стороны Орды, так и с запада, со стороны Литвы. Великий князь Дмитрий Иванович мог смело выдвигать свои полки за реку Оку, не опасаясь фланговых ударов и обходных маневров Мамая: «берег» реки Оки с его сильными крепостями и заставами на бродах и «перелазах» надежно прикрывал московские владения.

При великом князе Дмитрии Ивановиче была значительно укреплена и столица княжества — город Москва. Дубовые стены Кремля, построенные еще при деде Дмитрия — Иване Калите, обветшали, сильно пострадали от многочисленных пожаров и осад. Поэтому в 1366 г. после «совета» со своим двоюродным братом Владимиром Андреевичем и боярами Дмитрий принял решение о строительстве каменной крепости в Москве. Той же зимой в столицу начали возить белый камень из подмосковных каменоломен — первый каменный Московский Кремль должен был стать воистину белокаменным.

Строительство каменного Кремля велось необычайно быстро и интенсивно. Весной 1367 г. Кремль был заложен, и в том же году возведены основные стены и башни. Теперь даже в случае прорыва ордынцев в пределы Московского княжества столица была надежно защищена каменными стенами.

Укрепление «берега» и строительство каменного Кремля имело огромное значение. Это позволило Дмитрию Ивановичу перейти к стратегии активной обороны, к дальним походам за Оку, навстречу ордынским ратям. Создание системы крепостей было одним из этапов подготовки к войне с Ордой.

^{Князь Олег Рязанский}

Огромных народных усилий и затрат потребовало создание и вооружение общерусского войска, организация сторожевой службы на бескрайней южной границе, строительство крепостей и укрепленных линий. Все эти затраты могли окупиться лишь одним — решительной победой над Мамаем. И эта победа была достигнута в кровопролитном «Донском побоище», на славном Куликовом поле.

Русские летописцы, осмысливая события грозного 1380 года, по-разному объясняли причины нашествия Мамая и его цели. Одни утверждали, что правитель Орды просто хотел отомстить великому князю Дмитрию Ивановичу за жестокий разгром на реке Воже и гибель своего любимца Бегича. Другие считали, что Мамай своим походом хотел добиться возобновления дани, которую Дмитрий Иванович прекратил платить Орде. Причем эта дань должна быть значительно больше прежней. Третьи указывали, что Мамай «возгордился» и захотел повторить нашествие хана Батыя, во время которого была разорена почти вся Русь. Однако истинные причины, заставившие Мамая двинуть все силы Орды, были значительно глубже.

Русь постепенно высвобождалась из-под ордынской власти. Прекратилась выплата дани. Русские князья, и особенно Дмитрий Иванович, все чаще выказывали открытое неповиновение распоряжениям хана. Успешно проходило политическое объединение русских княжеств вокруг Москвы, и Русь явно готовилась к открытой войне с Ордой. Своим походом Мамай хотел внести резкий перелом в русско-ордынские отношения, сокрушить великого князя Дмитрия Ивановича или хотя бы привести его к повиновению. Разорив и ослабив Русь опустошительным нашествием, Мамай надеялся разрушить те объективные экономические и политические условия, которые вообще делали возможным свержение ордынского ига. При этом главный удар планировалось нанести по Московскому княжеству, которое возглавляло процесс объединения Руси и общенародную борьбу с завоевателями. В случае успеха Мамая Московскому княжеству угрожало расчленение, потеря важнейших территорий и низведение его до уровня второстепенного удела. Речь шла, таким образом, не о простом грабительском походе Мамая, а о большой войне, предпринимавшейся Ордой с далеко идущими политическими целями.

Об этом же свидетельствовала и тщательная подготовка войны Мамаем, его стремление объединиться со всеми врагами московского князя. В своей борьбе он рассчитывал использовать русско-литовские противоречия и противоречия между соперничавшими русскими князьями. Литовский великий князь Ягайло, обеспокоенный ростом могущества Москвы, охотно присоединился к Мамаю. Обещал свою поддержку и рязанский князь Олег. В результате против великого князя Дмитрия Ивановича создалась целая коалиция врагов.

Над Русью нависла грозная опасность.

Мамай собрал огромное по тому времени войско; по существу, это были объединенные военные силы всей Орды. По свидетельству летописца, он выступил в поход «со всеми князьями ордынскими и со всею силою татарскою и половецкою», а по пути еще «многие орды присоединил к себе».

Однако собственного войска, даже очень большого, Мамаю показалось недостаточно. Он помнил о блестящей победе великого князя Дмитрия Ивановича, одержанной им на реке Воже летом 1378 г., о своих прошлых попытках прорваться в московские владения и так решительно пресеченных русскими полками. По свидетельству летописца, приближенные настоятельно советовали Мамаю: «…пошли нанять генуэзцев, черкесов, ясов и другие народы». И Мамай послушался своих советников. Для похода на Русь он нанял военные отряды из Крыма, подвластного тогда Орде, с Северного Кавказа, из Поволжья. Летописец перечисляет рати наемников: «бесермены и армяне, фрязы (генуэзцы), и черкесы, и буртасы».

В военном отношении особое значение имело привлечение к участию в походе генуэзской пехоты, одетой в крепкие доспехи. Ударная сила генуэзского пехотного строя, вооруженного длинными копьями, умевшего наступать глубокой фалангой, была велика. Наличие генуэзской пехоты восполняло основную слабость ордынского войска — неумение сражаться в рукопашном бою. Мамай извлек урок из поражения на реке Воже, когда воины Бегича были смяты лобовой атакой русской дружинной конницы. Тяжеловооруженной русской коннице ордынский предводитель противопоставлял панцирную наемную пехоту.

По свидетельствам летописцев, в походе Мамая на Русь принимали участие некоторые князья мордовские, ясы и другие народы. Огромное разноязычное войско двинулось к русским границам. Войско Мамая превосходило по численности монголо-татарские полчища, завоевавшие полтора столетия назад всю Русь. Оно насчитывало от 150 до 200 тысяч человек и превосходило объединенные силы русских княжеств.

Поход Мамая начался в июне или в начале июля 1380 г. Летописцы сообщали: «Мамай перевезеся великую реку Волгу, и пришел на устье Воронежа, и тут стал со всеми силами, кочуя». Там, «в поле близ Дону», неподалеку от впадения в него реки Воронеж, ордынцы разбили станы в первую неделю августа и тотчас разослали во все стороны сильные разведывательные отряды.

Возле устья реки Воронеж Мамай простоял не менее трех недель, поджидая, когда вернутся его послы от великого литовского князя Ягайло и рязанского князя Олега. Именно в это время уточнялся план их совместного похода на Русь.

По свидетельствам летописцев, ордынские послы в Литве и Рязани «учинили совет», с которым согласились и литовцы, и рязанцы: со всеми своими силами «стать на берегу у Оки на Семен день» (1 сентября). Место соединения ордынских, литовских и рязанских ратей было намечено в верховьях Оки, куда подходили литовские владения, — в районе впадения в Оку реки Угры. По дороге вдоль реки Угры двигался на соединение с Мамаем великий литовский князь Ягайло.

Рязанский князь Олег, приняв ордынских послов, в свою очередь направил посольства к Мамаю и Ягайло. Рязанский боярин Епифан Киреев подтвердил согласие своего князя «у Оки на берегу стать». Вскоре к Мамаю приехал литовский посол, который заявил о намерении Ягайло «приложиться» со своими полками к ордынскому войску и тут же от имени своего князя попросил ханский ярлык на «княженье Московское». Притязания Ягайло на московские земли полностью поддержал рязанский князь. Он послал грамоту в Литву с предложением поделить Московское княжество: «Мы царевым велением разделим княжение Московское между собою, часть к Вильне, часть к Рязани!»

Рязанский князь Олег претендовал на Коломну, Муром и Владимир, «что близко стоят к моему княжению», любезно «соглашаясь «отдать» западные районы Московского княжества своему союзнику. В то же время осторожный и коварный князь Олег, чтобы застраховаться от неожиданностей и оказаться в выигрыше при любом исходе войны, тайно послал в Москву предупреждение о готовившемся нашествии Мамая и заверил Дмитрия Ивановича в своей «дружбе». Летописцы заслуженно назвали двурушного рязанского князя Иудой.

Однако предупреждение князя Олега запоздало. В Москве уже знали об опасности. Далеко за пределами московских владений, возле Дона, на обычном пути движения ордынских ратей стояла московская застава, «крепкие сторожевые по имени Родион Жид овинов, да Андрей Попов сын Семенов, да Федор Стремен Милюк, и иных 50 человек удалых людей двора великого князя». Ордынские разъезды сумели захватить русских дозорных в плен, когда они «объезжали» войско Мамая, чтобы установить его численность. Однако один из сторожей — Андрей Попов — сумел бежать из плена и 23 июля прискакал в Москву.

Андрей Попов сообщил великому князю Дмитрию Ивановичу: «Идет на тебя, государь, царь Мамай со всеми силами ордынскими, а ныне на реке на Воронеже». Это была первая «прямая весть» о походе Мамая.

Великий князь Дмитрий Иванович немедленно принял энергичные меры по организации отпора Мамаю. По словам летописца, он начал «собирать воинства много и силу великую, соединяясь с князьями русскими и князьями местными». Во все столицы русских княжеств были разосланы грамоты, в которых князьям предписывалось собирать военные силы: «…да готовы будут против татар». Назначено было место и время сбора общерусского войска: «на Коломне месяца июля в 31 день».

Коломна была выбрана не случайно. Коломенская крепость прикрывала кратчайшую дорогу от «берега» Оки к Москве. Вместе с тем сюда по Москве-реке и по сухопутным дорогам удобно было идти русским полкам. В Коломне были сосредоточены запасы оружия и продовольствия для дальнейшего похода.

Первые меры Дмитрия Ивановича по организации обороны не были еще общерусской мобилизацией. В Москву вызывались лишь князья и воеводы, а полки готовились к войне в своих городах. Одним из первых прибыл в Москву князь Владимир Андреевич, который находился в то время «в своей отчине в Боровске».

Князь серпуховский и боровский Владимир Андреевич был одним из ближайших соратников Дмитрия Донского. Внук Ивана Калиты и двоюродный брат великого князя, он владел по наследству «третью Москвы». Опытный полководец, Владимир Андреевич участвовал во многих походах. В 1369 г. он оборонял Псков от немецких рыцарей, в 1377 г. успешно воевал с литовцами и с князем Андреем Ольгердовичем, будущим своим соратником по Куликовской битве, взял города Трубчевск и Стародуб.

Готовясь к войне с Мамаем, великий князь Дмитрий Иванович не забывал о литовской границе. Чтобы обезопасить Москву с запада, он решил заручиться поддержкой тверского князя. По свидетельству летописца, Дмитрий Иванович «послал к брату своему, к князю Михаилу Александровичу Тверскому, прося помощи. Он же вскоре послал силу и отпустил к нему в помощь братанича (племянника) своего князя Ивана Всеволодовича Холмского».

С приехавшими в Москву князьями и воеводами Дмитрий Иванович начал «думу думати», разрабатывая планы надвигавшейся войны.

Между тем сторожи со степной границы присылали в Москву все новые и новые вести об ордынцах. Гонцы сообщали, что «Мамай стоит на Воронеже, кочуя с многими силами, и хочет идти ратью», что «неложно Мамай грядет во многой силе». Однако тогда, в начале августа, еще не было ясно, когда Мамай нападет и куда именно будет направлен его главный удар. В Москве догадывались о возможности «единачества» Мамая с Ягайло и рязанским князем Олегом, но, насколько далеко зашли их переговоры о совместном походе и о том, следовало ожидать нашествия одного Мамая или войны с целой коалицией, не было известно. Мамай медлил, не двигался от устья Воронежа к русским рубежам. Неоднократно бывало, что ордынцы, приблизившись к русским землям и получив известия о готовности русских полков к отпору, неожиданно отступали. И великий князь Дмитрий Иванович, допуская такую возможность, не хотел проводить преждевременную общую мобилизацию в разгар сельскохозяйственных работ. Он выжидал, что предпримет Мамай. К тому же, чтобы разработать окончательный план войны, необходимы были дополнительные сведения, прежде всего о возможных союзниках Мамая.

Вскоре надежды на возможное отступление Мамая рассеялись. В Москву прибыло ордынское посольство. По свидетельству летописца, послы Мамая «просили дань, как при хане Узбеке и сыне его Джанибеке», то есть в гораздо больших размерах, чем Русь платила в прошлые годы. Требование Мамая было явно неприемлемым, и Дмитрий Иванович ответил отказом. Послы, «глаголяху гордо», угрожали войной, потому что Мамай уже стоит «в поле за Доном со многою силою». Но Дмитрий Иванович проявил твердость.

Хотя великий князь и отправил к Мамаю ответное посольство, но он не рассчитывал предотвратить войну дипломатическим путем: требования Мамая носили категорический характер, а принять их Москва не могла. Посольство к Мамаю имело скорее военный, разведывательный характер. Об этом свидетельствует состав посольства. Во главе его был поставлен не князь и не высокородный боярин, как было принято в отношениях с ордынскими «царями», а «некий юноша от двора великокняжеского, именем Захарий Тютчев». С ним отправился «крепкий сторож» Андрей Попов и «два толмача, умеющих татарский язык».

Посольство даже не доехало до стана Мамая. По словам летописца, Захарий Тютчев дошел только «до земли Рязанской и, слышав, что Олег князь Рязанский и Ягайло князь Литовский приложились к царю Мамаю, послал втайне скоровестника к великому князю на Москву». Эти сведения имели исключительно важное значение. Стратегическая обстановка прояснилась: Руси предстояло вести войну с целой коалицией — Ордой, Литвой и Рязанью. С учетом этого и разрабатывались оборонительные мероприятия.

Стратегический план, принятый великим князем Дмитрием Ивановичем, был активным, наступательным. Основные его положения сводились к следующему. Во-первых, Дмитрий Иванович старался предотвратить объединение ордынских, литовских и рязанских сил, чтобы активным наступлением разгромить самого опасного противника — Мамая до подхода союзников последнего. Во-вторых, было решено встретить ордынцев за пределами русских земель, в верховьях Дона. Чтобы осуществить это, необходимо было смело перейти с войском через Оку и первыми нанести удар.

Для успешного выполнения стратегического плана крайне необходимы были точные сведения о движении и намерениях Мамая, и Дмитрий Иванович начал усиленную разведку. По словам летописца, он «послал на сторожу крепких оружейников, Родиона Ржевского, Андрея Волосатого, Василия Тупика, Якова Ислебятева и иных, и повелел им на Быстрой или на Тихой Сосне стеречь со всяким опасением и под Орду ехать языка добывать, и истину уведать Мамаева хотения». Сторожевой отряд, посланный к истокам Дона «под Орду», был сравнительно немногочисленным — в нем было «крепких юношей 70 человек». Однако «сторожа в поле замедлилась», и Дмитрий Иванович «послал другую сторожу, Климента Полянина, да Ивана Всеслава, да Григория Судока и иных многих с ними, и повелел им вскоре возвратиться»; всего во второй стороже было 33 человека. Однако первая сторожа выполнила свою задачу и без воинов Климента Полянина. Вторая сторожа еще не успела дойти до Дона, как встретила Василия Тупика, который вез захваченного «языка нарочитого царева двора».

Ордынский вельможа был доставлен в Москву и дал показания, важность которых трудно переоценить. Во-первых, он подтвердил факт сговора между Мамаем, Ягайло и князем Олегом, рассказав, что «неложно идет царь на Русь со многими ордами, и Ягайло Литовский, и Олег Рязанский». Во-вторых, от пленного в Москве узнали, что Мамай не торопится, поджидает союзников, и в ближайшее время нет опасности вторжения: Мамай «не спешит того ради, что осени ждет, хочет осенью быть на русские хлебы». Медлительность Мамая давала возможность великому князю Дмитрию Ивановичу собрать полки и захватить в свои руки стратегическую инициативу.

После получения сведений от «языка нарочитого» великий князь перенес сбор войска в Коломне на более поздний срок: обстановка позволяла не спешить. Дмитрий Иванович «повелел всему воинству своему быть на Коломне на успеньев, то есть 15 августа. Под Коломной рати различных городов и княжеств должны были переформироваться в полки под командованием великокняжеских воевод и подготовиться к походу за реку Оку. «Тогда пересмотрю полки, — объявил Дмитрий Иванович, — и каждому полку поставлю воеводу».

^{Горельеф «Преподобный Сергий благословляет великого князя Дмитрия Донского на брань с татарами и дает ему иноков Пересвета и Ослябю». Правый угол храма Христа Спасителя}

Одновременно в Москву и Коломну начали стягиваться рати. Как видно из сообщений летописцев, в Коломну сходились военные отряды близлежащих земель, а остальные войска, в первую очередь из северных и северо-восточных областей, сначала собирались в Москве, чтобы затем во главе с самим великим князем направиться к Коломне.

Сосредоточение общерусского войска в столице произвело огромное впечатление на современников. Одно перечисление собравшихся в Москве ратей занимает в летописях целые страницы. Пришли белозерские князья Семен Михайлович и Федор Семенович, и было «вельми доспешно и конно войско их». Прибыли с отрядами кемский князь Андрей, каргопольский князь Глеб и андомские князья. Несколько позднее подоспели со всеми своими силами ярославские князья, князья Прозоровские Андрей и Семен, ростовский князь Дмитрий, серпейский князь Лев, курбский князь Лев, устюжские князья. Вологодско-Пермская летопись упоминала о прибытии сильного отряда из Великого Новгорода: «…выехали посадники из Великого Новгорода, а с ними 7000 человек к великому князю на помощь». Но раньше всех сошлись в столицу рати московских городов и земель. Это была общерусская мобилизация. Автор поэтического произведения о Куликовской битве рязанец Софоний писал: «На Москве «кони ржут, звенит слава по всей земле Русской. Трубы трубят на Коломне, в бубны бьют в Серпухове, стоят стяги у Дону великого на берегу. Звенят колокола вечевые в Великом Новгороде… Тогда как орлы слетелись со всей северной страны. То не орлы слетелись, съехались все князья русские к великому князю Дмитрию Ивановичу и к брату его князю Владимиру Андреевичу, говоря им так: «Господин князь великий, уже поганые татары на поля наши наступают, а вотчину нашу отнимают, стоят между Доном и Днепром на реке на Мече. И мы, господин, пойдем за быструю реку Дон, соберем диво для земель, повесть для старых, память для молодых, а храбрых своих испытаем, а в реку Дон кровь прольем за землю Русскую!..»

Пока собиралось войско в Москве, великий князь Дмитрий Иванович съездил в Троицу, к игумену Сергию Радонежскому, который занимал позицию решительной борьбы с Ордой.

Игумен благословил Дмитрия на битву и предсказал победу: «Погубишь супостатов своих, как должно твоему царству. Только мужайся и крепись!» Он послал с Дмитрием двух монахов-воинов, Александра Пересвета и Андрея Ослябя, которые раньше, до монашества, «известны были как великие наездники в ратные времена: Андрей сотню гнал, а Александр двести гнал, когда сражались». Александр Пересвет стал одним из главных героев Куликовской битвы.

Во время пребывания великого князя в Троице к нему 18 августа снова «пришли вестники от Климента, старого поляника, что приближаются татары». Нужно было возвращаться в Москву, чтобы возглавить войско.

Вечером 19 августа великий князь возвратился в Москву. На следующее утро был объявлен поход; Дмитрий «хотел уже поутру выйти против безбожных татар».

Русское войско выступило из Москвы утром 20 августа. Автор «Сказания о Мамаевом побоище» красочно и взволнованно описывает этот торжественный момент. «Князь великий Дмитрий Иванович сел на своего любимого коня, и все князья русские и воеводы сели на коней своих. Солнце ему на востоке сияет ясно, путь указывают его сродники, Борис и Глеб. Тогда точно соколы поднялись от золотых колодок, из града Москвы, возлетели под синие облака, возгремели своими золотыми колокольчиками, хотя напасть на многие стада лебединые. Это поднялись сыновья русские с государем, с великим князем Дмитрием Ивановичем, хотят ехать на силу татарскую».

Войско выходило из Москвы по нескольким дорогам: «…того ради не пошли одною дорогою, что невозможно было им вместиться».

Тысячи москвичей прощались со своими отцами, братьями, сыновьями, уходившими на смертный бой с ордынцами. Народ заполнил улицы и площади, взобрался на кремлевские стены и башни. Скрылись за поворотами дороги полки, и малолюдно стало в Москве. Для обороны столицы было оставлено резервное войско во главе с воеводой Федором Андреевичем Кошкой. Осталась в Москве под защитой каменных стен и великокняжеская семья.

К городу Коломне, месту сбора всех ратей, полки из Москвы пришли 24 августа, преодолев за три дневных перехода более 100 км. Такое быстрое движение свидетельствует о хорошей организации марша, высокой подвижности русской конницы и пеших ополчений.

Князья и воеводы, которые пришли в Коломну раньше, встретили великого князя за городом, на реке Северке (левый приток Москвы-реки). По просторному Девичьему полю Дмитрий Иванович в сопровождении князей и воевод проехал к городским воротам. На поле был назначен смотр всех собравшихся ратей.

Автор «Сказания о Мамаевом побоище» торжественно описывал: «В воскресенье после заутрени начали в ратные трубы трубить и в органы многие бить, знамена многие распростерты у сада Панфилова. Русские сыны заполнили поля коломенские, так что никому невозможно обозреть их очами от множества их войска. Князь же великий Дмитрий Иванович, выехав с братом своим с князем Владимиром Андреевичем, увидел множество собранного войска и возрадовался радостью великою». Летописец добавлял, что «от начала мира не бывала такова сила русских князей».

Рати были выведены на Девичье поле не просто для торжественного смотра. Княжеские дружины и ополчения из разных городов и княжеств были сведены в тактические боевые единицы — полки. Здесь же были произведены назначения воевод.

Во главе большого полка, основную силу которого составляли великокняжеский «двор» и московские рати, встал сам Дмитрий Иванович. С ним были белозерские князья, дружины которых славились на Руси хорошим вооружением и боевой выучкой, и известные воеводы Иван Родионович Квашня, Михаил Бренк и смоленский князь Иван Васильевич. В большой полк входили надежные полки коломенцев, владимирцев, юрьевцев, костромичей, переяславцев. Источники сохранили имена московских бояр-воевод, возглавивших эти полки: Микулы Васильевича, Тимофея Волуевича, Ивана Родионовича, Андрея Серкизовича. Все они прославились в Куликовской битве, многие пали за родную землю.

В полк правой руки, считавшийся вторым по значению после большого полка, был назначен ближайший соратник великого князя — князь серпуховский и боровский Владимир Андреевич. Он вел этот полк до Куликова поля и только перед самой битвой был переведен в засадный полк. Вместе с ним в полку правой руки были воеводами бояре Данила Белеутов, Константин Кононов, Федор Грунка, елецкий князь Федор, мещерский князь Юрий, ростовский князь Андрей Федорович, Стародубский князь Андрей Федорович.

Полк левой руки был доверен брянскому князю Глебу. Ему помогали воевода Лев Морозов, моложский князь Федор Михайлович и один из ярославских князей.

Тогда же был выделен передовой полк, возглавленный Всеволожскими князьями Дмитрием и Владимиром; командовали они этим полком и в Куликовской битве. Воеводами в передовом полку были Микула Васильевич и белозерский князь Федор Романович.

Сохранился и другой вариант «росписи» русских полков под Коломной. По этой «росписи» кроме перечисленных полков были выделены еще сторожевой и засадный полки. Они должны были стать самостоятельными тактическими единицами непосредственно перед сражением, а во время похода входили в состав основных полков. Таким образом, великий князь Дмитрий Иванович заранее предусмотрел и боевое охранение (сторожевой полк), и общий резерв (засадный полк) для будущей битвы.

В сторожевой полк воеводами были назначены оболенский князь Семен Константинович, тарусский князь Иван, воеводы Андрей Серкизович, Михаил Иванович.

В засадный полк должен был перейти перед боем двоюродный брат великого князя — князь Владимир Андреевич, с ним в засадный полк назначались воевода Дмитрий Михайлович Боброк-Волынец, брянский князь Роман Михайлович, кашинский князь Василий Михайлович, князь новосильский.

Воеводы назначались из великокняжеских бояр и доверенных князей. В полки объединялись рати самых различных городов и княжеств. Не было прежнего строгого деления на удельные рати, войско имело общерусский характер.

Всего, по свидетельствам летописцев, в войске Дмитрия Ивановича было 23 русских князя, не считая многочисленных воевод. Кроме собственно московских полков по призыву великого князя Дмитрия Ивановича пришли рати из Пскова, Брянска, Тарусы, Кашина, Смоленска, Новосиля, Ростова, Стародуба, Ярославля, Ободенска, Мологи, Костромы, Ельца, Городца-Мещерского, Мурома, Кеми, Каргополя, Андома, Устюга, Коломны, Владимира, Юрьева, Белоозера, Переяславля-Залесского, Дмитрова, Можайска, Серпухова, Звенигорода, Боровска, Углича, Суздаля. Кроме русских полков на стороне Дмитрия Ивановича воевали отряды украинцев и белорусов. На службу к великому князю пришел из Волыни воевода Боброк со своими земляками, а один из Ольгердовичей — князь Андрей привел полоцкую рать.

Мобилизация охватила от половины до двух третей всех возможных военных сил Руси. Это было объединенное общерусское войско, вооруженные силы складывавшейся великорусской (русской) народности. Войско было однородным по национальному составу — подавляющее большинство в нем составляли русские, что обеспечивало внутреннее единство и высокие боевые качества. В этом было его большое преимущество перед разноязычным, разноплеменным ордынским воинством Мамая.

Общенациональный характер русского войска подтверждается его социальным составом. Кроме княжеских и боярских дружин под знаменами великого князя Дмитрия Ивановича собрались многочисленные городские и крестьянские рати. По словам летописцев, великий князь собирал «всех людей», на битву вышла «вся сила русская», «многие люди», «сыны крестьянские от мала до велика». Особенно много «черных» людей было в пехотных ратях. А пешему воинству Дмитрий Донской придавал особое значение. Не случайно он поджидал пехотные рати на реке Оке, чтобы вместе идти на Мамая.

Таким образом, войско великого князя Дмитрия Ивановича было не только общерусским по территориальному охвату мобилизацией, но и общенародным по составу. Оно объединяло все социальные слои Руси. И это единение в решении великой национальной задачи — свержении ненавистного монголо-татарского ига — было залогом победы. На Куликовом поле победил русский народ, и величие Дмитрия Донского как полководца и государственного деятеля в первую очередь заключалось в том, что он сумел правильно понять и возглавить общенародное патриотическое движение.

От Коломны до Куликова поля примерно 150 км. Этот прямой путь был хорошо знаком московским воеводам. Однако великий князь Дмитрий Иванович выбрал другой путь. Русское войско двинулось вдоль «берега» на запад, к устью реки Лопасни, которая впадала в Оку в 60 км от места сбора ратей. При таком маршруте до Куликова поля предстояло пройти около 190 км, путь войска удлинялся на полтора-два дневных перехода. Однако великий князь Дмитрий Иванович учитывал как политические, так и стратегические соображения.

Политические соображения сводились к тому, что кратчайшая дорога к верховьям Дона, откуда надвигались полчища Мамая, проходила по коренным землям Рязанского княжества, мимо главных рязанских крепостей. А позиция рязанского князя Олега в разворачивающемся военном конфликте не была достаточно ясной. С одной стороны, рязанский князь сам предупредил великого князя Дмитрия об опасности ордынского вторжения, и это нельзя было расценить иначе как попытку сохранить мирные отношения с Москвой. Но, с другой стороны, нельзя было и игнорировать упорные слухи о том, что Олег «приложился» к Мамаю и Ягайло и вместе с ними готовится к походу на Русь; слухи о «единачестве» Орды, Литвы и Рязани подтверждал «скоровестник», присланный в Москву послом Захарием Тютчевым. Приходилось учитывать обе возможности. Если рязанский князь еще не решил окончательно выступить на стороне Мамая, то вторжение московского войска на территорию своего княжества он мог воспринять как враждебный шаг, как повод для разрыва. Если же князь Олег уже находился в одном лагере с Мамаем и Ягайло, то продвижение русского войска по землям Рязанского княжества было бы сопряжено с большими трудностями, неизбежно сопровождалось бы боями и осадами крепостей, что грозило ослабить полки до решительного сражения с Мамаем. И в том, и в другом случае входить в пределы Рязанского княжества было неразумно, и Дмитрий Иванович решил обойти его с запада. Воеводам, полкам которых предстояло двигаться по западным окраинам владений князя Олега, было строго приказано не допускать разорений и захвата пленных. Последующие события показали правильность этого решения, русские полки беспрепятственно дошли до Куликова поля, а рязанский князь Олег так и не выступил с войском на помощь Мамаю.

^{Поход русской рати к Дону в 1380 г.}

Стратегические соображения сводились к тому, что нужно было прежде всего разъединить силы Мамая и литовского князя Ягайло. Форсируя реку Оку не под Коломной, а возле устья Лопасни, великий князь Дмитрий как бы вклинивался между Мамаем, остановившимся в верховьях Дона, и великим литовским князем Ягайло, который медленно приближался со стороны реки Угры. Смелый бросок русского войска от Лопасни на юг воспрепятствовал соединению самых опасных противников — Орды и Литвы, что соответствовало общему плану войны. Необходимо учитывать также, что движение по левому, «московскому» берегу реки Оки на первом этапе похода обеспечивало безопасность марша: с рязанской стороны войско прикрывала широкая и полноводная река. Полки шли по своим, московским волостям, по пути пополняясь людьми, не испытывая недостатка в продовольствии. Знаменитые приокские луга были удобны для выпаса коней, что тоже было немаловажно. Наконец, возле устья реки Лопасни, примерно на половине расстояния от Коломны до Серпухова, было удобнее всего соединиться с «остаточными боями», которые не успели к назначенному сроку в Коломну. Сюда вела прямая дорога из Москвы. К устью Лопасни могли быстро подойти также отряды, прикрывавшие правый, «серпуховский» край оборонительной системы «берега».

