Тепло уходящего апрельского дня легким ветром летело с разогретых солнцем полей, а из тени парка тонкими нитками сочился холод. Солнце клонилось к Беспросветному лесу, последние лучи рассекали прозрачность мраморной беседки и падали на белые ее колонны оранжевыми бликами.

Инда Хла́дан втянул в себя воздух — восковой запах первых листьев, липких и сморщенных, словно только что народившийся младенец. Как прекрасен апрель здесь, на севере! Эта ускользающая зеленая дымка, окутавшая парк. Этот прозрачный воздух, это бледное небо, нити холода и почерневший снег в темных закоулках аллей. Бурное цветение южных садов напоминало Хладану продажных женщин, влекущих к себе яркими, бесстыжими нарядами.

Скромность северных пейзажей манила его не меньше, чем недоступность целомудренных северянок, прохладных, как эти свежие апрельские вечера.

Он провел на юге почти десять лет: у теплого моря, в прекрасных садах на склонах пологих зеленых гор Элании, среди белых храмов прошлого — лучших образцов архитектуры, созданных в Обитаемом мире. Жена Хладана не понимала его стремления вернуться на север, а его душил воздух юга, как ее — северная сырость. Его дети унаследовали астму от матери. Его дети считали родиной страну на берегу теплого моря…

Стоило уехать от них хотя бы ради одного такого вечера, ради зеленой дымки вокруг тонких и черных березовых ветвей. И ради Ясны Йе́ленки, так похожей на этот апрельский вечер: тихой, прохладной и прекрасной. Прекрасней всех садов и храмов юга?

Да, за десять лет Хладан постарел, приобрел залысины, глубокие морщины на лбу и вокруг глаз, но считал себя прежним. Наверное, и Ясна Йеленка не стала моложе. Когда ему было слегка за тридцать, разница в двенадцать лет не казалась ему огромной, лишь поднимала его на пьедестал еще выше, хотя выше, казалось, подниматься было некуда. Дело в том, что Инда Хладан был… богом.

Он часто задумывался, что было бы с ним, не родись он чудотвором — принадлежащим клану богов. В отличие от многих, он не ставил свои врожденные способности себе в заслугу и понимал, что тут гордиться особо нечем. Да, он, как и тысячи других чудотворов, «нес этому миру свет». Да, его энергия зажигала солнечные камни и двигала магнитные. Его — и еще тысяч таких же, как он, провозгласивших себя богами. Неужели, если бы он не обладал этим природным даром, его ум, его интуиция, его организаторские способности не нашли бы себе применения? Эта мысль пугала. И имела оборотную — и очень неприятную — сторону: Инда, добравшись едва ли не до самой вершины власти, сомневался в том, что заслужил право летать так высоко. Что он не один из самых выдающихся людей в Обитаемом мире, а всего лишь оказавшийся в нужное время в нужном месте. Перешагнув сорокалетний рубеж десять лет назад, Инда так и не перестал оглядываться на пройденный путь, хотя давно пора было оставить бесплодные попытки найти смысл своему существованию. Или потешить тщеславие?

Он уехал в Афран[3] неслучайно и вовсе не из-за болезни жены — центумвират[4] включил его в свой состав как перспективного аналитика, а вскоре Инда стал и консультантом тригинтумвирата[5], взобравшись на вторую ступень посвящения. И пока никого не разочаровал, более того — занял в совете ста одно из ведущих мест. Его нынешнее возвращение в Северские земли было чем-то вроде служебной командировки. Кого еще Гроссмейстер мог послать в Славле́нскую[6] Тайничную башню, как не Инду? Он не только хорошо знал ее капитул, не только владел языком, но и имел здесь собственный дом (пусть и заброшенный на десять лет), и друзей, и связи… Опять же, Гроссмейстер понимал, как Инде хочется этой поездки. За десять лет у него не было возможности побывать на родине: жена предпочитала отдых на курортах Натании, горный воздух был полезен детям.

Формально Инда ехал в Славленскую Тайничную башню временным куратором службы управления погодой и имел весьма широкие полномочия. Введение этой должности в основном предполагало контроль за состоянием свода[7] и наблюдение за ростом активности Внерубежья. Инда — доктор прикладного мистицизма[8] — мог без труда делать необходимые расчеты и строить прогнозы. Однако было и еще одно, негласное, поручение: Инда ехал взглянуть на Йоку Йе́лена.

Ирония ли судьбы свела его когда-то с этим ребенком, или существовал какой-то высший закон, управляющий случайностями? Как получилось, что именно этот ребенок попал в поле зрения Инды?

Инда верил в свое чутье — и чутье его не подводило. Он не мог объяснить, представить доказательств, обосновать свое мнение, но к нему прислушивался сам Гроссмейстер. И, конечно, Йока Йелен был не единственным мальчиком, которого чудотворы держали на заметке.

Однако — Инда подумал об этом не без улыбки — Ясна Йеленка была одной из очень немногих женщин, которые интересовали лично его. И, опираясь на свою интуицию, он доверял и ее чутью тоже. Женщины думают сердцем.

Он не сомневался, что она придет. Придет, как только он даст знать, что приехал.

Ясна не была его любовницей — если не считать мимолетной связи больше пятнадцати лет назад, когда он еще не женился, а она еще не вышла замуж за красавца Йелена. Инда был ее другом, наставником, ее советчиком и помощником. И его это вполне устраивало: богам не к лицу состоять в связях с женщинами другой касты. Похоже, это устраивало и ее: она хранила верность своему Йелену, исполняя долг матери и супруги, как того требовало ее воспитание и положение в обществе. То, что Хладан и Ясна испытывали друг к другу, более напоминало теплый апрельский вечер в дымке первой зелени — невнятной, прозрачной и оттого восхитительной.

Он скорей почувствовал ее появление на аллее, ведущей в беседку, чем услышал ее легкие шаги. И нарочно не оборачивался, пытаясь представить, какой должен ее увидеть. И лишь когда окончательно уверился в том, что она не изменилась, повернулся, положив руку на спинку скамьи, и взглянул назад.

Ясна не изменилась. Она, пожалуй, даже похорошела: лицо ее приобрело строгость и завершенность — так от времени крепнет вино. В юности она напоминала ребенка, уязвимого и немного нескладного, теперь же мягкость ее черт сменилась красиво и четко прорисованными линиями. Хрупкость стала утонченностью, беззащитность — осознанным требованием защиты. На ней было темно-синее строгое платье, напоминавшее форму институток, но даже форменное платье подчеркивало ее прелести — целомудрие ее прелестей.

Инда поднялся со скамейки и вышел из беседки ей навстречу, протягивая руки.

— Девочка моя, я знал, ты захочешь повидать старого Хладана сегодня же!

Он обнял ее и легко поцеловал в губы — по-товарищески, как подобает другу семьи.

— Инда, как я рада! — Ее голос, бархатный от природы, стал немного ниже и оттого показался еще более вкрадчивым, женственным. — Мне не хватало тебя! Мне так тебя не хватало!

— Я читал твои письма, — он взял ее под руку и повел в беседку. Когда-то они проводили здесь много часов, особенно на закате. Инде показалось, будто этих десяти лет не было и в помине. А ведь он приехал и для того, чтобы этот разговор состоялся, иначе он еще лет десять прожил бы у моря, предаваясь ностальгии и задыхаясь от жары. Кто знал тогда, четырнадцать лет назад, что ему придется уехать? Что ему придется бросить ее без присмотра?

— Как Йелен? Я слышал, он теперь заседает в Думе? — спросил он, чтобы как-то начать, усаживая Ясну на скамейку.

— Да, он прошел в Верхнюю палату[9] от партии социал-демократов. У него теперь совсем нет времени. Надеюсь лишь на каникулы: может быть, тогда он начнет появляться дома не только по ночам. В суде он тоже очень загружен, но не хочет отдавать своих дел никому.

— Тяжело, наверное, социал-демократу в Верхней палате, а? — Хладан подмигнул ей. Судья Йера Йелен — родовитый аристократ и весьма состоятельный человек — считал своим долгом служить простому народу и выглядел белой вороной среди других аристократов. Зато пользовался уважением в обществе.

— Йера не боится трудностей, — Ясна сказала это высокопарно и с гордостью, — ради справедливости он готов жертвовать чем угодно.

Идеальная жена! Йелену сказочно повезло! Инда отвел смеющиеся глаза, чтобы Ясна не увидела издевки.

— Посмотри, какой закат, — сказал он, помолчав. — Я так давно не видел северного заката…

— Ты надолго приехал?

— Еще не знаю. Как сложатся дела. Ты, наверное, каждый день смотришь на закаты, поэтому не замечаешь. А я десять лет вижу, как солнце уходит за горы: раз — и его нет. А потом тянется бесконечный темный вечер. Там такие темные вечера!

— Ты нисколько не изменился. — Ясна улыбнулась. — Я так и не научилась понимать, когда ты шутишь, а когда говоришь всерьез!

— Я всегда шучу. И всегда говорю всерьез. Ты же знаешь, я легкомысленный. Бог может позволить себе быть легкомысленным, сентиментальным, безответственным. Все же солнце, которое опускается за лес, выглядит гораздо романтичней, чем солнце, уходящее за горы.

— Я боюсь леса. — Ясна легко тряхнула головой, отчего ее локоны коснулись щек. — Я столько раз просила Йеру переехать в город, но он каждый раз находит тысячу причин, чтобы отказаться. Он не любит город, считает, что там шумно и пыльно. Он считает, детям лучше жить здесь. А я думаю, от такого соседства ничего хорошего не будет. Лучше шум и пыль, чем Беспросветный лес[10] под боком.

— Пора бы тебе избавиться от этих глупых суеверий, моя девочка. Бояться леса можно в двадцать лет, это придает девушке ореол беззащитности. Но матери семейства не пристало учить детей подобным глупостям. — Инда обнял ее за плечо и притянул к себе.

— Вон, смотри, видишь? — она протянула руку вперед. — Видишь, воро́ны вьются над деревьями?

— Ну и что? Вороны — лесные птицы, отчего бы им не виться над лесом?

— Птицы на закате должны спать. Разве тебе не кажется странным, что они не прячутся в гнездах?

— Не на закате, а после заката. — Инда улыбнулся, зная, о чем она заговорит. И не ошибся.

— Вороны зовут росомаху, — тихо сказала она, словно сама испугалась своих слов.

— Страшная косолапая росомаха, — он прикинулся зверем и поднял руки над ее головой, — уже поднимается в твою комнату.

Она засмеялась и замахала на него руками.

— Росомаху боятся только маленькие дети. Между тем это безобидный зверь, размером с собаку. Ты когда-нибудь видела росомах?

— Нет, только на картинках.

— Могу себе представить, что это были за картинки, — он снова обнял Ясну, успокаивая ее легкую дрожь. — А вороны действительно зовут росомаху. Только ничего страшного в этом нет. Росомаха частенько питается падалью, а вороны, бывает, находят падаль быстрей нее. Она идет на их голоса не потому, что они ее зовут, а потому что указывают место, где можно поживиться. Видишь, как все просто?

— Почему же тогда мрачуны[11] поклоняются росомахе? Почему считают ее своей помощницей?

— Мрачуны — горстка суеверных фанатиков, — Хладан назидательно надавил ей пальцем на нос, — отсталые люди. Чему тебя учили в школе?

— Инда, ты же сам знаешь, что в это давно никто не верит. Я понимаю, что говорю с чудотвором и тебе положено убеждать меня в этом, но ты же говоришь неправду. Разве нет?

— Уверяю тебя, росомаха не придет, — он рассмеялся, — даже если мрачуны не такие отсталые, как мне кажется. Кроме того, я действительно считаю, что они суеверные фанатики, и их знание — плод фантазий, а не научных изысканий. Кстати, мрачуны называют росомаху «вечный бродяга». Красиво, правда?

Инда вовсе не считал мрачунов суеверными фанатиками, а оккультизм и смежные с ним герметичные науки — плодом фантазий, но Ясне знать об этом было необязательно.

— А почему?

— Росомахи — редкие животные от природы. Участки, на которых они охотятся, огромны. В день они проходят большие расстояния, бывает, до шести лиг[12].

— Росомаха приводит с собой призраков[13]… — задумчиво сказала Ясна, всматриваясь в закат.

— И это тоже полная чушь. Я не отрицаю существования призраков в Беспросветном лесу, но к росомахе они не имеют ни малейшего отношения.

До чего же хороша была легенда о призраках в Беспросветном лесу, не хотелось ее развенчивать в глазах Ясны.

— А к мрачунам? К мрачунам они имеют отношение?

— Ты как ребенок, — Хладан сжал рукой ее плечо, мягкое и маленькое. — Оставим в покое мрачунов. Ты ведь хотела поговорить не о росомахах и призраках.

— Вот видишь, ты ушел от ответа. Ты не хочешь мне лгать, но и правды сказать не можешь, да?

— Кто сказал, что я не хочу тебе лгать? — он рассмеялся. — Просто мне кажется, эти разговоры тебя пугают, а я не хочу тебя пугать и засорять твою голову тем, что понять довольно трудно. Призраков стоит опасаться, но это не повод для ночных страхов или паники. Тем более рядом со мной. Вон там стоит Тайничная башня. Пока она там стоит, тебе нечего бояться.

Он показал рукой на черный каменный силуэт в лучах заката. Жест этот, как и последние слова, был столь избитым и затасканным, что Инду едва не перекосило.

— Это лозунги, Инда. — Ясна тоже поморщилась. — Я читаю это в передовицах газет, которые выписывает Йера. Серьезные журналы пишут совсем другое.

Инда не смог сдержать улыбку: «серьезные журналы» — это те же желтые листки, только в красивых дорогих обложках, созданные специально для того, чтобы щекотать нервы богатых бездельниц. Впрочем, для менее состоятельных женщин издаются желтые листки подешевле. Люди должны бояться призраков и мрачунов, но иррациональным страхом: им не следует осознавать опасность. Химера, имеющая под собой некое основание.

Страх — один из лучших рычагов управления миром.

— Не стоит доверять всему, что пишут в журналах, — снисходительно ответил Инда. Еще люди должны верить в силу чудотворов. В незыблемость и спокойствие, которое те обеспечили Обитаемому миру.

И они действительно его обеспечили! Спокойствие, богатство, процветание! Ну что ж сделаешь, если этого иногда бывает мало? На одном достатке далеко не уедешь, он приедается, становится обыденным, люди принимают его как должное — и перестают ценить. Если нет опасности, как дорожить спокойствием? Если нет бедности, с чем сравнить богатство?

— Инда, скажи честно, ты приехал потому, что призраков с каждым днем становится все больше и они угрожают нам все сильней? — Ясна спросила это робко, вполголоса.

— Нет, я приехал вовсе не из-за этого, — слишком резко ответил он, она смутилась и отстранилась. Не стоило выпячивать грань, которую нельзя переступать в разговорах с чудотвором, это не только неэтично, это как-то не по-человечески. Они ведь друзья и должны оставаться друзьями. Но некоторые вопросы она не имеет права задавать, а он не имеет права на них отвечать. И Инда попытался загладить резкость:

— Людям нечего бояться. Кто-то нарочно сеет сплетни о наступлении на нас Исподнего мира[14], и я даже знаю, кто это делает.

От упоминания Исподнего мира ей передернуло плечи — будто Инда сказал непристойность. Впрочем, среди аристократов эти слова в последнее время считались моветоном — ничего удивительного, воспитанным людям полагалось краснеть и от слова «носки».

— Но оставь чудотворам разбираться с ними, и, уверяю, мы разберемся, — продолжил Инда, поморщившись. — Давай лучше поговорим о тебе. Твои письма…

— Ах, Инда! — неожиданно перебила она. — Если бы все было так просто, как в моих письмах! Ты же понимаешь, не все можно доверить бумаге, и Йера… Он не желает меня слушать, он считает, что всему виной нервное расстройство… Инда, ты должен выслушать меня, ты должен мне поверить!

— Ну рассказывай, — снисходительно кивнул Хладан. Трудно было не заметить, что в письмах она о чем-то недоговаривает. Он догадывался, о чем. Он приехал, чтобы убедиться в этом. — Тебя беспокоит Йока? Но я ответил в письмах и отвечу сейчас: все, что ты пишешь, нормально для четырнадцатилетнего мальчика. Это переходный возраст, Ясна, с этим сталкиваются родители большинства подростков. Даже мои когда-то через это прошли.

— Все это было бы так, как ты говоришь, если бы я не могла сравнивать его с другими мальчиками. — Лицо ее стало строгим: она вошла в образ матери, отягощенной бременем ответственности.

— Может быть, он развивается чуть раньше своих ровесников? Может быть, другие мальчики до него просто не доросли?

— Инда, да его со дня на день выгонят из школы! Не думаю, что всех его ровесников ждет та же участь!

— Он плохо учится?

— В том-то и дело! Он учится очень хорошо. Почти отлично. И это тоже меня настораживает!

— Тогда за что его можно отчислить из школы? Неужели за те шалости, о которых ты мне писала?

— Инда, это не просто шалости.

— Мне кажется, ты драматизируешь. Где он учится? Надеюсь, не в статском корпусе?

— Нет, конечно нет! Я была против закрытых учебных заведений, они плохо влияют на детей. Мы с Йерой выбрали Классическую академическую школу при университете. Там очень высокий уровень преподавания и при этом ограничены телесные наказания. Йера же никогда не наказывал Йоку, он считает, что человек должен понимать человеческий язык. Он считает, только так можно вырастить уважающего себя человека. Я всегда с ним соглашалась, но теперь мне кажется, что мы перегнули палку в другую сторону…

— Брось, перегнуть палку в другую сторону очень трудно! — улыбнулся Инда. — Нельзя уважать себя слишком сильно.

— Но он не уважает никого! Он ни во что не ставит учителей и нас с Йерой, он никого не боится и никого не слушает!

Ах, какая чушь! Неужели Инда ошибся в своих предчувствиях? Неужели беда только в том, что Йока Йелен имеет плохие отметки по поведению?

— По-моему, это прекрасно. Ты, наверное, плохо представляешь себе школу для мальчиков. Если бы я никого не боялся и ни во что не ставил учителей, я бы обязательно стал верховодом. В школе для девочек, полагаю, в цене другие добродетели?

— Йера твердит мне то же самое, — смешалась Ясна.

— Вот видишь, значит, в моих словах есть доля истины.

— Но почему тогда учителя не разделяют вашего восторга? Почему нам все время угрожают отчислением?

— Я думаю, учителя сильно преувеличивают свое желание выгнать мальчика. Меня, помнится, тоже пугали отчислением. А кого не пугали? Если в Славлене есть хоть один человек, которому не угрожало отчисление из школы, то это самый ничтожный из неудачников.

Инда не стал пояснять, что элитные школы с их жесткой дисциплиной — привилегия, которую аристократия может вот-вот потерять, и в Афранской Тайничной башне уже давно ведутся споры о начале кампании за демократизацию элитного образования: полную отмену телесных наказаний, школьной формы, армейской муштры, изнуряющей физической подготовки, сокращение учебных часов на общеобразовательные дисциплины. Потому что это не только опыт ума, система знаний, позволяющая смотреть на мир с высоты птичьего полета, но и бесценный опыт выживания, отстаивания своего мнения, умения не ломаться и противостоять противнику, многократно превосходящему тебя и силой, и служебным положением. Аристократия до сих пор составляет чудотворам серьезную оппозицию во многом благодаря традиционному школьному воспитанию, и недаром чудотворы когда-то переняли эту систему для воспитания своих детей. Демократичные школы простолюдинов выпускают в жизнь толпу самоуверенных болванов, которые не видят дальше собственного носа, не умеют ни рассуждать, ни бороться и исповедуют принцип «моя хата с краю». И в Афранской Тайничной башне многие считают, что аристократам давно пора приобрести похожие качества. Среди чудотворов довольно образованных людей, чтобы двигать прогресс без привлечения умов со стороны.

— Я вспоминаю институт как самый страшный кошмар в своей жизни… — Ясна потрясла головой.

— Этот кошмар научил тебя владеть собой, контролировать каждый свой жест и каждое слово. И — случись что — ты выживешь в любой ситуации, в которой сломается видавшая виды простолюдинка.

— Я всегда считала, что это наследственность. Меня учили, что это наследственность.

— А чему бы еще аристократ стал учить аристократа? Это кастовость: чудотворы чураются аристократов, аристократы чураются простолюдинов… А Йока, между прочим, убедительно доказывает, что наследственность тут ни при чем.

— Инда… Вот об этом я и хочу поговорить. О наследственности. И пожалуйста, не рассказывай об этом Йере. Он… никогда не простит мне…

Хладан навострил уши. Может быть, он не ошибся?

— Инда, с тех пор как родилась Мила, я… Ты только пойми меня правильно… Я поняла, в чем разница между своим и чужим ребенком… Я чувствую себя чудовищем, но я ничего не могу сделать. Мне нужен совет. Нет, неправильно… Не совет… Мне нужно, чтобы кто-нибудь помог мне. Чтобы кто-нибудь…

— Простил тебя и сказал, что ты ни в чем не виновата? — перебил ее Хладан.

— Я не знаю, — она замотала головой и опустила лицо. — Я действительно чудовище, Инда! Если бы ты знал, какие оправдания я себе придумываю! Мне кажется, я сойду с ума!

— Если мальчик ищет авторитета в кругу сверстников и делает это так, что для всех остальных превращается в persona non grata[15], хороший педагог сделает вывод, что ребенку не хватает любви и внимания. — Инда невесело усмехнулся. — Я понимаю тебя, Ясна. Я увидел это в твоих письмах, но не стал доверять бумаге столь тонкие материи.

— Выслушай меня! Погоди обвинять меня! — она вскочила с места и театрально приподняла сцепленные замком руки. — Сначала выслушай! Я и сама могу обвинить себя! Ты принимал в этом ничуть не меньшее участие, чем мы с Йерой! Да, это наше решение, и я несу за него полную ответственность. Но и ты, ты тоже должен отвечать! Хотя бы передо мной! Перед Йерой!

— Погоди, погоди, — Инда поднялся и взял ее за плечи, — кто тебе сказал, что я обвиняю тебя? Кто тебе сказал, что я не несу ответственности за судьбу этого ребенка? Сядь, моя девочка. Сядь и расскажи мне, что ты напридумывала в свое оправдание.

— Инда! Я боюсь его! Иногда мне кажется, я не просто его не люблю, я ненавижу его! Я хочу избавиться от него! Я никогда не смогу простить, никогда… Ради Предвечного, только никому не говори об этом!

— Сядь, моя хорошая. Чего же ты не сможешь ему простить?

— Ты помнишь, что случилось восемь лет назад? Я писала тебе. Я… я потеряла ребенка.

— Да, конечно. И в чем же виноват Йока?

— Я подняла его на руки. Я подняла его на руки, но он оказался слишком тяжелым…

— Любой бы на моем месте сказал тебе, что вины ребенка в этом нет. Но я хорошо тебя понимаю. Родное дитя оказалось принесенным в жертву чужому. Расскажи мне поподробней, как это случилось, и мы разберемся.

— Мы были в гостях у Сва́танов, — Ясна вздохнула, — отмечали день рождения его дочери. Ей исполнилось то ли десять, то ли одиннадцать, я не помню точно, но Йока был еще мал, чтобы играть с девочками такого возраста, они пытались избавиться от него и гнали из детской. Мы с Йерой сидели в это время в гостиной, вместе со всеми взрослыми. Понимаешь, я в последнее время вспоминаю этот день все чаще и чаще, я перебираю подробности и ищу, где мне следовало поступить по-другому. Не подумай, я не снимаю с себя вины. Не стоило оставлять его со старшими детьми, но нам не пришло в голову, что с ребенком что-нибудь случится в доме доктора.

— Продолжай, продолжай. Я внимательно слушаю. — Хладан опустил голову. Он действительно внимательно слушал, гораздо внимательней, чем могло бы показаться Ясне.

Четырнадцать лет назад он принес в дом Йеленов крошечного недоношенного младенца. При рождении мальчик весил чуть больше гекта[16], был покрыт первородным пушком и по всем законам природы должен был умереть. Но он не умер. Хладан ни о чем не просил их, он лишь рассказал, что мать ребенка — сирота и сама совсем еще ребенок — умерла родами, а дитя чудом осталось жить.

Инда лгал. Он не знал, кто мать этого ребенка, и десяток чудотворов искали ее (или ее тело) по деревням, стоявшим вокруг Беспросветного леса. Этот младенец словно упал с неба. Сумасшедшая старуха-мрачунья, у которой забрали дитя, рассказывала такие сказки, что в них не поверили бы и ее малолетние правнуки, если бы они у нее были. Старуха умерла на виселице, продолжая рассказывать сказки и выкрикивать пророчества, сулившие чудотворам скорую гибель. Мальчик мог оказаться кем угодно (и, судя по дате рождения, даже плодом чудовищных опытов профессора Ва́жана), но скорей всего просто наследовал способности мрачуна, и Инда посчитал, что стоит держать ребенка на глазах чудотворов, поближе к себе. Мрачун, воспитанный в лояльности к чудотворам, мог им пригодиться. А Йелены так легко попались на удочку…

— Они вытолкали Йоку из детской, а он старался попасть обратно, для него это была игра. Он приоткрывал двери, прятался и подслушивал. Пока кто-то из девочек с силой не захлопнул дверь. А Йока держал руку на косяке с другой стороны, и эта тяжелая дубовая дверь прищемила ему пальцы. Когда я прибежала наверх, в детскую, он уже не кричал, только плакал. Инда, он был так несчастен! Ты помнишь, каким букой он всегда был, с самого младенчества? А тут… Он обхватил меня за шею, и плакал, и просил взять его на руки.

— Он сам просил тебя об этом?

— Да. В последний раз он просил взять его на руки года в два. Он всегда стремился к самостоятельности, ему нравилось ходить самому. Только Йера иногда носил его на шее. А тут… Он плакал, Инда, он прижимался ко мне, он дрожал. Я взяла его на руки и отнесла на кухню. Ему было почти шесть лет. Инда, с каждым годом я все сильней убеждаю себя в том, что он сделал это нарочно. Я не должна так думать, это нечестно по отношению к нему, но я вспоминаю тот миг, и мне кажется, он злорадно улыбается, когда говорит: «Мамочка, отнеси меня, пожалуйста! Я не могу идти!»

— А девочка?

— Какая девочка? — Ясна посмотрела на Хладана, словно проснувшись.

— Девочка, которая захлопнула дверь?

— Доктор Сватан хотел учинить им разнос, но девочки и без этого испугались сильней Йоки, у одной была настоящая истерика, ей давали нюхать соль и увезли домой всю в слезах. Она даже не могла говорить. Мы тоже поехали домой, и по дороге у меня началось кровотечение… Инда, я не должна так думать, но он убил моего ребенка! Он… он избавился от конкурента, понимаешь? Он усыновлен по всем правилам, он наследует за Йерой титул и деньги как единственный сын!

— Погоди, погоди… Много ли шестилетний мальчик знает о титулах и законах наследования? И потом, Мила благополучно появилась на свет, или мне это только показалось?

Начитавшись беллетристики о детях-убийцах (а Инда не сомневался, что Ясна нарочно выбирала для чтения бульварные романы подобного рода), нетрудно прийти к подобным выводам, однако Инду больше заинтересовала истерика девочки. Если это не совпадение, если мальчик в шесть лет был способен вызвать у обидчицы столь бурную реакцию, то на что же он способен теперь?

— Мила — девочка! А мой нерожденный малыш был мальчиком…

— Хорошо, хорошо. Скажи мне, ты начала ненавидеть Йоку сразу же после этого? Или прошло какое-то время?