Осторожно, непрерывно «вести переимая» от сторожевых отрядов, русское войско двинулось к Дону. Оно шло по левому, более безопасному берегу реки, так как Мамай, по сведениям сторожей, кочевал со своими главными силами на другом берегу Дона; выдвижение русского войска к месту битвы прикрывала река. А со стороны Рязани походные колонны Дмитрия Ивановича прикрывала другая река — приток Дона Большая Тобола. Втягиваясь в междуречье Дона и Тоболы, русское войско направлялось к Куликову полю.

Весь поход от Коломны до Дона протяженностью 190 км, включая стоянку у устья Лопасни и в Березуе, занял 11 дней. Великое искусство полководца заключалось в том, что русское войско беспрепятственно пришло в намеченный пункт, не растратив сил по пути, и успело занять выгодную позицию раньше противника. В выборе места боя Дмитрий Иванович диктовал Мамаю свою волю.

Утром 6 сентября передовые русские полки вышли к Дону неподалеку от устья реки Непрядвы. Стан русских был разбит у впадения в Дон речки Себинки, близ современного села Себино. Здесь, у Дона, произошло событие, оказавшее большое влияние на исход сражения с Ордой: в последний момент главные русские силы догнала пешая рать, которую так ждал Дмитрий Иванович. По словам летописца, к Дону «пришло много пешего воинства», «люди многие и купцы со всех земель и городов» — тысяцкий Тимофей Вельяминов выполнил поручение великого князя, дождался на Лопасне прихода пешцев и успел привести их к Дону накануне сражения.

Своевременное сосредоточение всех войск на берегу Дона перед началом Куликовской битвы — большой успех русских военачальников, подготовивший победу над Мамаем.

Между тем великий князь Дмитрий Иванович уже получил «прямые вести» о непосредственной близости ордынского войска. «Вестники сообщают, что татары приближаются ужасно в ярости», — отметил летописец.

Война вступала в решающую стадию, противники сближались вплотную.

В придонской деревне Чернова собрались на последний совет русские князья и воеводы, соратники Дмитрия Ивановича. Нужно было решить, как поступить дальше: оборонять берег Дона, обрекая войско на пассивность и заранее отдавая инициативу Мамаю, или переходить Дон и биться с ним в открытом бою. Большинство хотело «пойти за Дон». Активные наступательные действия отражали настроения большинства воевод и простых воинов, и великий князь Дмитрий Иванович поддержал эти настроения. Переправа через Дон для боя с Мамаем логически вытекала из общего плана войны. Не для того русские полки покинули укрепления «берега» Оки, традиционный рубеж обороны Московского княжества, чтобы пассивно сдерживать ордынцев на одном из промежуточных водных рубежей, каким являлось верхнее течение Дона. Приняв наступательный план войны, выйдя на край Дикого поля в поисках решительного сражения с Мамаем, Дмитрий Иванович фактически предрешил донскую переправу. Совет был нужен для того, чтобы выяснить настроения военачальников и договориться об организации переправы.

Немедленную переправу через Дон диктовали соображения чисто военного характера. Трудно найти более удобное место для сражения с ордынской легкой конницей, составлявшей большую часть войска Мамая, чем Куликово поле. Великий князь Дмитрий Иванович преднамеренно двигался к этому месту, и переправа через Дон была одним из этапов этого целенаправленного движения.

Дмитрий Донской отлично знал особенности военной тактики степняков. Ордынцы обычно начинали сражение яростными атаками конных лучников, которые осыпали противника ливнем стрел, связывали его боем, а тем временем главные силы ордынской конницы начинали опасные обходные маневры, наносили удары по флангам, старались окружить противника. Нужно было помешать Мамаю использовать сильные стороны ордынской конницы, и это Дмитрий Иванович сделал удачным выбором места сражения.

Куликово поле с трех сторон было ограждено реками. С запада и северо-запада оно примыкало к правому притоку Дона — реке Непрядве, с севера — к самому Дону, с востока и северо-востока — к речке Рыхотке. Берега Дона и Непрядвы были крутыми, высокими, представляли непреодолимое препятствие для ордынской конницы. Мамай имел возможность наступать только с юга, со стороны Красного холма — отлогой возвышенности, расположенной почти в центре Куликова поля.

Обходные маневры ордынской конницы на Куликовом поле были вообще невозможны — позади русского войска оказывались Дон и Непрядва. Самими особенностями местности ордынцы были поставлены перед необходимостью прямого, фронтального наступления, которого они не любили и к которому легковооруженная конница Мамая была плохо приспособлена. Великий князь Дмитрий Иванович вынуждал Мамая принять бой в невыгодных для него условиях.

6 сентября за Дон переправились только сторожевые отряды. Общая переправа через Дон должна была начаться на следующий день. Началась она утром 7 сентября и продолжалась до темноты. Вечером воеводы уже начали расставлять полки по своим местам.

Переправа проходила организованно, по полкам, причем каждый полк переходил реку по своему мосту. Воины переправлялись полностью вооруженными, в доспехах и со щитами — ордынцы были уже близко, и возможно было неожиданное нападение.

Когда переправа закончилась, Дмитрий Иванович приказал разрушить мосты — отступать теперь было некуда, позади оставалась широкая и глубокая река. Такое решение великого князя с чисто военной точки зрения было наилучшим в данной обстановке. Разрушив мосты через Дон, Дмитрий Иванович надежно прикрывал свое войско от опасности тыловых ударов. А такая опасность была вполне реальной. Войско литовского князя Ягайло стояло уже на расстоянии одного дневного перехода от Куликова поля. Неожиданный рейд в обход русского войска могла совершить и ордынская конница, широко практиковавшая такие маневры. Прикрыв свой тыл рекой, Дмитрий Иванович применил новаторский для своего времени тактический маневр. По мнению военных историков, к признанию положительного значения реки для прикрытия тыла войска западноевропейская теоретическая мысль пришла только почти через три столетия, в период так называемой Тридцатилетней войны (1618–1648). В конкретной же стратегической обстановке, имея за плечами сразу двух опасных врагов — литовского князя Ягайло и рязанского князя Олега, Дмитрий Иванович принял наиболее разумное с военной точки зрения решение.

Русское войско переправлялось через Дон в 1–2 км от устья реки Непрядвы, близ современной деревни Татинка Куркинского района Тульской области.

По словам летописца, русские полки «вышли в поле чисто в ордынской земле на устье Непрядвы», совсем ненамного опередив Мамая: 6 сентября его войско находилось в одном дне пути от Куликова поля, а в ночь на 8 сентября подошло к Красному холму. Отсюда до устья Непрядвы, где переправлялись русские полки, было всего 6–7 км. Но ордынцы опоздали. Русские полки без помех закончили переправу и начали выдвигаться к югу, к самому узкому месту Куликова поля, расположенному между долинами речек Смолки и Нижнего Дубяка. Они сосредоточивались и выстраивались за холмами, невидимые татарским дозорам, чтобы утром спуститься в низину и встретить ордынское войско. Противники стояли лицом к лицу. Решительная схватка приближалась.

По свидетельству летописца, «начал князь великий с братом своим Владимиром Андреевичем и литовскими князьями до шестого часу полки уряжать» (по современному счету времени это соответствует 10 часам вечера). Войска, таким образом, заняли свое место в общем строю до наступления темноты. Непосредственно расставлял полки на Куликовом поле Дмитрий Михайлович Боброк-Волынец, которого летописцы называли «нарочитым воеводой и полководцем и изрядным во всем».

Дмитрий Боброк приехал на службу в Москву из Волыни и быстро попал в число самых близких Дмитрию Ивановичу людей. Он женился на сестре великого князя Анне, сопровождал князя во многих походах. Вечером перед сражением Боброк «устраивал полки, где каждому полку подобает стоять». Это была большая честь и огромная ответственность. Именно на этом этапе войны наиболее ярко проявились особенности военного искусства Дмитрия Донского как полководца, смело ломавшего традиционные тактические приемы, учитывавшего слабые и сильные стороны конкретного противника.

Русский строй был плотным и глубоким, способным выдержать сильную лобовую атаку. Он был расчленен по фронту и в глубину, что облегчало управление полками во время сражения. Дмитрий Донской выделил частный резерв, задачей которого было подкрепление опасных участков основного боевого строя, и сильный общий резерв, который должен был решить исход битвы. Неожиданностью для ордынцев явилось выделение сторожевого полка как особой тактической единицы во время генерального сражения. Сторожевой полк не просто выполнял функции боевого охранения, его задачи были шире. Выделение сторожевого полка, состоявшего из легкой конницы, выбивало из рук Мамая грозный, неоднократно проверенный ордынскими военачальниками прием — губительные налеты конных лучников на неподвижный строй противника. Быстрые ордынские всадники подскакивали к противнику, осыпали его ливнем стрел и так же быстро откатывались назад, чтобы снова повторить нападение. Они наносили большие потери, изматывали противника до начала общей битвы, вносили замешательство в его ряды. Иногда противник вообще не выдерживал обстрела и начинал отступать, и тогда главные ордынские силы устремлялись в преследование. Но на Куликовом поле ордынских лучников должна была встретить легкая конница сторожевого полка, чтобы связать боем и не допустить до пешей рати.

Основная идея построения русских полков на Куликовом поле заключалась в том, чтобы вынудить ордынцев к невыгодной для них фронтальной атаке, сдержать эту атаку и неожиданным ударом засадного полка решить исход сражения.

Всего в русском боевом строю было пять линий. Впереди, на значительном удалении от основного войска, встал сторожевой полк под командованием смоленского князя Семена и тарусского князя Ивана.

За ним находился передовой полк под командованием Всеволожских князей Дмитрия и Владимира. Передовой полк, состоявший, в основном, из пеших ратей, должен был принять на себя первый удар ордынцев, задержать и ослабить его. Только после боя передового полка в сражение вступали главные силы русского войска, плотно перекрывавшие все пространство между долинами рек Нижнего Дубяка и Смолки.

В центре этой основной боевой линии стоял большой полк, в который входил и «двор» великого князя. Большой полк, самый многочисленный в русском войске, воевал под великокняжеским знаменем, в него входили конные и пешие рати. Командовал большим полком тысяцкий Тимофей Вельяминов. В состав большого полка вошла большая часть «остаточной» пешей рати, которую он привел на помощь великому князю Дмитрию.

В одной линии с большим полком стояли полки правой и левой руки, защищавшие фланги русского строя; эти полки состояли в основном из конницы. Полком правой руки командовал литовский князь Андрей Ольгердович и коломенский тысяцкий Микула Вельяминов, полком левой руки — ярославский князь Василий и моложский князь Федор.

Позади главных сил, за большим полком, был поставлен частный резерв под командованием другого Ольгердовича — Дмитрия. Этот отряд был несколько смещен в сторону полка левой руки. Великий князь Дмитрий еще до начала сражения предположил, что Мамай попытается опрокинуть левый фланг русского войска, чтобы отрезать главные силы от переправ через Дон, обойти их и прижать к обрывистым берегам реки Непрядвы, и именно здесь поставил частный резерв.

О предусмотрительности русского полководца свидетельствует сосредоточение позади опасного левого фланга, в Зеленой дубраве, засадного полка под командованием князя серпуховского и боровского Владимира Андреевича и лучшего воеводы Дмитрия Боброка-Волынца. Если бы Мамай осуществил свой замысел прорыва левого фланга русского войска и начал оттеснять его к Непрядве, он неминуемо открыл бы тыл для внезапного удара засадного полка. А внезапность обеспечить было нетрудно: в густой Зеленой дубраве, которая росла на возвышенности южнее современного села Монастырщина, Кимовского района, Тульской области, можно было спрятать многочисленную конную рать.

^{Куликовская битва 8 сентября 1380 г.}

Так, еще до битвы, ковалась будущая победа…

Стремительный поход в Дикое поле и особенно смелая переправа через реку Дон навстречу страшным ордынцам произвела огромное впечатление на современников. Автор «Задонщины» рязанец Софоний так описывал сближение двух огромных ратей: «Уже поднялись сильные ветры с моря на устья Дона и Днепра, пригнали большие тучи на Русскую землю; из них выступают кровавые зори, а в них трепещут синие молнии. Быть стуку и грому великому на речке Непрядве меж Доном и Днепром, пасть трупу человечьему на поле Куликовом, пролиться крови на речке Непрядве. Уже ведь заскрипели телеги меж Доном и Днепром, идут враги в Русскую землю. И прибежали серые волки от устья Дона и Днепра; став, воют на реке на Мече, хотят вступить на Русскую землю. Тогда гуси загоготали на речке на Мече, лебеди крыльями заплескали. Это не гуси загоготали, не лебеди крыльями заплескали, но поганый Мамай на Русскую землю пришел и воинов своих привел. А уже соколы и кречеты, белозерские ястребы рвались с золотых колодок из каменного города Москвы; взлетели они под синие небеса, загремели золочеными колоколами на быстром Дону, хотят ударить на многие стада гусиные и лебединые, а богатыри русские, удальцы хотят ударить на великие силы поганого царя Мамая. Тогда князь великий вступил в золоченое стремя, взяв меч свой в правую руку свою. Солнце ему ясно на востоке сияет, путь ему показывает. Что шумит, что гремит рано перед зорями? Князь Владимир Андреевич полки устанавливает и перебирает и ведет к Дону великому. Уже те соколы и кречеты, белозерские ястребы скоро за Дон перелетели и ударились о многие стада гусиные и лебединые. Это перевезлись и наехали сыновья русские на сильную рать татарскую, ударились копьями гибельными о доспехи татарские, загремели мечи булатные о шлемы вражеские на поле Куликовом, на речке Непрядве».

Но гром русских мечей о татарские доспехи будет завтра, а пока на Куликовом поле царила тишина, нарушаемая только негромким топотом копыт и легким позваниванием оружия — полки неторопливо выходили к назначенным местам.

О последнем вечере и о ночи накануне битвы подробно писал автор «Сказания о Мамаевом побоище», и древнее сказание воскрешает величественное зрелище русских полков, разворачивавшихся на Куликовом поле.

«Князь великий Дмитрий Иванович, взяв с собою брата своего князя Владимира Андреевича, и литовских князей, и всех князей и воевод, выехал на место высокое. Погода ясная. Шумят знамена, вышитые золотом, простирая полотнища свои, как хоботы, точно облака, тихо они трепещут, точно хотят промолвить. Богатыри русские, как живые хоругви, движутся. Доспехи русских сынов, как вода всебыстрая, блещут, а шлемы на их головах, как роса во время ясной погоды, светятся. Еловцы же шлемов их, как пламя огненное, горят. Так все единодушно, один за другим хотят умереть. Дивились тому литовские князья: «Никогда не было такого замечательного войска раньше нас!»

Князь великий Дмитрий Иванович начал по полкам ездить с князьями и воеводами и каждому полку сам говорил своими устами: «Братья, князья и воеводы, и молодые люди от мала и до велика! Уже, братья, сегодня день уходит, а ночь приближается, бодрствуйте и мужайте каждый из вас, уже ведь гости наши близко от нас, на реке на Непрядве, утром ведь, братья, все будем от них пить чашу общую, чашу смертную, за землю святорусскую! Да будет мир с вами, братья мои, потому что спешат татары!»

Брата же своего, князя Владимира Андреевича, великий князь послал вверх по Дону в дубраву, чтобы он утаился от полков, и дает ему достойных ведомцев своего двора, удалых людей семнадцать, с ним же отпустил и своего воеводу Дмитрия Волынца. Уже и ночь пришла. Была тогда того ночью теплота великая и тихость большая, заморозки росные начались.

И сказал Дмитрий Волынец великому князю: «Испытаю, князь, свою примету ратную, кому будет божья помощь, ведь уже тьма полная, а заря потухла». Дмитрий Большой сел на своего коня и взял с собою одного князя великого Дмитрия и выехал на поде Куликово и стал между двумя великими войсками. Слышался же стук велик и клич, как гром гремит, как трубы многие звучат, а позади их как волки грозно воют; была великая необычайная гроза, а по правой стороне вороны кликали. И обратились в сторону русских полков, и была тишина великая. Сказал Волынец великому князю: «Слышал ли что-либо, князь?» Отвечал ему князь великий: «Слышал, брат, великая гроза». И сказал ему Волынец: «Что слышал?» Князь же ответил: «Ничего, только видел, как огненные зори полыхают, а из них точно кровь выступает». И сказал Волынец: «Добрые знаменья видятся!»

Конечно, автор «Сказания» домысливал красочные детали, но многое в его поэтическом рассказе выглядит вполне реально: и построение русских полков, и обычное для того времени личное обращение великого князя к своим воинам перед битвой, и выделение засадного полка, и даже разведка, которую предприняли великий князь Дмитрий и воевода Боброк-Волынец, выехав в поле между русским и ордынским войсками.

Рассказ автора «Сказания» подтверждается летописцами. В частности, они тоже подчеркивали, что в русском стане была «тихость великая», но когда Дмитрий «обратился на полк татарский», то «слышал стук великий и клич». Там передвигались обозы, табуны коней, возводились какие-то укрепления, раздавались сигналы труб. Суровая тишина русского стана противопоставлялась шумному ликованию ордынцев, уверенных в своей победе. Не на праздник вышли русские люди, а на смертный бой за отчизну. Князья, воеводы и простые ратники напряженно ждали рассвета.

И оно пришло, утро Куликовской битвы…

2

«…Настал 8 день месяца сентября. На рассвете в пятницу, на восходе солнца, была мгла как дым. И начали знамена простираться, ратные трубы трубить. Уже русские кони оживились от трубного зова, каждый воин под своим знаменем. Радостно видеть стройные полки, расставленные крепким воеводой Дмитрием Боброком-Волынцем. Когда же настал седьмой час утра, начали с обеих сторон в трубы трубить, и слились голоса трубные в единый голос, слышать страшно. Полки же русские и татарские еще друг друга не видят, потому что утро мглистое как дым, но земля грозно стонет. Обширное поле Куликово перегибается, реки выступили из своих берегов, потому что никогда не было столько людей на том месте…» — так описывает автор «Сказания о Мамаевом побоище» утро Куликовской битвы.

Великий князь Дмитрий Иванович еще раз объехал полки, воодушевляя воинов и призывая их крепко стоять за родную землю. «Ныне же, братья, — говорил великий князь, — устремимся на битву, от мала и до велика, победными венцами увенчаемся!»

Предусмотрительность русских воевод, заранее, с вечера, поставивших полки на свои места, полностью себя оправдала — непосредственно перед сражением, в густом утреннем тумане, выстроиться в боевой порядок было бы очень трудно. Теперь же все было готово к битве. «Исполнились христианские полки все, и возложили на себя доспехи, и встали на поле Куликовом, на устье Непрядвы-реки». Даже то, что войска стояли в тумане, «полк с полком не видясь», не нарушало общего строя — место для каждого полка было выбрано еще с вечера.

Объехав строй русских воинов, великий князь Дмитрий Иванович возвратился к большому полку, посередине которого развевалось черное великокняжеское знамя с изображением Спаса. Под знаменем собрались князья и, воеводы. Дмитрий сошел с белого коня, снял пышное великокняжеское одеяние и приказал принести простые, но крепкие доспехи воина-дружинника. Он решил сражаться в боевом строю, «на первом сступе», чтобы лично повести за собой воинов. Князья и воеводы отговаривали: «Не подобает тебе, государю Русской земли и великому князю, самому биться в полках. Тебе, государю, подобает под знаменем стоять!» Но Дмитрий был непреклонен: «Хочу с вами общую чашу испить и того же смертью умереть. Если же умру, то с вами, если спасусь, то с вами!»

Потом великий князь «сел на своего боевого коня, и взял копье свое и палицу железную, и выехал из большого полка, захотел прежде всех сам биться». В одежду и доспехи великого князя переоделся постельничий Михаил Андреевич Бренк, и Дмитрий «черное знамя велел своему оруженосцу возить над ним».

Русские полки стояли неподвижно за холмистой возвышенностью, которая тянулась от Зеленой дубравы до реки Непрядвы. Туман постепенно редел. Вперед, в низину между истоками Нижнего Дубяка и Смолки, выдвинулся только сторожевой полк, который должен был первым встретиться с ордынскими авангардами.

Сторожевой полк выполнил поставленную задачу. Ордынские конные лучники, которые по обычаю степняков кинулись вперед, чтобы осыпать стрелами русский строй, были встречены в поле всадниками сторожевого полка и отбиты. Не случайно в летописях отсутствовали даже упоминания об ордынских лучниках и о потерях, которые они могли бы нанести русскому войску. Начало битвы было выиграно великим князем Дмитрием Ивановичем. Мамаю оставалось искать победы в рукопашном бою, в котором ордынцы были всегда слабее русских витязей.

^{Бой Пересвета с Челубеем. Художник М. Авилов}

«В шестом часу дня» (примерно 11 часов утра по современному счету времени) началось сближение главных сил. Русские полки, сохраняя боевой строй, взошли на высоты, которые примыкали с севера к низине между Нижним Дубяком и Смолкой. В этой низине шириной всего 4–5 км великий князь Дмитрий готовился встретить ордынцев — русские полки могли здесь перекрыть все поле.

На противоположном краю низины, на отлогом Красном холме, показались массы ордынской конницы. Солнце стояло уже высоко, утренний туман рассеялся, и противники впервые увидели друг друга.

«И выступила сила татарская на холм, — повествовал летописец, — и пошла с холма. Также и христианская сила пошла с холма и стала на поле чистом, на месте твердом. И страшно было видеть две силы великие, съезжающиеся на скорую смерть. Татарская сила была черная, а русская сила в светлых доспехах, как река льющаяся, как море колеблющееся, и солнце светло сияло на ней, лучи испуская».

Будто ясный день и темная ночь встретились на одном поле: черные толпы ордынских всадников и пехотинцев в кожаных доспехах, в бурых войлочных колпаках, в лохматых шкурах — и светлый, нарядный русский воинский строй, празднично расцвеченный многочисленными знаменами. «Шлемы же на головах их как утренняя заря, — с восхищением писал летописец, — доспехи как вода, ял овцы же как пламя огненное…»

Сам Мамай «с тремя князьями своими большими взошел на высокое место, на холм, и тут стал, хотя видеть человеческое кровопролитие». На Красном холме, вдали от сечи, Мамай оставался до конца сражения, отсюда он и побежал с малой дружиной, когда победа склонилась на сторону русских полков.

Ордынцы наступали обычным для них боевым порядком: сильными конными крыльями, где собирались лучшие боевые тысячи; центром, задачей которого было сковать боем главные силы противника и подготовить выгодный момент для фланговых ударов крыльев; сильным общим резервом, оставленным позади Красного холма. Боевой порядок был обычным для татар, но развернуть его на Куликовом поле так, чтобы охватить крыльями фланги противника, к чему всегда стремились ордынские полководцы, — на этот раз не удалось. Поле битвы оказалось явно недостаточным для такого маневра. Поэтому Мамай несколько изменил построение войска. Учитывая, что конница не имеет на Куликовом поле свободы для маневра, он значительно усилил центр. Именно центром он наносил главный удар. Но здесь ордынцам противостоял сомкнутый строй русских пехотинцев, прорвать который конными атаками было нелегко. Поэтому Мамай решил поставить в центре тяжеловооруженную наемную генуэзскую пехоту, умевшую наступать фалангой. Летописцы подробно описывали построение для боя ордынской пехоты: шеренги воинов в латах стояли одна за другой, «стена у стены», и воины последующих шеренг положили длинные копья на плечи воинов впереди стоящих шеренг. Такая фаланга обладала большой ударной силой, и Мамай надеялся одним натиском прорвать центр русского войска. Одновременно в атаку двинулись конные крылья ордынского войска.

«И встретились полки, и, великие силы увидав, пошли навстречу, — повествовал летописец, — и гудела земля, горы и холма тряслись от множества воинов бесчисленных».

Общей сече предшествовал еще один эпизод, подробно описанный автором «Сказания о Мамаевом побоище», — поединок русского витязя Александра Пересвета с ордынским богатырем Темир-мурзой. Начинать битву поединком было военным обычаем того времени. Победа в поединке воодушевляла своих воинов и деморализовала противника.

«Уже близко сходятся сильные полки, выехал громадный татарин из великого полка татарского, показывая свое мужество перед всеми. Увидев его, старец Александр Пересвет выехал из полка и сказал: «Этот человек ищет равного себе, я хочу встретиться с ним!» И возложил старец на свою голову вместо шлема куколь[513], а поверх одежды надел свою мантию. И сел на коня своего, и устремился на татарина, и ударились крепко копьями, и копья переломились, и оба упали с коней своих на землю мертвыми, и кони их пали».

Церковники постарались придать подвигу «изящного послушника инока Пересвета» религиозную окраску. Он сразил ордынского богатыря будто потому, что был «вооружен схимою» и «взял в руки посох преподобного отца Сергия», отличался «святостью». На самом деле Александр Пересвет отнюдь не был смиренным иноком. Судя по летописным известиям, «Пересвет-чернец, любечанин родом», являлся профессиональным воином. Он происходил из брянских бояр и, перейдя на службу в Троицу, оставался военным слугой. Летописцы отмечали его воинское мастерство и физическую силу: «…сей Пересвет, когда в миру был, славный богатырь был, великую силу и крепость имел, величеством же и широтою всех превзошел, и умен был к воинскому делу и наряду».

Когда упали пронзенные копьями «поединщики», взревели русские и татарские трубы, и огромные рати сошлись в смертельной сече.

Русский передовой полк подвергся сильнейшему нажиму с фронта и фланговым ударам ордынской конницы. Переступая через тела павших русских воинов, панцирная генуэзская пехота медленно продвигалась вперед. Воины князей Всеволожских Дмитрия и Владимира и коломенского тысяцкого Микулы Вельяминова отчаянно отбивались, и «была брань крепкая и сеча злая».

Горька была участь передового полка. Почти вся пешая рать полегла на поле битвы, «как сено посечено». Но позади ждал ордынцев готовый к бою великокняжеский большой полк, основу которого составляли стойкие московские рати.

^{Поле Куликово. Временный перевес татар. Художник И. Глазунов}

Началась общая сеча, не имевшая себе равных по упорству и кровопролитию. Она продолжалась почти четыре часа, «с шестого часа до девятого» (с 11 часов утра до 2 часов дня).

«Сошлись две силы великие надолго, — повествовал летописец, — и покрыли полки поле на десять верст от множества воинов, и была сеча ожесточенная и великая и бой упорный, сотрясение весьма великое: от начала мира не бывало у великих князей русских, как у этого великого князя всея Руси. Когда бились они с шестого часу до девятого, пролилась, как дождевая туча, кровь обоих — сыновей русских и поганых; пало бесчисленное множество трупов мертвых: много русских побито было татарами и Русью татар, падал труп на труп, и падало тело татарское на тело русское. В другом месте видно было, как русин гнался за татарином, а татарин тот настигал; смешались и перемешались, каждый ведь своего противника стремился победить».

Летописцу вторит автор «Сказания о Мамаевом побоище», добавляя красочные детали:

«Крепко сражались, жестоко друг друга уничтожали, не только от оружия, но и от великой тесноты под конскими копытами умирали, потому что нельзя было вместиться на том поле Куликовом: то место между Доном и Непрядвою было тесным. Выступили из полков кровавые зори, а в них сверкали сильные молнии от блистания мечей. И был треск великий и шум от ломающихся копий и от ударов мечей, так что нельзя было в тот горький час обозреть это грозное побоище. Уже многих убили, многие богатыри русские погибли, как деревья приклонившись, точно трава от солнца усыхает и под копыта подстилается…»

Ордынцы несколько раз прорывали фронт большого полка, даже достигали великокняжеского знамени. По словам летописца, они «стяг великого князя подсекли и наперстника его любимого Михаила Андреевича Бренка убили, и многих князей, и воевод, и бояр, и слуг бесчисленное множество убили». Но прорвавшиеся ордынские отряды погибали, русский строй снова и снова смыкался перед центром войска Мамая, и «вновь укреплялся стяг». Большой полк выстоял, несмотря на значительные потери. Стойко сражались владимирские и суздальские рати, умело руководил боем тысяцкий Тимофей Вельяминов, ставший героем Куликовской битвы.

Не удалось ордынцам прорвать и строй полка правой руки. Левое крыло Мамая, противостоявшее этому полку, оказалось прочно связанным боем и не смогло принять участие в прорыве на другом фланге. Полк правой руки до конца выполнил свой долг.

Потерпев неудачу в центре и на одном из флангов, Мамай перенес главный удар на русский полк левой руки. Замысел ордынского полководца состоял в том, чтобы, сосредоточив против полка левой руки большие силы за счет общего резерва, обойти русский большой полк, прижать его к обрывистому берегу Непрядвы и уничтожить.

Местность перед полком левой руки была более удобной для действий конницы. Верховья речки Смолки пологие, отсюда легче было прорваться к устью Непрядвы, к переправам и бродам через Дон. Если бы замысел Мамая удался, главные силы русского войска попали бы в западню. Как опытный полководец, Мамай правильно наметил направление главного удара, сосредоточил на этом направлении превосходящие силы за счет общего резерва, проявил настойчивость и упорство в достижении цели. И кто знает, чем бы закончилась Куликовская битва, если бы великий князь Дмитрий Иванович не предусмотрел этого маневра противника и не поставил заранее в Зеленой дубраве сильный засадный полк…

Страшным был удар правого крыла ордынского войска, подкрепленного резервными тысячами. Массы ордынской конницы обрушились на полк левой руки, который под их натиском начал медленно отступать, обнажая фланг большого полка. Одновременно Мамай продолжал атаки и с фронта, чтобы не дать возможности воинам большого полка оказать помощь гибнувшему полку левой руки. «И уже восьмой час прошел, и девятый настал, всюду татары одолевали», — печально замечал летописец.

Большой полк, неся значительные потери, отбивался теперь с фронта и с левого фланга. В сражение был введен частный резерв, стоявший ранее позади большого полка, во главе с князем Дмитрием Ольгердовичем. Он помешал ордынской коннице выйти в тыл большого полка. Но положение оставалось крайне опасным. Часть ордынской конницы, преследуя уцелевших воинов полка левой руки, все дальше пробивалась к устью Непрядвы, другая часть продолжала атаки на фланг большого полка. Наступил критический момент — преимущество ордынцев становилось очевидным. «Татары отовсюду зашли, — писал летописец, — окружили христиан, потому что оскудели христиане, но везде татарские полки, уже мало христиан, а все татары…»

Мамай торжествовал, наблюдая с Красного холма, как массы ордынской конницы втягиваются в прорыв, обтекая основные силы русского войска. Казалось, победа ордынцев была уже совсем близкой, еще один удар — и смешаются русские полки, побегут к реке Непрядве, где их ждет гибель…

Однако, обходя большой полк и тесня его к Непрядве, ордынская конница одновременно подставляла спину для удара засадного полка, притаившегося до времени в Зеленой дубраве. Кажущийся успех мог обернуться для Мамая сокрушительным поражением. Но для этого воеводам засадного полка нужно было выбрать удачный момент для внезапного удара. Преждевременный удар засадного полка, до того как все ордынские резервы не окажутся втянутыми в битву и боевые порядки не повернутся в сторону большого полка, не смог бы переломить ход сражения. Мамай сумел бы в этом случае часть своих сил повернуть навстречу засадному полку и задержать его. С другой стороны, запоздалое вмешательство засадного полка обрекало на гибель главные силы, с трудом отбивавшие фронтальные и фланговые атаки ордынского войска. Мучительные раздумья воевод засадного полка, которые видели тяжелое положение большого полка и выбирали момент для удара, — один из самых драматических эпизодов Куликовской битвы. И летописи, и автор «Сказания о Мамаевом побоище» единодушно называют имя воеводы Дмитрия Боброка-Волынца, которому принадлежало последнее, решающее слово.

Большой полк с трудом отбивал яростные атаки ордынской конницы, и, «видя такой урон русских сынов, князь Владимир Андреевич не мог терпеть и сказал Дмитрию Волынцу: «Какая польза в стоянии нашем, какой будет у нас успех, кому будем пособлять? Уже наши князья и бояре, все русские сыны жестоко погибают, как трава клонится!» И сказал Дмитрий Волынец: «Беда, князь, велика, но еще не пришел наш час». Сыны же русские в полку его горько плакали, видя своих друзей, побиваемых погаными, непрестанно стремились они в бой. Волынец же запрещал им, говоря: «Подождите немного, будет ваше время». Пришел девятый час, и внезапно ветер потянул сзади, понуждая выйти на татар. И закричал Волынец громким голосом: «Князь Владимир, время приспело!» Выехали из дубравы Зеленой, точно соколы приученные оторвались от золотых колодок, ударили на великие стада журавлиные, на великую силу татарскую, и начали татар немилостиво убивать. Татары же увидели свою погибель, закричали на своем языке, говоря: «Увы нам! Русь снова перехитрила: меньшие сражались с нами, а добрые воины все сохранились!» И обратились татары в бегство и побежали. Сыны же русские гнались и убивали их, точно лес рубили, точно трава под косою подстилается под конские копыта русских сынов. Многие раненые вставали и помогали русским удальцам, убивая татар без милости, но не могли уже хорошо сражаться, а сами изнемогали. Татарские полки опустошились от русских мечей. И побежал Мамай сам девятый, как серый волк. Многие же сыны русские гнались вслед Мамаю, но не догнали его: уже кони их утомились, а сами они сильно устали. Руки русских сынов уже устали, не могли убивать татар, а мечи их и сабли притупились о головы татарские…»

Автор «Сказания о Мамаевом побоище» несколько обобщенно, но в общем верно описывает перелом, внесенный в ход битвы неожиданным ударом засадного полка. Ордынцы, не ожидавшие удара свежих сил в спину своего боевого порядка, атакующего фланг русского большого полка, пришли в замешательство. Ударная группировка ордынской конницы была разрезана надвое: передовые ордынские тысячи, оказавшиеся позади боевого порядка русских, побежали к реке Непрядве. Кони падали с высокого берега, трупы ордынцев заполнили речную долину. Немногим воинам удалось спастись — русская конница на свежих конях преследовала их и на другом берегу Непрядвы.

Остальная ордынская конница начала поспешное отступление к Красному холму.

Но одновременно с ударом засадного полка в наступление перешли конные и пешие воины большого полка и полка правой руки. В поддержке всем войском засадного полка проявилось взаимодействие в сражении, воинское мастерство русских воевод, правильно оценивших обстановку и принявших единственно верное решение: атаковать ошеломленных внезапным ударом с тыла ордынцев всеми силами.

Отступление ордынцев приняло характер беспорядочного бегства. Мамай далее не сделал попытки остановить бегущих. Он уже ввел в прорыв на правом фланге все резервы и ничем не мог повлиять на развитие событий. Когда к Красному холму покатились беспорядочные толпы ордынской конницы, преследуемые русскими всадниками, он с малой дружиной тоже обратился в бегство.

Бегство предводителя ордынского войска еще больше усилило панику. «Услышав это, все его темные власти и князья побежали. Видя это, и прочие иноплеменники, одержимые страхом, от мала до велика бросились в бегство. Христиане, видя, как татары с Мамаем побежали, погнались за ними, избивая и рубя без милости. И в этой погоне одни татары, пораженные оружием, пали, а другие в реке утонули. И гнали их до реки Мечи, и там бесчисленное множество бежавших погибло. Княжеские же полки гнали их, избивая, до стана их и захватили много богатства и все имущество их…» — так описывал летописец заключительный этап Куликовской битвы. Другие летописцы добавляли, что преследователи «трупами татарскими поля насеяли и кровью потекли реки», что были захвачены «стада татарские», утрата которых была особенно разорительной для степняков.

Преследование ордынцев было всеобщим, за ними устремились все русские воины, еще имевшие силы сражаться. Так, по словам автора «Сказания», в засадном полку «ни один человек не остался под знаменем, все гнались за татарами». Преследование продолжалось почти 50 км и закончилось уничтожением главных сил ордынского войска. Лишь немногим, в том числе самому Мамаю, удалось спастись — кони «сынов русских» были утомлены тяжелой и продолжительной битвой.

Только к вечеру закончилась погоня. Усталые герои возвращались на поле битвы, где над телами павших гордо веяли победные русские знамена. «Уже и день кончился, солнце заходило, затрубили во всех полках русских в трубы, — повествует автор «Сказания». — Грозно видеть и жалостно смотреть на кровопролитие русских сынов: человеческие трупы, точно великие стога, наворочены; конь не может быстро через них перескочить, а в крови по колено бродят, и реки три дня текли кровью…»

Страшные картины открывались перед великим князем Дмитрием Ивановичем, когда он объезжал поле брани. Многие его соратники пали в сражении. Великий князь Дмитрий «наехал место, на нем лежат 12 князей белозерских, убитых вместе, а близ того места лежит воевода Микула Васильевич убитый». На месте большого полка Дмитрий нашел «любимца своего Михаила Андреевича Вренна, а близ «него лежит Семен Мелик, твердый страж, а близ него лежит Тимофей Волуевич». Потом Дмитрий «пришел на иное место, нашел Пересвета-чернеца и близ него нарочитого богатыря Григория Капустина». Объехав поле, Дмитрий «велел трубить в ратные трубы, созывать людей» и приказал подсчитывать потери: «Считайте, братья, скольких воевод и скольких служилых людей нет!»

О результатах этого подсчета подробно повествует автор «Сказания о Мамаевом побоище»: «Говорит боярин московский, именем Михайло Александрович, а был в полку у Микулы у Васильевича, умел он хорошо считать: «Нет у нас, государь, 40 бояринов московских, да 12 князей белозерских, да 13 бояринов-посадников новгородских, да 50 бояринов Новгорода Нижнего, да 40 бояринов серпуховских, да 20 бояринов переяславских, да 25 бояринов костромских, да 35 бояринов владимирских, да 50 бояринов суздальских, да 40 бояринов муромских, да 33 бояринов ростовских, да 20 бояринов дмитровских, да 70 бояринов можайских, да 60 бояринов звенигородских, да 15 бояринов углицких, да 20 бояринов галицких. А молодым людям счета нет…» Тяжелее всего оказались потери в полках московских городов — Серпухова, Можайска, Звенигорода. Эти полки сражались особенно стойко и оказали значительное влияние на исход Куликовской битвы.

^{Гибель боярина Бренка. Художник И. Малик}

Всего в сражении погибло 12 князей и 483 боярина, что составляло примерно 60 % «командного состава» русского войска. Что касается общих потерь, то в летописях по этому поводу не содержится сколько-нибудь достоверных сведений. Военные историки полагают, что в Куликовской битве погибла примерно половина русского войска, что свидетельствует о крайнем упорстве, мужестве и самопожертвовании «сынов русских». «Оскудела вся земля Русская воеводами и слугами и всеми воинствами, и о сем был страх великий по всей земле Русской», — печально заключает летописец свой рассказ о Мамаевом побоище.

Но ордынские потери оказались еще большими. Особенно много ордынцев погибло во время преследования, которое русские воины вели неотступно и упорно, до полного уничтожения главных сил противника. В организации преследования после тяжелейшего сражения проявилось военное искусство русских военачальников.

Летописец, отметив, что великий князь Дмитрий видел на Куликовом поле «множество избитых воинства своего», тут же добавлял, что «поганых вчетверо избитых». Можно поставить под сомнение точность этой цифры, но то, что Мамай потерял намного больше воинов, чем великий князь Дмитрий, несомненно. В рукопашном бою, который развернулся по всему Куликову полю, ордынцы, не имевшие надежного защитного вооружения, несли огромные потери. Еще больше погибло ордынских воинов во время беспорядочного бегства, преследуемых русской конницей. Мамай так и не сумел оправиться от поражения. Вскоре он был убит в междоусобной борьбе со своими соперниками. Орде был нанесен сильнейший удар. Была развеяна традиционная вера в непобедимость завоевателей. Куликовская битва положила начало полному освобождению Руси от ордынского ига.

^{Дмитрий Донской после Куликовской битвы. Художник О. Кипренский}

Победа в Куликовской битве в корне изменила всю стратегическую обстановку. Великий литовский князь Ягайло, который с 30-тысячным войском находился 8 сентября всего в 30 км от Куликова поля, поспешно отступил. По словам летописца, «из страны Литовской пришел Ягайло, князь литовский, Мамаю помогать, со всею силою литовскою, но не поспели к сроку немного, на один день пути или меньше. Но только Ягайло Ольгердович и вся сила его услыхали, что у великого князя с Мамаем бой был и князь великий одолел, а Мамай, будучи побежден, побежал, тогда Литва с Ягайло побежали назад с большою быстротою, не будучи никем гонимы…»

Победа на Куликовом поле произвела огромное впечатление и на другого союзника Мамая — рязанского князя Олега. По свидетельству летописца, князь Олег «отбежал от града своего Рязани, и побежал к Ягайлу князю Литовскому, и пришел на рубеж Литовский, и, тут став, сказал боярам своим: «Я хочу здесь ждать вести, как князь великий пройдет мою землю и придет в свою отчину, и тогда я возвращусь восвояси». А пока в Рязани великий князь Дмитрий Иванович посадил своих наместников.

Восемь дней простояло русское войско на Куликовом поле, «на костях». Убитых русских воинов хоронили на том месте, где ныне находится село Монастырщина. Насыпали над братской могилой высокий курган. Затем великий князь Дмитрий Иванович двинулся с оставшимся войском, своими и захваченными ордынскими обозами через Рязанскую землю к Оке. 21 сентября победоносное войско пришло в Коломну, а 1 октября великого князя Дмитрия Ивановича и его соратников торжественно встретили жители Москвы. Война была закончена.

Куликовская битва была триумфом великого князя Дмитрия Ивановича как полководца. Благодарный народ в память об этом событии прозвал великого князя Донским. Но Дмитрий Донской не только разработал блестящий стратегический план войны с Мамаем и успешно провел его в жизнь. В Куликовской битве он проявил огромное личное мужество и самопожертвование. Как простой ратник Дмитрий Донской сражался на самых опасных участках боя. Сначала, по свидетельству летописца, он был в сторожевом полку, а затем, перед началом генеральной битвы, «отъехал в великие полки», где и сражался с оружием в руках до конца битвы. По словам летописца, Дмитрий Донской «бился с татарами в лице, став на первом сступе, и много ударяли по голове его, и по плечам его». Однако крепкие дружинные доспехи защитили великого князя от ордынских сабель и копий. «Все доспехи его избиты и пробиты, но на теле его не было ни одной раны. А бился с татарами лицом к лицу, став впереди в первой схватке, справа и слева от него дружину его били, самого его обступили вокруг, как обильная вода по обе стороны, много ударов ударялось по голове его и по плечам и по животу, но от всех ударов бог защитил его в день битвы, и таким образом среди многих воинов он сохранен был невредимым».

Многие воины видели, как сражался с ордынцами великий князь Дмитрий Донской, и эти рассказы очевидцев сохранены до наших дней русскими летописцами. Одни «видели его крепко бьющимся с четырьмя татаринами», другие видели, как он «шел пешим с побоища, тяжко раненный» и на него «наезжали три татарина», как его «с коня сбили», но «он же сел на другого коня». Много ярких боевых эпизодов, связанных с личным участием Дмитрия Донского в Куликовской битве, приводится автором «Сказания о Мамаевом побоище». Предводитель засадного полка князь Владимир Андреевич после сражения начал расспрашивать очевидцев о великом князе. «И сказал ему первый самовидец, Юрка-сапожник: «Я видел его, государя, на третьем часу, сражался он железной палицей». Второй самовидец, Васюк Сухоборец, сказал: «Я видел его в четвертом часу, бился он крепко». Третий сказал — Сенька Быков: «Я его видел в пятом часу, бился он крепко». Четвертый же сказал — Гридя Хрулец: «Я его видел в шестом часу, бился он крепко с четырьмя татаринами». Некто по имени Степан Новосельцев, тот сказал: «Я видел его в седьмом часу, крепко сражавшимся перед самым твоим выездом из дубравы, шел он пеший с побоища, тяжко раненный. А на великого князя наезжали три татарина». Последний «самовидец» ничем не мог помочь своему князю, потому что за ним самим гналось несколько ордынских воинов; он даже не видел исхода схватки великого князя «с тремя татаринами». Но и из рассказанного этими очевидцами ясно, что Дмитрий Донской «крепко сражался» в течение всей битвы, от «первого сступа» до атаки засадного полка, после которой ордынцы обратились в бегство.

Имя Дмитрия Донского в грозную осень 1941 г. заслуженно было названо рядом с именами великих русских полководцев — Александра Невского, Богдана Хмельницкого, Александра Суворова, Михаила Кутузова, подвиги которых вдохновляли советских воинов на священную войну с фашизмом.

Дмитрий Донской был великим патриотом земли Русской, храбрым воителем за свободу и независимость своей родины, и память о нем бережно сохраняется потомками.

3

«В истории русского народа «Донское побоище», так его называли современники, было великим событием. Сражение на Дону сделалось символом непобедимого стремления русского народа к независимости, и ни одна русская победа над иноземными врагами, вплоть до Бородинского сражения 1812 года, не послужила темой для такого количества прозаических и поэтических произведений, как Куликовская битва»[514].

Все летописцы с восхищением писали о мужестве «сынов русских», вышедших «за Дон-реку» навстречу полчищам Мамая, о подвигах на Куликовом поле, совершенных Дмитрием Донским и его соратниками. Значение Куликовской битвы было огромным, и это хорошо понимали современники Дмитрия Донского. Победа над Мамаем воспринималась ими как страшный удар по ненавистным монголо-татарским завоевателям, положивший начало освобождению Руси от иноземного ига, как торжество русской силы. Автор поэтической «Задонщины» рязанец Софоний с торжеством писал, как ордынцы побежали «непроторенными дорогами» обратно в степи, «скрежеща зубами своими, раздирая лица свои и приговаривая: «Уже нам в земле своей не бывать, детей своих не видать, жен своих не ласкать, а ласкать нам сырую землю, целовать нам зеленую мураву, а на Русь ратью не ходить, а дани нам с русских князей не спрашивать». Уже ведь застонала земля татарская бедами и горем покрылась. Приуныло у царей их желание и похвальба на Русскую землю ходить, веселие их поникло. Уже ведь по Русской земле распространились веселие и отвага, и вознеслась слава русская над позором поганых. Уже брошено диво на землю. Уже грозы великого князя по всей земле текут. Уже поганые оружие свое побросали и головы свои склонили под мечи русские. Трубы их не трубят, приуныли голоса их!»

Автор «Задонщины» хорошо понимал и международное значение Куликовской битвы — слава о ней далеко перешла границы Руси. «Кликнуло диво в Русской земле, велит послушать разным землям, ударила слава к Железным воротам[515], к Риму и к Кафе[516] по морю, и к Тырнову[517], и оттуда к Царьграду[518] на похвалу: Русь великая одолела Мамая на поле Куликовом!»

Первым памятником павшим героям стала церковь на Куликовом поле, срубленная из могучих дубов Зеленой дубравы. Время не пощадило ее, сохранились только резные деревянные врата иконостаса, покрытые искусным растительным орнаментом. Но по-прежнему стоит в Москве, на Старой площади, каменная церковь Всех святых «на Кулишках», заложенная Дмитрием Донским в память о погибших на Куликовом поле русских воинов. Образы героев увековечены неизвестным живописцем в картинах Куликовской битвы на иконе «Сергий Радонежский в житии» (XV–XVI вв.).

Славная Куликовская битва всегда сопоставлялась в представлении русских людей с самыми грозными военными событиями, вспоминалась в минуты опасности для Родины. Во время Отечественной войны 1812 года великий русский полководец М.И. Кутузов, готовивший в Тарутинском лагере на реке Наре свое знаменитое контрнаступление, погубившее «великую армию» императора Наполеона, писал: «…река Нара будет для нас так же знаменита, как и Непрядва, на берегах которой погибли бесчисленные ополчения Мамая»[519]. Когда после Отечественной войны 1812 года было принято решение поставить памятники на местах сражений и эти памятники были подразделены на три разряда «по важности мест сражений», для Куликова поля предназначался памятник «первого разряда», потому что «слава соотечественников наших, действовавших на Куликовом поле, столь глубоко и справедливо вкоренилась в мнении народном…»

Куликовская битва прославлена великими русскими поэтами. В.А. Жуковский в стихотворении «Певец во стане русских воинов», написанном в 1812 году, воодушевлял русских солдат примером своих доблестных предков.

Поэт декабрист К.Ф. Рылеев видел в Куликовской битве освобождение народа от угнетения, Дмитрий Донской вышел в поход, чтобы «ярмо Мамая сбросить с плеч».

Великий русский поэт Александр Блок посвятил этому событию цикл из пяти стихотворений «На поле Куликовом». Клятвой верности Отчизне звучат слова Александра Блока о кануне Куликовской битвы:

Мы, сам-друг, над степью в полночь стали: Не вернуться, не взглянуть назад. За Непрядвой лебеди кричали, И опять, опять они кричат… На пути — горючий белый камень. За рекой — поганая орда. Светлый стяг над нашими полками Не взыграет больше никогда. И, к земле склонившись головою, Говорит мне друг: «Остри свой меч, Чтоб недаром биться с татарвою, За святое дело мертвым лечь!» Я — не первый воин, не последний, Долго будет родина больна. Помяни ж за раннею обедней Мила друга, светлая жена!

Куликовской битве посвятил героическую кантату «На поле Куликовом» (1939) композитор Ю.А. Шапорин. В тяжелые дни первого года войны завершил работу над романом «Дмитрий Донской» советский писатель С.П. Бородин.

Тема Куликовской битвы неоднократно привлекала внимание художников. Известный русский живописец Орест Адамович Кипренский (1782–1836) создал картину «Дмитрий Донской на Куликовом поле», за которую в 1805 г. ему была присуждена золотая медаль. Кисти советского художника М.П. Авилова принадлежит картина «Поединок на Куликовом поле» (1943). К героическому сюжету 1380 г. возвращается советский художник А.П. Бубнов в картине «Утро на Куликовом попе» (1947).

Идея увековечения памяти героев Куликовской битвы привлекала известных скульпторов. Над проектом памятника на Куликовом поле работал в начале 20-х годов XIX в. выдающийся русский скульптор И.П. Мартос, известный по памятнику Кузьме Минину и Дмитрию Пожарскому, который с 1818 г. украшает Красную площадь в Москве. К сожалению, замыслу скульптора не суждено было осуществиться. Царские министры отклонили проект, предписав воздвигнуть на Куликовом поле обелиск «подобно тому, как и во многих местах, где были замечательные сражения». Новый проект памятника был разработан одним из крупных архитекторов — А.П. Брюлловым, и 8 сентября 1850 г. памятник на Куликовом поле был. торжественно открыт. Огромный, несколько сужавшийся кверху 28-метровый чугунный столп навечно взметнулся над Красным холмом. Торжественно звучали слова посвящения: «Победителю татар великому князю Дмитрию Ивановичу Донскому — признательное потомство». Работу по созданию мемориального комплекса продолжил в начале XX в. выдающийся архитектор Алексей Викторович Щусев (1873–1949). По проекту Щусева на Куликовом поле был сооружен храм-памятник, монументальные башни которого придают ему облик мощной крепости; о том, что это памятник воинской славе, напоминает барельеф с изображением древнего герба Москвы — всадника, поражающего копьем змея.

Сто лет назад, 8 сентября 1880 г., на Куликовом поле было торжественно отмечено 500-летие славной победы русского оружия. В парадном строю застыли гренадеры, артиллеристы, гусары, прогремел артиллерийский салют. Родина помнит о своих героях. В честь знаменательного события Монетный двор выпустил памятную медаль, на которой был изображен Дмитрий Донской в доспехах с мечом в руках. Таким он остался в памяти народной — воителем за землю Русскую…

Прошли столетия, и мы можем по достоинству оценить и полководческое искусство Дмитрия Донского, и значение Куликовской битвы в истории русского народа. А это значение поистине огромно.

Куликовская битва положила начало полному освобождению Руси от монголо-татарского ига. Она окончательно превратила Москву в центр всенародной борьбы с завоевателями, в центр политического объединения страны. Сражаясь за Доном с полчищами Мамая, русские воины с оружием в руках бились за национальное единство Руси.

4

Однако победа в Куликовской битве не привела к окончательному свержению монголо-татарского ига.

Новый хан Тохтамыш, победив своего соперника Мамая и захватив власть в Золотой Орде, немедленно принял меры к восстановлению ордынского владычества над Русью. Сначала он попытался добиться подчинения великого князя Дмитрия Ивановича дипломатическим путем и направил в Москву посольство. Послы заявили, что московский князь разбил не хана Золотой Орды, а темника Мамая, узурпатора ханской власти, за что Тохтамыш даже благодарен, но теперь, с появлением в Золотой Орде «законного» хана, Русь опять должна платить дань. За это Тохтамыш обещал Дмитрию Ивановичу свою «милость» и защиту от врагов. Великий московский князь одарил посольство богатыми подарками, но от выражения покорности хану и от дани уклонился. Он надеялся на то, что Орда, ослабленная недавней усобицей, не сможет собрать войско для нового похода. Положение Руси после Куликовской битвы было очень сложным. Значительная часть войска погибла в войне с Мамаем. Враждебные отношения с Литвой продолжались. Подняли голову соперники великого князя, в первую очередь тверской князь. Нужно было во что бы то ни стало предотвратить ордынское вторжение. Но сделать это не удалось. Хан Тохтамыш начал наступление.

^{Тохтамыш}

Сначала ордынский хан приказал «купцов русских грабить» на Волге. Это было началом военных действий. А в 1382 г., «собрав силы многие», переправился через Волгу и двинулся на Москву. Поход Тохтамыша застал русских князей врасплох. Нижегородский князь, владения которого оказались под угрозой, послал к хану Тохтамышу двух своих сыновей с богатыми дарами и с выражением покорности. Рязанский князь Олег пошел еще дальше. Он не только сам «встретил царя Тохтамыша на украинах своей земли Рязанской», но даже «броды ему указал на Оке». Московская рать двинулась было навстречу Тохтамышу, но другие князья не прислали свои дружины. Биться же «в поле», в открытом бою со всей ордой Тохтамыша было невозможно. И Дмитрий Донской, «уразумев в князьях и в боярах своих и во всех воинствах распрю, а еще и оскудение воинства», принял решение отступить. Он «силу распустил» для защити городов, а сам с небольшой дружиной отъехал на север, в Кострому. План великого князя Дмитрия Донского был рассчитан на крепость московских крепостных стен и на решимость москвичей защищать столицу. Хан Тохтамыш должен был надолго задержаться под Москвой, а за это время Дмитрий Донской надеялся собрать в Костроме войско и освободить столицу от осады. Другое войско начал собирать двоюродный брат великого князя — Владимир Андреевич, который стал лагерем в Волоке-Ламском, в 100 км от Москвы. Вероятно, этот план был правильным, принимая во внимание недостаток сил, однако Москва в схватке с Тохтамышем могла рассчитывать пока только на свои силы.

Между тем ордынцы перешли реку Оку по бродам, указанным рязанским князем, «и прежде всех взяли град Серпухов, и оттуда пошли к Москве, воюя». Над Москвой нависла непосредственная опасность. Часть бояр и члены княжеской семьи хотели бежать из города при приближении врага; дело обороны взяли в свои руки горожане, простые люди Москвы. По сообщению летописца, «во граде Москве мятеж был великий: одни бежать хотели, а иные в граде сесть в осаду хотели». Посадские люди прекратили начавшуюся было панику; они «во всех городских воротах с обнаженным оружием стояли и с ворот метали камни, не пуская никого уйти из города». Бояре были вынуждены влиться в ряды защитников Москвы. За городские стены были выпущены только митрополит Киприан и семья великого князя. Москвичи говорили: «Не устрашимся нахождения татарского, потому что имеем град каменный и ворота железные. Не смогут татары стоять под городом нашим долго, потому что боятся нас из города, а извне князей наших боятся». Город готовился к обороне. Москвичи сами сожгли посады за кремлевскими стенами, чтобы враг не мог подойти незамеченным, не было прикрытия татарским лучникам, а также материала для устройства приметов (завалов).

^{Тохтамыш штурмует стены Кремля в 1382 г. Художник Г. Лисснер}

В полдень 23 августа разъезды войска Тохтамыша появились под Москвой. Группа татар с толмачом-переводчиком подскакала к стенам. Татары кричали: «Есть ли князь Дмитрий во граде?» Со стены ответили: «Нет его в граде». Объехав вокруг стены Кремля, татарские разъезды скрылись в лесах, окружавших Москву. 24 августа войска хана Тохтамыша осадили город. Началась перестрелка. У москвичей были самострелы, издали поражавшие врагов, и даже пушки — тюфяки. Татарские лучники ответили ливнем стрел, которые убили и поранили многих защитников стен: степняки лучше горожан владели этим оружием, стреляли метко. Но когда толпы татар с лестницами бросились на штурм, они сами несли тяжелый урон. «Горожане, воду в котлах скипятив, лили на них кипяток», «стреляли и камнями сшибали», «пушки пускали на них». А «некто горожанин москвитин, суконник, именем Адам, с Фроловских ворот пустил стрелу из самострела и убил некоего из князей ордынских сына, знатного и славного, и великую печаль причинил Тохтамышу-царю и всем князьям его». Два приступа ордынцев были отбиты. Враг отошел от неприступных кремлевских стен и начал осаду города.

Три дня стоял хан Тохтамыш под Москвой, окружив ее тесным кольцом своих отрядов. Город продолжал оставаться неприступным. Тогда хан начал переговоры с осажденными. Ордынцы убеждали москвичей: «Хан вас хочет жаловать, потому что неповинны вы, не на вас пришел хан, а на князя Дмитрия. Ничего не требует от вас хан, только встретьте его с честью и легкими дарами, а вам всем мир и любовь!» Летописец не сообщал, почему москвичи поддались на уговоры хана. Можно предположить, что какую-то роль в решении москвичей сдать город без боя сыграло боярство, которое еще «до начала осады заняло пораженческую позицию».

26 августа москвичи открыли городские ворота. Делегация бояр встретила ордынцев, но те, размахивая саблями, «в город ворвались, и одних иссекли, а других пленили, и церкви разграбили, и множество книг, снесенных отовсюду в осаду, пожгли, и богатство и казну княжескую взяли». Город был разграблен и сожжен, уцелевшие от резни москвичи взяты в плен.