— Я… не знаю. Но, если говорить честно, все это началось со мной после рождения Милы, через два года. Я ничего от тебя не скрываю, Инда! Мне надо быть честной хотя бы с кем-нибудь! Я устала обманывать себя! Йока ненавидит Милу, он возненавидел ее с первого дня! Мне иногда кажется, что он хочет ее убить! Возможно, я выдумываю это, чтобы как-то оправдаться перед собой. Возможно. Когда ему было восемь лет, он заболел воспалением легких. Он болел очень тяжело, несколько дней пролежал в горячке, без сознания. Доктор Сватан собрал вокруг него целый консилиум, среди врачей были и чудотворы. Он боялся, что Йока не выдержит кризиса и умрет.

— Скажи, ты хотела, чтобы он умер?

— Нет! — вскрикнула Ясна. — Нет, не хотела! Я не лгу, я хочу избавиться от него, но не такой ценой! Я не желаю ему смерти, неправда! Я не смогу жить, если он умрет, понимаешь? Я не смогу после этого жить! Такого чувства вины мне не вынести!

— Я просто спросил. Не кричи.

Чем громче она кричит, тем понятней становится: она мечтает о его смерти, потому что не знает другого способа отказаться от него.

— Извини, — она всхлипнула и достала из рукава тонкий батистовый платок. — Все это очень болезненно для меня, я не вижу никакого выхода.

— Продолжай. Что случилось во время его болезни?

— Мне было страшно заходить в его спальню. Там… мне казалось, она переполнена ужасом. И этот ужас сочился сквозь стены. Мила не спала ни одной ночи за время болезни Йоки.

— А что сказали чудотворы, которых вызвал доктор Сватан?

— Ничего! Они не сказали ничего! Но я же видела, они вошли и долго осматривались, как будто принюхивались! Они что-то заметили, но мне не сказали!

— Это вовсе не доказывает, что Йока хочет убить свою сестру, как ты понимаешь. Я думаю, речь идет об обычной детской ревности. Старшие часто ревнуют родителей к младшим, а ты еще и усугубила эту ревность. Я думаю, никакой опасности для Милы нет.

— Мне… не рассказать, как он на нее смотрит… — Ясна дрожала. Хладан прижал ее к своему плечу и покачал, успокаивая, словно ребенка.

— Конечно. Но это вовсе не значит, что он ее убьет. Или причинит ей какой-нибудь вред.

Шаги на аллее за спиной прервали их разговор: к беседке шел дворецкий.

— Доктор Хладан, стало свежо. Сегодня будет холодная ночь.

— Спасибо, Жита, я знаю, — откликнулся Инда.

— Сидите тут в темноте… — проворчал тот. — Как будто трудно в беседке повесить солнечный камень.

Хладан посмотрел вокруг: действительно, почти совсем стемнело, а он за разговором и не заметил — северные сумерки, даже очень густые, не шли в сравнение с чернотой южных ночей.

— Жита, чудотворам не нужны солнечные камни. Солнечные камни они делают для людей. А я могу заставить светиться любой булыжник, я же волшебник, я умею творить чудеса… — Он окинул беседку взглядом, и мраморные колонны осветились изнутри янтарным светом, сначала робким, как неясное мерцание светляка в ночи, а потом ровным и ярким, гораздо ровней неверного пламени огня.

Дворецкий раскрыл рот и продолжил не сразу:

— Я принес вам плед, доктор Хладан. Принести плед и для госпожи Йеленки тоже?

— Нет, Жита, не нужно. Мы обойдемся одним на двоих. И приготовь нам горячего вина, мы скоро вернемся в дом.

— Слушаю, доктор Хладан, — дворецкий кивнул.

Инда нанял его по телеграфу, через агентство, всего две недели назад, и дворецкий очень гордился, что его приняли в дом чудотвора. Нехитрые фокусы забавляли Инду: на самом деле колонны беседки были покрыты тонкими пластинками солнечного камня — заставить светиться мрамор не удалось бы ни одному чудотвору.

Жита ушел по аллее в темноту, а Хладан набросил плед на плечи Ясны.

— Спасибо, Инда, но мне не холодно, — она покачала головой.

— Ты просто не замечаешь.

— Мне не холодно. Мне страшно, Инда.

— Даже рядом со мной?

— Ты рано или поздно уедешь, снова на десять лет, а я останусь. — Она помолчала, кутаясь в плед. — Послушай, а может быть, Йока мрачун? Если его мать не была мрачуньей, может быть, мрачуном был его отец?

— Это ровным счетом ничего не значит. Чтобы стать мрачуном, мало им родиться. Нужна инициация и долгое обучение. Множество людей, окружающих нас, — латентные мрачуны. Но мы об этом не подозреваем. Они рождаются и умирают, так и не узнав о своих способностях. Я бы не стал называть мрачунами всех, в чьи гены заложена способность к мрачению. Мрачуны — это секта, образ мыслей, убеждения. Но не способности. Многих представителей партии консерваторов я бы скорей причислил к мрачунам, чем потомков мрачунов, не прошедших инициацию.

— Инда, что мне делать? — перебила она его размышления.

— А как Йера относится к сыну?

— Он… я не знаю. Он с ним всегда корректен. Он… У мужчин все это не так, как у женщин. И потом, Йера не проводит с детьми столько времени, сколько я.

Она не врала, но кривила душой — это было видно по глазам. Очевидно, судья относился к приемному сыну лучше, чем ей хотелось представить.

— А твое отношение он замечает?

— Мне кажется, да. Он не говорит об этом прямо, но время от времени делает мне… не замечания даже, что-то вроде намеков. И я очень тебя прошу, не говори об этом с Йерой, он никогда меня не простит!

— Я не собираюсь говорить об этом с Йерой, не бойся, — успокоил ее Хладан. — Обещаю тебе, я что-нибудь придумаю. И не уеду, пока не решу эту задачу. Может быть, достаточно будет отправить его в закрытую школу. И не в столице, а где-нибудь в провинции, на свежем воздухе. Чтобы он приезжал только на каникулы.

— Йера не согласится на это. Никогда. Жизнь мальчика в закрытой школе ужасна! Тем более далеко от дома!

— И тем не менее две трети мальчиков его положения учатся именно в закрытых школах. И никто от этого еще не умирал. Если же у Йоки есть проблемы с дисциплиной, это станет хорошим поводом для его перевода. Он заканчивает среднюю ступень?

— Инда, я в этом вопросе полностью разделяю мнение Йеры. Мальчику не место там, где дисциплины добиваются унизительными наказаниями, где старшие помыкают младшими. Я могу относиться к Йоке как угодно, но я отвечаю за него. Вполне достаточно того, что в Академической школе учителям разрешено бить детей указками по пальцам, я и это считаю жестокостью.

— Я найду школу, где не используют розги. Однако старшие помыкали и будут помыкать младшими, от этого никуда не денешься. Но сначала я должен познакомиться с ним, посмотреть на него. Мне небезразлична судьба мальчика, и, возможно, я сам займусь его дальнейшим воспитанием. Ему исполнилось четырнадцать?

— Да. Тринадцатого числа, — кивнула Ясна. — Ты же сам сказал, что он родился тринадцатого, мы так и записали в его метрике. Разве ты не помнишь?

Инда не обратил внимания на ее слова, думая о своем.

— Это время инициации чудотворов. А тебе не пришло в голову, что он может быть чудотвором, а не мрачуном?

— Инда, — лицо ее потеплело и разгладилось, — чудотворы — светлые люди, рядом с ними я чувствую себя в безопасности. А Йока вызывает у меня страх. Он не может быть чудотвором.

— Девочка моя, не надо придумывать то, чего нет. Ты не любишь этого ребенка, потому что он чужой тебе, и только. Не надо искать оправданий своей нелюбви, из этого ничего хорошего не выйдет. Посмотри правде в глаза, признайся самой себе в том, что ты взвалила на себя ношу, которую не смогла унести, и тебе сразу станет легче. Вместо поисков оправданий ты начнешь искать пути решения задачи, только и всего.

— Инда, но он же живой человек! Он ребенок! Я отвечаю за него! Он считает меня матерью, у него никого больше нет! Я не могу выбросить его на улицу, как щенка!

— Никто не заставляет тебя выбрасывать его на улицу. Тебе самой станет легче, вот увидишь. И отношение к мальчику изменится в лучшую сторону, как только ты избавишься от самообвинений. Честность с самим собой — очень удобная штука. Я давно ею пользуюсь. Кстати, я помню, когда-то у него была няня, милая старушка, куда она подевалась? Она теперь нянчит Милу?

— Нет, мы уволили ее, когда Йока закончил начальную школу. Он же стал совсем взрослым, няня для мальчика в десять лет — это как-то несерьезно.

— Напрасно. Мне казалось, она искренне привязана к Йоке. Мне казалось, она любит его сильней, чем родная бабка.

— Она была совсем старенькая. И Милу почему-то недолюбливала.

— Я думаю, на долю Милы выпадает довольно любви. Признайся, ты избавилась от няни только потому, что тебе невыносимо было видеть, как она пытается заменить мальчику мать?

— Да, Инда, да, ты прав! Я все делала неправильно! Я знала: когда ты приедешь, все изменится! Все сразу изменится! Инда, мне так не хватало тебя! Зачем, почему ты уехал?

На выходе из раздевалки Йока поежился и подтянул трусы, ступая босыми ногами на дорожку, посыпанную мелким гравием: апрельское утро было сухим, но холодным. А ведь еще полмесяца назад по школьному парку бегали, разбрызгивая воду в ледяных глубоких лужах. Накануне Йока читал книгу до двух часов ночи (что делал частенько) и, поднимаясь в шесть утра, не чувствовал бодрости. В авто́, на котором шофер каждое утро отвозил его в школу, Йоку еще сильней разморило: теперь на холоде он зевал и потирал голые плечи, покрытые колючими мурашками.

— Не стоим, не стоим! — прикрикнул классный наставник. — Бегом марш!

Поначалу всегда холодно и хочется спать. Йока вздохнул и не торопясь побежал вперед, разгоняя сонливость. Утро — самая отвратительная в жизни вещь!

Его догнал Зла́тан и подтолкнул локтем в бок, приглашая к соревнованию. Йока смерил его взглядом — Златан еще ни разу не сумел его обогнать, хотя, несомненно, мог считаться достойным соперником. Йоку давно никто не обгонял: он был быстрей и сильней одноклассников, и вовсе не от природы — он добился этого изнурительными тренировками, которые держал в тайне от всех, даже от домашних.

Йока кивнул Златану и побежал чуть быстрее. Он учился бегать так, чтобы всем вокруг казалось, будто он не спешит. Он внимательно изучал, из чего проистекает уважение и неуважение, любовь и нелюбовь, приязнь и отвращение, страх и отсутствие страха.

Златан не отставал, и Йоке пришлось приложить немало усилий, чтобы бежать ровно и при этом держаться чуть впереди. Круг, огибавший парк, составлял немногим более четверти лиги, пробежать Йока мог три лиги, но, конечно, не так быстро. Он старался дышать спокойно и глубоко, однако дыхание сбивалось. Чего доброго, Златан еще немного потренируется и начнет его обгонять!

Обежав круг по парку, они выскочили на спортивную площадку, где уже стоял классный наставник, почти одновременно.

— Сегодня Йелен первый, — с улыбкой констатировал тот, — Златан второй.

Он всегда судил соревнования мальчиков, чтобы между ними не возникало лишних пререканий, и, похоже, ему нравилось, что они соревнуются.

— И быстрей, ребята, быстрей! Га́шен уже приседает, а вы еще не успели отжаться. Сейчас вас третий класс догонит!

Гашен наверняка срезал угол, не мог он бежать так быстро! Но ни Йоке, ни Златану не пришло в голову сказать об этом наставнику. На площадку парами выбегали одноклассники — наставник всегда торопил ребят без нужды, особенно зимой, в мороз. Задержаться на площадке к появлению первого третьеклассника было несмываемым позором, поэтому мальчики и сами старались «отстреляться» как можно быстрей.

Пятьдесят отжиманий, приседания со штангой за плечами, упражнения на тренировку пресса… Холодно Йоке давно не было, пот катился градом. Он подошел к перекладине, с которой только что слез Гашен, поплевал на руки и подпрыгнул. Конечно, положено было подтянуться десять раз, но делом чести считалось обойти соперника и в этом — успеть подтянуться раз пятнадцать, пока наставник не заметит и не сгонит с перекладины. Йока не понял, почему перекладина вдруг выскользнула из рук и он очутился на земле.

— Йелен, каши мало ел на ужин? — прикрикнул на него наставник.

Йока не спрыгнул, а упал и отбил босую ногу. Те, кто это видел, рассмеялись — не так часто им выпадал повод посмеяться над Йеленом, а он не любил, когда над ним смеются. Йока взглянул на руки, быстро окинул взглядом одноклассников, и смех тут же смолк. Руки, как и перекладина, были перепачканы маслом, и удержаться на ней никому бы не удалось.

— Гашен! — гаркнул он вслед убегавшему подлецу, — догоню и убью, понял?

Никто не засмеялся, кроме самого Гашена. Златан подтягивался на соседней перекладине, но спрыгнул вниз, увидев, что Йока к нему не присоединился.

— Йелен, в чем дело? — наставник тут же изменил тон.

— Ни в чем! — огрызнулся Йока. Не объяснять же, что этот подонок испачкал маслом перекладину!

— Подойди сюда. Быстро!

Йока нехотя подошел к наставнику, вытирая руки о трусы.

— Смирно стоять! Йелен, я спросил, в чем дело.

— А я ответил: ни в чем! — с вызовом сказал Йока, вытягиваясь по стойке «смирно».

— Продолжай занятие, мы разберемся потом, как ты должен отвечать на мои вопросы, — наставник гонял желваки по скулам — рассердился.

Йока подошел к другой перекладине, еще раз вытер руки и подпрыгнул: его очень задели и смех одноклассников, и раздражение наставника. Он начал подтягиваться, не дожидаясь Златана, — быстро, со злостью. Никто в классе не мог подтянуться столько раз, сколько Йока. Когда число перевалило за пятнадцать, весь класс повернулся в его сторону, считая вслух все громче:

— Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…

— Йелен! Освободи перекладину! — приказал наставник. — Цирк будешь устраивать после уроков!

Йока, конечно, его не послушался: он сосредоточился на том, чтобы не сбросить темпа.

— Двадцать три, двадцать четыре… — в восхищении шептал кто-то.

Наставник подошел и сдернул Йоку на землю.

— Йелен, я рад, что ты добился таких выдающихся успехов, — процедил наставник сквозь зубы, — бегом марш отсюда. До построения я подумаю, что с тобой делать.

Ни разу еще наставнику не удалось придумать наказания страшней, чем пятьдесят дополнительных отжиманий перед строем, и Йока мог только усмехнуться в ответ на его угрозу.

Руки устали, конечно, но бежать вокруг парка это не помешало. Йока крутил головой во все стороны — где Гашен на этот раз срезает угол? Но Гашен побоялся удаляться вглубь парка, рассудив, что там Йока его поймает и наподдаст гораздо верней.

— Вон он, Йелен! — неожиданно крикнул бегущий впереди Златан, оглянувшись. — Беги по тропинке, ты его догонишь!

Йока кивнул и свернул с круговой дорожки, но к Гашену сумел приблизиться лишь у самой площадки — тот, заметив преследование, припустил вперед, как заяц, надеясь на защиту классного наставника. Йока плевал на наставника, догнал Гашена и со злостью толкнул его кулаком между лопаток — Гашен выкатился на площадку, обдирая гравием локти и колени.

— Йелен! По той же тропинке — обратно на круг! — велел наставник, скривив лицо. — Ты и половины не пробежал!

Йока не стал спорить — теперь он никуда не спешил.

На построение он, конечно, опоздал, но Златан подождал его возле пруда, где после пробежки мальчики обливались водой. Даже набрал два ведра воды вместо одного. Йоке это не нравилось — Златан откровенно набивался ему в друзья.

— Не делай так больше, — Йока демонстративно выплеснул воду в пруд, — я сам могу достать воды.

— Ну и дурак, — пожал плечами Златан, вылил ведро себе на голову, фыркнул, встряхнулся и побежал в спортивный зал.

Йока, зачерпывая воду из пруда, подумал, что действительно перебрал: стоило сказать Златану спасибо. Ледяная вода приятно обожгла разгоряченное тело — после нее Йока всегда ощущал подъем.

В спортивном зале построились четыре класса средней ступени — мокрые, взлохмаченные, взбудораженные: построение предназначалось для того, чтобы мальчики немного успокоились перед завтраком и не сильно бесились в раздевалке. Директор школы каждое утро произносил краткую речь, напутствуя учеников на новый учебный день, и ничего скучней этой речи Йока ни разу не слышал. Наставник кивнул ему и показал глазами на строй, не желая прерывать речь директора, — к счастью, она как раз подходила к концу.

— … пожелаю вам успеха и новых свершений на пути овладения знаниями.

— Спа-си-бо! — нестройным хором ответила средняя ступень. Четвертый класс, конечно, кричал «а-и-о», зато громче и слаженней остальных.

— Гашен, Йелен! Два шага из строя! — велел наставник, когда директор направился к выходу.

— А я-то за что? — искренне возмутился Гашен, выступая вперед вместе с Йокой.

— За то, что испачкал маслом перекладину, — невозмутимо ответил наставник, — пятьдесят раз отжаться от пола. Йелен, за вызывающее поведение и драку — пятнадцать раз подтянуться на перекладине. Выполнять!

Йока скрипнул зубами: придумал-таки! После двадцати пяти раз — еще пятнадцать? Класс зашептался у него за спиной — похоже, они спорили, сможет он это сделать или нет. Наставник хочет выставить его перед классом хвастуном и слабаком? Не выйдет. Йока подошел к перекладине и поплевал на руки. Главное — не спешить.

Первые пять раз дались ему легко, дальше пошло хуже: руки гнулись со скрипом, словно ржавые рессоры авто; тело, до этого легкое и прямое, как струнка, дергалось и изворачивалось, пытаясь помочь рукам.

— Йелен, слабо́! — крикнул кто-то из строя.

— Давай, Йелен! — тут же послышался голос Златана, и Йока так и не решил, какой из двух выкриков прозвучал для него обидней: откровенная подначка или попытка поддержать? Ведь в поддержке он не нуждался!

— Замолчали все! — цыкнул наставник.

Йока дотянул до одиннадцати раз, ощущая, что пальцы вот-вот соскользнут с перекладины. Если он сорвется, это станет несмываемым пятном на его имени. В классе найдется немало злопыхателей, которые будут припоминать его неудачу до конца экзаменов. И хорошо, если об этом забудут после каникул! Руки отказывались гнуться, правая опережала левую, отчего перекашивало плечи и сбивало в сторону центр тяжести, словно Йока не подтягивался, а карабкался вверх по стене. Он тянул подбородок к перекладине из последних сил и скрипел зубами. Тринадцать! Ну же! Перекладина скользила в онемевших от напряжения пальцах. Ну же! От злости он прикусил губу до боли — это помогло: дрожащие руки медленно и неуверенно подняли тело вверх, подбородок приподнялся над перекладиной. Только бы не сорваться теперь!

— Йелен, давай! — крикнул Златан. — Последний раз!

Йока прикусил губу еще сильней: хорошо, что они не видят его перекошенного лица. Тело тряслось от напряжения, Йока толкнулся вверх, вопреки негнущимся рукам. В последний раз! Сжать зубы со всей силы и подняться! Подбородок пополз вверх медленно, слишком медленно. Йока зажмурился, не ощущая боли в укушенной губе. Еще чуть-чуть!

— Есть! Есть! — закричали из строя сразу несколько человек.

— Есть, — сдержанно подтвердил наставник. Йока сорвался с перекладины и мешком рухнул на пол, но тут же поднялся: от слабости все тело дрожало, как бланманже на широкой тарелке, слегка кружилась голова, во рту было солоно от крови, и очень сильно болела губа. Он пошатываясь направился в строй.

— Молодец, — шепнул наставник ему на ухо и хлопнул по спине.

Учитель истории — желчный и нудный старик — закрыл журнал и поднял голову, разглядывая класс внимательными, немигающими глазами: словно гриф с кривым клювом и голой шеей, высматривающий, нет ли поблизости поживы. Класс привычно съежился под его взглядом.

Наверное, когда-то этот грузный человек был очень высок и силен, но к старости отяжелел, обрюзг; широкие плечи его согнулись, опустились уголки тонкого рта, обвисли щеки, и появился второй подбородок. Крючковатый мясистый нос выступал вперед на суженном к вискам лице, и в свете ярких солнечных камней блестел высокий бледный лоб, переходивший в широкие залысины. Редкие волосы его были зализаны назад с помощью какого-то блестящего состава, похожего на растительное масло, отчего складывалось впечатление, что за спиной у него косичка — жиденькая и жалкая.

На миг глаза учителя широко распахнулись, будто от радости: нашел!

— Гашен, немедленно закрой учебник, — едко процедил он.

На третьем столе у окна тут же захлопнулась книжка, и снова наступила давящая тишина, в которой даже громкий вздох казался святотатством.

Когда-то Йока его боялся. Боялся до тех пор, пока не спросил сам себя: а чем, собственно, профессор Ва́жан так его пугает? Неужели деревянной указкой? Конечно нет! В четырнадцать лет смешно обращать внимание на такие мелочи, как удар указкой по пальцам. В начальной школе считалось подвигом не закричать и не отдернуть руки, а для старшеклассника это само собой разумелось. Не один Йока думал, что день в школе прошел зря, если никто из учителей не вышел из себя настолько, чтобы воспользоваться указкой, — этим бравировали друг перед другом и гордились отбитыми пальцами. Про указку же господина Важана ходили легенды, будто внутри у нее свинчатка, но Йока на себе испытал ее действие и мог точно сказать: обычная деревянная указка, разве что чуть толще остальных.

Важана боялись совсем по-другому. Йока не понимал: почему? Почему от этого колючего взгляда немигающих глаз так хочется спрятаться, а лучше всего — провалиться сквозь землю? Почему с трудом гнутся ноги и отнимается язык, когда учитель истории задает вопрос? И когда Йока рассудил, что кроме указки бояться, в сущности, нечего, он решил во что бы то ни стало побороть в себе страх. Это делало пребывание на уроках истории хоть немного осмысленным.

Развлечение потребовало от него не только мужества, но и изобретательности: одно дело не учить историю и грубить профессору — всем будет понятно, что Йока неправ. И совсем другое — выставить неправым этого спесивого сухаря, да так, чтобы стало ясно, кто он такой на самом деле. И начал Йока с изучения истории. Он не только тщательно готовил каждый урок, он нарочно залезал в отцовскую библиотеку, чтобы подыскать такие вопросы, на которые профессору Важану будет трудно ответить.

Война его шла с переменным успехом. Не так-то просто оказалось преодолеть себя хотя бы для того, чтобы не опускать глаз под презрительным, полным высокомерия взглядом учителя. А когда тот понял, что это война, Йоке и вовсе пришлось туго. Профессор Важан словно заранее знал, что́ Йока может придумать, словно готовился к каждой его выходке, с тем чтобы оставить Йоку в дураках. Йока злился и ненавидел учителя истории все сильней, а тот отвечал ему взаимностью.

— Сегодня мы будем изучать, как Откровение Танграуса повлияло на искусство Золотого века, — монотонно начал Важан. Он нарочно говорил размеренно и безэмоционально, чтобы под его голос легче было засыпать, — а оно нашло свое отражение не только в литературе и живописи, но также в архитектуре и музыке. Тематика конца света вдохновляла художников и поэтов на протяжении трех столетий, что явилось отражением общественных отношений, выражением недовольства определенных слоев населения существующим миропорядком и упованием на прекращение социальной несправедливости. По мере ослабления монархий, развития науки, просвещения, роста благосостояния основной массы населения, законодательного закрепления прав и свобод каждого гражданина Откровение Танграуса становилось все менее значимым фактором как в общественной жизни, так и в искусстве. Необходимо понимать, что Откровение, хоть и сыграло важную роль на определенном историческом этапе развития общества, в настоящее время рассматривается и теоретическим, и прикладным мистицизмом как литературный памятник, не имеющий под собой практической значимости.

Йока потерял нить мысли учителя в конце второго предложения. Очевидно, профессор изъяснялся столь замысловато, чтобы его и без того скучные уроки превратились в изощренную пытку. Почему не сказать все это коротко и ясно: Откровение — полная чушь, и верят в него только дети? Йока демонстративно зевнул и подпер подбородок рукой.

— Йелен, сядь прямо. — Важан кинул на Йоку короткий взгляд и тут же продолжил: — Откройте цветную вкладку номер восемь учебника и посмотрите на репродукцию с левой стороны.

Класс зашелестел страницами, Йока зевнул снова и потянулся к книге, листая ее нарочито долго и громко, когда все остальные уже замерли, уставившись в картину, которую видели десятки раз, — она висела в Национальной галерее искусств, куда их водили каждые полгода.

— Йелен, я повторяю во второй раз: сядь прямо. Если же ты не научился быстро открывать книгу на нужной странице, твоим родителям следует задуматься, способен ли ты учиться в этой школе или тебе лучше отправиться туда, где обучают детей с задержками развития.

Класс вежливо прыснул. Йока презирал их за эту вежливость, за подобострастие, за трепет перед учителем истории. Никому из них не было смешно, все они знали, что два часа назад Йока подтянулся на перекладине сорок раз, отчего руки до сих пор не гнулись и дрожали. Все они по-своему боялись Йоку и уважали его. Но профессора Важана они боялись сильней.

— Сегодня нас не будут интересовать художественные достоинства этого шедевра живописи, мы с вами должны рассмотреть особенности исторического развития этого сюжета на полотнах художников. На этом полотне нет солнечного камня, присутствует лишь сияние, описанное в первой части Откровения, и, возможно, художнику неясно, что является источником этого сияния. Картина написана в те времена, когда солнечные камни еще не имели столь широкого распространения. Сияние символизирует эру света. В центре картины изображен Враг, когтями разрывающий границу миров, какой представил ее художник. Обратите внимание, Врага художник видит полузверем-получеловеком. Он стоит на двух ногах, но тело его покрыто шерстью с характерными светлыми полосами по бокам, называемыми шлеёй и присущими росомахе. Также Врага художник видит с широкими пятипалыми росомашьими лапами. Но лицо у Врага человеческое, что соответствует тексту Откровения, где Враг описан как сын человека и росомахи. Граница миров изображена в соответствии с наивными представлениями человечества тех времен в виде натянутой непрозрачной пленки. В том месте, где когти Врага ее прорвали, проглядывает темнота, символизирующая конец эры света и приход царства тьмы, бедности и невежества.

Йока снова зевнул, на этот раз безо всякого злого умысла — он не выспался, а скучный голос профессора Важана убаюкивал.

— Рядом с Врагом, в соответствии с Откровением, художник поместил восьмиглавое чудовище Исподнего мира, помесь летучей мыши и ящерицы, которое призвано защитить Врага. Враг возглавит силы тьмы, порвет границу миров и впустит в Обитаемый мир жителей Исподнего мира. Погаснут солнечные камни и остановятся магнитные, земля погрузится во тьму, человечество снова будет вынуждено добывать хлеб насущный в поте лица. Но мы…

— Простите, профессор Важан, — перебил Йока, — а зачем силам тьмы это нужно?

Вообще-то его давно волновал этот вопрос, на который он еще ни разу не получил вразумительного ответа, кроме того, что силы тьмы — это абсолютное зло, которое стремится уничтожить добро и свет.

Учитель сверкнул глазами и загремел в полный голос:

— Йелен, встать!