Разорив Москву, хан Тохтамыш разделил свое войско на несколько частей и направил во все стороны для грабежа. По сообщению летописца, одни татарские отряды пошли к Переяславлю, «другие Юрьев взяли, а иные Звенигород, и Можайск, и Боровск, и Рузу, и Дмитров взяли, волости и села пленили. Переяславль же, взяв, сожгли, а горожане многие на озеро выехали на судах и тем спаслись». Но задерживаться долго в русских землях Тохтамыш побоялся. Под Волоком-Ламским передовой отряд ордынцев был разбит князем Владимиром Андреевичем. Пришли вести о том, что в Костроме великий князь Дмитрий Донской собрал войско и готовится к удару. И хан Тохтамыш начал отступление. По дороге в степи ордынцы разорили Коломну, а затем вторглись в Рязанское княжество. Князю Олегу рязанскому не помогло его предательство: рязанское княжество было страшно опустошено. По сообщению летописца ордынцы «повоевали Рязанскую землю» и отошли восвояси «с бесчисленным богатством и бесчисленным полоном».

Великий князь Дмитрий Иванович возвратился в свою разоренную столицу. Обстановка была исключительно трудной. Укрепления Москвы были разрушены. Пограничные крепости сожжены. Московское княжество обезлюдело; тех, кто уцелел от резни, ордынцы увели в плен. Сразу активизировались противники Москвы. Князь Михаил тверской «пошел к Тохтамышу в Орду с честью и дарами, ища себе великого княжения Владимирского и Новгородского». Следом за ним отправился к хану и князь Борис городецкий. Ненадежны были и другие князья. Феодальная раздробленность снова на время взяла верх над общерусскими интересами. И Дмитрию Донскому пришлось смириться. Он послал к хану своего сына Василия, чтобы «тягаться о великом княжении Владимирском и Новгородском с князем Михаилом Александровичем тверским». Тохтамыш передал «ярлык» на великое княжение московскому князю. Но за это Дмитрию Донскому пришлось заплатить дорогую цену: снова в Орду потекли тяжкие «дани» и «выходы» с русских земель. Хан восстановил свою власть над Русью.

Однако на Руси такое положение расценивалось как временное, вынужденное. Куликовская битва подорвала веру во всемогущество Орды. Князья уже считали свержение ига реальным делом. Это нашло отражение в духовных и договорных грамотах. Князья специально оговаривали новые условия в том случае, если «переменит бог Орду», т. е. если будет свергнуто иго. В духовной грамоте великого князя Дмитрия Донского (1389) прямо указывалось: «А переменит бог Орду, дети мои не будут давать выхода в Орду, и который сын мой возьмет дань на своем уделе, то тому и есть». То же самое условие оговаривалось и в договорных грамотах между великими и удельными князьями. В договорной грамоте великого князя Василия Дмитриевича с князем серпуховским и боровским Владимиром Андреевичем (начало XV в.) говорилось: «А переменит бог Орду, и мне брать дань со своей вотчины и со своего удела, а великому князю не давать». Надо сказать, что надежды на то, что «бог переменит Орду», имели под собой реальные основания — завоеватели слабели.

После Куликовской битвы Золотая Орда не могла полностью оправиться от ущерба. А в 1395 г. на нее обрушился новый тяжелый удар. Тимур, правитель Средней Азии, послал на хана Тохтамыша свое войско. Владения Золотой Орды подверглись страшному опустошению, ее столица — город Сарай — была разрушена. Вторжения ордынских ратей в русские земли надолго прекратились. Зависимость от Орды в начале XV в. была чисто номинальной: дань выплачивалась нерегулярно, русские князья проводили самостоятельную политику, мало считаясь с распоряжениями хана.

В 1408 г. правитель Золотой Орды Едигей попробовал повторить «Тохтамышево разорение» и добиться покорности от русских князей. Он собрал большое войско и двинулся на Москву. Великий князь Василий I Дмитриевич принял тот же план войны, что и его прославленный отец перед нашествием Тохтамыша: он ушел собирать войско в Кострому, однако в Москве были оставлены для обороны города «воеводы и многое множество народа». Опять москвичи сожгли посады, чтобы враг не мог найти прикрытия под стенами Кремля. Но в отличие от Тохтамыша Едигей не решился штурмовать сильные укрепления, защищаемые многочисленным, успевшим приготовиться к обороне гарнизоном. По словам летописца, ордынцы даже «не смели близ града стоять — таким сильным был огонь со стен. Едигей остановился поодаль от городских стен, в Коломенском, и, по ордынскому обычаю, «распустил по всей земле воинство» для грабежа. Ордынские отряды разорили Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Верею, Нижний Новгород, Городец, «волости и села попленили и пожгли». На Кострому против великокняжеского войска Едигей послал «царевича Бегибердея, да сына своего Якшибея, да князя Сеньтилибея с тридцатью тысячами и четырьмя тысячами избранной рати татар». Но поход на Кострому не удался. Не сдавалась и Москва. Все это предопределило общую наудачу похода Едигея.

^Едигей

Простояв месяц под неприступными кремлевскими стенами, Едигей отступил, выговорив себе с москвичей 3-тысячный «выкуп».

Год спустя Едигей направил грамоту великому князю Василию I Дмитриевичу, в которой даже не требовал, а скорее просил собрать старые оброки. Видимо, реальной силы, для того чтобы подкрепить свои требования, правитель Золотой Орды уже не имел. Вот текст этого документа, характеризующего русско-ордынские отношения в начале XV в.: «От Едигея поклон Васи лью, да и много поклонов. Как те поклоны к тебе придут, царев ярлык: слышание учинилось таковое, что неправо чинят у тебя в городах, послы ханские и купцы из Орды к вам приезжают, а вы послов и купцов на смех поднимаете, великую обиду им чините — это не добро. А прежде вы улусом были ханским, и страх держали, и пошлины платили, и послов ханских чтили, и купцов держали без истомы и без обиды. Как царь Темир-Котлуй сел на царстве, а ты улусу своему государем стал, с того времени у царя в Орде не бывал, царя в очи не видел и князей его; ни бояр своих, ни иного кого не присылал, ни сына, ни брата ни с каким словом. А потом Шадибек восемь лет царствовал, и ты у него также не бывал и никого не присылал, и Шадибеково царство тоже минуло. А ныне Булат-Салтан сел на царство, и уже третий год царствует. Также ты сам не бывал, ни сына своего, ни брата своего не присылал, ни боярина. И мы улуса твоего сами своими очами не видели, только слухом слышали. А что твои грамоты к нам в Орду присылал, то все лгал. Что собирал в твоей державе с двух сох по рублю, куда то серебро девал? Было бы добро, если бы дань была отдана по старине и по правде. Тогда улусу твоему зла не учинилось бы, а крестьяне бы не погибли до конца, и ярости и брани нашей на тебя не было бы ни в чем».

Едигей грозился новым нашествием, но осуществить свою угрозу не мог. В Орде опять началась «замятия». Против Едигея выступили «тохтамышевы дети» (а у Тохтамыша было 13 сыновей). Начались трения между Едигеем и ордынским ханом Тимуром, от имени которого он правил.

В борьбу вмешались другие ордынские феодалы. Едигей потерял власть в Орде, а затем был убит.

После смерти Едигея Золотая Орда фактически распалась на несколько самостоятельных ханств. По сообщению арабского историка Ал-Айни, за власть боролись три хана. «Один из них, по имени Даулет-бирди, овладел Крымом и прилегающим к нему краем; другой, Мухаммедхан, завладел Сараем и принадлежащими к нему землями, а третий, Борак, занял земли, граничащие с землями Тимурленка»[520]. Затем против Мухаммедхана (или Улу-Мухаммеда) выступил еще один претендент на власть — Сайид-Ахмед — и первый откочевал со своей ордой на север, к русским землям. Улу-Мухаммед стал основателем династии казанских ханов и первым правителем Казанского ханства. В Крыму, тоже выделившемся из Золотой Орды, правил Хаджи-Гирей, основатель династии крымских ханов. Наследницей распавшегося золотоордынского государства пыталась выступить так называемая Большая Орда, занимавшая территорию Нижнего Поволжья. Однако и в условиях начавшейся феодальной раздробленности Орда представляла серьезную военную силу: каждый из ханов отдельных улусов располагал многочисленным конным войском. Кроме того, в Орде бывали периоды, когда временно прекращались усобицы и на Русь обрушивались объединенные силы завоевателей. Великий князь Василий I Дмитриевич успешно отбивал ордынские наезды.

Однако после его смерти, в период великого княжения Василия II Васильевича, началась 28-летняя феодальная война, серьезно ослабившая Русь. Ордынские вторжения наносили огромный ущерб русским землям. Снова появились в летописях записи о татарских ратях, о разорении городов и сел, о многочисленных жертвах и пленных, уведенных в Орду.

В 1439 г. казанский хан Улу-Мухаммед (или Махмут-царь, как его называли летописцы) «со многими силами безвестно» подходил даже к Москве. Великому князю Василию II Васильевичу пришлось отступить за Волгу для сбора войска. Но москвичи отбили все приступы ордынцев, и хан Улу-Мухаммед отошел, безрезультатно простояв десять дней под стенами столицы.

По своему обычаю, ордынцы на обратном пути в степи «много зла учинили земле Русской». Улу-Мухаммед, по словам летописца, «множество людей пленил, а иных иссек».

Зимой 1445 г. хан Улу-Мухаммед «приходил ратью к Мурому». Великий князь сумел собрать войско и двинулся на помощь осажденному городу. Узнав о приближении русских полков, ордынцы поспешно отступили. Началось преследование. Русские «сторожи» потеряли из виду ордынское войско. Под городом Беловым великокняжеские полки попали в засаду и потерпели поражение. «Много наших татары побили», — заметил летописец.

Улу-Мухаммед опять повернул свою конницу и двинулся к Мурому. Пока один из ордынских отрядов осаждал город, остальные силы начали движение к Москве. 7 июля ордынская конница вброд перешла реку Нерль. Под городом Суздалем произошла битва великокняжеского войска с передовым отрядом Улу-Мухаммеда. Великий князь Василий II Васильевич привел к Суздалю всего 1500 дружинников. Удельные князья, несмотря на приказ великого князя, не прислали своих полков. «Немного было воинства», — сообщал летописец. А у Улу-Мухаммеда только в передовом отряде было более 3000 всадников. Несмотря на двойное численное превосходство врага, великокняжеское войско стремительной атакой опрокинуло вражеский строй. Ордынцы побежали. Великий князь, уже торжествуя победу, приказал коннице преследовать врага. Но на русские дружины, нарушившие во время преследования боевой строй, неожиданно ударила свежая ордынская конница — Улу-Мухаммед подоспел с главными силами. Разгорелась жестокая неравная битва. Много русских воевод и рядовых дружинников погибло, а сам великий князь Василий II Васильевич, раненный в голову и в руку, попал в ордынский плен.

Большие потери понесли в битве и ордынцы — более 500 ордынских воинов было убито.

Три дня простояли ордынцы «на костях» близ реки Нерли, а затем пошли к Владимиру. Улу-Мухаммед рассчитывал, воспользовавшись пленением великого князя и разгромом московского войска, разграбить столицу Руси. К тому же ордынские военачальники, вероятно, знали о большом пожаре в Москве, серьезно повредившем городские укрепления. Обстановка в Москве была очень тревожной. Среди бояр началась паника, снова многие из них попытались бежать из города. Но москвичи в массе своей были настроены решительно. По словам летописца, «чернь, собравшись, начала прежде ворота городские чинить, а людей, которые хотели бежать из города, ловить и бить и ковать». Спешно восстанавливались укрепления, под защиту крепостных стен сходились крестьяне из окрестных сел и деревень. Москва приготовилась к осаде. Получив известия об этом, Улу-Мухаммед не решился идти на столицу и отступил к Нижнему Новгороду. Позднее великий князь Василий II Васильевич был отпущен из ордынского плена за огромный выкуп.

^{Великий князь Василий II Васильевич Темный. Миниатюра Титулярника 1672 г.}

Феодальные усобицы продолжались на Руси, продолжались и ордынские вторжения. В 1448 г., по словам летописца, «царь казанский Мамутек послал всех князей своих со многою силою воевать отчину великого князя, Владимир и Муром и прочие города». Через два года к южным границам Московского княжества подступили «татары из поля, Мальдибердей, Улан и иные с ними князья со многими татарами». Это вторжение было отбито коломенскими полками.

Опустошительные вторжения в русские земли предпринимали не только казанские татары. В 50-х гг. неоднократно нападал на Русь и хан Большой Орды Сайид-Ахмед. Конница из орды этого хана не раз доходила до самой Москвы.

В 1451 г. перешло Оку и двинулось к столице войско «царевича Мозовши из Седи-Ахматовой орды». Великий князь Василий II Васильевич опять уехал за Волгу, поручив оборону Москвы своим воеводам. 2 июля ордынцы осадили город, подожгли и разграбили посады. Кремль оказался в центре огромного пожара. За крепостными стенами загорались дома и церкви, люди задыхались от жара и дыма. Загорались и те участки кремлевской стены, где вместо разрушенной во время прошлых осад каменной кладки были деревянные частоколы. Именно сюда были направлены удары врага. По словам летописца, ордынцы приступали «ко всем воротам и там, где не было крепости каменной». Однако после ожесточенной битвы на стенах, продолжавшейся до вечера, ордынцам пришлось отступить. Первый штурм был отбит. Всю ночь защитники Москвы готовились к новому бою, устанавливали на стенах «пушки и пищали, самострелы и оружие». Наступило утро. За дымившимися развалинами посадов, на том месте, где еще вчера был раскинут многолюдный ордынский стан, было пусто.

Царевич Мозовша, встретив неожиданно сильное сопротивление, отступил от Москвы под прикрытием темноты. Попытка взять столицу Руси с налету не удалась. Летописец назвал этот набег на Москву «скорыми татарами».

Еще дважды, в 1455 и 1459 гг., «татары Седи-Ахматовой орды» подступили к Москве, но оба раза неудачно. Их налеты были отбиты: каменные кремлевские стены были неприступными для ордынских воинов. Подступавших врагов встречали ядрами из пушек, пулями из тяжелых крепостных пищалей, стрелами, градом камней. А в 1456 г. ордынское войско даже не сумело пробиться к московскому рубежу — оно было остановлено около Дона.

Вооруженный отпор, данный ордынцам, показал, что Русь быстро восстанавливала силы после кровопролитного «Мамаева побоища», когда «оскудела вся земля Русская воеводами и слугами, и всеми воинствами». Но самое главное заключалось в том, что Куликовская битва не только не ослабила, а, наоборот, ускорила процесс политического объединения Руси. Неизмеримо вырос авторитет Москвы, поднявшей знамя общерусского национально-освободительного движения. Академик Л.В. Черепнин отмечал: «Если на первом этапе процесса объединения земель Северо-Восточной Руси еще решался вопрос о том, какое княжество явится центром этого объединения, то на втором этапе, с последней четверти XIV в., указанный вопрос уже отпал. Московское княжество твердо завоевало роль политического центра формирующегося единого государства»[521]. Показательно, что Дмитрий Донской передал великое княжение своему сыну Василию I без ханского ярлыка, как «свою отчину»[522].

^{Великий князь московский и всея Руси Иван III}

Дмитрий Донской довольно быстро сумел преодолеть внутриполитические трудности, наступившие после «Тохтамышева нашествия», когда подняли голову соперники Москвы — нижегородский, тверской, рязанский князья, и продолжил политику объединения Руси. Дальнейшие успехи этой политики связаны с именем великого князя Василия I Дмитриевича (1389–1425), достойного преемника своего прославленного отца.

В 1392 г. была ликвидирована политическая самостоятельность Нижегородского княжества; в самом Нижнем Новгороде «сели» московские наместники. Тогда же к Москве отошли Городец, Мещера, Таруса. В 1397 г. под власть Москвы временно попала обширная Двинская земля, принадлежавшая Великому Новгороду, а в самом Новгороде усилилось московское влияние. Василий I проводил решительное наступление на привилегии удельных князей, подчиняя их центральной власти.

Политическое объединение Руси было замедлено феодальной войной, которая вспыхнула при Василии II Васильевиче (1425–1462) и продолжалась около 30 лет. События феодальной войны второй четверти XV в. подробно описаны в книге Л.В. Черепнина[523]. Победа великокняжеской власти в этой войне возобновила процесс централизации. Были ликвидированы почти все уделы. К концу великого княжения Василия II на территории Московского княжества оставался лишь один удел — Верейско-Боровский. Значительно ограничены были привилегии крупных феодалов, их права передавались великокняжеским наместникам и «волостелям». Бурно росло землевладение служилых феодалов, дворян и «детей боярских», которые получали от великого князя землю во временное «держание» при условии несения ими военной службы. Так не только создавалась надежная социальная опора сильной великокняжеской власти, но и ковались кадры для постоянного войска, постепенно заменявшего феодальные дружины и ополчения «удельного периода». Служилые феодалы составляли постоянную армию, находившуюся в непосредственном распоряжении центральной власти.

Плодами победы центральной власти в феодальной войне в полной мере воспользовался Иван III Васильевич (1462–1505), при котором складывание Российского государства пошло ускоренными темпами. Начинался заключительный этап объединения страны, тем самым создавались предпосылки для окончательного освобождения русских земель от власти ордынских ханов.

Будущая война с Ордой требовала подчинения Москве пограничного Рязанского княжества, военно-стратегическое значение которого было весьма велико. Воспользовавшись тем, что рязанский князь Федор Иванович перед смертью «княженье свое Рязанское и сына своего Василия приказал» (т. е. завещал) Москве, великий князь Иван III перевез восьми летнего Василия в свою столицу, а в рязанские города и волости послал своих наместников. Позднее князя Василия, женившегося на сестре Ивана III, вернули в свое княжество, но московское влияние в рязанских землях сохранилось.

Планомерно велась борьба Москвы с Тверским княжеством, хотя она осложнялась постоянным вмешательством Литвы. Еще отец великого князя Ивана III подписал с князем Борисом Александровичем Тверским договор о согласованной внешней политике: «А быти нам, брате, на татар, и на ляхи, и на литву, и на немци и заодин, и на всякого нашего недруга». В 1462–1464 гг. этот договор был подтвержден почти без изменений новым тверским князем Михаилом Борисовичем[524]. В дальнейшем до самого свержения ига Тверское княжество находилось в союзе с Москвой, а тверской князь даже послал свою рать на р. Угру против хана Ахмата (Ахмед-хана). Помогал тверской князь великому князю и в военных действиях против отдельных феодальных центров. Известно, например, что тверские полки участвовали в походах на Великий Новгород в 1471 и 1478 гг.

Иван III получил в наследство от отца Яжелбицкий договор 1456 г., по которому новгородские «вольности» значительно ограничивались, правительство этой боярской республики лишалось права вести самостоятельную внешнюю политику, на документах новгородские печати заменялись московскими, великокняжескими. Однако за полное подчинение Великого Новгорода еще предстояло вести длительную и тяжелую борьбу.

После нескольких походов Москве подчинилась Вятская земля. По словам летописца, вятчане «добиша челом» великому князю Ивану III «на всей его воли»[525].

Крупным успехом политики централизации была ликвидация самостоятельности обширного и богатого Ярославского княжества. «Дело свелось не только к лишению местных князей их власти, но и к замене их земельных владений другими, пожалованными им великим князем. По-видимому, с этих пожалованных вотчин они должны были нести «службу» Ивану III»[526], — считает Л.В. Черепнин. На территории Ярославского княжества всячески поощрялось землевладение московских бояр. В середине 60-х гг. в Ярославле появился московский наместник князь И.В. Стрига-Оболенский, хотя там временно оставался и местный князь. После смерти в 1471 г. ярославского князя Александра Михайловича это своеобразное «двоевластие» закончилось, Ярославское княжество окончательно подчинилось Москве. С 1473 г. великий князь Иван III прямо называл Ярославское княжество своей «отчиной».

Вскоре произошло присоединение к Москве и Ростовского княжества. Значительная часть княжества и раньше принадлежала великому князю, но в Ростове еще были местные князья. В 1474 г. последние ростовские князья Владимир Андреевич и Иван Иванович продали Ивану III «свою отчину» — остававшуюся в их руках к тому времени «половину Ростова».

Значительно сложнее было включить в орбиту московской политики Псков. В конкретной исторической обстановке трудно было рассчитывать на полную ликвидацию самостоятельности пограничной Псковской республики. Иван III просто старался поставить ее государственный аппарат под контроль Москвы. Псковское боярство нуждалось в военной помощи великого князя против немецких и шведских феодалов и согласилось принять великокняжеского наместника. Следует учесть и остроту классовых противоречий в Пскове: присутствие великокняжеского наместника с военным отрядом успокаивающе действовало на «чернь». Через своего наместника великий князь контролировал и внешнюю политику Псковской республики. Такой порядок сложился при великом князе Василии II и сохранялся при Иване III, однако московское влияние постоянно усиливалось. По оценке Л.В. Черепнина, «формально московское правительство признавало самостоятельность Псковской республики, в государственном аппарате которой великокняжескому наместнику отводилось законом определенное, весьма ограниченное место. Фактически же наместник в своей повседневной деятельности все более и более выходил из этих законных рамок. Великий князь его молчаливо поддерживал. А псковское правительство часто было лишено возможности протестовать, поскольку нуждалось в военной помощи Москвы для борьбы с внешней опасностью»[527].

Подчинение Псковской республики имело большое военно-стратегическое значение. Псков был стражем северо-западных границ страны. Промосковская ориентация Псковской республики сдерживающим образом действовала на Литву и Ливонский орден, что создавало Ивану III благоприятные возможности для сосредоточения основных военных сил страны на южной границе. Занятый решением первоочередной и главной внешнеполитической задачи — подготовкой к войне за свержение ордынского ига, великий князь Иван III мирился с ограниченной самостоятельностью Псковской республики. Использовал Иван III зависимость Пскова от великокняжеской власти и во внутренних делах, прежде всего для давления на Великий Новгород.

Необходимым условием для успешного завершения централизации и решения внешнеполитических задач была ликвидация самостоятельности Новгородской феодальной республики. Именно поэтому московско-новгородские отношения занимали так много места во внутренней политике Ивана III. Борьба Ивана III с новгородскими «вольностями» подробно описывалась во многих книгах. Поэтому не будем подробно останавливаться на этом вопросе. Отметим только, что присоединение обширных владений «Господина Великого Новгорода» к Москве и возможность распоряжаться материальными и военными ресурсами бывшей боярской республики относятся к 1478 г., к самому кануну войны за освобождение русских земель от ордынского ига.

В результате централизаторской политики Ивана III большая часть русских земель оказалась под властью великого князя, неизмеримо расширились мобилизационные возможности страны, было создано общерусское войско, подчиненное единому командованию. Все это создавало условия для успешной борьбы с внешними врагами.

Время складывания единого государства было одновременно временем формирования русской (великорусской) народности. Присоединение к Москве других земель и княжеств способствовало объединению языковых диалектов, местных культурных особенностей; русский язык и культура, впитывая эти особенности, все больше обогащались. Росло самосознание русского народа, объединенного великой исторической целью — свергнуть ненавистное ордынское иго и завоевать национальную независимость. Национальный момент в подготовке войны с Ордой играл важную роль, и на одном из аспектов этой проблемы хотелось бы остановиться подробнее.

Вторая половина XV в. была временем большого национального подъема, глубокого осознания русскими людьми необходимости единства родной земли. Внешним проявлением этого было утверждение в народном сознании и в письменных источниках понятия «Россия», которое заменило прежнее название «Русь». В статье «О происхождении названия "Россия"» академик М.Н. Тихомиров пишет: «Термины "Россия" (или "Росия"), "Российский" (или "Росийский") появляются в источниках только с XV в., постепенно распространяются все больше, пока окончательно не утверждаются в русском языке». Эти термины уже имеются «в одном неизданном кратком летописце, помещенном в рукописи, написанной четким полууставом конца XV в.»; летописец был составлен при Иване III

в Москве. На некоторых монетах Ивана III имелась надпись «Государь всея Росии». В так называемом «Еллинском летописце» в записи 1485 г. употребляется титул великого князя с добавлением «всея Росии» и т. д. Официальный термин «Россия», по мнению М.П. Тихомирова, «опирался на традицию, на распространение этого слова среди русского народа».

^{Король Казимир IV Художник Я. Матейко}

Как понимать сам термин?

Понятие «Россия», «Росея» (с производным от них «российский») начинает употребляться для «определения всей страны в целом и всего ее населения. «Русский» становится синонимом определенной народности, «росийский» обозначает принадлежность к определенному государству», и «появление термина «Россия» и его утверждение необходимо связывать с образованием русской народности и складыванием централизованного государства в XIV–XV вв.»[528].

Войну с Ахмед-ханом в 1480 г. вела уже не Русь удельного периода, представлявшая собой конгломерат самостоятельных феодальных княжеств, а Россия, осознавшая свое единство и свою национальную задачу.

Однако, говоря об успехах объединительной политики великого князя Ивана III накануне свержения ордынского ига, нельзя не отметить, что до завершения централизации было еще далеко. Центральный военно-административный аппарат был еще слабым. Сохранялись привилегии крупных феодалов, а на территории самого Московского княжества даже оставались уделы, принадлежавшие братьям великого князя. Эти уделы достались в наследство Ивану III от отца, который последовательно боролся с другими удельными князьями, но перед смертью по старинному княжескому обычаю «облагодетельствовал» уделами своих младших сыновей. По завещанию Василия II Темного его сын Юрий получил в удел Дмитров, Можайск, Медынь, Серпухов и другие города, Андрей Большой — Углич, Бежецкий Верх и Звенигород, Борис — Ржеву, Волоколамск и Рузу, Андрей Меньшой Вологду с Кубеной и Заозерьем. Существование уделов противоречило самой сути централизаторской политики Ивана III и в любой момент грозило возможностью серьезных внутренних потрясений.

Так и случилось в начале февраля 1480 г. Против великого князя подняли мятеж его братья Андрей Большой и Борис. Открытое выступление назревало давно. Удельные владетели были недовольны усилением великокняжеской власти, которая ограничивала политическую самостоятельность уделов, распространением общегосударственных налогов и т. д. А поводом для мятежа была смерть удельного князя Юрия Васильевича и решение великого князя не выделять братьям «законной доли» выморочного княжества. Выступая ревнителями удельной старицы, князья Андрей Большой и Борис использовали феодальное право «отъезда» к другому сюзерену, против которого боролся Иван III. Они тайно встретились в Угличе, затем переехали в город Ржеву, а затем вместе с семьями, боярами и военными слугами остановились в Великих Луках, поблизости от литовского рубежа. Мятежники обратились к польско-литовскому королю Казимиру IV с просьбой о помощи. В конфликт между Иваном III и братьями, таким образом, вовлекалась враждебная Литва.

Литовской «помощи» Андрей Большой и Борис не получили, однако король поспешил отдать им город Витебск. Дело шло к войне между Иваном III и мятежными братьями. Москва и другие города Московского княжества готовились к обороне от возможного нападения удельных князей и литовцев (враждебная позиция короля Казимира IV была хорошо известна Ивану III). Переговоры не имели успеха, князья Андрей Большой и Борис упорствовали в своих претензиях. С большим трудом Ивану III удалось уладить конфликт с ними.

Мятеж удельных князей, который едва не вылился в феодальную войну, серьезно осложнил внутриполитическую обстановку в России. Тем большей представляется заслуга великого князя Ивана III, который сумел организовать общенародную национально-освободительную войну против Орды в условиях еще не изжитых «удельных порядков».

2

Решительно ломая сопротивление удельных князей, собирая вокруг Москвы «отчины» и «дедины», великий князь Иван III подготавливал образование могучего Российского государства, способного завоевать независимость и отстоять ее от любых внешних врагов. А что происходило в это время в лагере его ордынских недругов?

«Золотая Орда к этому времени давно уже пережила высший подъем своего военно-политического могущества, которого она достигла при Узбеке и Бердибеке, когда она выступала единым сплоченным организмом. Ни Мамай, ни Тохтамыш, ни Едигей не могли остановить процесса усиливавшегося внутреннего распада Джучиева улуса, хотя на короткое время им и удавалось скрепить под сильной властью политическое единство Орды. После Едигея распад возобновился и шел ускоренными темпами»[529], — пишет К.В. Базилевич, автор известного исследования по внешней политике России во второй половине XV в.

Золотая Орда распадалась на отдельные полусамостоятельные улусы, которые в зависимости от успехов или неудач тех или иных ханов то временно объединялись под одной властью, то снова обособлялись, взаимно ослабляя друг друга в военных столкновениях. К середине века в нескольких больших улусах утвердились свои ханские династии и Золотая Орда как единое целое окончательно прекратила свое существование.

Самым большим и сильным улусом была Большая Орда, которая образовалась в 30-х годах XV в. в степях между Волгой и Днепром. Хан Большой Орды Сейид-Мухаммед пытался стать преемником великодержавной политики золотоордынских ханов.

В 1443 г. получило самостоятельность Крымское ханство. Крымский хан Хаджи-Гирей открыто выступил против Сейид-Мухаммеда. В 1455 г. войско Большой Орды, было разгромлено, ее владения значительно сократились. Преемники Сейид-Мухаммеда Махмуд и Ахмат (Ахмед-хан) отошли со своими кочевьями к Волге. Однако война между Крымским ханством и Большой Ордой продолжалась. Где-то на Дону в 1465 г. произошла решительная битва. Махмуд потерпел поражение, которое стоило ему ханского престола. Против Махмуда восстал его брат Ахмат. Махмуд бежал в Астрахань, где образовалось самостоятельное Астраханское ханство.

Ахмату удалось сначала добиться крупных успехов в борьбе с Крымским ханством. Новый крымский хан Менгли-Гирей вынужден был бежать в Турцию, на крымский престол Ахмат посадил своего сына Джанибека. Однако турецкий султан помог Менгли-Гирею возвратиться. Соперничество Крыма и Большой Орды возобновилось.

Кроме этих крупнейших улусов, на обломках Золотой Орды образовалось еще несколько самостоятельных государственных объединений. В начале 20-х гг. в бассейне Иртыша и Тобола возникло так называемое Сибирское царство, а в степях Прикаспия — Ногайская Орда. На территории бывшей Волжско-Камской Булгарии, на Средней Волге, в непосредственной близости от русских рубежей, обосновался со своей многочисленной ордой Улуг-Мухаммед.

Конечно, распад Золотой Орды и соперничество между отдельными улусами ослабляли силы завоевателей и давали возможность Ивану III для выгодных дипломатических комбинаций (что он и делал, использовав вражду Большой Орды и Крыма). Однако ордынцы продолжали оставаться опасным и могущественным противником. Военные силы Большой Орды, которая претендовала на власть над Россией, были значительными.

По свидетельствам восточных источников, Большая Орда имела стотысячное войско[530], которое могло увеличиться за счет присоединения других орд. Венецианец Иосафат Барбаро утверждал, что Большая Орда, «когда вся она соберется вместе, составит около 300 тысяч душ». Барбаро сам наблюдал с крепостной стены Азова прохождение войска Большой Орды и так описал свои впечатления: в течение шести дней «все пространство степи, какое только можно окинуть глазом, было усеяно людьми и животными, беспрестанно двигавшимися взад и вперед. Мы целый день стояли на городских стенах (ибо все ворота были заперты), так что к вечеру утомились до бессилия от продолжительной стражи. Диаметр пространства, занятого этою многочисленною толпою людей и скота, составлял 120 миль»[531].

Немногим уступало Большой Орде и войско Крымского ханства (судя по переменному успеху в войнах между ними). Непосредственная военная опасность для пограничных русских княжеств после распада Золотой Орды даже увеличилась. С ордынцами теперь было почти невозможно установить сколько-нибудь стабильные политические отношения, даже мир с ханом и уплата дани не гарантировали от опустошительных набегов. По своей инициативе ханы различных улусов, а то и отдельные мурзы со своими ордами нападали на русское пограничье, разоряли села и деревни, а во время крупных походов вторгались глубоко в пределы русских земель. Так часто случалось во время феодальной войны второй четверти XV в., во время великого княжения отца Ивана III Василия II Темного.

В 1460 г. сам «безбожный царь Ахмут» подходил «с всею силою своею» под Переяславль-Рязанский, шесть дней осаждал город, но потерпел неудачу. По словам летописца, «царь Ахмут» «ничтоже успев граду тому, с срамом отступи от него и отъиде в поле».

Подводя итоги серии ордынских нападений на Россию, К.В. Базилевич писал: «Устойчивость этого направления позволяет думать, что целью нападения был не простой захват добычи и пленных, а более серьезные политические стремления»[532].

Опасность со стороны Большой Орды еще больше возросла в великое княжение Ивана III Васильевича. Это было время значительного усиления Ахмед-хана, которому удалось прекратить многовластие и временно объединить всю Большую Орду. На ордынских монетах начали чеканить пышный титул: «Султан верховный Ахмед-хан». Основной соперник Ахмед-хана Улуг-Мухаммед отошел со своей ордой на Среднюю Волгу, и владения Большой Орды теперь непосредственно примыкали к русским землям. Для Ахмед-хана открывался прямой путь на Москву.

«В лице Ахмед-хана (Ахмата), — пишет К.В. Базилевич, — на развалинах Золотой Орды в последний раз возрождалась власть, претендовавшая на господство над всеми наследственными владениями улуса Джучи и на восстановление прежней зависимости Руси»[533]. Приближалась решительная схватка с завоевателями, которая должна была решить, попадет ли Россия снова под ордынское ярмо «паче Батыева» или окончательно свергнет его.

Намерения Ахмед-хана прослеживаются достаточно ясно: он стремился, добившись объединения под своей властью значительной части территории и военных сил бывшей Золотой Орды, путем опустошительного нашествия полностью восстановить ордынское иго над Русью, обескровить завоеванную страну, чтобы исключить в будущем попытки с ее стороны освободиться от зависимости. Речь шла о судьбе русского народа, о том, удастся ему или нет сохранить условия для самостоятельного исторического развития. Если бы Россия не выстояла в этой борьбе, она была бы отброшена назад на столетия.

Внешнеполитические задачи, стоявшие перед великим князем Иваном III, можно разделить на непосредственные (первоочередные) и перспективные, рассчитанные на длительный период. Эти задачи решались умелой комбинацией дипломатических и военных средств.

Непосредственными задачами были: организация надежной обороны южной границы, способной сдержать военное наступление Большой Орды, а на западе — стабилизация отношений с Литвой и Ливонским орденом, которая должна была хотя бы на время обезопасить этот рубеж.

Перспективными задачами были, во-первых, накопление военных сил и создание таких внешнеполитических условий, которые бы позволили нанести поражение Большой Орде и свергнуть ордынское иго, и, во-вторых, возвращение западно-русских земель, попавших под власть Польско-Литовского государства. Последовательность решения этих задач не вызывала сомнений: успешная борьба за возвращение западнорусских земель была возможна только после свержения ига. Ясно было и то, что Польско-Литовское государство объективно выступает в качестве потенциального союзника Ахмед-хана.

Решение непосредственной внешнеполитической задачи — обеспечение безопасности южного рубежа от Ахматовых орд — осуществлялось в основном военными средствами. Попытки ордынцев прорваться в глубь русских земель предпринимались неоднократно, несмотря на то что соперничество Ахмед-хана с крымским ханом отвлекало внимание первого от русских рубежей. Об одной такой несостоявшейся попытке сообщают Воскресенская и Никоновская летописи под 1465 г.: «Того же лета поиде безбожный царь Махмут на Рускую землю с всею Ордою и бысть на Дону»; однако «прииде на него царь Азигирей (Хаджи-Гирей Крымский), и би его, и Орду взя, и начата воевати промежь себя, и тако избави Рускую землю от поганых»[534].

Нападение Ахмед-хана ожидалось, видимо, и в 1470 г. Летописец упомянул, что в августе во время большого московского пожара, когда «загореся Москва внутри града» и город «выгорел весь, вста бо тогда и ветер силен с полунощи, и за рекою многи дворы погорели, а головни и береста со огнем добре далече носило, за много верст», «а князь великий был тогда на Коломне»[535]. Иначе, чем подготовкой к отражению ордынского вторжения, объяснить присутствие великого князя в Коломне, главной крепости «берега» и традиционном месте сбора русских полков, трудно.

В 1471 г. в Большой Орде шли переговоры посла короля Казимира, Кирея Кривого, с Ахмед-ханом. Королевский посол настаивал, «чтобы вольный царь пожаловал, пошел на Московского великого князя со всею Ордою своею». Ахмед-хан «тот весь год держал Кирея у себя», потому что, как неопределенно заметил летописец, «не бе бо ему с чем отпустити к королю его, иных ради зацепок своих»[536]. Эти «иные зацепки», связанные, вероятно, с враждебной позицией Крыма, помешали Ахмед-хану использовать удобный момент для нашествия на Россию совместно с королем Казимиром IV. Иван III сумел успешно провести первый поход на Великий Новгород, и его военные силы освободились для обороны южной границы. Когда же в 1472 г. Ахмед-хан все-таки начал поход на русские земли, ситуация явно изменилась не в его пользу.

Первые известия о походе Ахмед-хана были получены в Москве летом 1472 г. Летописцы сообщали, что «того же лета злочестный царь Ордински Ахмут подвижеся на Рускую землю со многими силами, подговорен королем»[537].

Сообщения о сговоре Ахмед-хана с Литвой представляются вполне достоверными. Из Большой Орды только что возвратился королевский посол Кирей Кривой, которого раньше не отпускали лишь потому, что Ахмед-хану «не бе бо ему с чем отпустити». Теперь же положение изменилось: Ахмед-хан двинулся к русским рубежам «со многими силами».

О сговоре с королем Казимиром IV свидетельствует и маршрут похода — через литовские владения к Алексину, и наличие в ордынском войске местных проводников. Летописцы прямо указывали, что Ахмед-хан «поиде изгоном на великого князя не путма, с проводники, и приведше его проводники под Олексин городок с Литовского рубежа», «приведены бо быша нашими же на безлюдное место»[538]. Показательно, что возле «литовского рубежа» ордынцы оставили свои обозы, жен, больных и слабых, считая это место безопасным[539].

В Москве еще точно не знали о направлении удара Ахмед-хана и приняли обычные меры предосторожности. Великокняжеские полки заняли весь «берег» р. Оки. По свидетельствам летописцев, «князь великы посла воевод своих к берегу со многими силами; преж всех Федора Давидовича отпусти с Коломничи, а князя Данило да князя Ивана Стрига со многими людьми, на риз положение (т. е. 2 июля. — В.К.) к берегу посланы. По том же князь велики братью свою отпустил со многими людьми к берегу». Масштабы оборонительных мероприятий были весьма значительными: полки прикрыли все протяжение «берега». Как сообщает Псковская I летопись, тогда было «на полуторастах верстах 100 и 80 тысящь князя великого силы русския»[540]. Эти «полтораста верст» занимали все расстояние от Коломны до Калуги. Главные силы, как и в прошлые ордынские походы, были сосредоточены от Коломны до Серпухова на прямом направлении к Москве. В районе Калуги оставались «малые люди», находились «безлюдные места». Видимо, обходный маневр Ахмата со стороны «литовского рубежа» оказался в какой-то мере неожиданностью для русских воевод.

После получения новых вестей о приближении Ахмед-хана 30 июля сам великий князь «поиде вборзе к Коломне». Но Ахмед-хан даже не пытался форсировать Оку по прямому направлению к Москве, он решил обойти главные силы русского войска с запада. Летописец отмечал, что «царь со всею Ордою идет к Олексину».

Алексин, небольшой городок на высоком правом берегу Оки, не прикрытый рекой от ордынского нападения, не мог оказать серьезного сопротивления. По словам летописца, «в нем людей мало бяше, ни пристрой городного не было, ни пушок, ни пищалей, ни самострелов». Однако первый приступ горожане Алексина отбили. На другой день штурм возобновился. Ордынцы «пакы приступи ко граду с многими силами, и тако огнем запалиша его, и что в нем людей быша все изгореша, а которые выбегоша от огня, тех изнимаша».

Оборона Алексина задержала ордынцев. Пока они штурмовали городские стены, другой, не занятый ими берег Оки уже перестал быть «безлюдным местом». Прикрывая броды через реку, там встали воеводы «Петр Федорович да Семен Беклемишов». Правда, пока что «с малыми зело людьми», но на помощь им уже спешили со своими полками князь Василий Михайлович Верейский и брат великого князя Юрий, а следом за ними двигались главные силы великокняжеского войска.

Своевременное сосредоточение русских полков против Алексина решило исход войны — быстрый маневр полками оказался неожиданным для ордынцев. Предоставим слово летописцу: ордынцы «поидоша вборзе на брег к Оце с многою силою и ринушася вси в реку, хотя перелезти на нашу сторону, понеже же бо в том месте рати не было… но толико стоял туто Петр Федорович да Семен Беклемешов с малыми зело людьми… Они же начаша с ними стрелятися и много бишася с ними, уже и стрел мало бяше у них, и бежати помышляху, а в то время приспе к ним князь Василеи Михаилович с полком своим, и по сем приидоша полци княже Юрьевы Васильевича, в той же час за ними и сам князь Юрьи прииде, и тако начаша од о лети христиане… полци великого князя и всех князей приидоша к берегу, и бысть многое множство их, тако же и царевича Даньяра (служилого «царевича» Ивана III. — В.К.). И се и сам царь прииде на берег и видев многые полкы великого князя, аки море колеблющися, доспеси же на них бяху чисты велми, яко сребро блистающи, и вооружени зело, и начат от брега отступати по малу в нощи той, страх и трепет нападе на нь, и побеже гоним гневом божиим». Иван III распустил братьев своих «по своим отчинам, тако же и воеводы и вся воя своя, и раззидошася кииждо в свояси», «а сам поиде к Москве и прииде в град в неделю месяца августа в 23 день»[541].

Военное поражение Ахмед-хана в 1472 г. (то, что это было именно поражение, несмотря на отсутствие генерального сражения, не вызывает сомнений: ни одна из целей похода не была достигнута, ордынцы понесли значительные потери и поспешно отступили) имело далеко идущие последствия. Власть Большой Орды была значительно ослаблена. Это нашло отражение в существенном уменьшении дани. Известно, что в середине XV в. «ордынский выход» составлял 7 тысяч рублей, а после неудачного похода 1472 г., по сведениям П.Н. Павлова, сократился почти вдвое, до 4200 рублей[542]; в 1475 или 1476 г. выплата дани вообще прекратилась. О том, что «уплата выхода в Орду прекращена в 1476 г.», писал К.В. Базилевич[543].

^{Иван III разрывает ханскую грамоту и басму перед татарскими послами. Художник А. Кившенко}

Именно это время стало переломным этапом в русско-ордынских отношениях, что нашло отражение в записи Казанского летописца. Ахмед-хан послал посольство в Москву с требованием дани и личной явки Ивана III на ханский суд, однако его требования были отклонены. Ахмед-хан «посла к великому князю Московскому послы своя, по старому обычаю отец своих и з басмою, просити дани и оброки за прошлая лета. Великий же князь приим басму его и плевав на ню, низлома ея, и на землю поверже, и потопта ногама своима, и гордых послов всех изымати повеле, а единаго отпусти живе…»[544].

Некоторые историки (В.В. Мавродин, М.Г. Сафаргалиев) относят прекращение «ордынского выхода» еще к более раннему времени: к началу 70-х гг. XV в., и есть данные, подтверждающие это мнение. По свидетельству Вологодско-Пермской летописи, Ахмед-хан в 1480 г. упрекал великого князя Ивана III в том, что «ко мне не идет, и мне челом не бьет, а выхода мне не дает девятой год»[545].

Не берусь судить, к началу или к середине 70-х гг. XV в. относилось окончательное прекращение даннических отношений, что означало формальный отказ от верховной власти хана. Важнее сам факт, признаваемый большинством историков: великий князь Иван III односторонне разорвал традиционную систему русско-ордынских отношений. Это делало войну неизбежной. Только путем большой войны, причем обязательно с решительным исходом, Ахмед-хан мог надеяться на восстановление своей власти над непокорными русскими землями. Война стала для него политической необходимостью. С другой стороны, только путем военного отпора Иван III мог окончательно свергнуть ордынское иго. Обе стороны готовились к войне.

Планируя новое нашествие, Ахмед-хан не мог не учитывать урока, полученного им на «перелазах» через Оку возле Алексина. Русская оборона «берега» показала свою надежность, надежды прорваться через широкую и полноводную реку, защищаемую главными силами русского войска, у Ахмед-хана не было. Кроме того, решительный отпор вообще ставил под сомнение возможность победить Россию силами одной Большой Орды. Это, во-первых, заставляло Ахмед-хана искать новое направление похода, чтобы обойти укрепления «берега» Оки, и, во-вторых, заручиться помощью сильных союзников. С этого он и начал подготовку к войне.

Ивану III было необходимо предотвратить складывание антирусской коалиции, прежде всего военного союза Большой Орды и Польско-Литовского государства. Не менее важным было для него воспрепятствовать образованию единого фронта ордынских улусов. Ключ к решению и той и другой внешнеполитической задачи находился в Крыму.

Активную дипломатическую игру с Крымом великий князь Иван III начал сразу же после похода Ахмед-хана к Алексину. Первые шаги были сделаны с помощью некоего Хози Кокоса, связанного с крымским ханом Менгли-Гиреем. Менгли-Гирей сразу же откликнулся на дипломатическую инициативу Москвы, направив своего посла Ази-Бабу. Между Москвой и Бахчисараем было заключено предварительное соглашение «в братской дружбе и любви против недругов стоять за одно». В марте 1474 г. в Крым приехал великокняжеский посол Никита Беклемишев. Целью посольства было утверждение ханом предварительного соглашения и расширение сферы московско-крымского сотрудничества. Иван III хотел добиться включения в число «вопщих врагов» также короля Казимира IV. Правда, на первых порах Менгли-Гирей от такой трактовки «любви» уклонился, но переговоры были продолжены.

В ноябре 1474 г. Никита Беклемишев возвратился в Москву с крымским послом Довлетек-Мурзой. В марте 1475 г. в Крым отправилось московское посольство Андрея Старкова. Дело явно шло к заключению военного союза, но поход Ахмед-хана в Крым и временное свержение с ханского престола Менгли-Гирея прервали так удачно начавшиеся переговоры. Со ставленником Ахмед-хана новым крымским ханом Джанибеком переговоры о союзе были, естественно, бессмысленными. Когда же Менгли-Гирей с помощью турецкого султана вернул престол, московско-крымские контакты восстановились. В 1479 г. шли переговоры в Москве, а в следующем году — в Бахчисарае.

Многолетние и терпеливые дипломатические усилия Ивана III увенчались успехом. Накануне решительной схватки с Большой Ордой московский посол князь Иван Иванович Звенец подписал в Крыму договор с ханом Менгли-Гиреем. Русско-крымский союз имел оборонительно-наступательный характер по отношению к королю Казимиру и оборонительный по отношению к Ахмед-хану[546]. Сущность этого союзного договора формулировалась следующим образом: «А на Ахмата царя быть с нами за один: коли пойдет на меня царь Ахмат, и тобе моему брату, великому князю Ивану, царевичев твоих отпустить на Орду с уланами и с князми. А пойдет на тобя Ахмат царь, и мне Менли-Гирею царю на Ахмата паря пойти или брата своего отпустити с своими людми. Также и на короля, на вопчего своего недруга, быти нам с тобою заодин: коли ты на короля пойдешь или пошлешь, и мне на него пойти и на его землю; или король пойдет на тобя на моего брата на великого князя, или пошлет, и мне также на короля и на его землю пойти»[547].

Заключение военного союза с Крымским ханством было большим дипломатическим успехом великого князя Ивана III. Он исключал возможность совместного выступления против России двух самых сильных ордынских улусов — Большой Орды и Крыма. Угроза возможного нападения на южные литовские и польские земли со стороны Крыма заставляла быть осторожным короля Казимира, препятствовала его полному «единачеству» с Ахмед-ханом.

Все выгоды русско-крымского договора для России бесспорны. Однако преувеличивать военное значение его все же не следовало бы. Военные статьи договора остались фактически не выполненными крымским ханом. Менгли-Гирей вообще не исполнил своего обещания «на Ахмата царя пойти или брата своего отпустити с своими людми», и в войне России с Большой Ордой в 1480 г. крымское войско фактически не принимало участия. Менгли-Гирей ограничился лишь кратковременным набегом на Подолию, что не оказало сколько-нибудь заметного воздействия на развитие событий. Королю Казимиру не потребовалось посылать на южную границу главные силы своего войска. Военные действия против вторгнувшихся воинов Менгли-Гирея велись местными силами. Фактически Россия сражалась с Ахмед-ханом один на один, своими собственными силами. Больше того, в целом России пришлось начинать войну с Большой Ордой в неблагоприятной внешнеполитической обстановке. Обострилось положение на северо-западных границах страны. Еще осенью 1479 г. начал подготовку к нападению на русские земли Ливонский орден. Как явствует из переписки между магистром Ливонского ордена и, немецкими прибалтийскими городами, готовилось вторжение в псковско-новгородскую землю с участием Ганзы и отрядов немецких наемников. По свидетельству ливонской летописи Рюссова, магистр Бернгард фон дер Борх «собрал такую силу народа против русского, какой никогда не собирал ни один магистр ни до него, ни после». Весной и летом 1480 г. ливонцы неоднократно нападали на псковские городки и волости, а в августе, когда Ахмед-хан уже двигался к Оке, в Псковскую землю вторгнулся с большим войском сам магистр.

По данным той же хроники Рюссова, «этот магистр был вовлечен в войну с русскими, ополчился против них и собрал 100 000 человек войска из заграничных и туземных воинов и крестьян; с этим народом он напал на Россию, опустошительно прошел по этой стране и выжег предместье Пскова». Под стенами Пскова немцы потерпели неудачу; не удалось им взять и сильно укрепленный Изборск. Однако крупное немецкое наступление на Псковскую землю, несомненно, отвлекало часть военных сил Ивана III от основной задачи — войны с Ахмед-ханом.

Явно враждебной была и позиция польского короля Казимира IV. Он активно готовился к нападению на Новгород, установил связи с боярской оппозицией. В январе 1480 г. был арестован высший новгородский иерарх церкви архиепископ Феофил, роль которого в системе боярского управления была весьма велика; он ведал внешними делами, казной, судом. Среди обвинений, предъявленных архиепископу, отмечалось намерение «передать» Новгород королю или «иному государю».

С происками Казимира был, вероятно, в какой-то мере связан и «мятеж» братьев великого князя. Не случайно мятежники направились прямо к литовскому рубежу и вступили в переговоры с королем, чтобы тот «управил их в обидах с великим князем и помогал». Выступление братьев великого князя было, конечно, вызвано в первую очередь внутренними причинами — противодействием удельных князей политике централизации, но в данный момент оно вплеталось в назревавшее столкновение России с Польско-Литовским государством и значительно осложняло положение на западной границе. Война с Литвой казалась вполне реальной.

К.В. Базилевич пишет: «Осенью 1480 г. Иван III стоял перед оформленной или неоформленной коалицией врагов: Ордена, действовавшего в союзе с немецкими городами в Лифляндии и Эстляндии (Рига, Ревель, Дерпт), Казимира, имевшего возможность располагать польско-литовскими силами, и Ахмед-хана, поднявшегося со своей Большой Ордой. Тяжесть положения усугублялась мятежом двух братьев, т. е. опасностью внутренней феодальной войны, которая должна была великому князю напоминать кровавую смуту, поднятую в годы его детства галицкими князьями. В течение всего великого княжения положение его не было более сложным и трудным, чем в эти осенние месяцы 1480 г.»[548].

Реально сложившаяся внешнеполитическая ситуация подсказывала Ивану III единственно верный выход: не полагаясь на результаты дипломатических комбинаций, организовать отпор нашествию Ахмед-хана.

Непосредственную подготовку к нашествию на Россию Ахмед-хан начал, по мнению К.В. Базилевича, еще зимой 1480 г.[549] Вскоре о военных приготовлениях в Большой Орде стало известно Ивану III. В Московском летописном своде конца XV в. после записи от 13 февраля о возвращении великого князя из Новгорода отмечалось: «В то же время слышашеся нахождение на Русь безбожного царя Ахмута Болшие Орды». В следующей записи, которая относилась к апрелю, об опасности большого ордынского похода говорилось уже более определенно, причем подчеркивались далеко идущие политические цели Ахмед-хана: «злоименитые царь Ахмат Большия Орды по совету братьи великого князя, князя Андрея и князя Бориса, поиде на православное христьяньство на Русь, похваляся разорити святыя церкви и все православие пленити, и самого великого князя, яко же при Батый беше»[550].

Видимо, о неожиданном нападении со стороны Большой Орды речи быть не может. Великий князь Иван III имел время для организации обороны; причем первые мероприятия по укреплению южной границы были проведены им еще весной. По словам летописца, весной 1480 г., «славяще царя нашествие», Иван III «отпусти въевод своих к брегу (Оки. — В.К.) противу Татаром». Предосторожность оказалась не лишней. Вскоре на правом берегу Оки, в районе р. Беспуты, появился ордынский разведывательный отряд. Убедившись, что весь «берег» уже прикрыт московскими воеводами, ордынцы «поплениша Беспуту и отъидоша». Возможно, московское правительство приняло этот отряд за авангард ордынского войска, так как к Оке были немедленно посланы значительные силы. «Князь великий отпусти к брегу на Оку сына своего великого князя Ивана и брата своего меншего князя Андрея с всеми силами, да князя Василиа Михаиловича»[551].

Быстрое выдвижение к берегу большого войска, причем в необычное для таких маневров весеннее время, свидетельствует о том, что Иван III заранее готовился к войне с Большой Ордой и поддерживал военные силы страны в состоянии мобилизационной готовности. В летописных рассказах о событиях 1480 г. нет упоминаний ни о рассылке им гонцов перед походом Ахмед-хана, ни о сборе в Москве ратей из других русских земель и городов, как было, например, накануне Куликовской битвы 1380 г. Ахмед-хана ждали, и войска были уже собраны для отпора завоевателям.

Между тем разведывательный ордынский отряд отошел от Оки. Новых нападений не последовало, и воеводы с войсками были возвращены в столицу.

В чем заключался стратегический план Ахмед-хана? Основные черты его прослеживаются по летописям с достаточной определенностью.

Прежде всего Ахмед-хан постарался выбрать для похода наиболее благоприятный момент, когда военные силы России казались ослабленными («мятежа время» братьев великого князя, удельных князей Андрея Большого и Бориса, мятежа, который грозил перерасти в феодальную войну). Об этом узнал Ахмед-хан и счел момент удобным для решающего удара.

Кроме того, Ахмед-хан рассчитывал на совместное выступление с королем Казимиром IV. Поэтому на первом этапе войны главной целью ордынцев было соединение с польско-литовским войском. На все эти обстоятельства достаточно определенно указывают летописцы. «Братья отступиша от великого князя, а король Польскыи Казимер с царем Ахматом съединися, и послы царевы у короля беша, и съвет учиниша прийти на великого князя, царю от себя полем, а королю от себя, и со царем вся Орда, и братаничь его царь Каисым, да шесть сынов царевых, и бесчисленое множество Татар с ними»[552].

Планы Ахмед-хана полностью совпадали с планами короля Казимира. Вологодско-Пермская летопись отмечает: «А Казимир, король Литовской, слышав великих князей размирку, великого князя Ивана Васильевича с братьею своею не в миру, и слышав гнев великий Ахматов царев на великого же князя Ивана Васильевича, и порадовася тому король Литовский Казимир, служить ему тогда Ордынской князь Киреи Амуратович, а посылает его в Орду ко царю Ахмату, что князь великий немирен с братьею, что брат его князь Ондрец и з братом со князем з Борисом из земли вышли со всеми силами, ино земля ныне Московская пуста…» Король прямо призывал Ахмед-хана к немедленному походу на Россию: «Ты б на него пошол, время твое, а яз нынече за свою обиду иду на него!»[553].

Сговор Ахмед-хана с Казимиром, а также тот факт, что планы их совместного похода на Россию действительно существовали и начали реализовываться, подтверждает и более поздний источник. В 1517 г. московские послы, перечисляя прошлые «неисправления» «королей польских и великих князей литовских», прямо обвиняли их в том, что «король Казимир, не хотя докончания править, начал под государем подискиваться, и учеа бесерменство наводить, и к Ординскому царю Ахмату посылать, и навел его на землю государя, и приходил Ахмат под Угру, в вожех (проводниках. — В.К.) у него были королевы люди, Сова Карпов и иные люди»[554].

^{Река Угра. Современное фото}

Главной стратегической целью первого этапа войны, т. е. соединением ордынского и Польско-Литовского войска, определялся и маршрут похода Ахмед-хана. Соединиться было удобнее всего где-нибудь возле «литовского рубежа». По данным В.Н. Татищева, Ахмед-хан «послал паки к королю, чтобы на межех соединитися»[555]. Вологодско-Пермская летопись уточняла место и время соединения ордынского и Польско-Литовского войск: «на осень на усть Угры»[556].

Низовье р. Угры действительно было очень удобным местом для встречи противников Ивана III. Из Литвы сюда вела прямая дорога, прикрытая со стороны московских владений Угрой. Ахмед-хан имел возможность подойти сюда, минуя Рязанское княжество, по окраинам литовских владений, что и было им сделано. Для ордынцев это был безопасный и удобный путь, который позволял достигнуть русских рубежей без потерь.

Темпы похода ордынцев были поставлены в полную зависимость от степени готовности короля Казимира к войне с Россией. Московский летописец отметил, что «поиде злоименитыи царь Ахмат тихо велми, ожидая короля с собою»[557].

Трудно сказать, когда Ахмед-хан окончательно решил нанести фланговый удар через Угру; но то, что этот маневр допускался ордынцами с самого начала, несомненно. Возможно, на его решение повлияли «вести», доставленные весной разведывательным отрядом, о том, что московские полки уже стоят на оборонительной линии «берега» р. Оки. Но более вероятно, что Ахмед-хан решил повернуть к р. Угре после того, как на правый фланг «берега», в Тарусу и Серпухов, пришли главные силы русского войска. Именно так трактует поворот ордынцев к западу московский летописец: «Слышав же царь Ахмат, что на тех местех на всех, куда прити ему, стоят противу ему с великыми князи многыя люди, и царь поиде в Литовъскую землю, хоте обойти чрес Угру»[558].

В свою очередь стратегический план великого князя Ивана III предусматривал одновременное решение нескольких сложных и различных по характеру военных задач, которые в совокупности должны были обеспечить превосходство над Ахмед-ханом и его литовским союзником; дипломатические задачи, как уже говорилось, были в основном решены до начала ордынского похода.

Ивану III необходимо было прежде всего прикрыть войсками прямой путь к столице, для чего на традиционном оборонительном рубеже «берега» Оки были сосредоточены значительные силы. Эти меры были необходимы, так как Ахмед-хан двигался с Волги к Верховьям Дона, откуда одинаково легко было и идти прямо к Оке, и повернуть к «литовскому рубежу». Нужно было считаться с той и другой возможностями. Необходимо было также организовать оборону Москвы и других городов на случай неожиданного прорыва ордынцев: такого поворота событий тоже нельзя было полностью исключать.

Наконец, нужно было ослабить главный удар Ахмед-хана, заставить его раздробить свои силы. Это могло быть достигнуто путем организации отвлекающих ударов по ордынцам на второстепенных направлениях — тактика, которой Иван III успешно пользовался в войне с Новгородской феодальной республикой.