Йока нехотя поднялся. Ничего страшного нет в том, что на тебя кричат, ну совершенно ничего страшного, но почему тогда мурашки пробегают по спине и так хочется втянуть голову в плечи?

Профессор Важан быстро прошел по классу и остановился в шаге от Йоки — чтобы смотреть на него сверху вниз.

— Что должен сделать ученик, если хочет задать вопрос учителю? Отвечай! Это проходят в начальной школе!

— Поднять руку, — проворчал Йока.

— Громче! Я не слышу, что ты бормочешь!

— Поднять руку! — гаркнул Йока во весь голос, в лицо учителю, да так, что в окнах дрогнули стекла. По классу пробежал ропот — то ли от восхищения бесстрашием Йоки, то ли от испуга перед Важаном.

— Сядь! — выплюнул Важан. — Между смелостью и глупостью лежит пропасть, Йелен. Так же как между громким голосом и криком, недопустимым в учебном заведении. Руки вперед.

— За что? — изобразил искреннее возмущение Йока. — Я всего лишь выполнил ваше приказание. Вы не уточняли, насколько громче я должен это повторить!

— Для ясности мысли, Йелен. Руки вперед.

Считать себя несправедливо обиженным было бы глупо, равно как и продолжать пререкаться: Йока вытянул руки перед собой и заранее стиснул зубы — в последнее время одноклассники соревновались в том, чтобы не только не зажмуриться, но и не сморгнуть. Отметив, что на него смотрят трое «арбитров» — с соседнего ряда и с первой парты, он уставился на картинку в открытом учебнике, сосредоточился и не видел, что профессор Важан взялся за тонкий конец указки, что учителям строжайше запрещалось. Он ударил изо всей силы — или Йоке показалось, что изо всей силы? Только однажды ему было так больно: когда ему прищемили руку хлопком двери.

Йока не только сморгнул — он отдернул руки, он вскрикнул, чего с ним не случалось даже в начальной школе. Но самое ужасное, самое позорное — из глаз у него закапали крупные слезы. И еще несколько секунд Йока прижимал к груди разбитые пальцы и подвывал, морщился и скрипел зубами, с удивлением глядя, как на колени падают редкие тяжелые капли густой, темной крови.

С первой парты донесся одинокий смешок, за ним — еще один. Ему этого не простят! Над ним будут потешаться до самых каникул! На уроке они боятся расхохотаться хором, но на перемене… Йока замолчал и стиснул зубы от злости и отчаянья: с ним никогда, никогда такого не бывало! Никто не поверит в то, что удар был столь сильным, никто! Йока бы и сам в это не поверил, случись подобное с кем-нибудь другим!

— Ты давно на это напрашивался, Йелен, — ничуть не смутившись сказал профессор Важан. Пожалуй, он был доволен собой и произведенным результатом. Он знал, чего Йока боится больше всего, одним ударом превратив его жизнь в кошмар! Йока поднял глаза и увидел в руках учителя указку, которую тот держал за тонкий конец.

Злость вскипела, как крепкая кислота, в которую плеснули воды: Йока вскочил на ноги, скрежеща зубами, — Важан не имел права! Это просто нечестно! Это нарушение правил! Йока хотел крикнуть что-нибудь дерзкое и гневное, но не нашел слов, только посмотрел учителю в лицо, ощущая, как рот перекосился в оскале — совсем как у Врага на картине в открытом учебнике.

Вмиг лицо Важана стало белым, словно стена. Даже губы посинели. Будто он увидел чудовище, будто ему остался всего один шаг до смерти! Глаза его расширились, как у сыча, он втянул в себя воздух приоткрытым ртом и попятился.

Йока подхватил учебники со стола дрожащей окровавленной рукой, неловко впихнул их в сумку, развернулся, пнул ногой стул и быстро направился к выходу. Распахнув дверь, он оглянулся и смерил взглядом странно испуганного и неподвижного профессора Важана. Йока не понял, чего учитель испугался. Может быть, догадался наконец, что ему придется за это отвечать?

— Если вы сломали мне пальцы, у вас будут очень большие неприятности, — бросил ему Йока и хлопнул дверью так, что в ней треснули два стекла.

* * *

Ничта Важан с трудом дождался звонка с урока. Он быстро оправился после энергетического удара, полученного от дерзкого мальчишки, и теперь внутри у него пела тонкая одинокая скрипичная струна — когда-то он называл это чувство радостью. Так в юности весна вызывает беспричинное ликование, ликование от предвкушения, от надежды, от нерушимой веры в лучшее, которое обязательно наступит. Ничта давно не верил в лучшее, он приучил свой ум к скептицизму, но тонкая струна пела внутри песню надежды, песню предвкушения. Ему вспомнились студенческие годы, когда весной невозможно усидеть на скучной лекции и хочется бежать куда-то, спешить к чему-то… К солнцу, пронзающему голые кроны деревьев.

Сначала он все проверит. Он не будет полагаться на случайность. Он не позволит эйфории увлечь себя настолько, чтобы потерять голову. Ему шестьдесят девять лет, он не мечтательный студент, он не должен верить в невозможное.

Вечный Бродяга умер не родившись. Ничта жил с этой мыслью долгие годы. В семье судьи Йелена не мог родиться мрачун. Но только один неинициированный мрачун мог так ударить[17] Ничту Важана — Вечный Бродяга.

Он зашел в преподавательскую и опустился на стул возле двери.

— Господа, кажется, я только что сломал Йелену пальцы, — сказал он нехотя.

— Наконец-то! — проворчал стоявший у открытого окна пожилой учитель естествознания.

— За что, Ничта? — наставник четвертого класса средней ступени остановился на полпути к приемной директора, повернулся и укоризненно покачал головой.

— Какая разница? — поддержал Важана преподаватель риторики. — Йелен напрашивается на это изо дня в день.

— Совершенно верно, — подтвердил философ. — Ничта, если бы сегодня этого не сделал ты, завтра это точно сделал бы я. Йелен не просто ведет себя вызывающе, он настраивает класс, он пытается своим дешевым авторитетом влиять на поведение всех учеников. На прошлой неделе он сорвал урок государственного права.

— А классный наставник, между прочим, ему потакает! — вставил учитель естествознания. — За срыв урока Йелен отделался тем, что остался без обеда.

— Да, Йелен мне нравится, — ответил наставник четвертого класса — он был, наверное, самым молодым из присутствующих. — И авторитет его вовсе не дешевый.

— Да? Запугать весь класс кулаками — это, по-вашему, не дешевый авторитет?

— Запугать весь класс кулаками нельзя, — усмехнулся наставник. — Йелен сильный парень, но против класса не устоит.

— Однако другие мальчики его боятся! И ищут его дружбы!

— И что теперь? Переломаем мальчишке кости, чтоб не смел высовываться? — вспыхнул наставник и прокатил по скулам желваки. — Ничта, что такого парень натворил на этот раз? Сорвал тебе урок?

— Он кричал мне в лицо. Но дело не в этом. Он не боялся наказания. Он смеялся надо мной. А это недопустимо. Если бы я этого не сделал, завтра весь класс последовал бы его примеру.

— Ничта, я понимаю, твой авторитет — это самое ценное, что есть в нашей школе, — прервал их спор директор, выходя из приемной, — и я всецело на твоей стороне. Но, боюсь, это не понравится судье Йелену. А он, между прочим, член Верхней Думной палаты. Я полагаю, сейчас его жена схватившись за голову бегает по врачам и скоро объявится здесь — со скандалом. И, уверяю вас, скандалом она не ограничится. Хорошо, если все кончится газетными статьями, а не судебным иском, который ляжет на школу несмываемым пятном. И судья Йелен выиграет этот иск.

— Я не привык согласовывать свои действия со служебным положением родителей моих учеников, — брезгливо сморщился Важан. — Если тебе это поможет, я уйду из школы, чтобы не бросать на нее тень. Мне хватит преподавания в университете, мне давно предлагают кафедру.

— Ничта! Ты плохо обо мне думаешь, — усмехнулся директор. — Я же сказал: я на твоей стороне. Я считаю, нам надо что-то предпринять до того, как разразится скандал. Судья Йелен, хоть и является твоим политическим противником, все же здравомыслящий человек и может войти в наше положение. Нам надо поговорить с ним прежде, чем это сделает его жена.

— Судью Йелена давно пора было пригласить к нам для беседы, — согласился преподаватель риторики. — Его сын изводит учителей, имеет единицу по поведению за прошлое полугодие, и ничего кроме единицы за год ему не светит. У него три предупреждения об отчислении, дисциплинарный журнал исписан его фамилией, и скоро он заработает язву желудка, потому что ежедневно остается без обеда.

— Опережающий удар! Отличная идея! — засмеялся философ.

— Да, мы могли бы созвать внеочередное заседание преподавательского совета, — кивнул учитель естествознания, — с повесткой дня из двух пунктов: поведение Йелена и поступок профессора Важана. И пригласить на него судью Йелена, официально, телеграфной повесткой.

— Посылать повестку телеграфом неэтично, — возразил философ. — Нужно послать нарочного и написать повестку на гербовой бумаге.

Ничта Важан не переживал и не боялся встречи с судьей Йеленом, он хотел ее. Он хотел немедленно оставить занятия и поехать к нему в дом. Он хотел удостовериться в том, что ошибся, в том, что тонкая скрипичная струна напрасно поет ему песню надежды. Но… Только один неинициированный мрачун мог с такой силой «толкнуть» Ничту Важана — Вечный Бродяга!

Это только сперва мороз приятно холодил обожженные руки — потом он грыз пальцы немыслимой стужей; тонкими змейками просочился под полушубок, успокоил, убаюкал, остудил хриплое неровное дыхание. Шустрый поземок скользил по голому льду реки, ветер тоненько насвистывал колыбельную и шуршал верхушками темных елей по обоим берегам: над лесом медленно поднимался смурый, короткий день, гасил блестящую черноту ночи, тяжелой снежной тучей обволакивал землю.

И снилось Зимичу лето, пыльный город Хстов и глухой стук копыт по мостовой. Яблоки в чужом саду и румяная дочка хозяев сада, убегавшая через забор вместе с ватагой веселых школяров, ее белые упругие икры под задравшейся юбкой, прикосновение девичьей груди к плечу — мягкой, словно пуховая подушка. Мимолетное прикосновение: Зимич поймал ее в объятья и тут же опустил на мостовую.

Сон качал его на волнах синей реки, и другая девушка нагибалась из лодки к воде, срывая кувшинки на длинных скользких стеблях, сплетала их в мокрый липкий венок и хохотала, брызгая в Зимича водой. Сон кружил голову знойными, сладкими сумерками и растекался малиновым закатом. И гладкие листья сирени, падавшие на подоконник, трогали лицо, когда он нагибался и протягивал руку дочке мясника, помогая влезть в его комнатушку через окно. Но гладкие листья сирени — единственное препятствие между влюбленными — становились колючими, словно проволока, и впивались в щеки. И ветер свистел, и ветки с облетевшими листьями били по лицу наотмашь. Во сне Зимич подумал: как странно, что он совсем не чувствует боли и не старается прикрыть лицо руками.

Зима и смурый день возвращались к нему медленно, через осень и дождь. Жесткий крупный наждак царапал скулы, и снова ветви хлестали по щекам — теперь потому что он бежал через лес: к зиме, к крутому берегу, к поземку на голом льду реки, к снежным тучам, упавшим на землю.

От резкой боли в носу Зимич раскрыл глаза. И увидел занесенную ладонь, которая тут же изо всей силы хлопнула его по лицу. Он не успел приподнять руку, чтобы закрыться от удара, но боли опять не почувствовал.

— Благодаренье духам… — Перед ним на коленях сидела деревенская девчонка, лет пятнадцати примерно. Волосы цвета спелой ржи выбились из-под ее платка, она размазала слезы отворотом рукава и утерла распухший красный нос.

— Откуда ты, прекрасная лесная дева? — слабым голосом спросил Зимич. На этом силы его иссякли и глаза закрылись.

— Дедааааа! — крикнула девчонка во все горло прямо у него над ухом. — Дедааааа!

Баня прогрелась не сразу. Зимич пребывал в полузабытьи и помнил только, как рычал от боли в отмороженных пальцах, когда они начали отходить. Лесная дева растирала его избитое тело жестким мочалом, но он не ощущал ни боли, ни трепета от прикосновений девичьих рук. С ее лба ручейками бежал пот и капал на голую грудь — совершенную, словно мраморное изваяние.

Потом горели щеки и бил озноб, и высокий человек с узким лицом подкидывал в печку дрова до тех пор, пока ее дверца не раскалилась докрасна. Его спасителям было жарко, а Зимич трясся от холода и стучал зубами.

— Никогда не растирай обмороженную кожу снегом, — человек с узким лицом говорил это лесной деве, намазывая щеки Зимича жирной мазью, — только шерстью.

И в мягкой постели, утопая в пуховой перине, с руками, укутанными в тугие повязки, он все равно не мог согреться: подтягивал одеяло к подбородку и ежился.

— Меня зовут Айда. Айда Очен. — Человек с узким лицом клал руку на плечо Зимича, словно хотел доверительной беседы.

— Так и зовут? Айда Очен? — Зимич думал, что это сон, и позабыл о вежливости.

— А что тебе не нравится? Чем это Айда Очен хуже, чем Стойко-сын-Зимич Горькомшинский из рода Огненной Лисицы?

— Странное какое-то имя. Не наше.

— Очень даже ваше. В нем нет ничего странного.

Это прозвучало как заклинание.

В маленькое окно шел тусклый серый свет уходящего зимнего дня.

Жар душным маревом колыхался над постелью и сдувал огонь свечи. Кружка с приторно-теплым питьем оставляла горький вкус во рту.

— Это ты в одиночку убил змея? — Лицо лесной девы расплывалось в горячей темноте светлым пятном.

Высокий человек с узким лицом стоял в дверях, плечом опираясь на косяк, и смотрел вперед пристальными, сощуренными глазами. Смотрел словно хищник, узревший долгожданную жертву.

Этот топор уже нельзя было назвать плотницким, его лезвие покрывали глубокие зазубрины, он годился только на рубку дров. И все же это был тяжелый плотницкий топор, а не легкий боевой. Откуда взялась сила размахивать им несколько часов подряд? Зимич с детства терпеть не мог змей, и, когда его товарищи отправлялись добывать змеиные шкурки, старался остаться дома. Он не боялся змеиных укусов, его не пугала смерть от яда, — ему казалось страшным само прикосновение длинного чешуйчатого тела. И когда это тело — невозможно огромное — захлестывало ноги, когда раздвоенные языки с отвратительными всхлипами тянулись к лицу, ему больше ничего не оставалось, как махать тяжелым плотницким топором.

Слово «змей», произнесенное лесной девой, судорогой сжало грудь и на несколько мгновений остановило дыхание.

Желтые молнии оставляли на щите глубокие обугленные ямы. И сквозь вершковый слой дерева жгли руку. Как хватило сил держать щит до самого конца?

Это был очень тяжелый щит, почти в рост Зимича, выдолбленный из цельного дубового ствола. Когда змей, готовясь к новому броску, взмывал в небо, бабы поливали дымившийся щит водой, делая его еще тяжелей. Снег вскипал там, куда били желтые молнии, облачками пара поднимался в воздух и инеем сыпался обратно на землю.

Душное марево жара над постелью мешалось с жаром дымящегося снега. Зимич снова опрокидывался на землю под ударом змеиного тела: щит выламывал руку, прижимал к земле и не давал дышать. Откуда брались силы подниматься на ноги? Запах змеиной крови выворачивал наизнанку нутро. Когти на перепончатых крыльях скользили по щиту и не могли вырвать его из рук.

Кожаные рукавицы прогорели насквозь. Каждая молния словно проходила сквозь тело, и Зимичу казалось, что в жилах вскипает кровь. Он размахивал топором в отчаянье: только чтобы змей не мог к нему прикоснуться! Так отмахиваются от роя пчел: беспорядочно, а главное — бессмысленно.

Он не мог убить змея! Это было невозможно!

Его не взяли на охоту: какой из Зимича охотник? Он даже не обиделся. В деревне не осталось ни одного взрослого мужчины, даже двенадцатилетние пацаны — и те ушли в лес. Бабы, детишки и старики…

Что и кому он хотел доказать?

Зимич рубил дрова на заднем дворе, когда увидел змея — на границе белого поля и мутного от мороза неба. Его увидели все и сразу: широкие перепончатые крылья накрыли низкое солнце, едва поднявшееся над зазубринами елового леса.

Зимич вышел ему навстречу с топором, зажатым в голой руке, в расстегнутом полушубке, с непокрытой головой. Издалека змей не казался таким огромным, как вблизи. Щит, политый водой, рукавицы и ушанку ему притащили детишки. Впрочем, и со щитом в рукавицах выглядел Зимич глупей некуда: на него шла трехголовая огнедышащая громадина и по законам природы должна была убить его одним ударом о землю.

Почему змей позволил себя победить?

Мутный пар, шедший от голой выжженной земли, забивал дыхательное горло. Зимич метался в объятьях мягкой жаркой перины и не сомневался, что кровь кипит у него в жилах из-за желтых молний, которыми плюются блестящие змеиные головы. И обугленную ладонь жжет раскаленная рукоять топора.

Тусклый свет в маленьком окне принес холод. Пропитанная потом перина тянула в себя тепло, словно камень. В печи уютно трещали дрова, но не согревали. Лесная дева забрала из-под Зимича сырую перину, постелила сухую и сменила на нем промокшую насквозь рубаху: ему казалось, что в доме мороз. Высокий человек с узким лицом размотал повязки у него на руках, и Зимич выл и вырывался, но лесная дева крепко прижимала его локти к постели. Густая жирная мазь зеленого цвета успокаивала боль: чистые повязки принесли облегчение и несколько часов спокойного сна.

— А ты знаешь, что тот, кто в одиночку убьет змея, сам станет змеем? — Голос лесной девы дрожал, как пламя свечи.

Кто же этого не знает? Зимич застонал и сбросил липкое от пота одеяло.

Кто же этого не знает? Он не успел даже отдышаться, он лежал без сил, без движения и втягивал в себя затхлый воздух в избе молоденькой вдовы, когда из леса вернулись охотники. Она трясла его и толкала, подымала за воротник, а он не мог шевелиться, потому что устал. Тот, кто в одиночку убил змея, должен быть убит сам, быстро, пока убить его легко… И молоденькая вдова пихала его в спину острыми кулачками, на ходу надевая на него полушубок: она даже не успела перевязать ему руки.

И Зимич бежал через непролазный лес, увязая в снегу, обдирая полушубок колючими ветвями. Он слышал погоню, лай охотничьих собак, а иногда и треск факелов, так близко они к нему подбирались. Он не заметил, как погоня отстала. Он продолжал бежать — или думал, что бежит? — пока не скатился с крутого берега на лед реки. Несколько минут ждал, когда охотники настигнут его и убьют, но никто не спешил его убивать, только ветер насвистывал колыбельную песню… Они решили, что он умрет без их участия? Так бы и случилось, если бы не девчонка, обнаружившая его на рассвете…

— Нееет, — Зимич отщипнул кусочек от каравая и запил его большим глотком вина, — дочку мясника я бросил раньше, еще до жены судебного писаря. Все случилось из-за дочки булочника!

— А, значит, была еще и жена писаря? — расхохотался хозяин. — Ну-ну!

— Тут я ничего не мог поделать: жена писаря сама повесилась мне на шею. Пока ее писарь торчал в суде, ей было совсем нечем заняться. Я не знал, как от нее избавиться! — Зимич был пьян и хохотал вместе с хозяином. За окном блестела ночь, молчаливая снежная ночь. В печи потрескивали догоравшие угли, чад лампы садился на ее стеклянный колпак, а вино в погребе хозяина не кончалось. Зимич успел привыкнуть к тому, что окна в доме закрыты стеклами в витых решетчатых оправах, а печь с плитой топится по-белому, совсем не так, как принято в Лесу. Привык к перинам из гусиного пуха — хотя не видел поблизости ни одного гуся, — привык к хорошей еде и сладкому питью.

И хозяин дома нисколько не напоминал неотесанных охотников; судя по речи, был человеком образованным, держал в сундуках книги и гнушался тяжелой работой. На вид ему было лет пятьдесят, не более, но лесная дева по имени Стёжка упорно называла его дедом.

Зимич пил и пил: за три года, что он прожил в Лесу, вина он не пробовал ни разу, только мед и пиво. Он боялся трезветь, боялся вспоминать, как и почему попал сюда, не хотел думать, что его ждет. И мурашки бежали у него по телу, когда он вспоминал, что хозяина зовут Айда Очен.

— Пойдем-ка на воздух, — хозяин поднялся из-за стола. Глаза его — веселые, с хитринкой — смотрели на Зимича ласково, едва ли не с любовью.

Зимич кивнул и встал, но закачался и схватился за плечо хозяина. Руки в чистых повязках еще болели, напоминая о бое со змеем. Если бы не ожоги на ладонях, Зимич бы думал, что бой со змеем приснился ему в кошмаре.

— Ничего, ничего, — усмехнулся хозяин, — сейчас. На морозе хмель проветрится.

Он едва не волоком вытащил Зимича на низкое крыльцо: тот запинался, путался в собственных ногах и все время терял равновесие.

Тишина зимнего леса оглушала. В деревне никогда не было такой тишины, даже глухой полночью: лаяли собаки. И если в окнах не горело ни одного огонька, все равно: за крепкими стенами из толстых бревен спали люди. Невозможно представить себе пустоту и безмолвие там, где спят люди.

Полупрозрачный налет инея на досках крыльца тонко скрипел и хрумкал под валенками, разгоняя тишину, звеневшую в ушах. Хозяин стоял к Зимичу спиной и не двигался, вглядываясь в черноту ночи, словно хотел слиться с ней. Если бы Зимич услышал волчий вой, он бы обрадовался. Но даже волки не подходили к этому уютному домику в глубине леса. Наверное, потому, что хозяина звали Айда Очен.

Тишина бухала в ушах и походила на нарастающий грохот. Зимич не чувствовал мороза, но воздух казался ему колючим, как иней под ногами.

— Эти люди предали тебя. — Голос хозяина не нарушил грохочущей тишины, наоборот, был ее продолжением. — Они хотели убить тебя за то, что ты защитил их дома, их жен и детей. Это ли не предательство? Это ли не черная неблагодарность?

Зимич хотел расплакаться пьяными слезами, жалея самого себя, но морозный воздух, легкий и колючий, застрял в горле.

— Они… не предали… Они… правы. Зачем дожидаться, когда я стану чудовищем, пожирающим их детей?

— Ты так считаешь? — Хозяин не шелохнулся. — Ты на самом деле так думаешь?

Зимич попытался разогнать хмель и тряхнул головой. Но от этого его только замутило.

— Да.

— Подумай. Подумай, что есть ты. И что есть они. Вонючие небритые охотники, чья жизнь не многим отличается от жизни животного: добывать пропитание и плодить себе подобных.

— Это неправда. Они люди. Они любили меня. Они не похожи на животных, неправда!

— В первый раз ты бежал от людей Хстова, теперь ты вынужден бежать от людей Леса. Тебе не кажется, что люди несправедливы к тебе? Подумай. Жирные булочники, мясники и их распущенные дочери, тупые судебные писари и их похотливые жены, университетские снобы, продажные судьи… Разве они могут сравниться с тобой?

Зимич хотел ответить и вдруг понял, что хозяин все это время молчал, глядя в темноту. Потому что тот оглянулся и весело подмигнул.

— Ну как, немного легче?

Зимич еще раз тряхнул головой: не слишком ли много он пьет? С тех пор как его оставило горячечное забытье, он не был трезвым ни одного дня.

— Пойдем в дом, а то ты снова простудишься. — Хозяин взял Зимича под локоть.

Сначала Йока хотел пойти в медпункт, но представил себе лицо врача, всегда скептически рассматривавшего жалобы учеников, — разумеется, большинство из них притворялись больными, чтобы сбежать с уроков. Йока считал, что может уйти с уроков и без разрешения, и доказывать что-то никому не собирался. Другое дело — семейный доктор Сватан, вечно сюсюкающий, седенький, пухлый и смешливый. Вот кто сделает все как надо!

Йока толкнул тяжелую дубовую дверь на улицу, не обращая внимания на крики привратника, и поспешил выйти вон, пока тот не попытался его остановить.

Апрельский день, по-летнему теплый, нисколько не радовал. Столетние липы в школьном парке выпустили первую зелень, на газонах двое садовников высаживали траву. Йока прошел мимо, не глядя в их сторону, зато те внимательно посмотрели ему вслед, и это было неприятно: Йока опустил пониже рукава куртки, чтобы никто не видел крови у него на руках.

Вот бы это действительно оказался перелом! Чтобы его положили в больницу и продержали там неделю-другую! Тогда все забудут о том, что он закричал и расплакался, как маленький. Да и кто не расплачется, если сломает кость?

Авто приезжало за ним к концу уроков, ждать его пришлось бы часа три. Йока пересчитал мелочь в карманах: набралось чуть больше полулота. Если возвращаться домой поездом, на трамвай явно не хватало, и ничего больше не оставалось, как отправиться на вокзал пешком.

Из парка он вышел на набережную — с воды дунул теплый ветер. Йока любил ветер, особенно сильный. Он мечтал когда-нибудь оказаться на улице в ураган, но ураганов в Славлене не случалось, чудотворы отводили стихии в стороны от Обитаемого мира. И Йока частенько подумывал, не отправиться ли туда, где люди не живут? В какие-нибудь далекие страны, где дуют настоящие ветры, где на берег падают океанские волны, не тронутые волноломами, где ливни смывают в реки вековые деревья. Или туда, где лютые морозы сковали землю вечным льдом и метель сбивает человека с ног. Или в горы, c их обвалами и лавинами. Он только слышал об этом, только читал — и всегда завидовал путешественникам. А своим кумиром с детства считал Ламиктандра[18].

На набережной людей было немного, но когда он свернул на проспект Магнитного Камня, ведущий к вокзалу, то сразу почувствовал жизнь города: пыль, шум и толчею. Мама хотела переехать в Славлену, а Йока надеялся, что этого не случится никогда. Город не нравился ему — в нем было слишком людно. Если бы они переехали, он бы точно не смог убегать по ночам из дома и бродить по окрестностям в тишине и темноте — когда не спят только чудотворы, охраняя людей от призраков; когда по самой кромке леса бродит росомаха (Йоке казалось, он несколько раз видел в темноте ее горбатый длинноногий силуэт); когда Исподний мир приподнимает завесу и выглядывает из-за нее горящим, хищным глазом.

Мимо проехал трамвай, гремя колесами, — настоящий монстр Обитаемого мира. Все двенадцать сидений были заняты, и кому-то даже не хватило места. Двигатель, приводимый в движение магнитными камнями, подвывал от напряжения, особенно на поворотах. Авто, конечно, едет тише, но когда их много, как на проспекте, в ушах стоит непрерывный гул. Йока посчитал, сколько авто одновременно находится в поле его зрения, но сбился на дюжине и оставил эту затею. Извозчиков было явно меньше, да и кому они теперь нужны, если магнитные камни выполняют за лошадей их работу?

На Йоку почему-то оглядывались, хотя он тщательно втягивал руки в рукава куртки. Может быть, люди считали, что мальчику его положения надо ехать на трамвае или на авто? Он внимательней пригляделся к лицам прохожих: нет, аристократов среди пешеходов он не нашел, но небедных людей на улице хватало. А они-то точно могли себе позволить ездить на трамвае.