Проводя эти неотложные мероприятия, необходимо было подумать и о том, как выиграть время, чтобы преодолеть внутриполитический кризис и успеть привлечь к военным действиям против Ахмед-хана полки мятежных братьев великого князя. Обстоятельства диктовали выжидательную тактику, и именно эта тактика в конечном итоге была принята Иваном III. Активные наступательные действия сыграли бы на руку Ахмед-хану. Посмотрим, как практически решались эти задачи. Планы войны обсуждались на большом совете в Москве, в котором принимали участие сам Иван III, его дядя князь Михаил Андреевич Верейский, мать великого князя «инока Марфа», митрополит Геронтий и все бояре. О решениях совета подробно рассказывал В.Н. Татищев: «положиша тако: на Оку к берегу послать сына своего великого князя Ивана Ивановича да брата Андрея Ивановича Меньшаго, и с ними князей и воевод с воинством, колико вскоре собрать моочно; а низовые воинства с ханом Удовлетем да со князем Василием Звенигородским послати наспех плавное на град Болгары, зане тамо людей мало, и тако учиниша. А князь великий Иван Васильевич остался в Москве ожидати верховых воинств»[559].

Перед нами предстает развернутый план войны, предусматривавший и прикрытие «берега» р. Оки, и отвлекающий удар «судовой рати» по Волге на владения Большой Орды, и очередность выдвижения войск: сначала — полки, собранные в Москве, затем — «низовые воинства» («Низом» называли Владимиро-Суздальскую Русь) и, наконец, «верховые воинства» из северных городов, что означало завершение мобилизации всех военных сил страны. «Верховые воинства», вероятно, должны были составить стратегический резерв под командованием самого великого князя.

Летописцы не сообщают об этом совете, но данные о фактическом развертывании русского войска летом 1480 г. полностью подтверждают уникальное известие В.П. Татищева. По свидетельству московского летописца, великий князь Иван III «начат отпускати к Оце на брег своих воевод с силою, а брата своего князя Андрея Васильевича Меньшого отпустил в его отчину в Торусу противу им же, и по том сына своего великого князя Ивана отпустил ко Оце же на берег в Серпухов месяца июня в 8 день, а с ним многы воеводы и воиньство бесчисленое»[560].

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что главные силы великокняжеского войска были поставлены на западном участке «берега», в районе Серпухов — Таруса. Отсюда их можно было легко передвинуть к Коломне, если бы Ахмед-хан решился нанести прямой удар на Москву, или к Алексину и Калуге, если бы он попытался обойти «берег» через литовские владения. Таким образом, группировка войска в Серпухове и Тарусе обеспечивала условия для решения сразу двух стратегических задач: и обороны «берега», и прикрытия «литовского рубежа».

Не следует, однако, думать, что лишь этой группировкой ограничивалась оборона «берега» Оки. Войска были поставлены вдоль всего «берега». При всей кажущейся трудности создания сплошной линии обороны вдоль Оки это было делом вполне возможным. Бродов и «перелазов» на глубокой и полноводной реке было сравнительно немного. Немного было и вообще удобных для форсирования мест, — с легкими подходами, с пологими берегами. Если ехать на пароходе от Коломны до Серпухова, таких мест можно насчитать немногим более десятка, в основном возле впадения в Оку ее малых притоков. Большая же часть берега покрыта лесами, мешавшими проходить значительным массам конницы. На многие километры тянутся отвесные обрывы, не очень высокие, но непреодолимые со стороны реки. Такие участки «берега» достаточно было прикрыть сторожевыми разъездами, а полки сосредоточить на немногих, отлично известных русским воеводам бродах и «перелазах». Так и было сделано. По свидетельствам летописцев, «прочий же князи и воеводы по иным местом у Оки по брегу» встали со своими полками[561].

Дальше события развивались так. В Москве были получены сведения о приближении ордынцев к Дону, «и князь великы Иван Васильевич, слышав то, поиде сам противу ему к Коломне месяца июня в 23 день, и тамо стояша и до покрова» (т. е. до 1 октября); другие летописцы называли другую дату — 23 июля; нет единого мнения по этому вопросу и у историков. Для нас важно одно: великий князь Иван III летом допускал возможность прямого удара Ахмед-хана на Москву и выдвинул стратегический резерв в Коломну, в традиционный пункт сбора русских ратей. Все происходит, таким образом, в полном соответствии со «сценарием», написанным В.Н. Татищевым в его рассказе о совете в Москве.

Сложнее обстоит дело с отвлекающим ударом «судовой рати». Кроме В.Н. Татищева, о нем сообщает только «Казанский летописец» — источник, в достоверности которого историки высказывали сомнения. Вот это интересное сообщение: великий князь Иван III «посылает, отаи, царя Златыя Орды пленити служивого своего царя Нурдовлета Городецкого, с ним же воеводу князя Василья Ноздреватого Звенигородцкаго, со многою силою, доколе царь стояше на Руси. Царь же того не ведающи, они же Волъгою в лодиях пришедши на Орду, и обретоша ю пусту без людей, токмо в ней женеск пол, стар и млад, и тако ея поплениша, жен и детей варварских и скот весь: овех в полон взяша, овех же огню и воде и мечю предаша, и конечное хотеша юрты Батыевы разорити. И прибегоша вестницы ко царю Ахмату, яко Русь Орду его расплениша, и скоро, в том же часе, царь от реки Угры назад обретися бежати»[562].

Н.С. Голицын считал это сообщение вполне достоверным. Возможность «тайной посылки Иваном III в Большую Орду войска» допускает и Л.В. Черепнин[563].

Тактика отвлекающих ударов была обычной для военного искусства Ивана III, и дерзкий рейд «под Орду» представляется возможным.

Выдвижение русского войска к «берегу» окончательно похоронило надежды Ахмед-хана сокрушить Россию фронтальным наступлением, и он повернул от верховьев Дона к литовским владениям. Об этом имеются прямые свидетельства летописцев: «Слышав же царь Ахмат, что на тех местех на всех, куды прити ему, стоят против ему с великыми князи многые люди, и царь поиде в Литовъскую землю, хотя обойти чрес Угру»; «поиде к Литовской земли, обходя реку Оку, а ожидая к себе короля на помочь или силы»[564].

Война вступила в следующий этап, который потребовал перегруппировки русских войск. Это и было сделано Иваном III во время его пребывания в Коломне. Из Серпухова и Тарусы полки переводились еще западнее, к Калуге, и непосредственно на берег р. Угры. Великий князь велел «ити сыну своему великому князю Ивану Ивановичи и брату своему Андрею Васильевичи) Меньшому к Колузе к Угре на берег». Вологодско-Пермская летопись уточняла, где располагались главные силы войска во главе с князем Иваном Ивановичем: «велел ему стояти на усть Угры»[565]. К р. Угре направлялись теперь и подкрепления из различных городов России. Так, Тверской летописец специально отмечал, что «на реце на Угро» тогда «сила была великаго князя Михаила Борисовича Тверскаго, а воеводи были князь Михаиле Дмитриевич Холмьскый да князь Иосиф Андреевич Дорогобужской»[566].

Опередить ордынцев, успеть раньше их выйти к Угре, занять и укрепить все удобные для переправы места, броды и «перелазы» — это больше всего заботило великого князя.

Фланговый маневр Ахмед-хана представлял серьезную опасность, но позволял Ивану III выиграть время. Непосредственное вторжение ордынцев в пределы России надолго отсрочивалось. После того как главные силы войска были передвинуты к Угре, «коломенское сиденье» великого князя утратило свой смысл. Передышку он использовал для того, чтобы уладить свои отношения с мятежными братьями, и возвратился в Москву. Летописцы единодушны в оценке цели возвращения великого князя: он прибыл в столицу «на совет и думу, к отцу своему митрополиту Геронтию и к матери своей великой княгини иноке Марфе, и к дяде своему князю Михаилу Андреевичу) Верейскому, и к всем своим бояром, все бо тогда беша во осаде на Москве».

Главным вопросом теперь было примирение с братьями, и Ивану III удалось этого достигнуть. «В то время приидоша на Москву послы братьи его, княж Ондреевы и княж Борисовы, о миру — повествует летописец. — Князь же великы жаловал братью свою, послов отпустил, а самим им велел прити к себе вборзе». Другой целью поездки была, по-видимому, организация обороны самой Москвы. Великий князь «град скрепив, а в осаде в граде Москве сел митрополит Геронтеи, да великая княгини инока Марфа, да князь Михаил Андреевич, да наместник Московской Иван Юрьевичь, и многое множество народа от многых градов».

В столице Иван III пробыл недолго: уже 3 октября он отправился к войску[567].

Правда, существуют и другие летописные версии переговоров Ивана III с братьями. Софийская II летопись утверждает, что не братья послали послов к великому князю, а сам он «повеле послати по них, а рекся их пожаловати». Вологодско-Пермская летопись сообщала, что не только великий князь направил послов, но и его мать «послала своего боярина, а митрополит своего боярина с тем, что князь великий братью свою жалует и в докончание их принимает»[568]. Однако эти разночтения в летописях не меняют существа дела. Примирения с братьями великому князю удалось достигнуть, его возвращение в Москву для переговоров полностью оправдало себя. Именно так оценивают смысл и результаты поездки Ивана III из Коломны в Москву историки (Г. Карпов, Л.В. Черепнин, П.Н. Павлов). К.В. Базилевич писал: «Приезд Ивана в столицу вызывался, с одной стороны, необходимостью закончить переговоры о примирении с братьями, а с другой — привести Москву в состояние готовности к осаде. Этот кратковременный отъезд великого князя от войска никакого ущерба военному положению не наносил»[569].

Прибыв к войску, Иван III остановился в г. Кременце (позднее — с. Кременецкое), между Медынью и Боровском, примерно в 50 километрах позади русских полков, стоявших вдоль берега р. Угры. По свидетельству летописца, он «ста на Кременце с малыми людми, а людей всех отпусти на Угру к сыну своему великому князю Ивану, а сын его князь великы Иван и брат его князь Андреи Меншои стояша на Угре противу царя со многим воиньством»[570].

Военная целесообразность выбора Кременца для ставки великого князя не вызывает сомнений. Из Кременца было удобно руководить обороной всего берега, сюда подходили подкрепления из разных городов страны. «Приидоша же тогда братия к великому князю на Кременец, князь Андреи Васильевичь Большой и князь Борис Васильевичь, своими силами на помощь великому князю противу царя Ахмута, князь же великы с любовью прия их»[571].

На выгоды кременецкой позиции в свое время обращал внимание польский историк Ф. Папэ: «Позиция самого Ивана III под Кременецким селом была превосходна, ибо не только служила резервом для корпусов у Угры, но еще заслоняла Москву со стороны Литвы». Польского историка поддерживает К.В. Базилевич, который приводит дополнительные аргументы в пользу «кременецкой позиции» великого князя Ивана III. «Конная масса татар могла быстро передвигаться вдоль берега, выбирая наиболее удобные и хуже защищенные места для переправы. Узкая Угра не представляла сильного естественного препятствия для противника, поэтому со стороны тактических требований было бы неразумно держать все силы у самой реки. В этом случае прорыв на левый берег Угры поставил бы обороняющиеся войска в тяжелое положение. Кременецкая позиция давала возможность быстро перебрасывать войска к угрожаемому участку»[572]. Именно военной целесообразностью можно объяснить стоянку великого князя Ивана III позади р. Угры, в Кременце.

Как была организована оборона р. Угры?

Основная группировка русских войск во главе с сыном Ивана III князем Иваном Ивановичем Меньшим была сосредоточена в районе Калуги и прикрывала устье Угры. Дальнейшие события показали, что русские воеводы правильно оценили обстановку и прикрыли главными силами самое опасное место. Именно здесь произошло генеральное сражение.

Русские полки были расставлены также вдоль всего нижнего течения Угры, по которой проходила тогда русско-литовская граница. Как сообщала Вологодско-Пермская летопись, русские войска «ста по Оке и по Угре на 60 веръстах»[573], на участке от Калуги до района Юхнова, где русско-литовская граница переходила на левый берег Угры и тянулась дальше по суше на северо-запад; конечно, в пределы литовских владений русские «береговые полки» не заходили.

На этом 60-верстном пространстве и состоялось знаменитое «стояние на Угре-реке». Главной задачей «береговых» воевод было предотвращение прорыва ордынской конницы через Угру, для чего необходимо надежно защитить все удобные для переправы места. Это и было сделано. По словам летописцев, русские полки «пришед сташа на Угре, и броды и перелазы отняша»[574].

Никаких подробностей организации обороны на Угре летописцы не сообщают. Однако имеется специальный «Наказ к угорским воеводам», который сохранился в составе Разрядной книги под 1512 г. Несомненно, этот наказ составлялся с учетом опыта происходивших здесь ранее оборонительных сражений против ордынцев и в какой-то мере позволяет судить об общих принципах обороны.

Непосредственная оборона бродов и «перелазов» была поручена пехоте. «Угорским воеводам» предписывалось «пищальников и посошных розделити по полком, сколько где пригоже быти на берегу. А воевод им и людей розставить по берегу, вверх по Угре и вниз по Угре, и до устья, и по всем местам, где пригоже». Ясно, что «пригоже» было ставить полки на местах, удобных для переправы. Там возводились укрепления, занятые постоянными заставами из «пищальников» и «посошных людей».

Несколько иная роль отводилась дворянской поместной коннице. Отряды дворян и «детей боярских» патрулировали берег между пехотными заставами, поддерживали связь между ними. Расположенные поблизости от берега конные полки, обладавшие большой маневренностью, спешили на помощь пехоте, когда определялось направление главного удара ордынцев. Конница предназначалась и для активных наступательных действий. «Угорским воеводам» разрешалось, «будет коли пригоже, посмотря по делу, отделив им воевод с людми от себя, послати за Угру» и даже в случае необходимости самим выдвинуться за реку с главными силами. Однако главной задачей и при таком наступательном варианте оставалась оборона берега. Воеводам строго указывалось на оборонительной линии «оставити дезей боярских не по многу, и пищальников, и посошных»[575].

Вырисовывается картина жесткой обороны на широком фронте, с вылазками конных отрядов «за реку»; причем в качестве силы, удерживавшей позиции, называются пищальники, вооруженные ручным огнестрельным оружием (пищалями), и пехотинцы — «посошные», поддержанные действиями конных дворян и детей боярских.

Естественно возникает вопрос, в какой мере пищальники могли в то время выполнять возложенные на них ответственные задачи по обороне берега. Другими словами, стало ли в последней четверти XV в. огнестрельное оружие реальной силой в русской армии?

Предоставим слово исследователям военного дела на Руси.

По наблюдениям А.Н. Кирпичникова, первые пушки появились в Москве еще за сто лет до «стояния на Угре», накануне Куликовской битвы. Первоначально это было оружие чисто оборонительное, позиционное и использовалось при обороне городов. В середине XV в. уже известны случаи «огнестрельного взятия городов», так называемый «наряд» превращается в наступательное оружие. А в интересующее нас время пушки и пищали применяются и в «полевом бою». По свидетельствам иностранцев, у пушек были «станки на колесах», т. е. колесные лафеты. Введение их означало выделение полевой артиллерии, позволяло ей маневрировать в полевой войне.

О том, что ордынцев отбивали на Угре пищалями, т. е. длинноствольными орудиями, которые обладали прицельным и достаточно эффективным настильным огнем, существуют прямые указания летописцев. На миниатюре Лицевого свода, иллюстрирующей «стояние на Угре», были нарисованы пушки и ручные пищали, противопоставленные ордынским лукам. Вологодско-Пермская летопись называла в составе «наряда» на Угре также тюфяки. Тюфяки были разновидностью огнестрельного оружия, входившего в «походный наряд». Они представляли собой короткие, стрелявшие картечью («дробосечным железом») пушки, которые предназначались для стрельбы преимущественно по живой силе; часто имели коническую форму, приспособленную для веерного разлета картечи. Заблаговременно выставленные на бродах и «перелазах» через Угру, тюфяки являли собой грозное по тем временам оружие.

Достаточное распространение получило в русском войске и ручное огнестрельное оружие. Легкие тюфяки, весом немногим более 4 килограммов, закрепленные на деревянном прикладе, так и назывались «ручницы». Еще более легкие «ручницы», весом всего в полкило, были на вооружении части «детей боярских», т. е. конницы.

Но главную силу, вероятно, все-таки составлял тяжелый «пищальный наряд», который и обслуживали пищальники.

А.Н. Кирпичников специально подчеркивал, что эти пищальники, набиравшиеся из посадского населения, широко использовались для «береженья» бродов на пограничных реках.

Выбор оборонительной позиции на берегу Угры, кроме ее выгодного стратегического положения, определялся еще и желанием русских военачальников наиболее эффективно использовать принципиально новый род войск — пищальников и «огненных стрельцов», которые появились в составе русского войска. Учитывалось то, что «полевой наряд», еще не обладавший большой маневренностью, выгоднее было использовать в позиционной войне, поставить тяжелые пищали и тюфяки на заранее подготовленных позициях возле бродов через Угру, по которым ордынская конница могла бы прорваться в русские земли. Здесь она, лишенная свободы маневра, была бы вынуждена наступать прямо на пищали и пушки русского войска. Так Иван III, выбирая позицию на Угре, навязывал Ахмед-хану свою стратегическую инициативу, вынуждал его начинать бои в невыгодных для ордынцев условиях, максимально использовал превосходство русского войска в огнестрельном оружии.

Этими же соображениями диктовалась необходимость строго оборонительных действий. При наступательных операциях за Угрой (на чем так настаивали политические противники Ивана III, особенно архиепископ Бассиан) русское войско теряло свое важнейшее преимущество — «огненный бой». «Ручницы», которые были на вооружении части пехотинцев и «детей боярских», не компенсировали отсутствия тяжелого «наряда» в полевом сражении с ордынцами.

Организация обороны Угры показала, что Иван III был искусным военачальником, умевшим максимально использовать сильные стороны своего войска и создавать такие условия, при которых сильные стороны войска противника не могли бы проявить себя в полной мере.

Иван III умело использовал также особенности вооружения и выучки русского войска. Во второй половине XV в. уменьшается роль копейщиков. В связи с развитием дворянской поместной конницы основным наступательным оружием становятся сабля и лук, однако копья еще остаются на вооружении многих пехотинцев. Наибольшее распространение получают единообразные копья с узколистными наконечниками, с пером удлиненно-треугольной формы, с массивной граненой втулкой. Широко применяются и дротики-«сулицы», которые называют «копье пешее, малое». Это универсальное оружие: и метательное, и ударного действия.

Массовым оружием «пеших воев» еще остаются рогатины и топоры. Новым же видом холодного оружия становятся длиннолезвийные топоры-бердыши, которые используются «огненными стрельцами» как подставки для «ручниц». Однако и сами бердыши — достаточно грозное оружие. Бердыш с длинным полулунным лезвием предназначается для размашистого удара двумя руками, им же можно наносить уколы. Более широкое распространение, чем раньше, получают сабли, которые в массовом масштабе находятся теперь на вооружении дворянской конницы. Саблями удобнее, чем мечами, биться с быстрыми, но легковооруженными ордынскими всадниками.

Улучшается и защитное вооружение русских воинов. Кольчуги заменяются панцирями, «дощаными бронями», в которых кольчужная сетка комбинируется с железными пластинками. Панцирь, или «наборная броня», лучше защищает от ордынских сабель и стрел. Щиты преимущественно небольшие, круглые, легкие; более надежная броня позволяет отказаться от тяжелых длинных щитов[576].

Совершенное по тем временам защитное вооружение было важным преимуществом русского войска перед ордынским. Одетые в доспехи русские воины имели явное преимущество в «прямом бою». Организуя жесткую оборону на Угре, Иван III стремился максимально использовать и это преимущество. Для фланговых и обходных маневров у ордынцев не было достаточного простора. Они вынуждались к «прямому бою», к фронтальному наступлению на пищали и тюфяки, на сомкнутый строй тяжеловооруженных русских воинов.

Если верно ходячее выражение, что истинный полководец выигрывает сражение до его начала, то Иван III, выбрав наиболее выгодный для русского войска способ действий, заблаговременно заняв сильные позиции на Угре и вынудив ордынцев к фронтальному наступлению, к «прямому бою», в котором они не были сильны, подготовил благоприятные условия для победы.

Но победу эту еще предстояло добывать в жестоких сражениях: конные орды Ахмед-хана неумолимо надвигались на русские рубежи.

2

Как двигался Ахмед-хан к р. Угре? Свидетельства летописцев позволяют достаточно определенно ответить на этот вопрос. Ахмед-хан «поиде со всеми своими силами мимо Мченеск, и Любутеск, и Одоев»[577].

Ордынцы, таким образом, двинулись к русским рубежам по водоразделу между верховьями Дона и Оки, где было меньше, чем в соседних областях русской «украины», водных преград.

Но не только удобствами самого пути определялся выбор Ахмед-хана. Не меньшее значение имели политические и военные соображения. Правитель Большой Орды хотел соединиться с «литовской помощью», а до этого стремился избегать сражений. Поэтому он пошел через «верховские княжества» (так называли княжества в верховьях Оки), которые находились тогда в вассальной зависимости от Литвы. Граница подвластных Литве «верховских княжеств» тянулась восточное линии Новосиль — Мценск — Любуцк до самой Оки[578]. Несколько западнее этой линии и шли на север полчища Ахмед-хана. Ордынцы обошли стороной Елецкое княжество, которое уже находилось в подчинении Москвы, совершенно не затронули соседний Тульский край, тоже принадлежавший к московским владениям. Ахмед-хан явно старался не ввязываться в бои, обходить укрепленные города.

Вопрос о том, почему Ахмед-хан не прошел еще дальше в литовские владения, на левый берег Оки, где тоже были «верховские княжества», отпадает сам собой, если учитывать географические особенности этого района. «Заоцкий край» представлял собой лесную холмистую равнину, перерезанную множеством мелких рек, покрытую лесами и болотами, которые были почти непроходимы для ордынской конницы. Население «Заоцкого края» привыкло к войнам со степняками, здесь было много укрепленных городов. По наблюдениям М.Н. Тихомирова, ордынская конница «предпочитала обходить эти районы из-за большого количества естественных препятствий»[579].

По восточным окраинам литовских владений ордынцы дошли до г. Любуцка, который стоял на правом берегу Оки, между Калугой и Алексиным. Здесь литовские владения на протяжении примерно 60 километров непосредственно примыкали с юга к «берегу» Оки, и Ахмед-хан мог спокойно сосредоточить силы для прямого удара.

Однако форсирование ордынцами Оки в районе Любуцка не состоялось. Противоположный берег был надежно прикрыт русскими полками, заранее передвинутыми в район Калуги и близлежащих городов. Литовская помощь, на которую так рассчитывал Ахмед-хан, запаздывала. Нельзя не учитывать и того обстоятельства, что сама Ока выше Калуги представляла серьезную естественную преграду для ордынской конницы. Ока против самой Калуги имела ширину 100–130 сажен (200–260 метров) при глубине в летнее время до 3–4 сажен (6–8 метров). Ниже Калуги, в пределах бывшего Калужского наместничества (до района Тарусы), ширина реки увеличивалась до 200 сажен (более 400 метров), а глубина — до 7 сажен (14 метров)[580]. Бродов на этом участке вообще не было. Широкая и глубокая река преградила путь ордынскому войску, и Ахмед-хан повернул на запад, чтобы совершить давно задуманный обходный маневр через Угру.

Чтобы выйти к Угре, ему все же пришлось форсировать Оку, но там, где не было русских полков и где река представляла не такую серьезную преграду. Это было сделано в пределах литовских владений, выше устья р. Угры. Здесь в 2,5 и в 4,5 версты от устья Угры имелись два удобных брода, по которым ордынская конница могла перейти на левый берег. Видимо, по ним и пошел Ахмед-хан.

Такой маршрут ордынского войска подтверждается данными летописцев. В Ермолинской летописи читаем: «прииде царь Ахмат и стоял в начале у Оки, а оттоле иде на Угру»[581]. Уточняли летописцы и место сосредоточения ордынцев на самой Угре. Они «придоша к Угре реце, иже близ Колуги»[582]. Это был район угорского устья.

Пограничная Угра в прошлом не раз была местом военных столкновений. Еще в 1147 г., по сообщению московского летописца, половцы «повоеваша Угры верх». В 1168 г. великий киевский князь «иде на половци з братьею, своею», и именно здесь нанес им поражение. Он «пришедше на станы их на Угре реце, и взяша вежи их, а сазлих угониша у Чернаго леса, и избиша, а иных изымаша, и полона бесчислено множество взяша»[583].

В 1352 г. московский князь Семен Иванович Гордый «събравше силу многу, идоша ратью к Смоленску». Именно на Угре его встретили смоленские послы. Семен Гордый «сам подвижеся еще по Угре, хотя ити к Смоленьску, и ту приидоша к нему послы смоленьскиа. Он же стояв на Угре осмь дней, и своя послы посла в Смоленеск, и взям мир». В 1409 г. на берегах Угры сошлись русские и литовские рати. По словам летописца, «изходящу нестроения великому князю Василию Дмитриевичи с Витовтом, и приидоша обои ко Угре реце, и мало постоявше, взяша мир по старине и разыдошася кождо во свояси»[584].

Осенью 1480 г. берега Угры стали местом событий неизмеримо большего исторического значения: здесь решался вопрос о том, останется ли Россия данницей Орды или превратится в независимое, суверенное государство.

Где же проходили на Угре решающие события свержения ига?

На этом вопросе необходимо остановиться подробно, потому что в исторической литературе он не нашел однозначного решения.

Н.С. Голицын писал неопределенно, что «стояние» было где-то «между Юхновым и Калугой»[585].

А.Е. Пресняков упоминал о попытке Ахмед-хана форсировать Угру в районе Юхнова, «под Опаковым городищем»[586]. Это мнение поддержал впоследствии Д.И. Малинин, отметив, что ордынцы пытались «переправиться через Угру под Опаковым (недалеко от Юхнова)»[587]. Следует отметить, что «Опаково городище» находилось на расстоянии 10 верст от Юхнова, выше по течению Угры.

П. Орловский переносил место боев на Угре еще выше по течению. «При устье Вори — село Городец или Дмитровец с высоким городком. В 1480 г. здесь стоял хан Ахмат, боясь перейти Угру»[588].

Из современных авторов эту точку зрения разделяет В.Е. Маслов. Он пишет в своей книге по истории города Юхнова: «Ахмат сделал попытку переправиться через Угру у Опакова и Дмитровца… Особенно большое сражение развернулось в устье Вори»[589].

Другая точка зрения была изложена в конце XIX века в обобщающем труде по географии России под редакцией П.П. Семенова[590]. Там говорится: «Слияние Угры с Окон есть тот интересный исторический пункт, на котором в 1480 г. разрешился вопрос об окончательном освобождении России от татарского владычества. Место впадения Угры в Оку, где сошлись противники, очень живописное. Здесь и доныне стоит церковь — остаток древнего Спасского монастыря, а около нее с. Спасское. Это место и было, вероятно, занято пришедшими сюда в июле (?) татарами, а русские, оборонявшие левые берега Оки и Угры, уже до прихода татар завладели всеми переправами к бродами». После неудачной попытки форсировать реку Угру близ ее устья Ахмед-хан «решился выжидать рекостава в своем лагере, на правом берегу Угры, у слияния ее с Окой», где даже в конце XIX в. были «заметны еще остатки укреплений у д. Городца»; «все это, вероятно, остатки укрепленного лагеря Ахмата».

Такого же мнения придерживался и К.В. Базилевич. «Ахмед-хан приблизился к месту впадения в Оку р. Угры», где и произошло сражение, после чего «Ахмед-хан отошел от реки и остановился в двух верстах от нее в Лузе»[591]. В другой своей работе К.В. Базилевич тоже отмечал, что Ахмед-хан подходил к Угре «неподалеку от Калуги»[592].

Та и другая точки зрения основывались на летописном материале: первая — на свидетельстве Вологодско-Пермской летописи о попытке Ахмед-хана перейти Угру «под Опаковым городищем», вторая — на летописных известиях о сосредоточении главных сил великокняжеского войска под Калугой и о движении ордынцев к устью Угры. К анализу этих летописных текстов мы еще вернемся. А пока остановимся на важном моменте, который почему-то не привлек внимания исследователей, на характеристике района Угры с военно-географической точки зрения как театра военных действий, оценке позиций на берегах Угры на общем фоне войны.

Стратегически устье Угры было наиболее выгодным для сосредоточения ордынского войска и для броска через реку. К этому месту имелись удобные подходы с юга по левому берегу Оки, которыми воспользовались ордынцы. Удобные подходы были и с запада, со стороны Литвы, а если вспомнить, что главной стратегической целью Ахмед-хана на первом этапе войны было соединение со своим литовским союзником, то это обстоятельство приобретает решающее значение. К устью Угры вдоль ее правого, «литовского» берега тянулась сухопутная дорога из Вязьмы, по которой ожидалась литовская помощь и которую ордынцы могли использовать для маневров. Даже в середине XIX в. Российский генеральный штаб рекомендовал эту дорогу для передвижения войск от Вязьмы к Калуге через Знаменское, Климов завод, Юхнов, Зубовскую, Роговичевскую к устью Угры»[593]. Кроме того, близ устья Угры находилось самое удобное место для форсирования водной преграды. На север от устья Угры вела сухопутная дорога через Калугу, Малоярославец, Медынь в глубь русских земель.

Обратимся теперь к географическим описаниям района Угры.

Площадь бассейна р. Угры — 15 700 квадратных километров, длина реки — 447 километров; она уступает по длине только трем другим притокам Оки: Клязьме, Мокше и Москве-реке[594]. Угра берет начало в Ельнинском уезде, течет по Смоленской губернии, потом служит границей между губерниями и, наконец, течет по Калужской губернии, впадая в Оку возле Калуги. В географических описаниях середины XIX века отмечалось, что «Угра протекает по узкой луговой долине шириною от 40 до 60 сажен, в берегах крутых и местами обрывистых».

Описывая «перелазы» и броды через Угру, составитель географического обзора то и дело отмечает, что возле них «спуски к переправе круты и затруднены для обозов», «спуск с правого берега крутой и затруднителен» и т. д. Отдельные участки берега достигали высоты более 200 метров над уровнем моря. Рельеф Угры представлял серьезное естественное препятствие для переправы больших масс конницы. Кроме того, подходы к Угре затруднялись множеством притоков, мелких речек и ручьев.

Угра была раньше довольно глубокой и широкой рекой. Сохранились данные о ее промерах, относившиеся к середине XIX века, причем к участку реки, представляющему для нас особый интерес — от Юхнова до устья. На всем протяжении этого пути Угра имела глубину от 2,5 до 5 метров и ширину от 80 до 150 метров. В прошлом она была судоходной, в г. Юхнове имелась пристань. В архивном «Атласе Смоленской губернии» указывалось, что «на ней бывает судовой ход полубарками из города Калуги вверх до Юхнова, а вниз до Калуги гонка строевого и дровяного леса»[595].

В связи с этим переправа на всем протяжении Угры от Юхнова до устья была возможна только по бродам. Недаром русские полки так спешили занять броды. К бродам стремились и ордынцы. Софийская II летопись подчеркивает, рассказывая о походе Ахмед-хана, что «знахари ведяху его ко Угре реце на броды»[596].

На участке от Калуги до Юхнова в географических описаниях прошлого столетия перечислено более десятка бродов: у Дворца, у Комельгина, возле устья р. Сечна, у Звизжей, у Пахомова, у Смагина, севернее Бикасова, у Плюскова (два брода), у Велина, у Горячкина, у Колыхманова. Выше г. Юхнова броды были у Барановки, возле устья Вори, у Кобелева. Глубина воды на этих бродах колебалась от 1,5 до 3 футов (до 1 метра). Однако лишь этой характеристики недостаточно, чтобы определить пригодность бродов для прохода масс конницы. Имеет значение также ширина брода. Большинство бродов на Угре были весьма узкими, непригодными для форсирования большими массами конницы.

Решающее значение для определения пригодности брода имели подходы к нему. А они почти повсеместно на Угре были затруднены из-за крутизны берегов, множества оврагов и речек.

Вызывает сомнение и целесообразность переправы по бродам выше Юхнова. Переправившееся через них ордынское войско уводилось бы далеко на запад, в сторону от кратчайшего пути на Москву, в местность, вообще трудную для движения конницы. Ордынцам пришлось бы пересекать несколько рек — Изверю, Шаню, Лужу, Протву и двигаться по дремучим лесам Медынского уезда, о котором в «Топографическом описании Калужского наместничества» (1785) было записано, что он «в лесе красном и черном имеет великое обилие»; причем один из двух основных лесных массивов находился «по рекам Воре, Извере, по речкам Цветушке и Кисловке от Юхновского до Гжатского уезда», т. е. именно там, куда пошла бы после переправы ордынская конница[597].

Обобщая известные данные о бродах на Угре, можно сделать вывод, что ни один из них по тем или иным причинам не был удобен для общей переправы ордынского войска. Поэтому представляется, что следовало искать не броды, а «перелазы», т. е. удобные для переправы места с достаточно большой глубиной.

Такое место было выше Юхнова, возле устья Вори, но попытка форсирования там реки требовала длительного рокадного маневра и, что самое важное, увела бы ордынцев далеко в сторону от основного направления похода. С военной точки зрения это представляется нецелесообразным.

Другое такое место находилось возле устья Угры. Берег здесь от самого устья и до впадения в Угру речки Росвянки был низким, песчаным, удобным для переправы. Примерно в версте проходила большая дорога, имелась переправа через Угру. Перевоз при «Угорских постоялых дворах» описан в середине XIX в.: «в мелководье барку ставят посередине реки и с обоих берегов кладут на нее доски, что и составляет мост».

В случае успешной переправы через Угру в этом месте ордынцы имели все условия для дальнейшего движения на север. От Угры вдоль берега Оки тянулись на несколько верст луга; равнина была и на подступах к Угре, от Оки до речки Росвянки, за которой, находились холмы, поросшие лесом. На этой местности, на пятикилометровом участке реки вверх от устья Угры, очевидно, и происходили главные военные события кампании 1480 г. — отчаянная попытка ордынцев «перелесть» Угру.

Особенности театра военных действий допускали две основные возможности для Ахмед-хана в организации наступления на русские позиции. Во-первых, это могла быть попытка большими силами форсировать Угру в удобном месте. Таким местом могло быть устье Угры. Во-вторых, это могли быть попытки отдельных ордынских отрядов прорваться в разных местах через Угру по бродам, которые не были пригодны для прохода больших масс конницы, но были преодолимы небольшими отрядами; накапливаясь на русском берегу, ордынцы могли бы создать плацдармы для дальнейшего наступления.

Соответственно, видимо, строилась и оборона берега Угры русскими воеводами. Они надежно прикрыли большими силами устье Угры, где ожидался главный удар Ахмед-хана, и одновременно поставили «заставы» с пушками и пищалями на всех бродах, чтобы воспрепятствовать проникновению ордынских отрядов за реку.

Таким образом, местом генерального сражения мог быть пятикилометровый участок низкого песчаного берега от устья до впадения в Угру речки Росвянки. В других местах, на» бродах и «перелазах», военные действия, по-видимому, имели второстепенное значение, русские заставы отражали там нападения отдельных ордынских отрядов.

Вернемся к летописям. Сторонники версии «генеральное сражение в районе Юхнова» в основном ссылаются на запись Вологодско-Пермской летописи о попытке ордынцев форсировать Угру «под Опаковым городищем». Внимательно проанализируем эту запись. Прежде всего бросается в глаза, что сам Ахмед-хан вообще не ходил к «Опакову городищу», а «посла князей своих»; причем перед ними не была поставлена задача прорываться через Угру с боем: Ахмед-хан «хоте искрасти», «не чая туто силы великого князя». Это совсем непохоже на удар главными силами. Сам Ахмед-хан оставался во время событий под «Опаковым городищем» на своем прежнем месте, в Лузе, в двух километрах от устья Угры, и «послании воеводы возвратишася ко царю», когда им не удалось «искрасти» русский берег Угры[598]. Видимо, ссылки на Вологодско-Пермскую летопись для обоснования точки зрения о попытке ордынцев нанести главный удар в районе Юхнова недостаточно убедительны.

Нам кажется, речь здесь может идти о другом. После поражения в генеральном сражении и многочисленных попыток проникнуть через Угру отдельными мелкими отрядами Ахмед-хан попробовал прорваться на крайнем западном краю русской обороны. Возможно, это была последняя попытка форсировать Угру, оттого она и запомнилась летописцу. Но главные события происходили в другом месте и гораздо раньше.

Бурные военные события, которые произошли на Угре осенью 1480 г., можно назвать «противоборством» двух огромных ратей — русской и ордынской. Первая, русская, сражалась за будущее, за независимость родной земли, за возможность самостоятельного исторического развития; вторая, ордынская, добивалась исторически нереальной цели — восстановить тяжкое иго над огромной страной, в которой уже складывалось могучее централизованное государство. На осенних берегах Угры спор был окончательно решен.

Ордынская конница появилась на берегах Угры-реки в начале октября 1480 г. Источники по-разному определяли дату подхода Ахмед-хана к Угре. В Разрядной книге отмечалось, что «пришол царь к Угре октября в 2 день»[599]. Владимирский летописец называет другую дату: «месяца октября в 6 день, в пятницу»[600]. Вологодско-Пермская летопись утверждает, что Ахмед-хан «прииде на Угру октября в 8 день, в неделю, в 1 час дня»[601]. А автор «Казанского летописца», явно ошибаясь, называет дату «ноября, в 1 день»[602]: к этому времени Угра уже стала, и бои могли бы развернуться не на бродах и «перелазах», а прямо на льду.

Исследователи считают наиболее вероятной дату 8 октября.

Намерения Ахмед-хана не вызывают сомнений; он хотел с ходу форсировать Угру и двинуться дальше на Москву. Об этом дружно свидетельствуют летописцы: «ста царь на брезе на Угре со многою силою на другой стране противу великого князя, хотя прейти реку»; «приступиша к берегу к Угре, хотеша перевоз взяти»[603]. Напомним, перевоз находился близ устья Угры, в районе Калуги, и здесь, как уже говорилось, были заблаговременно сосредоточены значительные силы русского войска под командованием князя Ивана Ивановича Меньшего — сына великого князя. На них и обрушился со своими главными силами Ахмед-хан, пытаясь прорваться через русскую оборонительную линию.

О том, что именно на Ивана Ивановича Меньшего шли главные силы, свидетельствует запись Софийской II летописи, хотя военные действия ордынцы развернули в нескольких местах: «иние же приидоша против князя Ондрея, а инии против великого князя (Ивана Ивановича. — В.К.) мнози (курсив мой. — В.К.), а овии против воевод вдруг приступиша»[604].

Другие летописцы также подтверждают сосредоточение главных сил Ахмед-хана против Калуги: «искаху дороги, куда бы тайно перешед, да изгоном ити к Москве, и приидоша к Угре-реке, иже близ Колу ей (курсив мой. — В.К.), и хотяше пребрести», но против них вышел «сын великого князя, додвинувся свой своими, ста у реки Угры на березе».

Противники сошлись лицом к лицу. На левом, русском, берегу Угры, против «перелаза», выстроились русские лучники, были расставлены тяжелые пищали и тюфяки, притаились со своими легкими «ручницами» отряды «огненных стрельцов». Русские воеводы постарались максимально использовать превосходство своего войска в огнестрельном оружии и не допустить переправы ордынцев на левый берег, расстреливая их в воде. В них полетели стрелы, ядра, картечь. Грохот пушек устрашающе действовал на степняков, пороховой дым заволакивал берег, на котором позади «наряда» и «огненных стрельцов» выстроились возле угорского устья конные полки дворян и «детей боярских» в доспехах, с саблями и «ручницами». Конница была готова обрушиться на врага, если бы он сумел переправиться через Угру.

Сражение на переправе через Угру, начавшееся в час дня 8 октября, продолжалось четыре дня. Судя по летописным рассказам, ордынцам так и не удалось преодолеть водную преграду и завязать рукопашный бой на левом берегу. Решающую роль сыграли «полевой наряд», пищали и тюфяки, которые на заранее подготовленной позиции, прикрытые широкой и глубокой рекой от быстрых конных атак, оказались весьма эффективным оружием. Медленно плывущие к русскому берегу ордынцы стали удобной мишенью для русских пищальников и «огненных стрельцов». Сами же они не имели возможности использовать свое излюбленное оружие — массированную стрельбу из луков. Барахтающимся в угорской воде врагам стрелять было невозможно, а стрелы с противоположного берега не долетали до русского строя.

Летописные рассказы о непрерывном четырехдневном сражении кратки, но очень выразительны. Более подробен рассказ Вологодско-Пермской летописи: «князь великий Иван Иванович, сын великого князя, да князь Ондрей Васильевич Меншой, брат великого князя, сташа крепко противу безбожнаго царя и начаша стрелы пущати и пищали и тюфяки и бишася 4 дни. Царь же не возможе берег взяти и отступи от реки от Угры за две версты, и ста в Лузе»[605]. Софийская II летопись специально подчеркивала полное превосходство русского войска в дальнем бою, что предопределило неудачу Ахмед-хана: «наши стрелами и пищалми многих побиша, а их стрелы меж наших падаху и никого же не уезвляху»[606]. Попытки ордынцев переправиться через Угру были отбиты, несмотря на то что они продолжались и после отступления самого Ахмед-хана от устья. Ордынцы «по многи дни приступаху бьющеся и не възмогоша»[607]. Составители «Степенной книги» тоже представляли оборону «берега» как многодневное непрерывное сражение: «по многы дни бьехуся с погаными»[608]. Так же представляет «стояние на Угре» и «Казанский летописец». Ордынцы сражались «против воевод», которые повсюду «сташа на Угре и броды и перевозы отнята», потому что «Ахмед-хан покушашеся многажды перелести реку во многих местех (курсив мой. — В.К.), а не могоша воспрещением от русских вой. И много паде срацын его ту, и без числа претопоша в реце»[609].

Так и не удалось ордынцам прорваться через Угру. Наступление Ахмед-хана было повсеместно отражено русскими воеводами. Понеся серьезные потери, он вынужден был отойти от берега и отложить на время попытки форсировать Угру.

Между тем военные события начали развиваться в направлении, заранее не предусмотренном Ахмед-ханом, но, безусловно, желанном для русских. Повернув свои конные отряды на юг и запад, Ахмед-хан начал опустошать близлежащие литовские владения. По словам летописца, «царь же не возможе берегу взяти и отступи от реки от Угры за две версты, и ста в Лузе, и распусти вой по всей земли Литовской», и «всего в Литовьскои земли стоял 6 недель, а градов Литовских пленил: Мченеск, Белев, Одоев, Перемышль, два Воротинска, старой да новой, два Залидова, старой и новой, Опаков, Серенеск, Мезыск, Козелеск. А всех градов плени 12… а волости все плени и полон вывел»[610].

Чем был вызван внезапный поворот Ахмед-хана от Угры, форсирование которой по-прежнему оставалось его основной целью, и его нападение на владения своего литовского союзника?

К.В. Базилевич объясняет этот поворот так: «Разорение Ахмед-ханом перечисленных выше городов, находящихся во владении русских князей — вассалов Казимира, вызывает вопрос: не было ли оно обусловлено выступлением русского населения в тылу Ахмед-хана или отказом русских князей выступить на соединение с татарами? Такое предположение кажется нам вполне вероятным… Разорив долину верховьев Оки на протяжении около 100 км от Опакова городища до Мценска, Ахмед-хан мог быть спокоен за свой ближайший тыл»[611]. Это предположение кажется нам обоснованным и вот по каким соображениям.

«Верховские княжества» образовались в XIV–XV вв. в верховьях Оки в процессе феодального раздробления Черниговского княжества. Удельными князьями здесь стали размножившиеся потомки бывших черниговских удельных князей (Одоевские, Воротынские, Мосальские, Мезецкие, Новосильские, Трубчевские и другие). В начале XV в. эти русские княжества попали в вассальную зависимость от Великого княжества Литовского, платили ему годовую дань — «полетнее», однако, по наблюдениям И.Б. Грекова, «верховные права последнего в отношении этих земель были ограниченны… По договору 1449 г. великий князь литовский не имел права произвольно увеличить размер дани и пошлин с этих земель. В отношении «Верховских» князей установился «двойной вассалитет», в силу которого сюзеренные права великого князя литовского сталкивались с такими же правами великого князя московского. По утверждению Ивана III, эти князья служили «на обе стороны»[612]. Русское население «верховских княжеств» больше тянуло к Москве. Недовольны были литовским владычеством даже князья и боярство. В самой Литве развернулось в это время широкое движение русско-литовских феодалов за воссоединение с Москвой, получившее в исторической литературе название «заговора князей». Эти князья намеревались со своими владениями «отсести» от великого князя литовского и перейти «под руку» московского князя.

К.В. Базилевич писал: «есть основания полагать, что движение против Казимира в 1480 г. охватило и территорию, непосредственно граничившую с Московскими землями в верховьях Оки», потому что «в системе Литовского государства православные «верховские княжества» занимали особое положение, являясь не столько подданными, сколько вассалами литовского князя, взаимоотношения с которыми устанавливались на договорных началах. Московское влияние здесь было сильным еще в первой половине XV в. В экономическом и национально-культурном отношениях население бассейна верхней Оки тяготело к русским землям»[613].

Русское население «верховских княжеств», таким образом, внесло свой вклад в общерусскую борьбу за свержение ордынского ига. Не сумев с ходу прорваться через Угру, Ахмед-хан вынужден был повернуть свои конные Отряды для усмирения «верховских княжеств», в которых, как предполагают историки, начались антиордынские выступления. В результате Иван III получил передышку, которую и использовал максимально. Активные военные действия на Угре ордынцы смогли возобновить только после разорения «верховских княжеств».

Наиболее серьезной после сражения на угорском устье попыткой форсировать Угру было, по-видимому, сражение «под Опаковым городищем», на крайнем западном фланге «противостояния». Весь расчет Ахмед-хана строился на внезапности нападения из глубины литовских владений. Для нападения был выделен сильный отряд ордынского войска, но сам хан оставался в своем стане неподалеку от устья Угры.

Рассказ о сражении «под Опаковым городищем» сохранился только в составе Вологодско-Пермской летописи. Приведем его полностью: «Царь же хоте искрасти великого князя под Опаковым городищем, хотя перелести Угру, а не чая туто силы великого князя. И посла князей своих… Прилучи же ся туто множество князей и бояр великого князя, не дадяше перелести Угру»[614]. Остается предположить, что русские воеводы внимательно следили за действиями ордынцев и по мере их передвижения за Угрой на запад передвигали вдоль русского берега Угры свои войска. В результате «под Опаковым городищем» ордынцев встретила не малочисленная застава, а изготовившиеся к бою великокняжеские полки, которые успешно отразили последнюю отчаянную попытку Ахмед-хана прорвать неприступную для него оборону. «Послании князи» возвратились к Ахмед-хану без успеха.

Видимо, после сражения при устье Угры, когда выявилась вся сложность прорыва в глубь русских земель, между Ахматом и Иваном III происходили какие-то переговоры. Сам факт этих переговоров в дальнейшем послужил поводом для обвинений в адрес Ивана III в нерешительности, брошенных его политическими противниками. Наиболее подробный рассказ о русско-ордынских переговорах имеется в Вологодско-Пермской летописи. С него мы и начнем. Как видно по летописным известиям, первыми начали переговоры сами ордынцы. Когда их отбили от берега, они «приежжати начата к реце и глаголюще Руси: "дайте берег царю Ахмату, царь бо не на то прииде, что ему великого князя не дойти!"».

Иван III охотно откликнулся на попытку Ахмед-хана завязать переговоры — это соответствовало его общей стратегической линии на отсрочку вторжения ордынского войска в пределы России и на выигрыш времени. Но Ахмед-хан вынужден был начать переговоры, потерпев неудачу в наступательной операции по форсированию Угры, а для Ивана III переговоры являлись логическим продолжением его прежней стратегической линии.

К Ахмед-хану отправилось русское посольство во главе с Иваном Федоровичем Товарковым «с челобитьем и с дары». Летописец сообщает, что Иван III «послал тешь великую», но Ахмед-хан подарки не принял, обвинив великого князя в неповиновении: «мне челом не бьет, а выхода мне не дает де пятый год, придет ко мне Иван сам, почнутся ми о нем мои рядци и князи печаловати, ино как будет пригоже, так его пожалую»[615].

Переговоры зашли в тупик, да иного исхода и не могло быть: на сколько-нибудь серьезные уступки ордынцам Иван III идти не собирался. Об этом свидетельствует и сам состав посольства, и отсутствие с русской стороны каких-нибудь конкретных предложений. П.Н. Павлов писал по этому поводу: «Переговоры, безусловно, играли вспомогательную роль, о чем свидетельствует тот факт, что к хану был отправлен не боярин или князь, как это было принято в отношениях с Ордой, а сын боярский Иван Товарков», причем и он «никаких конкретных предложений о переговорах не сделал»[616].

К.В. Базилевич пишет о том, что нельзя считать, будто попытка переговоров с Ахмед-ханом вызывалась нерешительностью и даже трусостью: «Такой взгляд на поведение Ивана III, сложившийся под влиянием враждебной ему литературной повести о приходе Ахмед-хана, нам представляется совершенно несправедливым», «Иван III старался выиграть время», и «лучше всего он; мог достигнуть этого путем переговоров». Вместе с тем исследователь допускает, что «переговоры с Ахмед-ханом расценивались в Москве как проявление слабости и нерешительности со стороны великого князя» и «вызвали гневное послание архиепископа Бассиана». Это «послание», по мнению К.В. Базилевича, было написано между 15 и 20 октября[617].

Бассиан требовал от великого князя активных действий в тот период, когда Ахмед-хан был отбит возле устья Угры и лихорадочно искал слабые места «берега», чтобы все-таки навязать Ивану III полевое сражение. Наступательные действия со стороны русского войска не соответствовали сложившейся обстановке. В этот период реальной опасности наступления со стороны Ахмед-хана (в середине октября) не, было: ордынцы были заняты разорением «верховских княжеств». Поэтому Иван III, несмотря на гневную проповедь Бассиана и упреки своих политических противников, все же продолжал проводить заранее намеченную стратегическую линию. Вскоре общая обстановка, быстро изменившаяся в пользу России, подтвердила правильность его действий.

Ахмед-хану удалось в результате похода на «верховские княжества» обеспечить свой тыл, но изменить в свою пользу общую стратегическую обстановку он так и не сумел. Главным для него было получить «литовскую помощь», но этого-то как раз он и не добился. Не сумел он воспрепятствовать и прекращению «мятежа» братьев великого князя. А без этих двух благоприятных условий надеяться на победу было трудно.

В исторической литературе стало традиционным мнение, что выжидательная позиция Казимира IV была вызвана прежде всего нападением на его владения союзника Ивана III крымского хана Менгли-Гирея. Действительно, военный союз Москвы и Крыма был реальностью, оказавшей значительное влияние на общую обстановку. Московский летописец подчеркивал: «Тогда бо воева Мнили Гирей царь Крымскыи королеву землю Подольскую, служа великому князю». Но тот же летописец обращал внимание и на другую причину пассивности короля: «понеже бо быша ему свои усобици»[618].

Итак, нападение Менгли-Гирея на королевские владения или внутренние затруднения в Литве предотвратили соединение ордынских и литовских сил в 1480 г.?

О соотношении этих двух факторов писал в свое время А.Е. Пресняков: «Набег на южные области литовских владений не был сколько-нибудь значителен, не вызвал Казимира на выступление в поход с силами великого княжества; оборона осталась, видимо, местной, и 20 октября хан, также лично не выступавший в поход, уже возобновил мирный договор с великим князем литовским». Решающим для позиции Литвы было другое — «внутренние обстоятельства литовско-польского государства» напряженные отношения короля «с крупнейшими представителями местного княжья», что «связывает энергию Казимира, особенно в отношении к Москве, у которой обруселые и русские недовольные элементы Великого княжества Литовского искони искали опоры»[619].

Примерно так же считал и К.В. Базилевич. Он соглашался с мнением польского историка Ф. Папэ о незначительном влиянии крымского набега на Подолию на общую ситуацию и добавлял: «остается, следовательно, предположить, что Казимир был задержан внутренними затруднениями»[620]. Еще более определенно писал об этом И.Б. Греков. «"Заговор князей" действительно имел место, в 1480 г. для его осуществления не хватало только одного звена: начала военных действий между Литвой и Московским государством», и Казимир, который «располагал информацией об общих настроениях», «решил отказаться от совместных с Ордой выступлений против Москвы в октябре-ноябре 1480 г.». По мнению исследователя, «заговор князей» был очень опасным, потому что «превратить польского короля в пассивного наблюдателя мог только действительно широкий размах подготавливавшегося движения, а в этом большую роль сыграла политическая и дипломатическая деятельность московского государя Ивана III»[621].

К причинам, заставившим короля Казимира отказаться от совместного с Большой Ордой похода на Россию, на наш взгляд, можно было бы прибавить еще одну чисто военного характера. Под Кременцом в это время находился стратегический резерв Ивана III, подкрепленный с 20 октября сильными полками его братьев Андрея Большого и Бориса. Этот резерв надежно заслонял Москву с запада. Ахмед-хан, прочно застрявший перед угорским порогом, не смог бы прийти на помощь своему союзнику в случае литовского похода на Москву. А идти на соединение с ордынцами южнее Угры было с военной точки зрения бессмысленным. Угра, как показали предыдущие сражения, была надежно защищена русскими полками. Поэтому можно сказать, что не только внешнеполитическая и внутриполитическая обстановка не благоприятствовала вступлению Казимира в войну на стороне Ахмед-хана, но и обстановка стратегическая.

Признавая большое значение дипломатического искусства Ивана III, на первое место при описании событий осени 1480 г. все-таки следовало бы поставить его деятельность как военачальника и организатора войны. Фактически судьба войны была предрешена в четырехдневном упорном сражении на переправах через Угру, которое остановило продвижение Ахмед-хана. Дальнейшая жесткая оборона Угры и сосредоточение большого резервного войска в Кременце довершили создание той стратегической обстановки, в которой Ахмед-хан вынужден был топтаться на месте, лишенный поддержки своего союзника. Выигранное время позволило Ивану III преодолеть внутриполитический кризис, связанный с мятежом его братьев, и собрать под своим знаменем все военные силы страны. Война была выиграна еще до того, как Ахмед-хан побежал от Угры.

Анализируя положение, в котором оказался Ахмед-хан во второй половине октября 1480 г., Л.В. Черепнин писал: «Теперь общая политическая ситуация изменилась явно не в пользу Ахмед-хана. Прекращение феодальной войны на Руси, активное выступление московского посада… отсутствие обещанной военной помощи со стороны Казимира, начавшиеся морозы — вот комплекс причин, вызвавших отступление Ахмед-хана». А если сюда прибавить «тайную посылку Иваном III в Большую Орду войска»[622], т. е. удар по глубокому тылу ордынцев, то положение Ахмед-хана выглядит действительно безнадежным.

Приближалась зима. По-прежнему впереди была осенняя река, все броды и «перелазы» через которую надежно защищали русские полки. Надежды на форсирование Угры больше не оставалось. Стратегическая инициатива была уже окончательно утрачена Ахмед-ханом, для него началось бессмысленное и изнурительное «стояние». Даже прорыв через Угру, если бы его вдруг удалось совершить, не сулил ордынцам ничего обнадеживающего. Впереди были леса и водные преграды левобережья Угры, а за ними — большое резервное войско Ивана III. На пути к Москве их неминуемо ожидали новые сражения, исход которых трудно было предугадать.

Нетрудно представить себе обстановку уныния, которая царила в ордынском стане. Король Казимир с «литовской помощью» не приходил. Менгли-Гирей угрожающе навис с тыла, со стороны «Дикого Поля». Он еще не перешел к активным действиям против Большой Орды, но мог сделать это в любой момент. Из собственных улусов на Волге к Ахмед-хану приходили вести о страшном разгроме, учиненном русской «судовой ратью». Окрестности Угры были совершенно разорены самими же ордынцами во время похода на «верховские княжества», не хватало продовольствия и корма для коней. Приближались холода, которые несли с собой новые лишения. Зима в 1480 г. наступила раньше, чем обычно, и была очень суровой. Уже «з Дмитриева же дни (26 октября) стала зима, и реки все стали, и мразы великыи, яко же не мощи зрети»[623]. Сила Большой Орды таяла без боев. Пришло время думать об отступлении, чтобы сохранить остатки войска.

О дальнейших событиях на Угре летописец повествует так: «Егда же ста река, тогда князь велики повеле сыну своему великому князю, и брату своему Андрею и всем воеводам со всеми силами принте к себе на Кременец… яко да совокупльшеся брань створят с противными». Потом русское войско отступило еще дальше, к Боровску, тоже с намерением дать ордынцам полевое сражение: «на тех полех бой с ними поставим». На намерение дать сражение под Боровском указывают многие летописцы; именно для этого сражения отзывались все русские полки с берега. «Егда же река ста, тогда князь велики повеле сыну своему и брату своему князю Андрею и всем воеводам со всеми силами отступити от брега и прийти к себе на Кременец», а оттуда «князь же великы с сыном и з братьею и со всеми воеводами поидоша к Боровьску, глаголюще, яко на тех полях с ними бои поставим»[624].

Таким образом, отвод русских войск от Угры начался немедленно после ледостава, т. е. с 26 октября. С военной точки зрения этот маневр вполне объясним. Угра перестала быть преградой для ордынской конницы, и растянутая линия русских полков становилась уязвимой для ордынских ударов. Фактически Ахмед-хан, сосредоточив в одном месте подавляющие силы, мог бы легко прорваться почти на любом участке берега, и русское войско сразу бы оказалось в тяжелом положении. Оттянув полки сначала к Кременцу, а затем к Боровску, великий князь приготовился дать сражение в выгодных для себя условиях.

Ахмед-хан не двинулся через оголенную Угру, хотя всего две недели назад просил «дать берег» для битвы. О причинах такой пассивности предводителя Большой Орды, когда перед его войском уже не было водной преграды, хорошо говорил С.М. Соловьев: «Казимир не приходил на помощь, лютые морозы мешали даже смотреть, и в такое-то время надобно идти вперед на север с нагим и босым войском, и прежде всего выдержать битву с многочисленным врагом… наконец, обстоятельства, главным образом побудившего Ахмата напасть на Иоанна, именно усобицы последнего с братьями, теперь более не существовало»[625].

Летописная версия о том, что оба войска, «страхом гонимы», одновременно отошли от Угры, представляется нам недостоверной. Вологодско-Пермская летопись прямо утверждает, что «прочь царь пошол от Угры в четверг, канун Михайлову дни», т. е. накануне 7 ноября[626]. Ту же дату называет и Разрядная книга: «побежал от Угры в ночи ноября в 6 день»[627]. С этой датой соглашаются и исследователи (М.Н. Тихомиров, П.Н. Павлов). Сведения же некоторых других летописей (Московский летописный свод конца XV в., Новгородская IV и Владимирская летописи) об отступлении Ахмед-хана 11 ноября относятся, вероятно, не к самому отходу, а ко времени получения известий об этом в великокняжеском стане под Боровском.