Ученик Академической школы не нуждался в карманных деньгах, его кормили завтраком и обедом, на занятия и обратно почти всех везли на авто, и расхаживать по городским улицам без сопровождения взрослых им не полагалось. Может быть, люди просто редко видят мальчиков в форме Академической школы, поэтому разглядывают его так бесцеремонно?

Возле Триумфальной арки на площади Айды Очена к Йоке подошел полицейский, регулирующий движение на сложном участке проспекта.

— Молодой человек, с вами все в порядке? — спросил он вежливо, даже подобострастно.

— Вполне, — ответил Йока.

— Вы уверены? Мне не нужно вызвать кого-нибудь, чтобы проводить вас до дома?

Йока посмотрел на полицейского недоверчиво: он что, похож на человека, который не в состоянии сам добраться домой?

— Спасибо, я это сделаю без посторонней помощи, — холодно и вежливо ответил Йока. Отец бы не одобрил такой манеры поведения с простолюдином, и Йока вовсе не хотел подчеркнуть свое высокое положение — ему просто нравилось, что взрослый человек смотрит на него снизу вверх, и он разыгрывал что-то вроде комедии.

— Мне показалось, с вами случилось несчастье, — пояснил полицейский, — у вас одежда испачкана кровью.

— Я просто подрался, — сказал Йока первое, что пришло ему в голову.

Лицо полицейского вытянулось и стало глупым. Йока усмехнулся и пошел дальше. Можно подумать, ученики Академической школы никогда не дерутся!

На вокзале людей было еще больше, под высокими каменными сводами шум толпы усиливался многократным эхом, по выложенному мелкой плиткой полу стучали башмаки, сапоги и сапожки, ботинки, зонтики и трости.

Йока с трудом пробился к кассе и сунул в окошко серебряный полулот:

— До Светлой Рощи. Второй класс.

— До Рощи вторым классом — сто семь гранов[19], — вежливо ответила противная долгоносая кассирша.

Йока порылся в карманах, нашел медную десятиграновую монету и недовольно кинул ее на мраморное блюдечко. Конечно, ехать вторым классом было не совсем прилично, но денег на первый ему бы не хватило — это стоило не меньше двух лотов.

В поезде на него тоже смотрели с удивлением: Йока ежился под чужими взглядами, прятал руки и старался сохранить гордый вид и прямую осанку. Хорошо, что ехать до дома было всего полчаса.

Когда поезд остановился на станции «Светлая Роща», кондуктор опустил на платформу раскладную металлическую лестницу и подал Йоке руку, но тот дернул локоть к себе и отстранился. Пальцы болели все сильней, и под конец пути Йока ощущал ими каждый толчок колес на стыках рельсов, как по пути к дому ощущал каждый шаг.

Песчаная дорога от станции бежала вдоль березовой рощи, в глубине которой прятались высокие ажурные ограды садов и парков местных обитателей — здесь жили богатые люди. По другую сторону дороги начиналось Буйное поле — пустое пространство, отделившее людей от Беспросветного леса. Поле было изрезано крутыми оврагами, поросшими дягилем, вздымалось пологими пригорками, на которых летом поднимался густой и высокий иван-чай, кое-где рос низкий кустарник, и только по берегам Гадючьей балки до самого леса тянулся ольшаник. Посреди Буйного поля, на полпути от станции к дому, возвышалась Тайничная башня, построенная больше пятисот лет назад — в 106 году до начала эры света. Она была не единственной в своем роде, когда-то чудотворы возвели по всему Обитаемому миру более сотни таких башен в тех местах, где граница миров истончалась, как в Беспросветном лесу. Некоторые из них разрушились со временем, некоторые были перестроены, и теперь во всем мире осталось только шесть таких башен в их первозданном облике: сложенная из черного камня, башня гиперболой сужалась к верху и венчалась круглой площадкой с зубцами по краям, словно короной. И это был единственный памятник архитектуры возле столицы, который показывали туристам исключительно из окна поезда.

Йока давно облазил все окрестности Тайничной башни, знал каждую кочку Буйного поля, ловил змей в Гадючьей балке и собирал грибы в Беспросветном лесу. Став же постарше, отваживался входить в лес не только днем, но и ночью. И если во всех остальных начинаниях ему находилась компания, то ночью в Беспросветном лесу он бывал в одиночестве, чем снискал глубочайшее уважение ребят, живущих по соседству.

Он шел и злорадно думал сначала о мести Важану и о скандале, который мама устроит в школе, но постепенно мысли его переползли на тактическое решение вопроса: пожаловаться маме он не мог, это выглядело бы слишком по-детски. А она обязательно должна была позвать доктора Сватана, но Йока не признался бы даже самому себе, что больше всего ему хочется, чтобы она ужаснулась, возмутилась, испугалась и… пожалела его. Чтобы она кричала, хватаясь за голову, каким отвратительным и жестоким оказался этот Важан, чтобы она обещала написать жалобу инспектору или подать в суд, чтобы, ожидая доктора, прикладывала к рукам Йоки лед и дула на пальцы — как делала однажды, когда ему прищемили руку дверью. Только это случилось давно, очень давно, Йоке было всего шесть лет. Тогда с ними не было няни, они ездили в гости без нее.

Йока хорошо помнил этот день, верней, он хранил этот день в памяти. Как хранят дорогие сердцу открытки, письма, безделушки. В те времена с ними жила няня — добрая старушка, к которой он был по-своему привязан и к которой относился как к данности, но не ценил, как обычно не ценят данность. Совсем другим человеком для него была мама: он еще в раннем детстве вознес ее на пьедестал и каждый раз, когда она спускалась к нему с этого пьедестала, испытывал трепет и ни с чем не сравнимое счастье. Конечно, пока он был маленьким. Чем старше он становился, тем меньшую потребность в этом ощущал, чувства его притуплялись, пьедестал уже не казался ему столь высоким.

Он очень рано понял, что мама снисходит до него тогда, когда испытывает страх за него — будь то болезнь или какое-нибудь происшествие. Не то чтобы нарочно, скорей бессознательно он стремился завоевать ее, совершая отчаянные поступки, например, потеряться в городском парке — для трех-четырехлетнего мальчика поступок действительно отчаянный. Или убежать в лес, или залезть по приставной лестнице на крышу. Он очень любил болеть, потому что тогда не только няня, но и мама сидела иногда возле его постели.

Потребность совершать что-то отчаянное осталась, потеряв изначальный мотив.

В тот памятный день восемь лет назад он как раз не искал способа привлечь к себе внимание, его занимали другие проблемы: малознакомый дом, малознакомые и совсем взрослые девочки и ребята (чужие, пугающие, но интересные) — Йока был любопытен, хотя и чувствовал себя не в своей тарелке. Его отталкивали, и это было неприятно, он не умел с этим справиться и разрывался между любопытством и желанием поскорей уехать домой. Маленькие всегда лезут к старшим.

Когда тяжелая дверь придавила ему пальцы, он чувствовал себя обиженным сколь жестоко, столь и несправедливо. Он не понимал, что дверь захлопнули не нарочно. Ему казалось, его ненавидит весь мир. Он ощущал не столько боль, сколько отчаянье и одиночество. И когда в этом ненавидящем его мире появилась мама, ему хотелось только одного — убедиться в ее любви. Он искал в ее объятьях подтверждения этой любви и не смел в нее верить. На следующий день Йока стыдился самого себя, своих слез и жалоб, но вспоминал это событие как самое большое счастье за всю прожитую жизнь: когда мама на руках отнесла его вниз, на кухню, и утешала его, дула ему на пальцы и прикладывала к ним лед. Мама, а не няня! И когда в кухню пришел доктор Сватан, она была рядом, она не позволила доктору делать ему больно.

Теперь ему было четырнадцать лет, а не шесть. И, конечно, ни отчаянья, ни одиночества он не испытывал, только злость на Важана. Желание жалости и ласки промелькнуло где-то на дне души и растворилось в стремлении к независимости.

Йока срезал угол по пути к дому, поленился идти до ворот, пролез через дыру в ограде заднего двора и прошел в дом через кухню. Как назло, мамы там не было, она играла с Милой на террасе, с другой стороны. А ему нужно было попасть ей на глаза, потому что сам позвать доктора Сватана он не мог. Мама должна догадаться сама, а он должен делать вид, что не видит во всем этом ничего страшного, гордо отказываться от доктора и льда и усмехаться в ответ на ее жалость.

Он постоял немного в кухне и потихоньку вышел обратно на задний двор, обогнул дом и прошел в сад через калитку — так мама точно заметит его с террасы. Но сквозь голые ветки плюща, со всех сторон обвивавшего террасу, его увидела Мила и, показывая пальцем, закричала:

— Йока, Йока пришел!

Мама, вздохнув, поднялась с ковра и отложила большую книгу с картинками, которую читала Миле.

— Йока! Ты почему так рано? Тебя что, выгнали с уроков?

Он давно приподнял рукава куртки, чтобы запекшаяся кровь на пальцах была видна издали, но сквозь плющ, наверное, мама этого не разглядела.

— Никто меня не выгонял, — проворчал он, поднимаясь на крыльцо.

— А что ты тогда тут делаешь? У вас отменили уроки?

Он открыл дверь в гостиную и помедлил несколько секунд, чтобы мама успела пройти через библиотеку ему навстречу.

— Йока, в чем дело? Почему ты ушел с уроков?

— Захотел и ушел.

В гостиной в этот час было темновато, особенно после яркого солнечного света.

— Мама, мама, у Йоки все руки в крови! — Мила вылезла из-за маминой спины и вытянула вперед указательный палец.

— Мила, пальцем показывать некрасиво. Если ты хочешь что-то показать, показывай рукой, — сказала на это мама и только потом взглянула на Йоку. — И что у тебя с руками? Ты что, подрался?

Она спросила без всякой жалости, с возмущением. И он не знал, что теперь ей на это ответить.

— Йока, я жду. Ты объяснишь мне наконец? С кем ты подрался на этот раз? Чьи родители придут к нам с жалобой сегодня вечером? Или мне опять пришлют уведомление от директора с очередным предупреждением о твоем отчислении из школы? Что ты молчишь? Что у тебя с руками?

— Не твое дело, — проворчал Йока и направился наверх, едва не толкнув ее плечом.

— Что значит «не мое дело»? Как ты разговариваешь! Немедленно вернись!

Он не оглянулся, перескакивая через ступеньку. А если и подрался, что теперь? Почему чьи-то родители бегут скандалить, если их драгоценного ребенка раз-другой толкнут кулаком в ребра? Йока никогда бы не стал жаловаться родителям на своих ровесников, он и сам мог с ними разобраться. Он и на Важана жаловаться не собирался, но, чтобы отомстить, без помощи родителей обойтись не мог. Йока не хотел отдавать себе отчета в том, почему вдруг почувствовал отчаянье и одиночество. Чуть ли не до слез.

Он зашел к себе в комнату и закрыл дверь на задвижку. Подрался! А если и подрался? Зачем он вообще пришел сюда? Что ему тут делать теперь? Читать книжки?

Он зашвырнул сумку в угол и хотел снять куртку — он ненавидел форму, особенно тугой воротник-стойку. Но распухшие пальцы не сгибались, не слушались, руки дрожали — теперь от возмущения и обиды; тугие петли крепко держались за пуговицы, и даже попытка их оторвать привела лишь к тому, что на пальцах снова выступила кровь. Важан — просто сволочь! Он нарочно это сделал, нарочно! Ему все позволено, он может сделать с Йокой все, что захочет, может даже убить! Потому что ему стыдно проигрывать какому-то мальчишке! Он печется о своем авторитете больше, чем о честном имени!

Злость не спасла от обиды. И боль почему-то стала нестерпимой, пульсирующей, стянувшей мышцы до локтей.

— Йока, открой немедленно, — мама постучала в дверь острым кулачком, — ты слышишь?

Он ничего не ответил.

— Йока, я в последний раз тебя прошу — немедленно открой!

Интересно, что она сделает, если он не откроет? Сломает дверь? Как же! Йока злорадно усмехнулся. Верхняя пуговица наконец расстегнулась, но пальцы болели так сильно, что он оставил эти мучительные попытки и завалился на кровать прямо в куртке. Пусть стучит! Он нарочно возьмет книгу и будет читать как ни в чем не бывало!

Йока достал книгу из-под подушки, с трудом раскрыл на том месте, где вчера ночью загнул страницу — закладку он потерял, — но не смог удержать книгу в руках, лишь заляпал страницы бурыми отпечатками пальцев.

По лестнице зацокали мамины шаги — она не стала больше стучаться, а он-то чуть было не решил открыть ей дверь…

Йока пролежал глядя в стенку с четверть часа, но все же поднялся и на цыпочках подошел к двери. Прислушался, но ничего не услышал. А потом отодвинул задвижку — потихоньку, чтобы она не щелкнула. И вернулся обратно в постель.

Он проспал часа четыре, не меньше, потому что солнце уползло из его окна, выходившего на южную сторону, и в комнате стало сумрачно и неуютно. Его разбудили шаги возле кровати, но он не сразу открыл глаза и понял, что это не утро и вставать ему необязательно.

— Йока, мы должны очень серьезно поговорить. — Отец присел к нему на кровать и зажег солнечный камень в изголовье.

Йока давно привык к подобным серьезным разговорам, надел на лицо непроницаемое выражение и приготовился выслушать нотацию.

— Твое поведение просто недопустимо. Или ты хочешь, чтобы тебя не перевели в старшую школу? Отправили в военное училище? В закрытый лицей? Я не понимаю, чего ты добиваешься!

Следовало промолчать, но Йока фыркнул, в который раз пораженный наивностью отца, и ответил:

— Никто меня в училище не отправит, не говори ерунду. Если, конечно, ты не захочешь меня туда перевести.

— Иногда мне очень хочется это сделать, — недовольно вздохнул отец. — Сегодня мне вручили приглашение на преподавательский совет твоей школы прямо на заседании суда! И завтра эта новость появится в газетах: судья Йелен не может справиться с собственным сыном, но рвется управлять государством.

— И что? — равнодушно спросил Йока. — Ради твоей карьеры я должен стать пай-мальчиком?

— Не ради моей карьеры. Никто не предлагает тебе быть пай-мальчиком, но держаться в рамках изволь! Я, в отличие от твоих преподавателей, готов прощать тебе шалости, но то, как ведешь себя ты, далеко не шалость! Кричать в лицо учителю, профессору, пожилому и уважаемому человеку! Что ты хотел доказать? Что ты наглец и грубиян? Что ты не имеешь никакого понятия о приличиях и правилах поведения в обществе? Ты когда-нибудь слышал, чтобы я кричал на садовника или на шофера?

— Нет, на садовника или шофера ты кричать не будешь. Это недемократично, — зло усмехнулся Йока. — Зато кричать на меня можно всем и каждому. А я не вижу разницы: чем это я хуже Важана? Почему он кричит на меня, сколько ему захочется, а я, если только попробую, — наглец и грубиян?

— Потому что он твой учитель. И ты, в отличие от взрослого человека, не понимаешь слов! Неужели только побоями от тебя можно добиться послушания? Неужели ты стоишь на столь низкой ступени развития личности? Животные и те способны понимать человеческую речь, даже собаку можно воспитать лаской и добрым словом!

— Что-то профессор Важан не пробовал воспитывать меня лаской! — расхохотался Йока. Он умел непринужденно смеяться, когда ему было вовсе не смешно. Вот и отец тоже не встал на его сторону — его больше заботит, как приглашение в школу отразится на общественном мнении…

Отца этот смех, разумеется, привел в раздражение, и только. Он поднялся, кашлянул в кулак и сказал — натянуто и официально:

— Сегодня у нас дома званый ужин. Из Афрана приехал старинный друг нашей семьи, чудотвор Инда Хладан. Я надеюсь, за столом ты сумеешь вести себя прилично и мне не придется за тебя краснеть. Скоро приедет доктор Сватан и посмотрит, что с твоими руками. Сура поможет тебе переодеться…

Йока замер: чудотвор? Друг семьи? Любой мальчишка мечтает встретиться с чудотвором, а тем более — за одним столом! Он едва удержался, чтобы не начать расспрашивать отца, откуда у них в друзьях взялся чудотвор, но вовремя прикусил язык. Отец вышел за дверь, плотно закрыв ее за собой, перед этим оглянувшись: взгляд его не был ни суровым, ни осуждающим, но Йока этого не заметил — или не захотел заметить.

* * *

Мальчик был совсем не похож на судью Йелена, что, впрочем, ничего не доказывало. Конечно, между отцом и сыном всегда будет хоть какое-то сходство, даже если речь идет о приемном ребенке — сын бессознательно копирует повадки и мимику отца, его манеру держаться и говорить. Йока Йелен не удосужился взять от своего отца и этого. Судья показался Важану до тошноты справедливым и приторно честным. Левые всегда вызывали у него подобные чувства, левый же аристократ превзошел в этом самого себя: чтобы быть избранным в Верхнюю палату, не надо лезть из кожи вон, в рядах социал-демократической партии не так много аристократов. Однако Важан не мог не отметить искренности в поведении судьи: наверное, именно искренность и вызвала у него столь сильное раздражение — Ничта частенько приравнивал ее к глупости.

Мальчик был другим. Мальчик был хитер и осторожен в том, что считал важным для себя, умел просчитывать последствия своих действий, хотя и часто ошибался, — но это наживное. Мальчик ни на секунду не забывал о том, как выглядит, что отражается у него на лице, чем отзовется то или иное его слово и даже жест. Игрок. Еще несколько дней назад Важан думал, что у Йелена-младшего большое будущее, что тот далеко пойдет. Сегодня он увидел это в другом свете.

Неужели?

Важан заставил замолчать тонкую скрипичную струну внутри себя. На интуицию в таких вопросах опираться нельзя, только логика, только безупречные доказательства. Слишком легко перепутать наитие с голосом, который подает надежда.

Никто не удивился, когда Ничта взял в канцелярии личное дело Йелена.

Он вернулся домой около восьми — после преподавательского совета оставались кой-какие дела в университете. Шофер поглядывал на него с удивлением, но спросить так и не решился, хотя Важан давно приберег объяснение своему вдруг изменившемуся настроению: весна.

Его загородный дом находился примерно в четырех лигах от края города, на землях, когда-то отвоеванных Ватрой Вторым у Беспросветного леса и отданных его приближенным. Важан частенько задумывался об этом парадоксе: почему аристократия не спешит покинуть эти мрачные места? Во времена Ватры Второго Завоевателя у них не было выбора, но что держит их потомков здесь до сих пор? Неужели привычка? Когда солнечные камни горели ярко только возле Беспросветного леса, эти земли на самом деле стоили дороже остальных, но теперь, когда освещен весь Обитаемый мир, что мешает состоятельным людям убраться куда-нибудь подальше? Впрочем, привычки, традиции, могилы предков… и близость к Тайничной башне тоже… Как бы там ни было, Важана устраивало существующее положение дел.

Речушка Сажица, бежавшая из глубины Беспросветного леса в полноводную Лудону, украшала парк фонтанами, водопадами, рукотворными прудами и ручьями — Ничта, как и его предки, любил воду. Особенно бегущую воду. Авто мягко перекатилось через каменный горбатый мост, обогнуло усадьбу и остановилось перед воротами.

— Я пройду по парку, Луба, — сказал Важан шоферу, не желая дожидаться, пока откроют ворота, — мой портфель оставь в библиотеке.

— Хорошо, господин Важан.

Солнце, еще высокое и яркое, как-то особенно весело играло рябью на воде, и вода журчала удивительно мелодично, не успокаивая вовсе. Ничта сделал глубокий вдох и обвел глазами кроны деревьев. Наитие и надежду спутать легко.

Садовник с мальчиком-помощником мыли мраморные статуи на центральной аллее. Мальчику было пятнадцать, он приходился садовнику то ли племянником, то ли племянником жены. Как его зовут, Ничта узнать не потрудился и теперь укорил себя за это.

Вместо того чтобы дать покой и ясные мысли, прогулка по парку только разбередила умолкнувшую было струну: Важан смотрел на мир, и мир радовал его, словно распахивал закрытые наглухо двери, нашептывая: «Все еще будет! Ничто не кончено!»

Профессор закрыл глаза на ничем не обоснованную радость мира, опустил голову и ускорил шаги. В библиотеку! Он не заглянул в личное дело Йелена ни в университете, ни по дороге домой. Почему? Казалось бы, открыть первую страницу и убедиться сразу: надежда напрасна! Зачем он оттягивал время? Можно было сделать это еще в канцелярии, с тем чтобы сразу отложить дело и не таскать его с собой.

Внутренний голос нашептывал: «Ерунда! Чудотворы могли написать в метрике любую дату! Любую! Какая им больше понравится!»

Скептицизм отвечал: «Чудотворы не знали, кто перед ними! Если это были чудотворы. В метрике очень трудно написать неправду, когда ребенок мал».

Важан поднялся по ступенькам на широкое крыльцо и в дверях столкнулся с экономом.

— Добрый вечер, профессор Важан, — то ли игриво, то ли почтительно кивнул тот.

— Что тебе?

— Сегодня нам телеграфировали из городского особняка, какие-то проблемы с уплатой налога на недвижимость.

— Постарайся выяснить это без моего участия, — хмуро ответил Важан и прошел внутрь — после солнечного света дом показался сумрачным, полным теней.

— Я об этом и хотел сказать, — крикнул вдогонку эконом, — я завтра уеду в город и вернусь только к вечеру.

Как будто это кого-то интересует! Важан скинул плащ на руки подбежавшей горничной, передал ей шляпу, переоделся в мягкие домашние туфли и широкими шагами направился в библиотеку. Но, подумав, опять отложил решительную минуту и свернул в гардероб: сначала — бархатный халат и теплые чулки.

Он снова самому себе напомнил студента, который боится подойти к списку сдавших экзамены, мнется и чего-то ждет, надеясь, что за несколько минут отсрочки в списке волшебным образом что-нибудь изменится.

Не изменится. Но кто же об этом знает? И никто не крикнет на этот раз: «Важан! У тебя отлично! Что ты там стоишь?»

В библиотеке царила благородная полутьма — солнечные лучи вредят книгам, так же как сырость или чрезмерная сушь. Ничта почувствовал внутреннюю дрожь, когда сел за стол и зажег солнечный камень в настольной лампе с синим абажуром. Портфель! Куда Луба поставил портфель? Важан испугался, похолодел, даже ощутил пот на лбу, словно портфель мог безвозвратно пропасть здесь, в его доме, в его собственной библиотеке!

Портфель стоял слева от кресла, на пуфе, а не справа на полу, как обычно его ставил сам Важан.

Темнота вокруг показалась неожиданно беспросветной бесконечностью, словно письменный стол стоял посреди бездны, посреди пустого космоса. Ну же, Ничта! Чего ты боишься больше? Неужели тебе страшно потерять эту надежду, которую еще и надеждой-то считать нельзя? Или ты боишься поверить, укрепить ее?

Ничта сглотнул и опустил глаза на дату рождения: тринадцатое апреля четыреста тринадцатого года.

Кто? Кто записал в метрику эту дату? Кто-нибудь понял, что это за дата? Четыре четверки! Мальчик действительно родился в этот день, или злая ирония судьбы сыграла с Важаном такую шутку? Или это шутка чудотворов и судьба тут ни при чем? Важан прикрыл глаза и опустил голову — за грудиной коркой расползалось оцепенение, при малейшем движении готовое обратиться болью. Это чья-то шутка, чей-то далеко идущий замысел. Мальчик лишь приманка врагов.

На фотографии в личном деле глаза Йелена чуть прищурились — от магниевой вспышки, надо полагать. Темноволосый кареглазый парень с вызовом смотрел на своего учителя, а прищур добавлял его лицу заносчивости. Одинокая тонкая струна умолкла на миг, и ей на смену грянул симфонический оркестр — сотни смычков разом ударили по струнам, оглушая и лишая разума, и минорный грохот виолончелей уступал дорогу яростным скрипкам, поющим в мажоре. Корка в груди шевельнулась, тупой болью поднимаясь к горлу.

Ничта застонал, поднимая руку к груди, словно надеялся загнать боль обратно внутрь. Не сейчас! Сейчас надо все обдумать! Сейчас нужна ясность мысли как никогда! В глазах темнело, страница личного дела расплывалась, цифры переползали одна на другую, единицы и тройки складывались, превращаясь в четверки[20]. Глаза дерзкого мальчишки сверкали, рот искажался гримасой злобы — звериным оскалом. И две охристые полосы густой шерсти сходились на лбу светлым пятном. Широкая пятипалая лапа протянулась вперед, царапая Важану щеку, но отшатнулся он не из-за этого. Он увидел другое лицо за фотографией мальчишки. И сходства этого нельзя было не увидеть. Важан подался назад, привстал и не удержал равновесия, падая на пол рядом с креслом.

В библиотеку сначала вбежала горничная, а в ответ на ее крик над Ничтой тут же собрались остальные домочадцы: кухарка, эконом, шофер и дворецкий.

Важана уложили на диван и приоткрыли окно — солнце желтыми лучами шарило в изголовье.

— Сердце, — испуганно шепнула горничная.

— Молчи, — дернула ее за платье кухарка, — что ты понимаешь?

— Сердце, сердце, — подтвердил эконом, подозрительно осматриваясь вокруг, словно пес в поисках чужака на своей территории.

Дворецкий распахнул халат на груди хозяина — Ничта ощутил тонкие биотоки, проникающие сквозь грудину: Черута лечил не только наложением рук, но, казалось, и взглядом. Боль стала чуть сильней, но это была другая боль.

— Это просто спазм, грудная жаба, — прошептал дворецкий, — это не страшно, Ничта.

Важан кивнул ему одними глазами.

— Принесите мятные пилюли! — зашипел шофер на женщин.

— Ого! — вдруг крикнул эконом. Слишком громко: все вздрогнули и оглянулись. — Есть от чего свалиться с кресла!

— Молчи, — устало шепнул Важан. Боль уходила, но на ее месте разливалась ватная слабость, из окна потянуло холодом, остужая капли пота на лбу. — Закрой и никому не рассказывай.

— Как скажете, профессор Важан, — нисколько не смутившись ответил эконом и захлопнул папку.

— Это провокация, Цапа, — Ничта тяжело вздохнул, — это наживка. Не верь.

— А я и не поверил, — невозмутимо пожал плечами эконом, но лицо у него сделалось хитрым, если не сказать — загадочным.

* * *

Доктор Сватан наложил на левую руку Йоки аккуратную лонгетку — два пальца действительно оказались сломанными, — а правую просто туго перебинтовал, чтобы ушиб его не тревожил.

Кухарка и дворецкий суетились вокруг стола, поминутно хлопая дверьми между кухней и столовой, мама приходила в кухню два раза, гладила Йоку по голове и спрашивала, не больно ли ему. Но доктор махал на нее руками и говорил, что Йока уже не маленький и они обойдутся без женщин. Хотя сам сюсюкал в своей обычной манере и называл Йоку деточкой.

— Я бы порекомендовал мальчику завтрашний день провести в постели, — сказал доктор отцу в заключение, — и еще дня два не ходить в школу, пока не успокоятся ночные боли.

Йока был ему благодарен: меньше всего ему хотелось в школу. Однако отец расценил слова доктора по-своему:

— Это так серьезно? Ему не стоит спускаться на ужин?

— Пап! Доктор велел в постели провести завтрашний день, а не сегодняшний! — Йока от обиды едва не топнул ногой, на что и доктор, и отец дружно рассмеялись. Йока не любил, когда над ним смеются, скроил недовольную и независимую мину и ушел из кухни, даже не сказав спасибо доктору Сватану.

И предстоящий ужин с чудотвором не мог заглушить обиды на отца: вместо того чтобы подать на Важана в суд или хотя бы возмутиться, отец во всем — как всегда! — согласился с учителями.

Йока, поднявшись к себе, с трудом щелкнул задвижкой, закрывавшей балкон, и остановился, опираясь локтями на перила. Солнце ушло за дом, но освещало и кромку леса на горизонте, и Буйное поле, и пыльную дорогу, бегущую вдоль него широкой светлой полосой. Дорога была пуста, только со стороны реки в сторону их дома шел человек — наверное, на станцию.

Теперь не имело смысла радоваться, что пальцы оказались сломаны: в больницу Йоку никто не забрал, и Важана никто не собирался призывать к ответу. Йока непроизвольно сжал кулаки, но помешали повязки, и руки отозвались резкой болью. Как он придет после этого в класс? Как встретится с Важаном? Отец своим нежеланием заступиться за Йоку обеспечил ему полное и безоговорочное поражение в войне с учителем истории.

Но ведь Важан был неправ! И чьи угодно родители устроили бы громкий скандал с судебным разбирательством и привлечением газетчиков! Чьи угодно, только не родители Йоки!

Он чувствовал себя одиноким. Даже не несчастным, нет: Йока в который раз убеждался, что рассчитывать ему не на кого, кроме как на самого себя. Обычно эта мысль приподнимала его в собственных глазах, но в тот день только добавила горечи: он чувствовал себя уязвимым, может быть даже беззащитным, окруженным врагами со всех сторон.

Между тем человек, шедший по дороге, свернул в сторону их ворот и вошел в сад через незапертую калитку.

Он был среднего роста и совсем не выдающегося телосложения, с обычным, ничем не примечательным лицом, с редкими темно-русыми волосами и небольшими залысинами. Йока скорей принял бы его за простолюдина, если бы не черный длиннополый сюртук под расстегнутым плащом, безупречная рубашка, галстук бабочкой и натертые до зеркального блеска узкие ботинки. Но и этот наряд облику чудотвора никак не соответствовал, поскольку Йока ожидал увидеть привычную темно-коричневую куртку с капюшоном, а не предписанный аристократу вечерний костюм.

И тем не менее было понятно: это тот самый чудотвор, Инда Хладан, который идет к ним на званый ужин. Без авто, без шофера — пешком по пыльной дороге. Человек прошел по дорожке к крыльцу и не заметил Йоку на балконе, а может, только сделал вид, что не заметил. Дверь ему отворил дворецкий Сура, по такому случаю напустивший на себя важности и вспомнивший о хороших манерах, но Йока тут же услышал голоса отца и мамы внизу — они не позволили Суре исполнить ритуал объявления о прибытии гостя.

До ужина оставалось не меньше полутора часов, и ждать, когда же настанет время познакомиться с чудотвором, Йока смог недолго. Года два назад он бы просто спустился вниз, да еще и бегом, как положено любопытному мальчишке, но теперь гордость не позволила ему обнаружить любопытство. Он выдержал мучительную паузу минут в пятнадцать-двадцать, дождался, когда голоса в гостиной смолкнут, и потихоньку вышел из комнаты.

В гостиной никого не было — отец принимал гостя в библиотеке, мама распоряжалась приготовлениями к ужину в столовой, Мила играла в своей комнате с няней. Йока неслышно сошел по лестнице, никем не замеченный, и проскользнул в сад.

Широкие стеклянные двери из библиотеки на террасу были распахнуты: теплый весенний вечер радовал всех, кроме Йоки. Он осторожно заглянул в дом сквозь голые еще ветви плюща и увидел гостя сидящим возле журнального столика, вместе с отцом и доктором Сватаном. Гость сидел к нему лицом, отец — спиной, а доктор Сватан — вполоборота.

— И все же, Йера, я бы на твоем месте подал в суд, — сказал между тем доктор: Йока отлично слышал их голоса сквозь раскрытую дверь.

— Мы с господином Важаном уже решили этот вопрос, — ответил отец, — в иске нет необходимости.

Рассматривать чудотвора сразу стало неинтересно, Йока присел на корточки, спрятавшись за редкую ограду террасы. Конечно, он понимал, что подслушивать нехорошо, но раз речь шла о нем самом, он посчитал себя вправе узнать, о чем думают взрослые.

— Как бы там ни было, а это недопустимо, — покачал головой доктор. — Я, в отличие от присутствующих, не противник телесных наказаний в школах. Лично мне наказания шли только на пользу, в чем я и убедился, став постарше. Но наказание не должно вредить здоровью! И тем более — калечить ребенка. И как врач я скорей запретил бы указки, а не розги. Сегодняшний случай тому доказательство. Это с какой силой надо нанести удар, чтобы лопнула кожа и треснули кости? Возмутительное превышение полномочий, просто возмутительное!

— Дело не в том, что это повредило здоровью мальчика, — вздохнул отец, — это был удар по его самолюбию, по чувству собственного достоинства. И я противник телесных наказаний именно поэтому: они убивают в ребенке гордость.

— Попробуй продвинуть эту идею в Думе, — коротко сказал чудотвор, и Йока не понял, шутит тот или говорит серьезно. Голос у незнакомца был глухим и немного скрипучим.

Отец проигнорировал его слова и продолжил:

— Важан не только нарушил школьные правила, за которые я мог бы привлечь его к суду, он нарушил гораздо более важные правила — правила игры, определенные между учителем и учеником. Изменение правил во время игры — бесчестный поступок.

— Йера, это неважно, и суд, как ты понимаешь, все равно будет на твоей стороне. Я бы написал медицинское заключение, этого бы хватило с лихвой, — проворчал доктор.

— А я думаю, Йера прав: дело не в здоровье ребенка. — Чудотвор отхлебнул вина из высокого бокала. — Заживет, как на собаке. Мне кажется, для мальчика это шалость, баловство, что-то вроде учебного поединка на уроке фехтования. Он пробует свои силы, измеряет свои возможности. И вдруг оказывается в ситуации, когда это вовсе не учебный поединок на рапирах, а самый настоящий, с обнаженными остриями шпаг. Йера прав: это изменение правил во время игры.

— Для учителя это не учебный поединок и не игра, — парировал доктор. — Он приходит в школу не развлекать детей, а передавать знания. Если он не умеет справляться с классом дозволенными средствами, грош ему цена как учителю. Хотя я его хорошо понимаю: не так много в его руках дозволенных средств. Все это — следствие излишнего либерализма в современном образовании. В наше время никто из мальчиков не посмел бы вести себя столь возмутительно. Согласитесь, нам бы и в голову такое не пришло.

— Я думаю, это и нынешним мальчикам приходит в голову нечасто, — рассмеялся чудотвор, — и это не следствие либерализма в образовании, а следствие либерального воспитания Йоки Йелена Йерой Йеленом. Йера, ты так и не сказал, что же ты придумал вместо иска?

— Профессор Важан сразу согласился удовлетворить любое мое требование. Да и чего бы я добился этим иском, кроме шумихи в газетах? Она не нужна ни мне, ни ему. Профессор сказочно богат, материальная компенсация для него — пустой звук.

— А не тот ли это Важан, что преподает историю в университете? — спросил чудотвор, и Йоке, который слушал разговор затаив дыхание, показалось, что спросил чудотвор не из любопытства: слишком цепко, слишком коротко прозвучал вопрос.

— Да, тот самый. А что? — Вопрос чудотвора насторожил и отца.

— Нет, ничего, — равнодушно ответил тот, — в юности у меня были друзья, которые у него учились. Студенты уже тогда звали его старой росомахой. Твой сын просто не знал, с кем связался.

Йока едва не прыснул в кулак: старая росомаха! Надо рассказать ребятам!

— Я потребовал от него публичного извинения перед мальчиком, в присутствии его одноклассников, — сказал отец негромко, — мне кажется, это самая лучшая компенсация.

Йока раскрыл рот от удивления: он не ждал от отца ничего подобного. Да это не поражение, это полная, безоговорочная победа! Собственно, ничто кроме мнения одноклассников в этой истории его не волновало, и надеялся-то он на судебное дело только потому, что слухи о нем не могли не дойти до ушей его товарищей!

Чудотвор громко хлопнул себя по коленке и рассмеялся, а доктор проворчал:

— Не думаю, что ты поступил правильно. Мальчик будет считать, что ему все позволено.

— Отлично, Йера! Просто отлично! — смеялся чудотвор. — Я бы до этого не додумался!

— Не вижу в этом ничего смешного, — ответил доктор, — это ничему не научит ни мальчика, ни его учителя.

— Напротив! — воскликнул чудотвор. — Это тонкая психологическая игра. Представьте себе ситуацию, когда гадкий мальчишка вынужден выслушивать — публично выслушивать! — извинения старого педагога. Глупей положения и представить себе нельзя! И парень будет вынужден принести ответные извинения, если, конечно, имеет представления о приличиях. Кроме того, профессор Важан — если это тот самый Важан — действительно старая росомаха, поднаторелый в тонкостях светских свар. Он переиграет мальчишку, выставит его дураком.

— Ну, так далеко я не заглядывал, — скромно сказал отец, — и, разумеется, Йоке я об этом не говорил.

— Кстати, а не пора ли представить нас друг другу? — вдруг спросил чудотвор. — Хочу взглянуть, как мальчик изменился за последние десять лет.

— Я пошлю за ним, — согласился отец, и Йока бочком двинулся в сторону крыльца, а потом опрометью кинулся в свою комнату, чтобы никто не заметил его отсутствия. И когда дворецкий позвал его вниз, в гостиную вышел как ни в чем не бывало.

Чудотвор уже сидел в кресле напротив камина и тетешкал на коленях Милу. Рядом стояла мама и улыбалась. Йока остановился в нерешительности, чудотвор же поднял прищуренные, словно близорукие, глаза и хлопнул себя по колену.

— Ба! Ясна! Как быстро растут чужие дети! Он же был крохой! Я отлично помню, вот таким вот крохой! — незнакомец показал рост примерно в полтора локтя[21] от пола. — Меньше этой противной девчонки!

При этих словах от ткнул Милу пальцем в живот, отчего она завизжала в полном восторге.

— Вот что, девочка, поиграй-ка ты немного с мамой, а я хочу посмотреть на твоего братишку поближе. — Он подбросил Милу высоко вверх, играя, и бережно опустил на пол.

Йока смутился и отступил на один шаг.

— Йока, познакомься, это доктор Хладан, наш друг, — сказал отец, появившийся в дверях библиотеки.

— Ты можешь называть меня просто Инда, — чудотвор протянул Йоке руку, — меня в этом доме все называют просто Инда.

Рука гостя была сухой и тонкой, но с широким запястьем. Красивая была рука. Йока смутился еще больше и показал правую руку, закутанную в бинт так крепко, что он не мог ею шевельнуть.

— Ба, я совсем забыл! Извини, мой мальчик. — Доктор Хладан вместо рукопожатия потрепал Йоку по плечу. — Мы пожмем друг другу руки попозже.

Йоке показалось, что каждое слово, сказанное чудотвором, — какая-то замысловатая шутка, соль которой никак невозможно понять. Он словно говорил со сцены — чуть громче положенного, немного наигранно. Но эта наигранность была фарсом, а не фальшью. Йоке понравилось, как говорит доктор Хладан, и он подумал, что с этим человеком, должно быть, легко и весело.

Едва Йока собрался переодеться к ужину, как дверь за его спиной скрипнула и приоткрылась: на пороге стояла Мила.

— Йока, а сегодня папа маму ругал, — сказала она ехидным шепотом, — а ты не слышал.

Это существо, внешне очень похожее на маму, Йока ненавидел всей душой. Вредина, ябеда и жадина! С первого дня появления в доме сестры Йока не мог примириться с ее существованием. Он даже по секрету просил отца отвезти ее обратно в клинику, откуда с ней вернулась мама. Отец смеялся и объяснял, что это его родная сестра, и, конечно, мама ни за что не согласится кому-то ее отдать. Две детские комнаты — игровую и спальню — дополнили третьей, спальней Милы, и, как только та немного выросла, Йока перестал заходить в игровую, перетащив свои игрушки к себе под кровать. Получилось, он лишился комнаты, а не разделил ее с сестрой, как объяснял ему отец. Но этого никто не заметил! Йоке казалось, его вообще перестали замечать с тех пор, как родилась эта девчонка! Мама перестала точно. Отцу, конечно, было с ним интересней, чем с малявкой, но он все равно не забывал поиграть с дочерью и на ночь целовал сначала ее и только потом — Йоку.

— А ты подслушивала? — презрительно спросил он, разглядывая сестренку сверху вниз.

— Ну и да, — ответила она самодовольно, — папа маму из-за тебя ругал.

— Ты еще и врунья!

— Нет, не врунья! Папа сказал, что мама бессердечная. Мама плакала.

— Иди отсюда, а? — Йока сжал губы — ему вовсе не хотелось этого слышать.

— Никуда я не пойду. Мне папа сказал, что тебе пуговицы не застегнуть и чтоб я тебе помогала.

— Без сопливых, — проворчал Йока. Но пуговицы ему на самом деле было не застегнуть.

Девчонка, как назло, всегда к нему липла!

— А еще папа сказал, в твоей школе все боялись маму, что она на них заругается. А она не заругалась.

— Заткнись, понятно?

— Что хочу, то и говорю!

Йока нарочно хотел застегнуть пуговицы сам, но на белой рубашке они были слишком мелкими.

— Ладно, так и быть, застегивай, — снисходительно согласился он. Мила взобралась на стул, чтобы дотянуться до его шеи, и от усердия высунула кончик языка. — И язык не показывай, это неприлично.

— Ничего я не показываю.

— Показываешь.

— Что хочу, то и делаю. А дядя Инда, который к нам пришел, он чудотвор, понятно?

— А то я без тебя не знаю. — Йока поднял глаза к потолку.

— Он хороший. Все чудотворы хорошие. Они из башни защищают нас от росомахи. Ты боишься росомаху?

— Нет, — Йока громко и тяжело вздохнул.

— Ты смелый. Если росомаха к нам придет, когда папы нет, ты ее убьешь?

Эта девчонка не могла помолчать и секунды!

— Росомаха к нам не придет. А жаль… — процедил он сквозь зубы.

— Почему?

— Росомахи живут в лесу. Они по домам не ходят.

— А почему жаль?

Она дошла только до четвертой пуговицы!

— Застегивай быстрей!

— Ну почему?

— Потому что!

— Ты бы ее тогда убил и тебе орден дали?

— Да! — рявкнул он, не в силах слушать эти глупости.

— Ты смелый, Йока, — вздохнула сестренка, — хорошо, когда есть смелый брат.

Она лопотала все время, пока застегивала пуговицы — на рубашке, брюках и пиджаке — и пока подтягивала узел галстука, и еще вздумала Йоку причесать, когда он нагнулся, чтобы надеть ботинки — хорошо, что их не надо было шнуровать!

— Причесаться я и сам могу, — проворчал Йока.

— Мой бедный братик. — Мила погладила его по голове и клюнула губами в затылок. — Я тебе теперь всегда буду пуговицы застегивать.

— Этого мне только не хватало! — Он выпрямился и слегка пригладил волосы правой рукой, глядя в зеркало.

— А я все равно буду! — упрямо сказала сестренка, но Йока ее уже не слушал: распахнул дверь из комнаты и поспешил в столовую. Мила с визгом кинулась его догонять, топая каблучками новых лаковых туфель с бантами из светлого крепа.

Нет никаких сомнений в том, что по лестнице Йока бегал гораздо быстрей, чем его сестра, и уступать ей дорогу он не собирался. Каблучки щелкали у него за спиной неритмично и нерасторопно — Йока вообще не мог себе представить, как в женских туфельках можно ходить, не то что бегать! Мила, повизгивая, обогнала его на площадке, где лестница поворачивала в сторону: протиснулась вдоль стенки, задев Йоку пышной кружевной юбкой, на что он лишь презрительно поморщился — не соревноваться же с сестрой!

Она оглянулась, показывая ему язык и не глядя под ноги, а потому тут же оступилась и кубарем полетела вниз, на ковер в гостиной. И хотя падать было невысоко — три или четыре ступеньки, — Йока от испуга остановился. В воздух взлетели многочисленные нижние юбки и накрыли девочку с головой, обнажив смешные панталончики. Примерно секунду она лежала неподвижно — и Йока боялся вздохнуть, — а потом на весь дом разнесся оглушительный рев. Он хотел подойти к сестре и помочь встать, но не успел даже спуститься с лестницы: первой в гостиную вбежала мама, за ней кухарка, сверху из своей комнаты выскочила няня, потом появились отец, доктор Сватан и чудотвор — Инда Хладан.

Мама подняла рыдающую Милу с пола и прижала к себе. Йока остановился в нерешительности, не зная, что ему делать.

— Что случилось? Как? Где больно? — Мама ощупывала малышку с головы до ног, но та только ревела. — Йока, она упала с лестницы?

— Ну да, — Йока пожал плечами.

— Высоко?

— Да не очень.

Няня оттолкнула его и тоже кинулась к девочке, но мама ревниво повернула ребенка в сторону. Глаза мамы встретились с глазами Йоки, и лицо ее неожиданно потемнело.

— Йока, сознавайся, это ты ее толкнул!

— Не толкал я ее! — фыркнул тот.

— Толкну-у-у-ул! — вдруг завыла Мила. — Это он меня толкну-у-у-л!

— Ты врешь! — вспыхнул Йока. — Никто тебя не толкал! Ты сама под ноги не смотришь!

— Йера! — вскрикнула мама. — Йера, он ее толкнул!

Лицо отца, испуганное до этого, стало беспомощным и виноватым. Он тяжело вздохнул, взглянув на маму, но тут вмешался Инда Хладан.

— Ясна, никогда не надо доверять словам маленьких противных девчонок: они если и не врут, то обязательно сочиняют. — Он подмигнул Йоке и присел на корточки рядом с Милой. — Деточка, а как он тебя толкнул?

— В спину! Кулаком!

— А-я-яй! Как нехорошо наговаривать на братишку. Подумай сама, как бы он толкнул тебя кулаком, если у него сломаны пальцы? Я понимаю — ногой, это было бы совсем другое дело!

— Да, ногой! Ногой! — еще сильней разрыдалась Мила, но уже без слез, из чистого притворства.

— А вот в это я не поверю никогда: чтобы взрослый юноша пинал ногами маленьких девочек. Нет, Ясна, боюсь, вредная девчонка сочиняет. Обидно само́й быть виноватой в таком некрасивом падении, а?

— Йока, ты ведь ее не толкал? — спросил отец.

— Делать мне нечего, — ответил тот.

— Ясна, пусть на Милу посмотрит доктор Сватан, — сказал отец. — Мне кажется, ничего страшного не произошло.

Мама неохотно уступила, но, поднявшись, тут же набросилась на няню:

— А вы где были? Где вы были? Почему вы не смотрите за ребенком и позволяете бегать по лестницам? Сколько раз говорилось, что по лестнице надо ходить спокойно!

— Но я… вы же сами сказали… — жалко лепетала няня. — Мила была с братом…

— Неужели непонятно, что четырнадцатилетний мальчик не будет смотреть за сестрой! И я вам плачу за это деньги, вам, а не ему! — Мама едва не плакала.

— Ясна, перестань, — отец взял ее за руку. — Это я послал Милу помочь Йоке одеться. Такое случается, уверяю тебя, дети падают, разбивают носы и коленки, это же дети, Ясна…

— Совершенно верно, — невозмутимо подтвердил чудотвор, — мои делали это едва ли не каждый день.

— У тебя мальчики, — Ясна поджала губы.

Доктор Сватан тем временем посюсюкивая осмотрел Милу со всех сторон и, улыбаясь, констатировал:

— На коленках останутся синяки, на локотках — ссадинки. Я бы даже не стал мазать их йодом, чтобы напрасно не мучить ребенка.

Мила уже не ревела, а только изредка всхлипывала.

— Я думаю, пора садиться ужинать. — Отец взял маму под руку и повернулся к няне. — Вы не хотите к нам присоединиться? У нас сегодня гости.

Та только покачала головой, все еще оставаясь растерянной и испуганной. Вообще-то у Милы была противная няня — высокая, костлявая и постоянно читающая нравоучения, по крайней мере Йоке, но на этот раз Йока ее пожалел: она ведь тоже не виновата, что Мила не смотрит под ноги!

Только оказавшись за столом, Йока вспомнил, как проголодался, — после школьного завтрака он ничего не ел. А кухарка расстаралась к приходу гостя: подала не меньше шести закусок, в том числе любимую Йокой заливную рыбу. И, похоже, на кухне жарилось что-то очень вкусное — запах оттуда шел одуряющий.

Говорили, конечно, о политике. Йока давно понял: когда за столом встречается хотя бы двое мужчин, они всегда говорят о политике. Политика не очень его интересовала.

— Совершенно революционное предложение! — рассказывал отец. — Я, если честно, даже опешил сначала!

— Очень интересно. — Инда Хладан облизнул ложку, которой ел паштет из гусиной печени. — Даже не могу себе представить, что технически революционного может предложить нижняя думная палата.

— Представьте себе, трамвай! — улыбнулся отец.

Доктор Сватан посмотрел на него вопросительно и перестал жевать.

— Конечно, не обычный трамвай, к которому мы все привыкли. А трамвай совершенно новый. Они предлагают сделать трамвай на шестьдесят сидячих мест, при этом количество стоячих будет почти неограниченно!

— Да? — переспросил Хладан. — И кто же будет занимать эти шестьдесят мест?

— В том-то и дело! Планируется снизить стоимость проезда почти в шесть раз. В первое время, конечно, придется добавлять средства из казны, но зато пользоваться трамваем сможет почти каждый рабочий! Уже разработана схема новых маршрутов, которая свяжет промышленные районы с жилыми кварталами. Возможно, подключатся профсоюзы, а может, и сами заводчики. Подумайте: вместо того чтобы добираться до завода час-полтора, рабочий будет делать это за четверть часа!

— Эх, старый добрый трамвайчик… — вздохнул чудотвор с улыбкой. — Скоро прогресс зайдет так далеко, что и на авто будет ездить каждый рабочий.

— Инда, мы этого и добиваемся. И, мне кажется, чудотворы никогда против этого не возражали.

— Нет, я не возражаю, — немедленно согласился Хладан, — напротив. Это очень хорошо. В Элании, во всяком случае в Афране, такое невозможно.

— Почему же? — спросила мама.

Йока был в Элании — они ездили туда отдыхать, — но трамваев там действительно не видел.

— Там же горы! — ответил Инда. — Трамваям по горам ездить трудновато. Но в Афране ходят маршрутные авто на десять мест. Может, новая мода дойдет и туда? Нет, мне положительно нравится эта идея! Я же консерватор, мне к каждой новой идее надо сперва привыкнуть.

— Мне тоже это нравится, — подтвердил доктор Сватан, — я сочувствую левым, мне кажется, будущее за ними. Наше государство достаточно богато, чтобы каждый мог жить достойно и удобно. Вспомните, как пятнадцать лет назад осуждали обязательную семилетку. А теперь заводчики отказываются брать на работу тех, кто не закончил школу. А как с тех времен поднялось книгоиздание?

— Сватан, — лицо чудотвора стало лукавым, — я помню, вы выступали против бесплатной медицины. Или я что-то путаю?

— Ну, это было давно, — доктор усмехнулся в усы. — Я всего лишь опасался недостатка средств. Меня не тяготит работа в клинике, и оплачивают ее достойно.

— Эх, господа, — Инда откинулся на стуле и расправил плечи, — как интересно жить! Особенно в наше время! Когда я был мальчиком, никто и не подозревал о появлении авто или трамваев. К слову, хотел рассказать о новом проекте. Это не для прессы, но распускать слухи уже можно: речь идет о преобразовании света в тепловую энергию. Наши дети забудут об отоплении дровами и углем. Надеюсь дожить!

— Серьезно? Опыты увенчались успехом? — переспросил доктор.

— Ну, не совсем так, как рассчитывали изначально… Но фотонные усилители теперь реальность, и, кстати, один из них установлен на верхней площадке Тайничной башни. Страшное оружие, я вам скажу… Беспросветный лес можно выжечь за два-три дня. А вот использовать этот прибор для нагрева предметов пока слишком дорого. Сегодня пятнадцать минут работы фотонного усилителя погасят свет во всей Славлене на несколько часов. Но, — Инда улыбнулся, — когда-то никто не верил и в магнитные камни!

— Инда, ты напросился на тост, — улыбнулся отец, — я предлагаю выпить за чудотворов. За их силу и мудрость. За то, что солнечные камни вошли в каждый дом. За то, что магнитные камни вращают колеса насосов, станков и авто. И за будущее тепло.

— Прекрасно, — кивнул доктор, поднимая бокал. — Йера, ты умеешь красиво говорить. Надеюсь, в верхней палате это ценят.

— Спасибо, Йера. Хотя я и считаю собственные заслуги скромными, мне все равно приятно. — Инда поднял бокал, но немедленно его опустил. — А почему взрослый парень за столом давится компотом? Так не годится.

Отец растерялся, посмотрел на Йоку, потом на дворецкого, который ему кивнул.

— Мне кажется, детям вредно пить вино, — вставила мама, которая до этого не вмешивалась в разговор мужчин.

Отец снова взглянул на дворецкого, словно искал у него поддержки, и неуверенно сказал:

— Вообще-то ему уже четырнадцать… У чудотворов четырнадцать лет — возраст посвящения, совершеннолетия, я ничего не путаю? — отец повернулся к Хладану.

— Совершенно верно, — ответил Инда. — После инициации чудотвора считают полноправным членом клана, и я в четырнадцать лет сидел за столом наравне со всеми.

— Может быть, организм чудотвора устроен иначе, — снова попробовала возразить мама, — и вино ему не вредит?

Дворецкий поставил напротив Йоки высокий бокал, но после маминых слов помедлил наливать вино.

— Вино не вредит никому, если употреблять его умеренно. На севере просто не сложилась культура пития, какая существует в южных странах, как в Элании и особенно в Стерции — родине виноделия. — Йоке показалось, что Инда говорит это специально для него. — Ясна, перестань ворчать. Йера предложил выпить за чудотворов, и я до сих пор на это рассчитываю.

Дворецкий, глянув на отца, налил Йоке половину бокала. Забинтованной рукой держать тонкое стекло было не так удобно, как стакан, но Йоке это понравилось — какой подросток не мечтает поскорей стать взрослым? Он не в первый раз пробовал вино и старался притвориться, что оно ему по вкусу, — ведь только дети не понимают вкуса вина.

— За чудотворов! — повторил отец, снимая неловкость. Все поднялись с мест, соединяя бокалы в центре стола по старой северной традиции. И Йока — вместе со всеми, как будто всю жизнь только и делал, что пил вино.

— Как приятно оказаться в кругу земляков, — сказал Инда, усаживаясь на место. — В Элании, например, только приподнимают бокалы, и мне каждый раз чудится, что меня хотят отравить.

— Почему? — спросил Йока и прикусил язык: как-то по-детски это прозвучало. Это Мила задает свои бесконечные «почему?», а он давно вышел из этого возраста.

— Наша традиция соединять бокалы происходит от древнего обычая переплескивать вино из кружки в кружку в знак того, что оно не отравлено, — пояснил Инда, нисколько не удивляясь вопросу.

— Мне кажется, на юге такой традиции возникнуть не могло, — доктор Сватан вытер губы салфеткой, — ведь в древности там использовали глиняную посуду, а не деревянную. Попробуйте столкнуть две глиняные кружки так, чтобы вино переплеснулось из одной в другую, — они разобьются.