Отступление от Угры планировалось Ахмед-ханом заранее, судя по тому, что он «полон отпусти за многи к Орде». Конное же войско ордынцев покинуло район Угры поспешно. Ахмед-хан даже не «поиде», а «побежал от Угры в ночи». В.Н. Татищев добавлял, что ордынцы при бегстве побросали обозы: «хан помета вся тяжкая». Маршрут отступления Ахмед-хана прослеживается по летописям: он «пройде Серенек и Мченеск»[628].

На обратном пути ордынцы пробовали разграбить пограничные русские земли, но неудачно. По словам летописца, Ахмед-хан «московские земли нимало не взял, развее прочь идучи, приходил царев сын Амуртоза на Конин да на Нюхово, пришед в вечере, а князь великий отпустил братию свою, князя Ондрея да князя Бориса да князя Ондрея Меншого со множеством воевод своих». Ордынцы «ночи тое поимаша человека и начата мучити его, а спрашивая про великого князя, он же муки не мога терпети, и сказа им, что князи близко». Поэтому они «не могы зла сотворити месту тому и побеже тое же ночи на ранней зоре, а князи приидоша на станы его на обед»[629].

Действия русской конницы по преследованию ордынцев показывают, как смело Иван III переходил от оборонительных действий к наступательным. Да и стоит ли вообще осуждать великого князя за оборонительный план войны?

В сложной международной и внутренней обстановке Иван III принял оборонительный, «самый надежный» план войны — в полном соответствии с законами военного искусства. Принял, последовательно провел в жизнь и добился победы с минимальными потерями.

В исторических сочинениях прошлого столетия настойчиво проводилась мысль, что «высвобождение» России из-под власти ордынских ханов произошло будто бы «само собой» без особых усилий со стороны Ивана III и во всяком случае, без большой войны. Даже те историки, которые высоко оценивали его государственную и дипломатическую деятельность, считали Ивана III нерешительным полководцем, даже чуть ли не трусом и искали причины победы над Большой Ордой в ее «самораспаде», в «дипломатическом искусстве» Ивана III или вообще «в благоприятных обстоятельствах».

В первом обобщающем сочинении по русской военной истории, изданном в 1839 г., война 1480 г. представлена в таком виде: ордынцы «в виду россиян стали искать переправы через Угру», но, потерпев неудачу, отступили «версты на две для собрания съестных припасов», «около двух недель прошло с двух сторон в бездействии», а затем «вдруг каким-то чудом обе армии побежали одна от другой без малейшего с чьей-либо стороны нападения». И как итоговая оценка событий 1480 г. высказывается мысль, что Ивану III «провидение предоставило свергнуть навсегда это иго, которое в последнее время, конечно, было уже только мнимое (курсив автора. — В.К.), а не действительное»[630].

В дальнейшем рассуждения о «мнимом» характере ига и о «мирном высвобождении» России из-под власти ордынских ханов были подхвачены многими дореволюционными историками.

М.П. Погодин в 1846 г. утверждал, что «слабые оковы монгольские свалились с наших рук сами собою»[631]. С.М. Соловьев в 1855 г. ставил под сомнение даже правомерность самого термина «иго». Он писал: «Орда падала сама собою от разделения, усобиц, и стоило только воспользоваться этим разделением и усобицами, чтобы так называемое татарское иго исчезло без больших усилий со стороны Москвы»[632]. Н.И. Костомаров в 1874 г. отмечал как совершенно очевидный факт, что, «собственно говоря, великий князь Московский на деле уже был независим от Орды; она пришла к такому ослаблению, что вятские умельцы, спустившись по Волге, могли разграбить Сарай, столицу хана. Освобождение Руси от некогда страшного монгольского владычества совершилось постепенно, почти незаметно»[633].

В обширном университетском «Курсе русской истории» В.О. Ключевского событиям свержения ордынского ига вообще не нашлось места. И даже Н.Г. Чернышевский, следуя традиционной для того времени трактовке событий свержения ига, мимоходом отмечал, что Орда была побеждена «собственным одряхлением и размножением русского населения», и само иго пало «не от борьбы с великороссами», что даже перед Куликовской битвой, не говоря уже о 1480 г., ордынцы «совершенно уже охилели», а поход Мамая был «предсмертной конвульсиею умирающего зверя»[634].

Итак, выходило, что Ивану III воевать, собственно говоря, было не с кем, а если не было противника, то какая могла быть война? Не случайно кампания 1480 г. почти не привлекала внимания дореволюционных военных историков. Даже Н.С. Голицын, который высоко оценивал деятельность Ивана III и довольно подробно описывал поход Ахмед-хана, считал необходимым оговориться, что «русские войны при Иоанне более важны в политическом отношении, чем замечательны в военном»[635]. В «Истории военного искусства» Н.П. Михневича (1895) и «Курсе истории русского военного искусства» А.К. Баиова (1909) о походе Ахмед-хана вообще не упоминалось. В обширном коллективном сочинении по военной истории «История русской армии и флота» всем военным событиям 1480 г. уделены следующие четыре строчки: «при несомненном влиянии второй жены Иоанна III, Софий Палеолог, в 1480 г. получает, наконец, 100 лет спустя после Куликовой битвы, полное свое осуществление спадение (курсив мой. — В.К.) татарского ига»[636].

В работах советских историков свержение ордынского ига справедливо оценивается как событие огромного исторического значения, как закономерный итог освободительной борьбы русского народа за свою национальную независимость. Однако в освещении военных событий 1480 г. и сейчас порой встречаются «традиционные» для дореволюционной историографии мнения и оценки, рассуждения о чуть ли не «мирном высвобождении» России из-под власти ордынских ханов, о будто бы ставшем к этому времени номинальным характере ордынского ига о преобладании дипломатических средств борьбы с ордынцами над военными и т. д. и т. п.

Мнение о том, будто к 1480 г. силы Золотой Орды были настолько ослаблены, что ордынское иго было свергнуто без особых усилий со стороны русского народа, главным образом лишь дипломатическими ухищрениями московского великого князя, было подвергнуто справедливой критике в уже упоминавшейся статье П.Н. Павлова. Однако статья, опубликованная в 1955 г. в ученых записках провинциального института, осталась не замеченной историками. В книге И.Б. Грекова по истории международных отношений в Восточной Европе (1962) снова на первый план выдвигаются «политический и дипломатический опыт московского государя», а военные аспекты событий 1480 г. почти не затрагиваются. На «политическом мастерстве» Ивана III акцентируют внимание и авторы университетского учебника по отечественной истории (1975). Со схожих позиций подходили к освещению событий 1480 г. некоторые военные историки. Видимо, не случайно обстоятельный и интересный раздел «Военное дело» в «Очерках истории русской культуры XIII–XV веков» заканчивается описанием Куликовской битвы 1380 г.

Не меньше противоречивых мнений высказывается в исторической литературе и по вопросу о роли великого князя Ивана III в свержении ордынского ига и вообще в оценке его как военного деятеля и полководца.

Попробуем проследить, как складывался традиционный взгляд на этого незаурядного деятеля отечественной истории.

Для дворянских историков XVIII — начала XIX в. создатель Российского государства и победитель Ахмед-хана — это прежде всего «Иван Великий», «Иван Грозный» (как и его прославленный внук), который «совершенную монархию восстановил» (В.Н. Татищев) и «сделался одним из знаменитейших государей в Европе» (Н.М. Карамзин). И государственные, и военные способности Ивана III оценивались ими весьма высоко.

Однако в историографии второй половины XIX в. личность великого князя Ивана III как бы «раздвоилась»: признавая его заслуги в качестве государственного деятеля и дипломата, некоторые историки начали отказывать Ивану III в качествах полководца.

Уничижающую критику великого князя Ивана III давал в книге «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей» Н.И. Костомаров. Иван III «по природе не был храбр»; к месту сбора войска в Коломну выехал будто бы только по настоянию матери и духовенства, «но там окружили его такие же трусы, каким он был сам», и великий князь «поддался их убеждениям, которые сходились с теми ощущениями страха, какие испытывал он сам», и вернулся в Москву. Только боязнь «народного возмущения» якобы вынудила Ивана III поехать на р. Угру. В Боровске «на него опять нашла боязнь», и он начал «вместо битвы просить милости у хана» и т. д.[637]

Военные историки XIX в., признавая заслуги Ивана III как государственного деятеля, полностью отказывали ему в качествах полководца. В обобщающем официальном сочинении «Русская военная сила. История развития военного дела от начала Руси до нашего времени» содержалась такая общая оценка Ивана III: «Иоанн III выказал замечательный государственный ум; но нельзя сказать о нем того же в отношении его военных предприятий, в которых не замечается проявление таланта… Действия всегда отличались медлительностью и нерешительностью… В походе же 1480 года против Ахмата он выказал даже трусость и, совершенно против своей воли, был принужден народом вернуться в армию, откуда он было уехал»[638].

К концу XIX в. в трудах некоторых историков Иван III уже представал этаким безликим историческим статистом, наделенным многими отрицательными чертами, вплоть до «черствого сердца» и личной трусости.

Но была и другая точка зрения на личность Ивана III. Серьезное и исторически прогрессивное осмысление этой проблемы связано с революционным направлением в русской историографии.

Декабрист Н.И. Тургенев писал: «Я вижу в царствовании Иоанна счастливую эпоху для независимости и внешнего величия России, благодетельную даже для России по причине уничтожения уделов», «Россия достала свою независимость… мы видим Россию важною, великою в отношении к Германии, Франции и другим государствам»[639]. Такая оценка тем более для нас важна, что, по справедливому замечанию Л.В. Черепнина, «для дворянских революционеров самодержавие всегда, на всех этапах его существования, было явлением отрицательным» и «в нарисованных ими портретах московских князей преобладали черные краски»[640].

Весьма высоко оценивал Ивана III В.Г. Белинский, который считал его одним из выдающихся людей своего времени. В рецензии на сочинения И.И. Лажечникова (1839) великий критик писал: «Русская история есть неистощимый источник для романиста и драматика… Какие эпохи, какие лица! Да их стало бы нескольким Шекспирам и Вальтерам Скоттам… А характеры?.. Вот могучий Иоанн III, первый царь русский… Душа отдыхает и оживает, когда выходит на сцену этот могучий человек, с его гениальною мыслию, с железным характером, непреклонною волею… ум глубокий, характер железный, но все это в формах простых и грубых»[641].

Попытку позитивно оценить действия Ивана III в событиях 1480 г. предпринял в 1867 г. историк Г. Карпов, автор труда «История борьбы Московского государства с Польско-Литовским». Г. Карпов первым представил действия Ивана III в 1480 г. как определенную стратегическую линию, объясняя их военной целесообразностью, первым обратил внимание на «враждебный к Ивану III» характер летописных текстов, их тенденциозную окраску. В частности, он считал недостоверными летописные известия о вторичном возвращении Ивана III из войска в Москву, которые давали повод для обвинения его в нерешительности и трусости[642].

С точки зрения военной целесообразности пробовал анализировать события 1480 г. и Н.С. Голицын. По его мнению, Иван III «принял меры, которые нельзя не одобрить, хотя они, кажется, недостаточно оценены современниками». В целом, по мнению Н.С. Голицына, в войне с Ахмед-ханом «обнаружилось явное торжество Иоанна и его мудрой политики осторожного образа действий». Н.С. Голицын решительно отводил обвинения в трусости, которые предъявляли великому князю тенденциозные летописцы и следом за ними историки. Он писал: «медлительность и выжидание его возбуждали в Москве все большее недовольство, если и понятное с одной стороны, то несправедливое с другой. Иоанну вменяли слабость, нерешительность, даже боязнь и страх — то, что, напротив, изобличает в нем большую твердость в исполнении задуманного им, но непонятого общим мнением»[643]. Но выводы Н.С. Голицына не нашли отражения в обобщающих сочинениях по отечественной истории.

Первое специальное исследование по интересующему нас вопросу, проведенное в XX в., принадлежит А.Е. Преснякову. В работе «Иван III на Угре», опубликованной в 1911 г., он подчеркивает огромное историческое значение свержения ордынского ига: «1480 год — критический момент в выступлении Москвы на более широкое историческое поприще… Москва становится суверенным, самодержавным — в исконном смысле этого слова — государством, сметая последние черты «улуса» татарского». А.Е. Пресняков указывает на то, что «фактическая сторона событий 1480 г. приобретает особый интерес для историка», и впервые делает попытку источниковедческого анализа летописных текстов. Исследованием этой источниковедческой стороны дела он и ограничился, оставив воссоздание действительно картины военных событий 1480 г. будущим историкам[644].

Личностью великого князя Ивана III советские историки заинтересовались в грозные годы Великой Отечественной войны, когда мужественные образы наших великих предков вдохновляли советских людей в борьбе за свободу и независимость Родины.

В. Снегирев, автор научно-популярной книги «Иван III и его время» (1942), увидел в Иване III выдающегося военного деятеля своего времени. При отражении нашествия Ахмед-хана он действовал «с разумной осторожностью»; несмотря на нападки своих политических противников, «сохранял полное спокойствие», «не увлекаясь перспективой блестящей битвы, проявил необычайную выдержку характера» и «предоставил хану риск наступления». В результате «торжество Ивана Васильевича было полное, его тактика оказалась правильной: хан был побежден без великой битвы[645].

Примерно так же оценивал поведение великого князя Ивана III осенью 1480 г. Д.С. Лихачев: великий князь «с холодной молчаливостью презрел крикливые обвинения в трусости и в забвении интересов народа»[646], его действия не были в достаточной мере поняты современниками.

Решительно отметал обвинения Ивана III в нерешительности и трусости К.В. Базилевич. Он указывал, что «такой взгляд на поведение Ивана III, сложившийся под влиянием враждебной ему повести о приходе Ахмед-хана, нам представляется совершенно несправедливым». В тактике великого князя К.В. Базилевич видел разумную осторожность и возражал против версии о вторичном возвращении Ивана III в Москву, которая послужила основным доводом для обвинения великого князя в трусости. «Не заслуживающим доверия представляется сообщение «повести» о враждебной встрече Ивана III, якобы устроенной московским населением и «духовным отцом» великого князя архиепископом Вассианом»[647].

Научная критика враждебных Ивану III летописных версий является несомненной заслугой К.В. Базилевича. Однако в Иване III он прежде всего видел выдающегося дипломата и в своих исследованиях почти не касался разбора его военной деятельности.

В 1955 г. появилась большая статья П.Н. Павлова «Действительная роль архиепископа Бассиана в событиях 1480 г.». П.Н. Павлов отмечал, что «в советской исторической литературе летописные рассказы о событиях 1480 г. по существу не подвергались исследованию, поэтому вопрос о роли архиепископа Бассиана не был пересмотрен и обычно освещается в духе летописной традиции». «Послание» Бассиана, считает Павлов, не свидетельствует ни о его «нейтралистских настроениях», ни о его патриотизме. «Есть основания считать Бассиана выразителем интересов церковной и светской феодальной верхушки», которая настаивала на генеральном сражении с Ахмед-ханом без учета военной обстановки. П.Н. Павлов считает организацию обороны страны от Ахмед-хана заслугой прежде всего самого великого князя Ивана III, который победил «в результате блестяще проведенных военных и дипломатических мероприятий»[648]. Насколько нам известно, эта аргументация не опровергалась в исторической литературе.

В университетском учебнике отечественной истории (1956) автор соответствующего раздела А.М. Сахаров высоко оценивал заслуги Ивана III в организации обороны страны и разгрома Ахмед-хана. «В сложной исторической обстановке Иван III проявил большую твердость и решимость, обеспечив сосредоточение всех усилий на борьбе с главным врагом — Ахмед-ханом». А.М. Сахаров подчеркивал правильность основной тактической линии. Ивана III и несостоятельность критики его действий со стороны политических противников[649]. Л.В. Черепнин во «Всемирной истории» тоже соглашается с правильностью тактической линии Ивана III, который «стремился достигнуть победы без больших потерь и поэтому старался выиграть время, не прибегая к решительным действиям»[650].

На тенденциозность летописных известий о событиях 1480 г. и о роли в них великого князя Ивана III указывал еще в середине прошлого столетия Г. Карпов.

Причины фальсификации событий Г. Карпов видел в оппозиции феодальной знати политике централизации, которую последовательно проводил великий князь Иван III. «Когда государственный порядок коснулся и интересов князей, то в это время, в минуту раздумья, они захотели взять себе всю славу знаменитых дел и указать потомству, что руководитель народа не так уж велик, как можно судить по его делам, случившимся при нем»[651].

А.Е. Пресняков, который специально подчеркивал важность для историка «фактической основы событий 1480 г.», обратил внимание на тенденциозность и недостоверность церковной версии, которая придавала летописным рассказам «фальшивую окраску». Ссылаясь на работу польского историка Папэ, А.Е. Пресняков утверждал, что Бассиан и его окружение «с преувеличенной риторикой требовали битвы в самый неподходящий момент, а затем по-своему окрасили изложение всей этой истории»[652].

К.В. Базилевич тоже отмечал тенденциозность и противоречивость летописных рассказов о событиях 1480 г., а Софийскую II летопись, на которую чаще всего ссылались «критики» Ивана III, попросту квалифицировал как «ненадежный и недостоверный источник»[653].

Обстоятельный анализ всей суммы летописного материала был сделан П.Н. Павловым. Он считает, что Софийская II летопись — «откровенно враждебный по отношению к великокняжеской власти рассказ», составленный, видимо, в Ростове и отражавший позицию церковной верхушки (митрополит Геронтий, архиепископ Бассиан и их окружение). П.Н. Павлов полагает, что подлинный «официальный рассказ великокняжеского летописания мог быть уничтожен, как было уничтожено немало ценных документов в истории любой страны»[654]. Трудно судить, насколько справедливо это предположение, но то, что летописные известия о событиях 1480 г. крайне тенденциозны и противоречивы, не вызывает сомнений. Наличие противоречивых летописных версий о роли Ивана III в событиях 1480 г. признавал и Л.В. Черепнин.

Таким образом, правильно оценить деятельность Ивана III, опираясь только на свидетельства летописей, порой трудно из-за тенденциозности многих из них в подходе к этому вопросу. Однако и здесь дело не представляется совсем уж безнадежным. Разрозненные и фрагментарные свидетельства источников, в том числе иностранных, дают представление о личности великого князя и о его оценке современниками и ближайшими потомками. Наконец, можно осмыслить личность Ивана III через призму исторических результатов его деятельности. А эти результаты огромны.

28 декабря 1480 г., во вторник, великий князь Иван III возвратился в Москву, торжественно встреченный ликующими москвичами. Еще раньше он, по словам летописца, «распусти воя своя кождо в свои град»[655]. Война за освобождение России от ордынского ига была закончена.

Остатки воинства Ахмед-хана, «наги и босы», «страхом гонимы», бежали в степи «невозвратным путем». Против побежденного хана Большой Орды, борясь за власть, немедленно выступили его соперники. Борьба закончилась гибелью Ахмед-хана[656].

«Со смертью Ахмед-хана, — писал К.В. Базилевич, — закончилась полной неудачей попытка… восстановить ханскую власть над Русью. Поэтому в истории почти двух с половиной вековой борьбы русского народа за национальное освобождение от иноземной зависимости поражение Ахмед-хана — последнее, крупное по политическим последствиям событие… Переход улуса Ахмед-хана к его сыновьям увеличил и без того значительные центробежные силы внутри Большой Орды. Хотя в отдельные моменты она еще представляла некоторую опасность в смысле грабительских нападений для южнорусских порубежных земель, но ее активная способность быстро уменьшалась»[657].

И после поражения Ахмата в продолжение более двух десятилетий отношения России с Большой Ордой часто регулировались военными акциями достаточно крупного масштаба. Анализ событий на южной границе России в 80–90-х гг. XV в. убедительно свидетельствует об этом. От стратегической обороны, характерной для предшествующего периода, Иван III переходит к активным наступательным действиям. Походы против Большой Орды и других улусов, организованные им в этот период, решали важные внешнеполитические задачи, завершая дело освобождения России. Дипломатические маневры, которые Иван III по-прежнему искусно использовал, имели успех только потому, что их подкрепляли успешные военные действия против Большой Орды.

Так, союз крымского хана Менгли-Гирея с Москвой поддерживался не богатыми «поминками» хану и дружественными посольствами, а той реальной военной помощью, которую ждал Менгли-Гирей от великого князя Ивана III в столкновениях с наследниками Ахмед-хана — «Ахматовыми детьми». Выбирая между Россией и Польско-Литовским государством, тоже стремившимся заключить мирный договор с Крымом, Менгли-Гирей учитывал, видимо, реальный вклад того или другого союзника в вооруженную борьбу с остатками Большой Орды, борьбу тяжелую и изнурительную, несмотря на страшный удар, нанесенный улусу Ахмед-хана в 1480 г.

Активные военные действия против «Ахматовых детей» велись в 1485 г. Иван III писал Менгли-Гирею, что «посылал под Орду уланов и князей и казаков всех, колко их ни есть в моей земле. И они под Ордою были все лето и делали, сколько могли». В 1487 г. снова «ходили под Орду наши люди, и брата твоего Нурдовлатовы царевы люди, да там под Ордою улусы имали и головы поймали». В своем послании Менгли-Гирею Иван III разъяснял, что «послал брата твоего Нурдовлата царя со всеми с его людми и своих людей с ним, а приказал есми ему так» пойдут на тобе Муртоза и Садехмат цари, и он пошел бы на их Орду»[658].

Очень тревожная обстановка сложилась весной 1491 г., когда ордынцы подошли к самому Перекопу. Крымского хана спасла тогда военная помощь, оказанная его русским союзником.

Весенний поход 1491 г. в степи может служить примером тщательно спланированной и блестяще осуществленной наступательной операции, когда два сильных русских войска двинулись в «Дикое Поле» по сходящимся направлениям, соединились в заранее назначенном месте и своим маневром вынудили ордынцев прекратить наступление на Крым. Кампания была выиграна стратегически, без сражений.

Поход 1491 г. «в поле» был очень значительным по своим масштабам, включал силы и самого великого князя, и его братьев-вассалов, и служилых «царевичей», и даже казанскую «помощь». Есть основания полагать, что великий князь Иван III послал «в поле» и артиллерию, «полевой наряд», что по тому времени было новинкой в военном искусстве. В «Описи царского архива» сохранилась короткая запись о «наряде на берегу лета 6998»[659]. Видимо, «наряд» заранее сосредоточивался нар. Оке, которая являлась основной оборонительной линией с юга. Предположить, что «наряд» был выставлен для обороны берега р. Оки, было бы неверным, так как вторжение ордынцев не предполагалось, все их внимание было привлечено к Перекопу, и ставить пушки на бродах и «перелазах» не было никакой необходимости. Кстати, хан просил прислать русское войско «с пушками».

Попытки отдельных мурз из Большой Орды «искрасти» русскую «украину» неожиданными набегами тоже отражались активными действиями русской конницы.

В начале XVI в. в обстановке начавшейся войны России с Польско-Литовским государством из-за «верховских княжеств» опасность со стороны Большой Орды значительно усилилась. В это время фактически оформляется военный союз нового короля Александра и Ших-Ахмеда, ставшего ханом Большой Орды. Этому союзу противостоял союз Москвы и Крыма. На южной границе России назревала большая война.

Летом 1500 г. Большая Орда подошла к Дону и остановилась близ устья Тихой Сосны, в непосредственной близости от русской «украины». Одновременно Ших-Ахмед угрожал и Крымскому ханству: по прямой расстояние от его кочевий до Перекопа было небольшим. Менгли-Гирей в страхе писал Ивану III, что войско Ших-Ахмеда превышает 20 тысяч, и срочно просил «на пособь» русских воевод с пушками.

Иван III сразу оценил опасность и в начале августа «послал на улусы царя Магмедамина (находившегося в это время в России на положении «служилого царя». — В.К.), а с ним князя Василья Ноздреватого». К великокняжескому войску присоединились рязанские полки. Однако после пятидневного боя возле Дона Менгли-Гирей неожиданно отступил, не предупредив своего русского союзника, спешившего ему на помощь. Начинать большое сражение «в поле» без поддержки крымцев было неразумно, и русское войско возвратилось к своим рубежам. Нужно было подумать об обороне самих русских земель, на которые ордынцы стали совершать нападения. В августе русский посол Иван Кубенский писал из Крыма: «Сказывают, государь, Азовских казаков и Ордынских человек с восемь сот пошли на Русь, а того, государь, неведомо, под твои земли пошли или под литовского». В сентябре «к великому князю пришла весть изо Мченска от князя Ивана от Белевского, что на поле многие люди Татарове, а их вотчину, на Белевские места, на украины приходили немногие люди»[660]. Однако мелкими нападениями дело и ограничилось: Ших-Ахмед повернул свои орды на Крымское ханство.

Осенью 1500 г. Ших-Ахмед с 60-тысячным войском двинулся на юг, чтобы вернуть приморские пастбища, очень удобные для зимовки. Менгли-Гирей укрылся за Перекопом. Прорваться на Крымский полуостров Ших-Ахмеду не удалось. В 1501 г. он снова пытался ворваться в Крым с 20-тысячным войском и снова неудачно. Осенью его орда отошла для зимовки в район Белгорода. Теперь Большая Орда угрожала уже не Крыму, а русским границам.

30 августа 1501 г. великий князь Иван III писал Менгли-Гирею: «Наш недруг Ших-Ахмет царь пришел к наших князей отчине к Рылску. И наши князья, князь Семен Иванович и князь Василей Шемячич, и наши воеводы со многими людми пошли против них»[661].

Это была настоящая большая война. Новгород-Северский и еще «несколько других городов» были взяты и разрушены ордынцами, прежде чем хан Ших-Ахмед отошел «в поле» и «стал между Черниговым и Киевом по Днепру и по Десне». Он ожидал «литовскую помощь», чтобы возобновить войну «против царя перекопского Менгли-Гирея и великого князя московского»[662]. «Хроника Польши» утверждала даже, что «заволжский царь Сахмат» приходил на Северщину «со 100-тысячной армией»[663].

Видимо, ордынцы встретили в Северской земле достаточно сильный отпор — их успехи оказались весьма скромными. Все ограничилось взятием Новгорода-Северского и нескольких других городов. Ших-Ахмед пытался завести переговоры о мире с великим князем Иваном III, но неудачно. Ордынцам не удалось заставить Ивана III порвать союз с Крымом ни военными, ни дипломатическими средствами. А затем активизация Крымского ханства заставила Большую Орду окончательно отказаться от серьезных нападений на русские пограничные земли.

В январе 1502 г. Менгли-Гирей писал в Москву, что Большая Орда остановилась «зимовать на усть Семи, а около Белгорода» и что он уже начал против нее военные действия, «велел пожары пускать, чтобы им негде зимовать, ино рать моя готова вся»[664].

Автор «Хроники Быховца» утверждал, что именно зимой 1502 г. Большой Орде было нанесено решительное поражение: «В ту же зиму царь перекопский Менгли-Гирей, собрав свои силы, втайне пошел на Ших-Ахмата царя Заволжского и разгромил его наголову»[665]. Казалось бы, с Большой Ордой покончено. Но автор «Хроники», по-видимому, преувеличивает масштабы поражения Ших-Ахмета в зимней кампании, потому что вскоре хан вернулся к Белгороду, где начал собирать остатки своих орд. Видимо, это ему удалось, так как есть сведения, что в Крыму готовились к возобновлению войны с Большой Ордой.

Только в мае 1502 г., когда крымское войско выступило за Перекоп, «в поле» начался действительно последний поход против Большой Орды. Где-то около устья р. Сулы и произошли решительные битвы. Подробности нам неизвестны. В сообщении русского посла из Крыма от 28 июня 1502 г. говорилось только, что «царь Менли-Гирей Шиг-Ахметя царя прогонил и Орду его и улусы взял».

3 июля о победе над Большой Ордой написал в Москву сам Менгли-Гирей: «Ших-Ахметя, недруга нашего, разогонив, орду его и все его улусы бог в наши руки дал»[666]. Русский летописец об этих событиях, завершивших многолетнюю и тяжелую борьбу с Большой Ордой, тоже сообщал предельно кратко: «Того же лета, июня, Крымский хан Менли-Гирей побил Шиахмата царя Болшиа Орды и Орду взял»[667].

Смертельно раненная на Угре-реке, теснимая Крымским ханством, отбитая в прошедшие годы от русских рубежей и растратившая в этой безнадежной попытке последние силы, Большая Орда окончательно рассыпалась. Борьба русского народа за свое национальное освобождение пришла к закономерному итогу.

Впереди будут еще упорные войны с другими ханствами, которые в первой половине XVI в. попытались под эгидой турецкого султана создать единый антирусский фронт и резко усилили военное давление на русские границы. 48 крымских и около 40 казанских походов отразит за эту половину столетия Россия, создав на своей «украине» мощную общегосударственную систему обороны, прикрывшись со стороны «поля» многочисленными полками, «сторожами» и «станицами», укрепленными «градами» и «засеками»[668].

Будут опасные нападения крымцев во второй половине XVI в., когда они, пользуясь отвлечением русских полков на поля Ливонской войны, прорвутся даже к самой Москве. И снова России придется налаживать оборону южной, «крымской украины»[669]. Будут многочисленные набеги и в первой половине XVII в., вынуждавшие Российское государство прилагать огромные усилия к укреплению южной границы, создавать мощные оборонительные «черты», протянувшиеся на сотни верст[670].

Однако эта борьба будет иметь принципиально иной характер: больше никогда не встанет вопрос о том, быть или не быть России независимым, суверенным государством. Этот вопрос был окончательно решен на Угре-реке осенью 1480 г.