— Интересное наблюдение, — кивнул Инда, — действительно. А я никогда об этом не думал. И в связи с этим тоже хочу предложить тост: за лес. За наш Беспросветный лес — он наш ужас, наш враг и в то же время наш кормилец. На Севере он питает силой чудотворов, как в Элании — море, в Натании — горы, а в Исиде — пустыня. Красиво сказал, а?

Он снова подмигнул Йоке.

— Красиво, — подтвердил отец, — я согласен за это выпить.

— Следующий тост, я чувствую, будет за росомаху, — проворчала мама. Она никогда не любила лес и старалась не упоминать его всуе.

— Ясна, росомаха — всего лишь часть леса, безобидный и премилый зверек, — сказал отец, — право, смешно приписывать ей все зло, совершаемое в этом мире, это не более чем персонаж детских сказок.

— Народные сказки — это мудрость прошлых поколений, — сдержанно возразила мама.

— Ну, не надо приписывать народу слишком много мудрости, — ответил Инда, — народ когда-то считал, что Солнце кони везут по небу в колеснице, но мы же не будем в это верить, не правда ли?

— Я верю в науку, — согласился с ним доктор, — и тоже хочу выпить за лес.

Потом они выпили за науку, за солнечные камни, за светлое будущее для всех в Обитаемом мире — Йока почувствовал головокружение и желание поговорить. Ему это не понравилось: он словно перестал принадлежать самому себе, отвечать за свои слова и поступки. Ему хотелось сбросить с себя эту странную пелену, избавиться от ощущения наваждения. И вместе с тем он понял, почему взрослые любят пить вино: разговоры за столом становились все более веселыми, глаза сияли, лица покрылись румянцем. Мама уже не сердилась, а смеялась. И в то же время — Йока понял это по глазам — никто себя не потерял, никто не ощущал такого же наваждения, как он. Наверное, мама была права и детям пить вино действительно вредно.

Зимич проснулся поздно, когда серый зимний свет набрал полную силу. Сны его были путаными кошмарами: искаженные ненавистью лица кружились в мареве дымившегося снега, змеиные языки касались лица, тело захлестывали упругие чешуйчатые хвосты, ядовитые зубы смыкались на горле, руки с ножами тянулись к сердцу, слова проклятий гремели в ушах.

Дрова трещали в печке, тепло разливалось по дому. Голова раскалывалась до того, что в глазах темнело.

Стёжка подошла к кровати и протянула Зимичу кружку с вином:

— На, выпей. Полегче станет.

Зимич приподнялся на локте и взял кружку в руку. Легкое белое вино из подвала хозяина… Дорогое вино, которое привозят из далеких теплых стран. Откуда в этом домике столько дорогого вина?

Думать не хотелось. Вино не только вылечит голову, вино разгонит кошмар, позволит еще некоторое время оставаться в счастливом забытьи.

— Я сейчас, — Зимич начал подниматься, — мне надо на воздух…

Тело тряслось от напряжения, перед глазами вспыхивали огоньки, оборачивавшиеся темными пятнами. От любого резкого движения голова готова была лопнуть, как созревший бешеный огурец.

Зимич, шатаясь и натыкаясь на стены, добрался до сеней, еле-еле отворил тяжелую дверь, обитую войлоком, и несколько раз споткнулся, пока дошел до крыльца.

Небо словно покрылось инеем. Низкое солнце едва пробивалось сквозь морозную дымку, но все равно резало глаза. Зимич, как был, босиком вышел на снег, все еще сжимая рукой кружку, отчего та дрожала вместе с ним, выплескивая вино на снег.

Янтарное вино из далеких южных стран… Прозрачное, как слеза… Зимич хотел пить. Он откинул голову, взглянув на небо, и встряхнул влажными от пота волосами. А потом вылил вино в снег. Холод жег ступни, это было хоть и неприятно, но освежало. Зимич не смог нагнуться, опустился на колени прямо в сугроб возле расчищенной дорожки и долго растирал снегом лицо и шею, словно хотел смыть с себя похмелье. Немного помогло. В его веселой студенческой жизни случалось пускаться в загулы на неделю, а то и на две, и кое-что о последующем возвращении к жизни Зимич знал. Только никогда еще жизнь не представлялась ему столь пакостной штукой, не стоившей того, чтобы к ней возвращаться.

Хозяина во дворе не было.

Зимич вернулся в дом, зачерпнул из ведра ледяной колодезной воды, от которой ломило зубы, и пил; останавливался, чтобы отдышаться, и снова пил.

— Холодно? — спросила Стёжка.

— Холодно, — ответил Зимич и поставил кружку на стол.

— Иди у печки погрейся.

Зимич покачал головой, надел валенки, накинул полушубок и снова вышел на мороз.

Дальше отхожего места он не бывал с тех пор, как попал в этот дом.

Мороз выхолаживал из головы тошнотворный туман, санный след вел к реке. Ни ветерка… Сосновые ветви гнулись под тяжестью снежных шапок, заиндевевшие иглы матово проблескивали в солнечных лучах. Наезженный путь скользил под ногами, а сугробы по обеим его сторонам доходили до пояса. Хорошая зима, снежная… Надежно укроет озимые, а весной напитает землю влагой. Зимич подумал об этом непроизвольно и сам удивился пришедшей в голову мысли. Какое ему дело до озимых? Неужели за три года он настолько сроднился с Лесом, что стал мыслить как простой деревенский мужик?

С тех пор как он сбежал из Хстова (чтобы не жениться на дочке булочника), жизнь его изменилась так круто, что он начал забывать университет, мостовые городских улиц и звонкий цокот копыт, веселые попойки, румяных девчонок, которых сажал на колени, кулачные бои на рынке по воскресеньям…

Весь следующий день Йока размышлял над словами чудотвора: старая росомаха выставит мальчишку дураком… И чем больше он думал, тем ясней представлял учителя истории приносящим извинения своему ученику. Инда Хладан прав: глупейшая ситуация! Сохранить лицо в таком положении, выглядеть независимо и невозмутимо будет очень и очень трудно. И, пожалуй, действительно придется извиняться в ответ. Глупейшая ситуация!

Воображение Йоки зацепилось за сравнение их войны с поединком. С обнаженными остриями шпаг. Он еще несколько минут тешил свое самолюбие мыслями о вызове и поединке с Важаном, но с самого начала понимал, что это детство и мальчишеская заносчивость.

А потом сел писать письмо.

Ни один урок он не готовил с таким тщанием: в письме не только не могло быть ни одной ошибки — каждое слово в нем следовало выверить с особым вниманием. Не более одного абзаца: короткая записка, которую можно передать с привратником, подъехав к воротам.

«Многоуважаемый господин Важан!»

Нет! Йока вычеркнул «многоуважаемый» и заменил его на «достопочтенный». Получилось слишком нарочито, и Йока остался доволен: пусть учитель истории гадает, смеется над ним ученик или нет.

«Мой отец потребовал от Вас публичных извинений…»

Йока почесал лоб деревянным кончиком ручки. Нет.

«Мне стало известно, что Вы собираетесь…»

Нет.

«Я бы хотел избавить Вас от неприятной обязанности извиняться передо мной в присутствии публики: это наше с Вами дело и никого, кроме нас двоих, не касается».

Ему понравилось, и он обмакнул ручку в чернила, чтобы продолжить:

«Прошу принять меня для выяснения отношений…»

И снова не так.

«Прошу у Вас аудиенции с целью выяснить наши отношения без посторонних».

Теперь надо добавить «немедленно», потому что Важан может подумать, будто Йока станет ждать его у ворот! Но это слово показалось ему слишком грубым, и он приписал:

«Мне было бы удобно сделать это прямо сейчас».

Еще несколько минут он потратил на подпись: ему не приходилось подписывать документы, но он давно придумал себе красивый росчерк (не хуже, чем у отца!) и теперь намеревался воспроизвести его в точности с задуманным.

Йока полюбовался на результат: надменно, холодно, но уважительно. Своей гербовой бумаги у него еще не было, но он воспользовался бумагой и конвертом отца — стащил в библиотеке, где отец обычно работал вечерами. Переписал записку начисто и запечатал конверт сургучом и собственной печаткой, выплавленной еще год назад из олова. Отец о существовании печатки не подозревал.

Дара нашел в справочнике адрес профессора Важана без труда — тот жил всего в двух лигах от Светлой Рощи — и пообещал Йоке вернуться из города к одиннадцати часам, чтобы отвезти его туда на авто. Глаза у Дары были хитрые и смеющиеся, словно он знал, что Йока задумал. Йока любил Дару: шофер никогда не выдавал родителям его секретов и никогда не докладывал о шалостях, о которых отцу и маме знать не следовало.

Все утро следующего дня Йока провел в гардеробе, выбирая подходящий костюм. Фрак показался ему чересчур торжественным, куртка — слишком детской. В конце концов он остановился на светло-серой тройке: не так нарочито, но очень солидно. Бежевый плащ, соответствующий погоде, дополнил представительный облик. Черные лаковые ботинки сделали его похожим на модника, и Йока надел светлые туфли, подобрал к ним перчатки и подумал о шляпе. Своей шляпы у него еще не было, и он спустился в гардероб отца.

Там-то — за примеркой шляпы — и застала его молоденькая приходящая горничная.

— Ой, не могу! — захихикала она, прикрывая рот рукой. — Ну прямо взрослый дядя!

Йока сорвал шляпу с головы, швырнул ее на полку и бегом вернулся к себе. Но не прошло и пяти минут, как в комнату к нему постучался дворецкий.

— Наш мальчик собирается совершить светский выезд? — с улыбкой спросил он, хотя Йока не хотел, чтобы тот входил.

— Мне надо нанести визит учителю, — сдержанно ответил Йока.

— Тогда рубашку надо взять на тон темнее, галстук чуть тоньше и завязать его свободней. И, конечно, никаких шляп: ты же не хочешь, чтобы над тобой смеялись? Кстати, туфли я бы взял не эти, а вот те, — дворецкий показал на чуть более темную пару.

Йока думал, что Сура захочет его одеть так, как обычно одевал на выезд в гости или в театр, но ошибся: к одиннадцати часам из зеркала смотрел не мальчик, а блестящий молодой человек, чуть небрежный и раскованный. Левая рука на косынке пряталась под полой расстегнутого плаща, придавая образу ореол романтичной грусти. Волосы, причесанные с особым тщанием, лежали так, словно их встрепал порыв ветра, и непокрытая голова выдавала человека, свободного от условностей.

А главное, Йока не только выглядел, но и чувствовал себя раскованно. Словно родился в этом костюме. И расстегнутая верхняя пуговица на рубашке особенно радовала его и добавляла ощущения непринужденности.

Сура оказался проницательным и очень неглупым человеком, а Йока-то считал его чопорным и занудным старикашкой! Ведь он не знал ни о письме, написанном накануне вечером, ни о войне между Йокой и Важаном (хотя, наверное, догадывался), но сразу понял, как ученику лучше всего появиться перед учителем вне школьных стен!

Дара просигналил снизу, и Йока, сунув конверт с сургучной печатью в карман плаща, сбежал вниз по лестнице. Но не так, как бегают мальчишки, а как спускаются блестящие молодые люди. Каблуки туфель отчетливо, но негромко стучали по ступеням, а на каменном полу крыльца клацали, словно кастаньеты.

— Хорошо выглядите, господин Йелен, — улыбнулся Дара и даже вышел из авто, чтобы открыть дверцу, хотя всегда называл его Йокой и дверей перед ним никогда не открывал.

Йока кивнул и уселся на заднее сиденье. Сура, вышедший на крыльцо, прищелкнул языком и подмигнул шоферу.

Они подъехали к воротам усадьбы Важана в полдень. Кованая ограда издали бросалась в глаза тонкими и острыми пиками решетки, что блестели на солнце холодным металлическим глянцем, словно предупреждение об опасности. Листья сирени, росшей вдоль ограды, только-только начали разворачиваться и просвечивали на солнце ядовито-яркой зеленью.

На этот раз Дара вышел из авто не улыбаясь и распахнул заднюю дверь церемонно, как положено шоферу знатного семейства. Йока снова спрятал левую руку, подвешенную на косынке, под плащ, вышел из авто и осмотрелся: и ворота, и калитка рядом с ними оказались запертыми. За сиреневыми кустами, возле центральной аллеи стоял маленький деревянный дом, в котором, видимо, жил привратник, но он не спешил выйти Йоке навстречу. Йока посмотрел под ноги: не кидать же камушки в окно, как он это делал, когда хотел выманить из дома кого-то из друзей!

— Йока, позвони в звонок, — шепнул Дара, глядя на его замешательство. — На воротах есть звонок.

Йока поднял глаза: действительно! Он раза два повернул ручку, за оградой раздался мелодичный звон и не успел смолкнуть, как дверь деревянного дома распахнулась и к воротам выбежал старый привратник, шаркая домашними туфлями.

— Сейчас-сейчас, молодой господин! — он поспешно открыл калитку. — Простите, что заставил вас ждать.

А из глубины парка неожиданно появился еще один человек, гораздо моложе привратника: быстрый, поджарый, чем-то похожий на охотничьего пса. Он был одет в брезентовую куртку и сапоги, как будто собирался в лес или только что работал в саду, но по нему сразу было заметно, что это не лучшая его одежда. Человек медленно осмотрел Йоку хитрым прищуром, взялся за решетку ворот, привалился к ней плечом и сказал:

— Звара, к нам приехал господин Йелен. Открывай ворота, нехорошо держать авто гостя на дороге.

— Я… — неожиданно смешался Йока. — Вот… Передайте это господину Важану.

Он, еще глубже пряча левую руку под плащ, подал незнакомцу письмо с просьбой его принять. Тот, не протягивая руки, глазами указал на привратника, и Йока повернулся к старику, который и взял у него бумагу.

— И не спеши, Звара, надень сапоги, — многозначительно и даже немного нагло сказал незнакомец. — Господин Важан только что встал. Пока он готовится к приему, я покажу нашему гостю парк. А ты проводи авто до гаража.

Он словно нехотя оторвался от решетки и отошел на два шага, позволяя привратнику открыть ворота. Йока почувствовал себя неловко в обществе этого странного человека: тот словно презирал Йоку, хотя и не сказал ни одного невежливого слова. И глаза его были хитрыми и цепкими.

— Проходите, господин Йелен, — сделал приглашающий жест незнакомец. — Надеюсь, прогулка по парку вам понравится. Сегодня отличная погода. И не беспокойтесь за вашего шофера, его угостят кофе у нас на кухне.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — спросил Йока с вызовом.

— Цапа Дымлен знает все, — усмехнулся тот, и глаза его сделались еще хитрей.

Йока шагнул за ограду через открывшиеся ворота и неуверенно оглянулся на Дару: тот кивнул ему с улыбкой и тронул авто с места.

Солнце играло с бегущей водой в ручьях, ветер водомеркой чертил на глади прудов странные прямые линии, ивы опускали тонкие ветви к самой воде, столетние липы, ясени и клены возвышались над мраморными статуями аллей.

— Эти статуи сто пятьдесят лет назад привезли из Стерции, — неторопливо вещал спутник Йоки, — каждую зиму мы убираем их в деревянные чехлы, набитые сеном, потому что им вредны наши морозы.

— Не морозы, а перепады температур, — буркнул Йока.

— Может быть. — Цапа Дымлен фривольно пощупал обнаженную грудь одной из статуй. — Южные красотки! Наш климат им не подходит. На чем я остановился? Ах да! Раньше насосы на конной тяге поднимали воду в водонапорные башни, потому что перепада высот между восточной и западной сторонами усадьбы не хватало для фонтанов. Теперь у нас стоят насосы на магнитных камнях.

Он говорил так, словно издевался над Йокой, делая вид, что этот рассказ безмерно скучен самому рассказчику. Йока сжимал губы и тоже делал вид, что скучает, хотя парк на самом деле был сказочно красив и сказочно же богат.

— Сейчас мы выйдем к самому большому фонтану, и я заранее прошу вас не пугаться.

Йока вздохнул: пугаться фонтана он не собирался, даже самого большого в Обитаемом мире.

Четыре аллеи сходились вместе, а посередине стояла статуя из темной бронзы, изображавшая зодиакального Водолея. Из его рога, направленного в небо, тонкой струйкой стекала вода — в широкий бассейн черного полированного гранита.

— Страшно? — саркастически спросил Цапа.

— Очень, — фыркнул Йока.

— Это хорошо. Было бы глупым расточительством держать его рог открытым постоянно, — кивнул Цапа и подошел к деревянной будке, пристроенной к высокому дубу. Йока остановился у края гранитного бассейна, рассматривая его блестящую поверхность, — красивая была полировка, и красивая текстура камня: мастер уловил ее закономерности и сложил в тонкий рисунок с неясными очертаниями цветов и зверей.

Столб воды с низким свистом взметнулся вверх, в грудь ударил порыв ветра, и влага мелкой взвесью окропила лицо, словно желая отрезвить. А потом с высоты трехэтажного дома вода обрушилась в бассейн — грохоча, словно водопад. Она пенилась, свивалась воронками, бурлила, выплескивалась под ноги, плясала по краям бассейна остроконечными волнами.

Йока отступил на шаг от неожиданности и на секунду замер с открытым ртом. Конечно, это был ненастоящий водопад и даже не ливень, но все равно напомнил Йоке рассказы путешественников о мощи стихий. Йока забыл о присутствии хитрого и странного Цапы, он не мог дышать: все его существо вдруг раскрылось навстречу силе, которая поднимала воду ввысь и бросала ее обратно к земле. Правая рука сама потянулась к пуговицам плаща — Йока хотел открыть грудь и принять в себя эту небывалую силу, подставить под струю лицо.

Плащ упал за спину, левая рука выскользнула из поддерживавшей ее косынки… С каждым вздохом, вместе с мельчайшими каплями воды, внутрь входило нечто, и Йока не мог подобрать слова для этого «нечто». Что-то похожее он испытывал во время грозы. Дыхание становилось глубже, а тело охватывала легкость: хотелось бежать и кричать — от радости, от восторга, от переполнявшей его энергии.

Йока не мигая смотрел на бьющую в небо воду, и так пристально, что на глазах выступили слезы. И не сдержался, запрыгнул на ограждение бассейна, чтобы подставить руку под падающую воду. В лицо и на пиджак полетели холодные брызги, но Йока не отстранился, замерев от восторга.

— В нашем мире, где нет ураганов и землетрясений, этот фонтан — настоящее чудо, не правда ли? — перекрикивая шум воды, спросил Цапа, нагнувшись к самому уху Йоки.

Йока сглотнул и не ответил. Он, собственно, пропустил эти слова мимо ушей и вспомнил о них потом, много позже.

— Пожалуй, его можно выключать, — кашлянул Цапа, но Йока услышал и замотал головой, не в силах выговорить ни слова.

— Ну-ну. — Странный Цапа нагнулся и поднял с земли упавший плащ. — Я вижу, тебе понравилось.

Вода ревела, и Йока почувствовал, что захлебывается. Он не мог дышать так глубоко, как хотел, не мог вместить в себя всей силы, которая металась в воздухе вокруг него и била по руке.

Поток иссяк так же неожиданно, как появился.

— Конечно, никакая водонапорная башня не поднимет воду так высоко и с такой силой, — как ни в чем не бывало продолжил Цапа. — Вода идет под давлением, которое нагнетается в специальном резервуаре. Один рычаг управляет этим давлением, а другой расширяет или сужает просвет раструба.

Йока тяжело дышал и не слушал своего спутника. Цапа накинул плащ на плечи Йоке, расправил косынку и сунул туда его руку.

— Я думаю, профессор Важан уже готов к вашему визиту, господин Йелен. — Цапа то ли издевался, то ли решил перейти на официальный тон, чтобы привести Йоку в себя.

— Да, — кивнул тот. Дыхание постепенно успокаивалось, но легкость не исчезала, только становилась ровней, словно обминалась, укладывалась внутри поудобней.

— Пойдемте! — решительно сказал Цапа и направился быстрыми широкими шагами в сторону особняка, скрытого за деревьями.

Йока еле-еле его догнал. Он забыл о том, что должен выглядеть блестящим юношей, а не мальчишкой.

— Погодите! Послушайте!

— Что такое? — Цапа резко остановился и развернулся к Йоке лицом, и тот едва не врезался ему в грудь.

— Послушайте, но ведь это… это очень много энергии! Такой фонтан, наверное, берет ее не меньше, чем фотонный усилитель! — выпалил запыхавшийся Йока.

— О! Господин Йелен знает о том, сколько энергии потребляет фотонный усилитель? Сейчас это проходят в школе?

— Нет, я просто знаю, что пятнадцать минут его работы погасят свет во всей Славлене на несколько часов. — Йока почему-то смешался. Наверное, Цапа все же смеялся над ним. — Мне рассказал об этом знакомый чудотвор.

— До темноты еще есть время, — кивнул Цапа, глянув на часы, — как раз несколько часов.

Он повернулся, зашагал дальше, и Йоке снова пришлось его догонять.

Деревья расступились, и впереди появилось темное, почти черное здание — дом профессора Важана.

Особняк поднимался вверх неровными ступенями и венчался островерхой башней с флюгером в форме раскинувшей крылья летучей мыши. Йока не очень хорошо разбирался в архитектуре, но знал, что это натанский стиль Золотого века — бросались в глаза вытянутые вверх формы, иглы множества кровель, шипастые контрфорсы и колючие асимметричные выступы на стенах. Матовый, тусклый блеск базальта, из которого были сложены стены, казался блеском свинца. Особняк напоминал грозовую тучу и щетинистую груду металла одновременно.

Йока ступил на лестницу черного камня немного робея. Дверь из эбенового дерева лишь укрепила его в мысли о сказочном богатстве учителя истории. Между тем Цапа распахнул ее непринужденно — что неудивительно, ведь ему приходилось делать это несколько раз в день — и пропустил Йоку вперед. Вторую дверь, из темного дуба, для него открыл дворецкий, одетый так, словно у профессора Важана на ближайшее время был назначен официальный прием.

Йока вошел в зал, назвать который «передней» у него не повернулся бы язык: из множества узких мозаичных окон на пол падали разноцветные пятна света, а своды потолка можно было разглядеть, только запрокинув голову.

Робеть не входило в планы Йоки, и восторгаться чужим богатством он не считал приличным. Его отец богат не менее Важана, но не выпячивает этого напоказ и большую часть доходов жертвует на социальные проекты. Йока небрежно скинул плащ, который тут же подхватила появившаяся как по волшебству горничная.

— Доложи, что прибыл господин Йелен, — велел Цапа дворецкому.

Тот с достоинством кивнул и неспешно направился к боковой двери, чуть выпятив грудь. Йоке показалось, что перед ним разыгрывают грандиозный спектакль. И делают это нарочно! Чтобы он растерялся и почувствовал себя не в своей тарелке.

Не на того напали! Ему случалось бывать на приемах в не менее блестящем обществе!

Дворецкий, объявив о его приходе, так же не торопясь вернулся назад.

— Господин Важан примет вас в библиотеке.

Йока вздохнул с облегчением — более всего он боялся оказаться за каким-нибудь длиннющим столом с белой скатертью — и шагнул через распахнутую двустворчатую дверь на паркет с инкрустацией.

Эта библиотека не имела ничего общего с библиотекой у них дома, хотя отец любил книги и собрал их немало. Здесь же узкие высокие стеллажи уходили в темноту — будто в бесконечность — как вверх, так и в стороны. Напротив входа стоял письменный стол, размерами более напоминавший небольшую полянку для пикников; роскошное кресло рядом с ним пустовало. Йока повернул голову в сторону света, падавшего из окна, и увидел профессора Важана: тот сидел в низком кресле рядом с журнальным столиком. Он был в халате! В халате цвета мочала: толстом, бархатном, уютном. На груди ворот приоткрывался, показывая шелковую нижнюю рубаху. Седые волосы пребывали в беспорядке, на ногах были надеты домашние туфли и толстые шерстяные чулки, присборенные на подъеме.

Йока остолбенел и едва не попятился. Из головы сразу вылетели приготовленные слова. Он даже не подумал о том, что со стороны Важана это невежливо — в таком виде принять гостя.

— Спасибо, что приехал, — ворчливо приветствовал его учитель и указал на кресло напротив, — проходи и садись.

Йока вмиг почувствовал себя школьником, потревожившим старого больного человека. Но ему больше ничего не оставалось, как подойти к Важану, — каждый шаг повторило далекое гулкое эхо в глубине необъятной библиотеки. Он сел в кресло глубоко, как положено садиться равному напротив равного, и небрежно положил правую руку на подлокотник, деликатно демонстрируя этим плачевное положение левой.

— Я приношу свои извинения за то, что ударил тебя так сильно. Я не должен был этого делать, — без обиняков и предисловий сказал Важан.

— Я принимаю ваши извинения, — ответил Йока. Он давно приготовил и эти слова, и интонацию, с которой собирался их произнести, не теряя чувства собственного достоинства. — И тоже прошу извинить меня за дерзость.

— Да, конечно… — пробормотал Важан. Видимо, это означало, что извинение принято.

Вот и все? Можно встать и откланяться? Йока неуверенно посмотрел по сторонам.

— А в знак нашего примирения я бы хотел ответить на вопрос, который послужил поводом для этого неприятного инцидента, — начал Важан, снимая возникшую было неловкость.

Признаться, Йока успел забыть об этом вопросе. Да и задавал он его только для того, чтобы поставить учителя в тупик.

— Ты спрашивал, зачем силам тьмы нужно прорвать границу миров и погрузить наш мир во мрак, не так ли?

Йока кивнул.

— Ты задал сложный вопрос, надо отдать тебе должное. Хотелось бы еще, чтобы ты задал его из любопытства, а не ради срыва урока. Тебя действительно это интересует?

— Я ни разу не получил на него ответа, — уклончиво ответил Йока.

— Тогда я попробую тебе это объяснить.

Важан повернул ручку звонка на стене, и в библиотеку сразу вошла горничная с широким подносом, очень быстро и почти незаметно сервировала стол для кофе, а потом исчезла, словно растворилась в воздухе: ее шагов эхо не повторяло.

— Этот кофе мне привозят из Исида по специальному заказу. Угощайся. — Важан большой одутловатой рукой взял махонькую фарфоровую чашечку, такую тонкую, что она просвечивала в рассеянном свете старинного мозаичного окна.

— Благодарю, — кивнул Йока и тоже взял кофейную чашку: кофе пах пряностями и был обжигающе горячим.

Важан сел прямей, как будто ближе к Йоке:

— Ты изучал философию. Как ты думаешь, что мешает простому и ясному ответу на твой вопрос?

— Конечно, основной постулат теоретического мистицизма! Понятие абсолютного зла!

— Вот видишь, ты и сам все прекрасно понимаешь. Ты неглупый парень, Йелен, мне жаль, что ум и силу ты растрачиваешь на ерунду. Чем пускать пыль в глаза одноклассникам, я бы на твоем месте всерьез занялся наукой… — проворчал Важан недовольно, с некоторой брезгливостью на лице. — Итак, любая попытка ответить на твой вопрос входит в противоречие с определением абсолютного зла, то есть ты заложил в вопрос подвох, верно?

— Нет. Я просто хотел узнать, зачем это нужно абсолютному злу. — Йока врал легко и с достоинством.

— А что может быть нужно абсолютному злу, кроме как быть абсолютным злом? — Лицо Важана оставалось непроницаемым, но Йока уловил в его словах еле заметную издевку. — Соответственно, определение абсолютного зла целиком и полностью отвечает на твой вопрос, ты со мной согласен?

— Ну да… — Йока начал путаться.

— Кроме того, твой вопрос может быть истолкован и по-другому: как попытка отказаться от основного постулата теоретического мистицизма. А это, если ты понимаешь, уже касается не философии, а идеологии, политики.

— Политики? Но почему?

— Потому что теоретический мистицизм есть господствующая идеология. Его основа — ряд аксиом, как и в любой точной науке, а аксиомы не требуют доказательств. Но отними у научной дисциплины хотя бы одну аксиому, и все ее последующие построения рухнут.

— То есть если аксиома неверна, то наука ничего не стоит? — Йока почувствовал подвох в словах Важана — он в первый раз услышал рассуждения настоящего консерватора, до этого он судил о них со слов отца и его друзей.

— Нет, это не так. Аксиома не может быть неверна. По определению аксиомы. И наука не перестает быть наукой, если кто-то сомневается в ее постулатах. Не забывай, что на теоретическом мистицизме базируется мистицизм прикладной, плоды которого есть в каждом доме. В случае сомнения в аксиоматике создается другая научная дисциплина, которая развивается параллельно, как это происходит, например, в геометрии.

— И что, есть наука, которая развивается параллельно теоретическому мистицизму? — едко спросил Йока.

— Конечно есть. Я думаю, не напугаю тебя, если скажу, что это оккультизм и тесно связанные с ним прикладные и герметичные дисциплины.

Йока не полез за словом в карман:

— Оккультизм — это не наука. Это запрещенные практики мрачунов. Они опасны.

— Совершенно верно, — кивнул Важан удовлетворенно, — эти практики опасны, а потому законодательно запрещены. Так вот: именно оккультизм ставит под сомнение основной постулат теоретического мистицизма, задаваясь вопросом о целях абсолютного зла. Теперь ты понимаешь, насколько провокационен твой вопрос и почему большинство людей не желает разговаривать с тобой об этом? Конечно, никто не подозревает тебя в связи с мрачунами, поскольку ты дитя и не ведаешь, что творишь.

— Я не дитя… — проворчал Йока.

— Я назвал тебя так не в обиду, а исключительно в юридическом смысле, имея в виду твою неправоспособность. Ну и небогатый жизненный опыт тоже. Но вернемся к ответу на твой вопрос. Как ты думаешь, почему призраки приходят в наш мир?

— Современная наука не знает ответа на этот вопрос, — ответил он Важану.

Тот поморщился, фыркнул и сказал:

— Обрати внимание, я спросил, что думаешь об этом ты, а не современная наука.

— Я? А что я могу думать, если никто этого не знает? — Йока многозначительно поднял и опустил брови.

— Думать и знать — разные вещи. Или ты боишься думать?

— Нет, — быстро ответил Йока. — Но обычно никого не интересует, что думаю я.

— Во-первых, это неправда, во-вторых — ты ведешь себя столь неподобающим образом, что никому не хочется интересоваться твоим мнением.

— Не вижу никакой связи между моим поведением и моим умом.

— Ты не замечаешь, однако в большинстве похожих случаев связь существует. Видишь ли, ты принадлежишь к кругу, в котором такое поведение является чужеродным. Загляни в школу для плебеев, и ты найдешь, что каждый второй ученик в ней подобен тебе: не имея за спиной знатности рода, они вынуждены искать утверждения в другом. У детей аристократов в крови представление об иерархии, они умеют сохранять лицо и тогда, когда вынуждены подчиняться. Твое бунтарство исходит от неуверенности в себе, чуждого аристократии. Ты не слышишь голоса крови.

Йока слегка растерялся от услышанного, но немедленно ответил:

— Мой отец считает, что знатность рода не дает человеку никаких привилегий.

— Он совершенно прав. Привилегий — никаких. Зато накладывает множество обязательств и требований соблюдать условности.

— Мой отец против условностей. И воспитывает меня свободным от них.

— Возможно, ты много умней своего отца. — Важан чуть пригнул голову, спрятав глаза. — Ты здорово умеешь притворяться тем, кем не являешься.

— Откуда вы знаете, кем я являюсь? — Йока улыбнулся краем губы.

— Ты слишком молод, чтобы я этого не знал. — Профессор посмотрел на него сверху вниз, но не заносчиво, а скорей с достоинством. — Но мы снова отвлеклись. Так что ты думаешь о призраках? Или ты боишься показаться смешным?

Йока проглотил и это, не опуская глаз и старательно сохраняя лицо невозмутимым. Они не на уроке, именно поэтому придется отвечать.

— Я думаю, призраки мстят нам за что-то. А может быть, мрачуны заставляют их мстить нам за то, что чудотворы стоят у власти.

— Логичное предположение, — неожиданно согласился Важан. — Учитывая, как мало фактов тебе известно. Если хочешь, я дам тебе книгу о призраках. Мне кажется, тебе было бы интересно ее прочитать.

— Наверное, это запрещенная книга? — спросил Йока и тут же прикусил язык: слишком бестактно прозвучал его вопрос.

Важан рассмеялся — беззвучно и коротко.

— Да ты никак считаешь меня политическим противником? Партия консерваторов, к которой я принадлежу, не является запрещенной. Она лишь отражает интересы определенных кругов, к которым, между прочим, относится и твоя семья. Конечно, запрещенные книги у меня есть, так же как и у твоего отца, если он любит книги. Но я бы никогда не дал подростку запрещенную книгу, это неэтично.

— Почему? — Йока постарался, чтобы вопрос его прозвучал требовательно, а не вопрошающе.

— Потому что подросток не умеет делать самостоятельных выводов. Человек взрослый способен мыслить критически, подросток же принимает печатное слово на веру. Мое мировоззрение не в состоянии поколебать никакая книга, а мировоззрение подростка только формируется, и любая книга способна на него повлиять.

— Но разве существуют незапрещенные книги о призраках?

— Конечно. А ты как думал? Если наука мало знает о призраках, это не значит, что она не знает о них ничего. Существует накопленный опыт, и если под него еще не подвели теоретического обоснования, то у тебя есть возможность сделать это первым. — Важан невесело улыбнулся. — А впрочем… Ты, наверное, хочешь стать правоведом, как твой отец?

— Ничего подобного, — фыркнул Йока. — Я буду путешественником. Как Ламиктандр.

— Вот как? Необычное желание. — Важан удивленно поднял брови. — И что толкает тебя к этому странному выбору?

— Мне тесно здесь.

Профессор спрятал улыбку, но от Йоки это не ускользнуло, и он добавил:

— Этот мир слишком скучен. В нем нет даже ураганов.

— А тебе бы хотелось увидеть ураган?

— И что же в этом удивительного?

— Ну… — Важан то ли посмеялся, то ли кашлянул. — Тебе не приходило в голову, что это опасно? Ураганы, как и другие стихийные бедствия, уносят человеческие жизни. И числом гораздо большим, нежели мрачуны.

— Я же не говорю о том, что ураганы должны случаться прямо здесь. Я поэтому и хочу путешествовать там, где люди не живут.

— А собственная жизнь тебя, я полагаю, не тревожит? — усмехнулся Важан.

— Я ничего не боюсь.

— Я в этом не сомневался. Интересный парадокс: чем дольше человек живет, тем сильней боится смерти. Только дети способны безрассудно рисковать собой и о смерти не думать.

— Это не так. Все путешественники были бесстрашными людьми и рисковали собой ради расширения Обитаемого мира.

— Я сказал «безрассудно». Если бы путешественники были подобны детям, они бы гибли на границе Обитаемого мира и ничего не открывали. Признайся, ты не раз проверял свою смелость, — Важан прищурился, словно подмигнул Йоке, — и наверняка ходил для этого в Беспросветный лес. Может быть, даже ночью. Не правда ли?

— Ну и ходил, — пожал плечами Йока, — что тут такого?

— А призрака ты хоть раз в жизни видел?

— Люди не могут видеть призраков, это знает каждый первоклассник.

— Ну да, конечно, — Важан кашлянул в кулак, — но люди могут чувствовать их присутствие.

— Нет, я ничего такого не чувствовал. Но однажды я видел росомаху. Только я не уверен, что это была именно росомаха.

— Вот как? Росомаха — редкий и осторожный зверь. Я думаю, ты видел собаку, случайно забредшую в Беспросветный лес. Наверное, убежал оттуда сломя голову?

— Ничего подобного. Я хотел ее изловить и показать ребятам.

— И тебе не было страшно? — В голосе учителя проскользнуло уважение, или Йоке это только показалось?

— Нет. Глупо бояться росомахи. Она всего лишь зверь и для человека совсем неопасна.

— Прочитай книгу о призраках — ты изменишь свое мнение. Существует теория, что росомаха действительно связана с призраками. Иногда с самыми страшными призраками: теми, что способны являться нам, используя мертвые тела людей. За каждым предрассудком, над которыми мы привыкли смеяться, стоит множество поколений, накапливавших эмпирический опыт. Современный мистицизм все больше внимания уделяет суевериям.

— Росомаха — трупоед. Неудивительно, что в некоторых случаях она оказывается там, где призрак ищет себе подходящее тело, — ответил Йока (это была его собственная давняя мысль, и он весьма гордился ею).

— Довольно логично, — похвалил Важан, — но росомахи не разрывают могил.

— Могилы разрывают мрачуны!

— Чушь! — фыркнул профессор.

— Откуда вы знаете?

— Еще ни один мрачун не был осужден как гробокопатель. Можешь спросить об этом своего отца, он подтвердит.

— Но кто тогда раскапывает могилы? Если не мрачуны и не росомахи, значит, это делают сами призраки, верно? А если это делают сами призраки, то росомаха может приходить на запах мертвечины.

— И снова логично. Но это означает также, что появление росомахи с некоторой вероятностью означает близость мертвого тела. В Беспросветном лесу трупы под каждой елкой не валяются, люди не ходят туда и уж тем более не мрут там как мухи.

* * *

Цапа Дымлен развалился в кресле, закинув ногу на ногу. Он не переоделся и сидел в грязных сапогах, к подошвам которых прилипли еловые иглы и торф.

— Нет, ну каков, а? — Он прищелкнул языком. — Такой маленький — и уже светский лев! Светский львенок. Мне было смешно…

— Я не нашел в нем ничего смешного, — проворчал Важан.

— Да ну, Ничта! У тебя просто нет чувства юмора. «Откуда вы знаете, кем я являюсь?» — Цапа прыснул. — Принц-инкогнито!

— Мальчик умен, сдержан и очень хорошо знает, что́ на какую публику играть. Если бы я оценивал его приезд ко мне, то поставил бы высший балл за каждое слово и жест.

— Ты виртуоз, Ничта. Я не всегда мог уследить, как тебе удается заставить его раскрыться. Ты тонкий психолог.

— Чушь! Я сорок лет преподаю и знаю их как облупленных. Я делаю это не задумываясь.

— Его отцу не понравится твоя книга. Детям рано читать такие книги. — Цапа снова прыснул.

— Мальчики в этом возрасте редко советуются с родителями, что им читать, а что нет. Уверяю тебя, он таскает из отцовской библиотеки немало книг, которые ему читать еще рано.

— Главное, чтобы отец не запретил ему эксперименты, которые мальчишке захочется произвести после прочтения книги. — Цапа многозначительно поднял глаза.

— Да брось! Судья Йелен не похож на домашнего тирана и наверняка стремится к близости с сыном. Однако я не верю, что он трижды за ночь заходит к сыну в спальню. Тоже мне эксперимент! Погасить ночник[22] и посмотреть, что будет! Я думаю, все мальчишки рано или поздно производят такие эксперименты, даже не читая подобных книг. Они в этом возрасте любопытны и ничего не боятся.

— Другое дело, что его эксперимент увенчается успехом, в отличие от экспериментов других мальчишек… Надеюсь, теперь ты не сомневаешься в том, что это именно он? — Цапа поставил обе ноги на пол и придвинулся вперед.

— Сомневаюсь. И всегда буду сомневаться.

— Ты не видел его у фонтана! Да он просто обалдел от счастья!

— Я же сказал: мальчик умеет играть, и играть достоверно.

— Ничта, мальчик умеет пускать пыль в глаза, это твои собственные слова. И, уверяю тебя, он собирался и мне пускать пыль в глаза, а фонтан перепутал ему карты. С него слетел весь лоск. Он разве что козликом не прыгал. И… Он берет очень много. Он неимоверно силен. В потенциале, конечно. И леса он не боится, и об ураганах мечтает.

— Все они в детстве мечтают об ураганах. И все делают вид, что не боятся леса. К тому же я не отрицаю наличия в нем некоторых наклонностей. Чудотворы не идиоты. Они бы не послали к нам пустышку.

— Брось! Мальчишке едва хватило сил на одну игру, он бы не потянул двойной.

— Он понятия не имеет, зачем чудотворы его используют.

— Кстати, он говорил о каком-то знакомом чудотворе, от которого слышал про фотонный усилитель.

— Проверь. И выясни все о его матери. Лучше всего будет, если ты принесешь мне записи их семейного врача.

— Доктор Сватан. Сочувствует социал-демократам, состояние небольшое, разбазарено его старшим братом, ныне покойным. Имеет трех дочерей, младшей девятнадцать, старших выдал замуж с большой выгодой для себя. Дружит с Йеленами много лет.

— Ты же ходил в лес? — довольно фыркнул Важан: когда Цапа все успевает?

— А вчера я, по-твоему, весь день занимался налогом на недвижимость? Продолжаю. Ясна Йеленка — примерная мать и жена, девичья фамилия Сребрянка[23], — Цапа многозначительно поднял брови, — но с царской династией родство очень отдаленное. Воспитание и образование безупречно. В юности была общительна, посещала прогрессивные молодежные кружки, где и познакомилась с Йерой Йеленом. Кроме сына, имеет дочь шести лет. Домоседка. Много читает. По секрету скажу — всякой ерунды, выписывает с десяток женских журналов. Красива. Выезжает только с мужем и только туда, где жена включена в список обязательных аксессуаров. Ничта, это он, я почти не сомневаюсь.

Цапа встал и прошелся по библиотеке. Важан молчал: Цапа тоже может обольщаться. Он хочет верить и верит. Он не более трех секунд рассматривал первую страницу личного дела Йелена, успел сделать выводы, а на следующий день кинулся собирать сведения о мальчике, родившемся тринадцатого апреля четыреста тринадцатого года. Цапа только изображает скептика, на самом же деле он неисправимый оптимист.

— Ничта, он похож.

— На кого? — укоризненно прищурился Важан.

— На мать.

— На которую из трех, Цапа?

— На Мирну. — Цапа пожал плечами, и на его лице появилось несвойственное ему выражение грусти.

— Чушь!

«Многие женщины умирают родами, Ничта, — зазвенел в ушах забытый спокойный голос, — многие соглашаются на рассечение чрева ради жизни своих детей».

«Но не все уверены в том, что умрут».

Мирна… Ей было тридцать, она не была восторженной девочкой, она знала, на что идет. Она знала, как мала вероятность удачи. Ничта не ведал жалости, он и теперь вспоминал ее жертву как нечто закономерное, заведомо вписанное в книгу Судьбы, а теперь и Истории. Он уважал Мирну, но сожалел ли о сделанном? Нет, он не сожалел. Для него Мирна осталась материалом для эксперимента. Так же как и ее нерожденный сын. И так же как тот мальчик, что полчаса назад сидел в кресле напротив — самоуверенный, а потому смешной.

Зимич проснулся среди ночи и долго лежал, всматриваясь в темноту. Заиндевевшее окно светилось в темноте голубым лунным светом: мороз ударил нешуточный. В тишине было слышно, как он потрескивает в стенах, словно стискивает дом в ледяной кулак. Капля воды сорвалась с умывальника в ведро, громко стукнув по его пустому деревянному дну. Из-за стенки доносилось тихое посапывание Стёжки.

Почему-то сильно болели руки, и Зимич подумал, что под повязками они могут незаметно обрастать чешуей. Он долго щупал ладони, но не почувствовал ничего кроме боли. Ему пришло в голову встать и размотать повязки, посмотреть, что под ними. Глупо, конечно, но без этого он не смог бы уснуть.

Зимич вышел в кухню и сунулся в печь за угольком, чтобы зажечь свечи, как вдруг увидел за окном сполохи высокого огня. Пожар? Сквозь морозный узор ничего кроме пламени он не разглядел, поэтому недолго думая надел валенки и выбежал на крыльцо.

Это был не пожар. Огромный костер горел в десяти шагах от дома, облизывая снежные шапки на ветвях подступавших к избушке сосен. Пламя было ровным и бездымным, мирно потрескивали дрова, а перед костром стоял хозяин, но стоял как-то странно, раскинув руки и подняв голову. Он что-то говорил, но не так, как человек говорит сам с собой, что-то бормоча себе под нос или шевеля губами. Он говорил громко и отчетливо, будто разговаривал с кем-то. Если бы Зимич не видел настоящего колдуна, то решил бы, что Айда Очен — колдун. Впрочем, в Лесу колдовали многие. Кто-то умел лечить болезни, кто-то занимался ведовством, кто-то — чародейством. Но настоящих колдунов, тех, которые могли гнать облака и останавливать лесные пожары, было немного. Один на пять-шесть деревень.

Слова, которые произносил Айда Очен, не напоминали заклинания — и все равно оставались непонятными.

— Я хочу вернуться в Славлену… Я скучаю. — Он делал паузы, словно слушал невидимого собеседника. — Мрачуны не высунутся из Храста, я уверен. Да, все получается, как задумано. О чудовище не беспокойтесь.

Зимич замер на крыльце, не зная, уйти ему в дом или остаться. Если остаться, получится, что он подслушивает, а если уйти и сделать вид, что ничего не заметил, выйдет совсем уж нечестно.

Но говорил хозяин недолго — огонь вдруг опал, словно устал рваться в небо, и забился на углях синими язычками. Хозяин опустил руки и выдохнул, как будто долго держал на плечах невидимую тяжесть, а потом оглянулся и подмигнул Зимичу.

— Не спишь? — спросил он весело.

— Я думал — пожар, — ответил Зимич.

— Нет, это не пожар. — Хозяин ногой намел снег на угли, они недовольно зашипели и быстро погасли. — Что ж ты не оделся? Холодина-то какая!

Только тут Зимич заметил, что продрог до костей. Мороз…

— Пойдем в дом, попьем горячего. — Хозяин, поднявшись на крыльцо, дружески сгреб его за плечи и подтолкнул к двери.

Вина Зимичу не хотелось, но Айда достал из печки чугунок с медовым настоем из трав. По кухне пополз пряный аромат.

— Здорово пахнет, правда? — Он поднес горшочек к носу. — Никаких заморских вин не надо. Садись, чего стоишь.

Зимич помялся: он чувствовал себя неловко.

— Послушай, ты извини, что я за тобой подглядывал.

— Брось, — отмахнулся Айда. — Я и не прятался.

— А… ты ведун?

— Нет. Я не ведун. — Глаза хозяина смеялись. — Я волшебник. Я умею творить чудеса.

Зимич не понял, шутит он или нет.

— Не веришь? Вот смотри. — Айда достал из-за пазухи белый камень и положил его на раскрытую ладонь. — Задуй свечу.

Зимич ловко прихлопнул огонек двумя пальцами.

И тут на ладони хозяина вспыхнул свет, немного желтоватый и удивительно яркий, как сотня свечей, — будто солнце заглянуло в дом. Зимич зажмурился.

— Нравится? Зачем нам свечи? — Хозяин водрузил камень на полку возле стола. — Пусть горит.

Зимич с удивлением оглядел кухню. Даже солнечным днем здесь не бывало так светло! Была видна каждая щербинка на стене, каждая трещинка на побелке печи!

— Теперь веришь?

Зимич неуверенно кивнул. Таких чудес не могли делать и настоящие колдуны.

— Послушай, — он взял в руки кружку с горячим настоем, — я давно хотел у тебя спросить… Не потому что ты… волшебник… Мне показалось, что ты образованный человек.

— Несомненно. Я этого и не скрываю. Кстати, давно хотел показать тебе мою библиотеку.

— Я не об этом, — Зимич замялся, — я… Ты же знаешь, я убил змея…

— Знаю. И что? — Лицо хозяина вдруг стало жестче и серьезней.

— Как ты думаешь, это правда? То, что человек, в одиночку убивший змея, сам станет змеем?

— Конечно. Чистая правда. — Айда невозмутимо повел плечом.

Зимич сглотнул. Он не ждал такого ответа. Он думал, хозяин хотя бы немного это смягчит. Оставит хоть какую-нибудь лазейку для надежды.

— Глупый, чего ты боишься? — Грустная улыбка коснулась лица Айды. — В этом нет ничего страшного. Напротив, это хорошо.

— Я не вижу в этом ничего хорошего. — Зимич отодвинул кружку и встал.

— Да ладно, — хмыкнул хозяин, — ты привыкнешь. К этому надо просто привыкнуть.

— Я не хочу к этому привыкать! — рыкнул Зимич и развернулся, направляясь к себе в комнату.

— А я говорю, ты привыкнешь, — кинул хозяин ему в спину.

Зимич захлопнул дверь и упал на постель, зарываясь лицом в пуховую подушку. Что еще можно сделать? Пока не поздно, кто еще может помочь? У кого спросить совета?

Колдун. Бесноватый и мудрый старик… Вот кто знает точно! А если он скажет то же самое, что Айда Очен? Пусть. Вот когда он это скажет, тогда и посмотрим!

Зимич уснул неожиданно быстро, успокоенный новой маленькой надеждой.

Йока вышел от Важана только в пятом часу, был чрезвычайно доволен собой и, как ни странно, профессором. Если бы учителя вели себя в школе так же, как дома, цены бы им не было.

Дара начал беспокоиться, что не успеет доехать до Славлены к нужному часу, а Йока все не мог закончить разговор: ему было интересно. Важан, оказывается, вовсе не был снобом и занудой, каким прикидывался на уроках. Конечно, Йока продолжал держать ухо востро и ожидал подвоха, но его не последовало. Они спорили о призраках и мрачунах, и — что крайне Йоку удивило — учитель вовсе не стремился заткнуть ему рот или задавить авторитетом. Конечно, в логике профессору не откажешь и о мрачунах он знал немало, но и Йоке удалось одержать две или три маленьких победы.

Книга о призраках захватила Йоку с первой же страницы. Да нет, с обложки! Из потрепанного светло-коричневого картона, с прозрачным силуэтом, нарисованным на фоне леса. Йока увлекся ею еще в авто, пытаясь разглядеть маленькую, но очень четкую картинку. Сначала он думал, что это просто лес, но неожиданно взгляд его упал на книгу под углом, солнечные лучи скользнули по обложке, и он заметил искажение, похожее на дрожание воздуха над костром. А потом, поворачивая картинку то так, то эдак, понял, что призрачное дрожание воздуха складывается в человеческий силуэт. Йока раскрыл книгу и тут же углубился в чтение, хотя ему запрещали читать в авто, чтобы не портить глаза. Дара покачал головой, но ничего не сказал.

Вернувшись домой, Йока забежал в свою комнату, сбросил костюм в гардероб, натянул бумазейные домашние штаны и выбрался на балкон, где стояло кресло-качалка, — в хорошую погоду он частенько читал на свежем воздухе.

Йока не захотел спуститься к обеду, и кухарка принесла ему в комнату куски остывшего жаркого. Наверное, тайком от мамы, потому что мама категорически запрещала читать за едой и есть не за столом.

Теплый апрельский день сменился прохладным вечером, но Йока не замечал ни холода, ни наступавших сумерек.

Книга состояла из множества рассказов: люди говорили о своих встречах с призраками, и не только обычные люди, но и чудотворы. И, конечно, самыми интересными оказались рассказы об оживающих покойниках. Только в книге все это было не так, как в детских сказках или маминых журналах. Чудотворы далеко не всегда вовремя приходили на помощь, некоторые имена под рассказами заключались в черную рамку: напечатано посмертно. Под некоторыми была приписка: ныне находится в клинике доктора Грачена. И если смерть Йоку не пугала, то оказаться в сумасшедшем доме он не хотел. Да и рассказы были сухими, перечисляли факты без описаний, преувеличений и прочих красивостей. Некоторые из них принадлежали чудотворам, что прибыли на место происшествия слишком поздно, и тогда информация сводилась к нескольким строкам: нашли тело там-то, нет признаков насильственной смерти (или есть), нет оснований считать, что в помещение кто-то проник. Напротив: как правило, речь шла о запертых (а то и подпертых мебелью) дверях, плотно задернутых шторах (а иногда и закрытых ставнях).

То, что в маминых журналах казалось сказками, придуманными для красного словца, в этой книге таковым уже не было: росомаху перед появлением призрака видел каждый десятый потерпевший. Да и вороны упоминались часто.

Йока перебрался в комнату, когда за окном совсем стемнело и он перестал разбирать буквы. Ему вовсе не хотелось включать солнечный камень: рассказы растеряли остроту, стоило свету упасть на страницы книги.

Солнечные камни пугали призраков. И недаром чудотворы предписывали остальным держать в домах ночники и вешать солнечные камни над входными дверьми: призраки появлялись лишь в тех домах, где на свете экономили деньги.

Отец, как всегда, вернулся домой поздно — Йока слышал, как по гравию прошуршали шины авто, хлопнула дверца. Он машинально отметил этот факт и тут же забыл о нем, продолжая читать: ему хотелось обнаружить связь между появлением призраков и мрачунами. И когда отец вошел к нему в комнату, даже не оглянулся.

— Йока, уже поздно, — отец заглянул ему через плечо, — тебе давно пора спать.

— Ага, — кивнул тот, не отрываясь от книги.

— Такая интересная книга?

— Ага.

— Опять о путешествиях? — отец улыбнулся.

— Нет. О призраках.

— О призраках? — в голосе отца промелькнула тревога. — Не позволишь мне взглянуть?

Йока недовольно оторвался от чтения и молча протянул книгу отцу. Тот долго смотрел на переплет, поворачивая ее в руках, потом пробежал глазами оглавление и спросил, жестко и требовательно:

— Где ты ее взял?

Йока пожал плечами и невозмутимо ответил:

— Мне дал ее профессор Важан.

— Я не ослышался? — отец присел на стул рядом с Йокой.

Йока повернулся к отцу лицом и с вызовом посмотрел ему в глаза:

— Нет. Я сегодня был у него. Мы обсуждали основной постулат теоретического мистицизма. И он дал мне эту книгу.

— Вот как? Ты ездил к профессору Важану? Зачем?

— Я подумал над твоими словами и решил, что действительно выглядел наглецом и грубияном, — едва сдерживая смех, серьезно сказал Йока, — и решил перед ним извиниться.

Отец опешил от такого ответа, и Йока со злостью подумал, что так отцу и надо: нечего в глаза говорить одно, а за глаза — другое. Если бы отец не стал читать нотаций, а честно сказал, что стоит на его стороне, может быть, тогда Йока не посчитал бы его заступничество подачкой. Пусть отец знает, что он в заступничестве не нуждается, тем более в тайном, и сам может выяснить отношения с Важаном.

Дурачком отец не был, но и предположить, что Йока подслушал позавчерашний разговор в библиотеке, не мог. Чувствовал, что в словах Йоки кроется подвох, но в чем он состоит, не понимал. А главное — не мог возразить.

— Что ж… Похвально… Но мне кажется, такие книги тебе читать рановато.

— Наверное, учителю видней, что мне рано читать, а что — нет.

— Важан преподает вам историю. И, насколько я знаю, теоретического мистицизма в программе нет.

— Ну и что? У нас есть философия, где как раз говорится о теоретическом мистицизме.

— Йока, послушай. — Отец поменял тон и придвинулся ближе. — Профессор Важан — уважаемый педагог, преподаватель университета. Но вместе с тем он заметный человек в партии консерваторов. Я не имею ничего против его преподавания истории, но мне бы не хотелось, чтобы он влиял на твое мировоззрение. Ты меня понимаешь?

— Ты так говоришь, потому что консерваторы сочувствуют мрачунам?

— Не только. Но и поэтому тоже. Эта книга опасна для молодых умов.

— Это же не запрещенная книга, — равнодушно повел плечами Йока.

— Нет, это не запрещенная книга. Но, во-первых, в ней слишком много насилия, а во-вторых… Ее писали не для того, чтобы подростки строили догадки и делали для себя ошибочные выводы.

— А профессор Важан дал мне ее как раз для того, чтобы я сделал собственные выводы. И, знаешь, тут написано много такого, что очень сильно расходится со статьями в твоих газетах, — Йока усмехнулся.

— Именно поэтому я и назвал книгу опасной. Слишком легко сделать неправильный вывод. Еще легче — начать фантазировать и распускать глупые слухи.

— Конечно! Мне целыми днями твердили, что страх перед росомахой — это глупые суеверия. А оказалось — это вовсе не суеверия. Они все что, меня обманывали?

— Вот видишь… Нет, никто не пытался тебя обмануть. Призраки — малоизученная область нашей жизни. И причастность росомахи к их появлению — не более чем предположение. А на предположениях жизнь не строят.

— А я тебе скажу, какие выводы я сделал, — широко улыбнулся Йока. — Призраки малоизучены только потому, что существует основной постулат теоретического мистицизма. Если бы не существовало утверждения о том, что они есть абсолютное зло, их бы уже давно изучили вдоль и поперек!

Отец побледнел и отстранился:

— Это тебе сказал профессор Важан?

— Нет конечно! Он, как и все вы, тоже говорил о том, что этот принцип незыблем. Только я-то вижу, что это полная ерунда!

— Йока, ты ничего не понимаешь. Ты не понимаешь, что́ ты сейчас говоришь.

— Отлично понимаю. Так говорят мрачуны, правильно? Это они придумали оккультизм вместо теоретического мистицизма. Ну и что? Даже если мрачуны столь ужасны, не могут же они ошибаться во всем?

— Совершеннолетнего я бы за эти слова отправил в тюрьму, — вздохнул отец, — поэтому я прошу тебя: никогда и никому этих слов не повторяй. Есть вещи, в которых ты ничего не смыслишь.

— Тогда объясни мне, почему никто не изучает призраков? Сказали — абсолютное зло, и все должны поверить? Но это же глупо!

— Нет, это не глупо. Призраки приходят в этот мир и отнимают человеческие жизни. Они враждебны нам. И для науки неважно, почему они это делают.

— А для меня — важно! — вспыхнул Йока. — И я хочу это знать. Почему все сразу начинают обвинять меня в том, что я заодно с мрачунами? Я призраков не вызываю.

— Иногда любопытство бывает очень опасным. Именно поэтому оставь изучение призраков чудотворам. Уверяю тебя, ответ на твой вопрос не так важен, как твоя жизнь и рассудок. Понимаешь меня?

— Я всего лишь читаю книгу, — проворчал Йока.

— Я и не отнимаю у тебя этой книги. Но мне бы хотелось, чтобы ты не переходил от теории к практике. А тебе, я чувствую, очень хочется самому удостовериться в правдивости этих историй.

— Да не собираюсь я ничего проверять. Можешь за меня не беспокоиться.

— Если бы ты всегда говорил мне правду, я мог бы тебе поверить, — улыбнулся отец вполне добродушно, но Йока его добродушия не оценил.

— Если бы ты всегда говорил правду мне, я бы, возможно, тоже не стал тебя обманывать, — буркнул он себе под нос и добавил погромче: — Получается, что моя правда всегда оборачивается против меня.

— Ты еще ребенок. И мое дело — защитить тебя и уберечь от ошибок.

— Сам говорил, что чудотворы становятся совершеннолетними в четырнадцать лет!

— Да. И мрачуны, между прочим, тоже. По закону мрачун может быть осужден на смерть даже в четырнадцать лет.

— Я не мрачун.

— Не сомневаюсь в этом. Но мне бы не хотелось доказывать это в суде. Ложись спать, уже поздно.

Спать Йока не собирался и продолжил читать, когда отец поцеловал его на ночь и вышел из комнаты. Слова Важана о том, что можно самому сделать выводы из прочитанных историй, не давали ему покоя. И, дочитав книгу до конца, Йока вернулся к началу.

Сна как не бывало… Йока сидел поперек постели, подтянув к себе ноги, и ждал. Наивно было надеяться, что стоит выключить ночник, и призраки валом повалят в комнату. Глаза давно привыкли к темноте, и Йока рассматривал полосатые обои на стене напротив: он много лет любовался на них, засыпая и просыпаясь, но в полумраке знакомые линии складывались в новые узоры. И вот уже не бледно-розовые маки вплетались в вертикальные серебряные полоски, а профили сказочных чудовищ косили глазами из темноты, и женские руки лепестками тянулись в стороны, и ядовитые змеи извивались вкруг них, грозя ужалить.

Может быть, Йока задремал? Комната полнилась звуками: шорохами, поскрипыванием паркета, тиканьем часов и тонким звоном в ушах. Словно все вокруг оживало, просыпалось, медленно приходило в движение. Словно погашенный ночник давал добро на какую-то другую — ночную — жизнь, запрещенную при свете солнечных камней. Йоке не было страшно, напротив: тихая, незаметная глазу жизнь вокруг будоражила его, и мурашки бежали по спине вовсе не от страха — от предвкушения. И вместе с тем оцепенение охватывало тело и туманило глаза.

Мягкий, глухой стук в стекло заставил его резко повернуть голову. Йока вздрогнул, но скорей от неожиданности. Будто проснулся. Кто мог постучать в окно второго этажа? Ведь не росомаха же, право, залезла к нему на балкон! Йока пристально вглядывался в большое блестящее стекло, но не видел ничего, кроме черноты и блеклого отражения комнаты. Стук повторился, и к нему добавился тихий неприятный скрежет: будто ногтем. Словно и в самом деле росомаха провела по стеклу когтистой лапой.

Йока, пожалуй, немного испугался и, чтобы доказать самому себе, что ничего не боится, собирался встать и открыть балкон, но что-то удержало его на месте.

Шорох бьющих в стекло крыльев развеял его сомнения: птица хотела влететь к нему в комнату. Большая птица. Ворона, обычная ворона, каких множество вьется по вечерам над Беспросветным лесом. И, говорят, на их зов идет росомаха.

Вороны чувствуют мертвечину, и росомаха ищет их в надежде на добычу. Но в тех рассказах, которые он читал весь вечер, вороны прилетали на встречу с призраками и тогда, когда те не использовали мертвых тел. Вороны чувствовали приближение призраков. Так же как и росомахи.

Ему почудилось движение возле стены напротив, Йока отвернулся от окна и вперил взгляд в полосатые обои: человек не может видеть призраков, но все очевидцы говорили о том, что замечали шевеление воздуха, едва видимое искажение пространства.

Никакого искажения пространства Йока не заметил. Большая птица за окном как будто успокоилась: Йока слышал, как ее коготки постукивают по жестяному карнизу. А потом твердый клюв стукнул по тарелке, забытой на балконе. Может быть, в появлении вороны нет ничего удивительного, и она прилетела поживиться остатками обеда, заботливо принесенного кухаркой? Но разве ночью вороны не спят?

Стоило повернуть голову к окну, и снова боковое зрение уловило движение возле стены. Йока решил больше не отворачиваться, что бы ворона ни творила на балконе. Он всматривался в стену до рези в глазах, и смаргивал, и думал, что именно в этот миг призрак мог шевельнуться, выдать свое присутствие.

В тишине оглушительно тикали часы.

Через пять минут глаза устали разглядывать темноту, полоски на обоях двоились и плыли навстречу друг другу. Йока спохватывался, смаргивал, и полоски вставали на место. И опять ему казалось, что он засыпает. Но однажды ему не хватило сил сфокусировать взгляд, хотелось ненадолго дать отдых глазам. Странная, неизведанная ранее умиротворенность овладела им: похожая на сон, но осмысленная, даже слишком. Полоски на обоях ползли друг к другу, пока не соединились вместе, только в новом измерении, и перед Йокой раскрылась глубина…

Он не мог бы этого толком объяснить: как плоская стена напротив вдруг обрела глубину и бесконечность? Это было ярко, несмотря на полутьму. И очень красиво. Йока боялся только одного: малейшее движение глаз — и глубина исчезнет, закроется. На глаза навернулись слезы, и Йока сморгнул, но так быстро, что сумел удержать взгляд на месте, всматриваясь в бесконечность.

Тогда-то он и увидел вдали движение: из волшебной глубины к нему кто-то приближался. Но, удивленный и даже растроганный, Йока не подумал о призраке. И был прав: вовсе не чудовище двигалось ему навстречу. Фигура эта не имела плоти, она словно состояла из той же самой стены, из полосатых обоев с маками, но у нее был объем, она шевелилась, и вовсе не движение воздуха, не обманчивое искажение пространства видел Йока.

К нему приближалась девочка. Он мог рассмотреть ее волосы, густые и длинные, плотной накидкой обхватившие плечи, и тонкие руки, скрещенные на груди, и рубаху, лишь местами облегающую хрупкое тело, и колени, и крепкие щиколотки с высоким подъемом, и маленькие ступни. Длинные, по-детски нескладные ноги шагали вперед, навстречу Йоке, и от каждого шага на ней двигалась узкая рубаха.

А потом девочка остановилась, замерла, опустив голову. От рези в глазах Йока сморгнул, но не выпустил глубину из виду.

Тиканье часов и звон в ушах неожиданно сплелись в его голове в нежную, еле различимую мелодию. Нет, не мелодию, а дрожь эфира, случайный набор чередующихся частот, превратившийся в легкий, завораживающий перезвон. Девочка вскинула голову, развела руки в стороны и поднялась на цыпочки.

Она танцевала. Это выходило у нее не очень умело, но все равно прелестно: тонкие руки были то волнами, то крыльями птиц, то тянувшимися к небу стеблями травы, длинные ножки то приседали, то вытягивались. В ее движениях не было особой грации, девочка нисколько не походила на балерин из Большого славленского театра (который Йока так ненавидел), но именно ее угловатость, несмелые движения показались ему полными очарования.

Она кружилась, то поднимая, то опуская руки, и иногда в профиль Йока видел, как рубаха облегает ее маленькую упругую грудь: еще незрелую, непохожую на мамину.

Йока читал немало романов о любви, и даже о такой любви, о которой ему читать не следовало, но еще не вполне их принимал, еще не умел примерить на себя чужие страсти. А тут в нем вскипела кровь и пересохло во рту.

Девочка словно просила о чем-то, словно танцевала не просто так, а в надежде на вознаграждение. И Йока был бы рад отдать ей то, о чем она просит, но не знал, что́ может ей отдать. Он захлебывался от переполнивших его чувств, в нем поднималось нечто, похожее на огромную волну, и он был готов выплеснуть ее из себя, кинуть к ногам этой девочки все, без остатка. Всего себя, все, что в нем накопилось.

Девочка остановилась и протянула руки вперед. И Йоке стало неловко, потому что он не знал, что должен сделать и что может ей дать. Она же опустилась на колени, но не в мольбе, а в изнеможении, одну руку вытянув вперед, а другой закрыв лицо. А потом ссутулила спину, согнулась, как увядший цветок, и замерла.

В груди что-то клокотало, искало выхода. Тоска, сравнимая с физической болью. Йока прижал руки к горлу, с губ сорвался не стон даже — тонкий вой.

Вороний крик за окном прозвучал грубо, словно отрезвляя. И в этот миг накопившееся напряжение хлынуло наружу широким потоком. Перед глазами неожиданно возник фонтан в усадьбе Важана: упругая струя, бьющая в небо, и вода, падающая с высоты в бассейн. Вода кипела и грохотала, как и то, что выливалось из груди. Йока всхлипывал, хватая ртом воздух, тело его дрожало, и он уже ничего не видел перед собой, кроме бушующей воды.

А потом пришел покой. Пелена слез скрыла от Йоки и глубину в стене, и девочку, замершую у его ног. Он сглотнул, из горла вырвалось короткое рыдание — от счастья, от облегчения… Руки сами собой потянулись к лицу — он закрыл глаза ладонями, опрокинулся щекой на подушку, подтянув колени к животу, и замер, переводя дыхание. А как только оно выровнялось, Йока тут же заснул.

Инда Хладан молча стоял у входа в сад Йеленов и смотрел на темное окно второго этажа. Четырнадцать лет. Время инициации чудотворов. И мрачунов.

Отчет чудотворов, которые выезжали лечить восьмилетнего мальчика в дом судьи Йелена шесть лет назад, оказался пустышкой — никаких странностей они не отметили. Странность отметил сам Инда: отчет был подписан куратором службы здоровья Славленской Тайничной башни, членом центумвирата Дланой Вотаном, а не рядовым врачишкой-чудотвором, который должен был явиться на помощь отпрыску богатых родителей, буде те непременно захотят лечить ребенка у врача-чудотвора. А потому отчету Инда не доверял.

Появление призрака он почувствовал за несколько минут до того, как ворона — вовсе не ночная птица — ударилась в балконное стекло. И это появление уже показалось Инде странным. Да, мальчишка погасил ночник. Рано или поздно это делают все мальчишки — из любопытства, бравады, для испытания смелости. Но сегодняшняя ночь была не лучшей для подобных экспериментов, потому что предшествовала празднику призраков, к которому тщательно готовились чудотворы. Конечно, Йока Йелен об этом не знал, но призрак этого не знать не мог. То ли он столь ненасытен, что не может дождаться праздничной ночи, то ли… то ли пришел, отлично зная, к кому и зачем идет…

Мальчика надо забирать к себе. Пока он чист и наивен, пока его характер складывали добропорядочные Йелены — надо забирать его к себе. С каким восхищением он смотрел за столом на Инду! Пока он еще ребенок, пока, как все мальчишки, считает чудотворов самыми замечательными людьми в Обитаемом мире, надо забирать его к себе, не дать рассыпаться этой иллюзии.

Глаза Инды Хладана то и дело сами собой поворачивались к другому крылу дома, где в окне горел желтый огонек ночника. Спальня Йеленов. Ясна хочет избавиться от мальчишки, и Инда заинтересован в том, чтобы помочь ей в этом. До конца лета можно подружиться с парнем и уладить все формальности с переводом в другую школу. Никакого насилия! Какой мальчишка откажется учиться в школе, которая готовит помощников для чудотворов? Это честь для них, рожденных в других кастах.

Призрак давно был в доме и на этот раз не ошибся комнатой. Впрочем, в других спальнях горели ночники, ему больше негде было появиться. Инда с улыбкой смотрел в темное стекло и видел силуэт вороны, разгуливавшей по карнизу. Надо перечитать трактат по герметичной зоологии, найденный у арестованного мрачуна. Птица подпитывается энергией вместе с призраком? Или ее прельщает что-то другое?

Чудотворам призраки не страшны, они сами могут забирать у них энергию, не отдавая ни капли своей. Впрочем, еще ни один призрак добровольно чудотворам энергии не отдавал. Инда чувствовал голод призрака на расстоянии, сквозь стекло и стену, так же как почувствовал бы присутствие другого чудотвора. Природа распорядилась хоть и логично, но несправедливо: сделала мрачунов и чудотворов врагами, но лишила их оружия друг против друга. Инда знал о присутствии призрака, но не видел мрачуна, к которому тот пришел. И мог только гадать, а к мрачуну ли пришел призрак, или его цель — невинный ребенок, которого можно лишить рассудка или жизни за несколько минут.

Он снова перевел взгляд на спальню Йеленов. Ревности Инда не испытывал, только некоторое презрение к судье. За его наивность. Мысли о том, что Ясна много лет спит с ним в одной постели, не задевали Хладана. Куда сильней укололо ее уважение к мужу, ее готовность разделять его убеждения и отстаивать его интересы. Инду не слишком интересовало физическое обладание Ясной, но он претендовал — в глубине души — на ее поклонение. Он хотел быть для нее единственным и непререкаемым авторитетом. Он и сам видел что-то неправильное в своем к ней отношении. Но… мог себе позволить некоторые иллюзии.

Вороний крик прозвучал в ночи оглушительно и зловеще, шумно захлопали крылья, словно птицу что-то вспугнуло. Надо было перечитать трактат о герметичной зоологии заранее! Инда ощутил опасность и нервно посмотрел по сторонам. Тонкие нити мироздания всколыхнулись, и он почувствовал дрожь тонкой пленки, натянутой между мирами. Чудотворам не страшны энергетические удары мрачунов, но у этого счастливого свойства есть и оборотная сторона: чудотворы не чувствуют выплеска их энергии. Однако в этот раз что-то произошло, что-то случилось… Словно тонкая игла пронзила невидимую мембрану, словно два мира прикоснулись друг к другу, установили контакт. Инда не был уверен, что его смутные ощущения не есть его фантазия, подогретая пьянящим воздухом весенней ночи.

Он снова посмотрел по сторонам и на этот раз увидел у ограды шевельнувшуюся тень: человек, прислонившийся к металлическим прутьям решетки, оттолкнулся от них и шагнул к дороге, в темноту. В свете фонарей, горевших в саду, Инда разглядел куртку и грубые сапоги и даже услышал, как каблук стукнул по земле.

В спальне Йеленов вспыхнуло бра над кроватью. Тонкий силуэт приблизился к окну, откинулась полупрозрачная штора: Ясна выглянула в сад. В спальне Милы тоже зажегся свет: девочка проснулась, и заботливая няня поспешила ей на помощь. Инде некогда было рассуждать, что разбудило Йеленов поздней ночью, — он направился вслед за незнакомцем, но тот ускорил шаги, уходя все дальше в непроглядную темноту.

— Остановись! — крикнул Инда. Голос чудотвора, его непередаваемые властные интонации не спутал бы ни с чем ни один человек в Обитаемом мире. И Инда вложил в это слово все, на что был способен. Но человек и не думал повиноваться. Конечно, применять силу следовало только в особых случаях, но Инде почему-то казалось, что это и есть тот самый особый случай. Сила, что зажигает солнечные камни и двигает магнитные, сконцентрированным пучком ударила человека в спину[24]. Но тот не только не упал, он даже не пошатнулся! Он не заметил!

Чудотворы не боятся энергетических ударов мрачунов, но и мрачунам не страшна сила чудотворов. Человек, убегавший от Инды во тьму, был мрачуном, в этом не было сомнений. Настоящим мрачуном, а не латентным.

Сапоги незнакомца отчетливо стучали по дороге. Инда пожалел, что не умеет зажигать простые булыжники, как хвастался недавно перед своим дворецким. Шаги отдалялись, а потом вдруг смолкли. Словно убегавший остановился. Инда остановился тоже: вдоль дороги росли деревья, из-за любого из них можно было напасть со спины. Он прислушался, стараясь не дышать, но ничего не услышал: ни шороха, ни шагов, ни дыхания. Словно незнакомец провалился сквозь землю или растворился в воздухе.

Инда долго искал его в темноте, переходя с места на место, останавливался на краю Буйного поля, всматриваясь в темноту, но не увидел никакого движения и не услышал ни одного звука.

Бессмысленно.

Но появление мрачуна возле дома Йеленов еще сильней укрепило Инду в мысли о том, что Йоку надо забирать к себе. Пока не поздно. Ведь за домом какого-то заурядного латентного мрачуна не стал бы наблюдать никто. И… только что на глазах Инды произошло нечто очень важное. Важное для обоих миров. Он не мог этого доказать, у него не было ни единого аргумента — только внутренняя дрожь, необъяснимое волнение.

Инда побрел по полю к Тайничной башне, изредка оглядываясь; через несколько минут загорелся ночник в комнате мальчика — не иначе судья Йелен поспешил к сыну и увидел погашенный солнечный камень.

Инда открыл дверь в стене своим ключом: солнечные камни ярко освещали узкую лестницу, уходившую круто вверх. На площадке его встретили дежурные, удивленные столь поздним появлением.

— Я к Приору, — кивнул он им, — он у себя?

— Да, но вам, возможно, придется его будить.

В этом Инда сомневался — накануне праздника призраков? А впрочем, как следует отдохнуть и выспаться перед трудным днем и еще более трудной ночью не помешает никому, даже самому Инде.

Он прошел сквозь тройные металлические двери, преодолел еще один лестничный пролет, свернул к застекленной террасе и оказался у лифта: наверх чудотворов поднимали магнитные камни. Гулко лязгнула тяжелая дверь с защелкой, за спиной качнулись деревянные створки кабины. А может, все это ему почудилось? Может, однажды допустив эту ничтожную вероятность, он теперь любой факт или домысел пытается вписать в свою догадку? Что, собственно, он будет сейчас говорить?

Апартаменты Приора находились двумя ярусами ниже верхней площадки башни и занимали весь уровень. Кивнув секретарю, Инда миновал просторную приемную, поднялся на три ступени вверх и открыл стеклянную дверь в зимний сад: Приор сидел на лавочке, окруженной тропическими цветами, и читал книгу.

Инда присел рядом, расстегивая куртку, и посмотрел вокруг: бегущая прозрачная вода, южные растения и мягкий свет, идущий от стен… Тем, кто живет на севере, богатства юга кажутся сказочными…

— Я взял посмотреть книги из библиотеки этого мрачуна… — не поднимая головы сказал Приор.

Вот так. Словно праздник призраков — и не событие в жизни Тайничной башни.

— Да, мне сегодня в голову тоже приходила такая мысль, — кивнул Инда. — Есть что-нибудь новое?

— Есть. Не очень новое и, может быть, не очень важное. Сравнение внутренних органов росомах и женщин. Развитие плода в чреве и тех, и других. Очень подробный цветной атлас, качество печати превосходное. Книга сделана в нескольких экземплярах.

— Ищешь типографию? — Инда снова посмотрел по сторонам и заметил большую пеструю птицу, сидевшую на широком листе пальмы.

— Конечно. Но, боюсь, не найду: книга сделана лет двадцать-двадцать пять назад. На ручном печатном станке. Ты зашел по делу или просто поговорить?

— Трудно сказать… Я только что упустил мрачуна. Он наблюдал за тем же местом, что и я, и меня это насторожило.

— И что же это было за место, за которым ты наблюдал среди ночи накануне праздника призраков? — Приор наконец оторвал взгляд от книги и посмотрел на журчащий ручей, что нес воду в прозрачный пруд.

— Спальня младшего Йелена.

— Ты каждую ночь смотришь на окна спальни младшего Йелена?

— Нет. Но мне доложили, что мальчик был в гостях у профессора Важана и взял у него книгу о призраках. Я всего лишь хотел проверить, захочет ли он встретиться с призраком.

— Проверил?

— Да. Он выключил ночник.

— Все мальчики делают это рано или поздно. И некоторые — по многу раз, — улыбнулся Приор.

— Но к Йелену пришел призрак. Пришел сразу, едва ли не через четверть часа после того, как в спальне погасли солнечные камни.

— Он мог быть поблизости, — Приор возражал не потому, что не доверял Инде, и Инда хорошо его понимал. Он и сам задавался этими вопросами.

— Мог. Странно только, что призрак не захотел подождать до завтра. Мне кажется, это как-то связано с завтрашним праздником. Слишком гладко все идет, слишком спокойно. В этом есть какой-то подвох.

— Да нет никакого подвоха, — улыбнулся Приор. — Мы давно готовы к появлению призраков, все знают свои обязанности, у нас есть опыт пятилетней давности. И если какой-то призрак за сутки до праздника явился к какому-то мальчишке, это ничего не значит.

Инда думал точно так же. Но чувствовал совсем другое.

— А если это не какой-то призрак и не какой-то мальчишка? — спросил он мрачно, и Приор понял его правильно.

— Даже так? Ты всерьез допускаешь… — он осекся и замолчал.

Что Инда мог ответить? Он допускал. А допускать нельзя не всерьез.

— Что-нибудь из Исподнего мира поступало со вчерашнего дня? — спросил он.

— Самые достоверные сведения сейчас поступают от Праты Сребряна, и он не сообщает ничего нового. Призраки собираются на Лысой горке, их будет около двух тысяч. Все идет так же, как в прошлый раз.

— С единственной разницей: прошло четырнадцать лет с четыреста тринадцатого года.

— Ну, у них есть и другие варианты. Четыреста четвертый год, четыреста двадцать второй, четвертое апреля, тринадцатое, двадцать второе… В четыре четверки складывается множество дат.

Инда хлопнул себя по коленке:

— А ведь я и забыл! Совершенно забыл! Это все меняет. Мрачун явился туда посмотреть за мальчишкой из-за даты его рождения!

— Если мрачуна послал Важан, что не исключено, то это ерунда. Важан — хитрая росомаха, он не клюнет на такую мелочь, как дата рождения в метрике. Его нужно ловить на живца, блесной его не обманешь.

— Я думаю забрать Йелена к нам: или в Брезенский лицей, если он мрачун, или в Ковчен, если нет.

Резкий стук в дверь оборвал их раздумья — секретарь распахнул дверь, не дожидаясь ответа.

— Срочно! Срочное сообщение от Праты Сребряна! — секретарь недоверчиво взглянул на Инду, но Приор кивнул, разрешая говорить. — Что-то произошло. Планы призраков меняются. Их верхушка уходит с Лысой горки!

Инда сузил глаза и еле заметно усмехнулся: не прошло и часа с той минуты, как Йока Йелен встретился с призраком. А Исподний мир тут же ответил. Что это? Совпадение? Совпадения случаются, но гораздо реже, чем хотелось бы.

* * *

— Йока, — отец тряс его за плечо, — Йока, что с тобой? Йока, ответь мне, ты слышишь меня?

Йока приподнял веки: невыносимо хотелось спать.

— Чего? — спросил он, зевая и протирая глаза. Но, увидев, что за окном темно, раздумал просыпаться. Ему казалось, он проспал несколько часов.

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно, — проворчал Йока, стараясь повернуться на другой бок.

— Ты уверен? С тобой все хорошо?

— Я хочу спать, только и всего! Оставь меня в покое.

— Ты даже не разделся!

Йока зевнул снова и открыл глаза.

— Ну и что. Захотел и не разделся. Это что, тоже обязательно?

— У тебя не горел ночник.

— Я забыл его включить.

— Мы поговорим об этом утром, — хмуро сказал отец и тяжело вздохнул.

* * *

Цапа Дымлен протопал в спальню Важана не снимая сапог: Ничта, сидевший за письменным столом, услышал его шаги еще на лестнице.

— Не спишь? — Цапа сунул голову в дверь. Солнечный камень настольной лампы тускло и зловеще осветил его лицо. — Правильно не спишь.

— Войди и закрой дверь, — поморщился Важан, разворачивая тяжелый стул.

— Вечный Бродяга возвестил о своем приходе, — выдохнул Цапа и плюхнулся в кресло.

— Ты уверен, что не обманываешь сам себя?

— Все будет ясно со дня на день. Но, Ничта, только Вечный Бродяга способен сделать такое. Вот увидишь, Охранитель явится к нам не сегодня-завтра.

— Цапа… — Важан посмотрел на него сверху вниз, — ты как ребенок. Не надо верить в сказки.

— Откровение Танграуса — не сказка. Разве не ты писал, что верная трактовка Откровения даст нам в руки ключ? Разве не ты создал Вечного Бродягу?

— Вечный Бродяга умер не родившись. Я всего лишь экспериментировал, и мой эксперимент провалился. Он не мог родиться без родовспоможения. И даже если бы такое чудо произошло, ребенок умер бы через несколько часов без специальных условий содержания. От холода, от недостатка кислорода, от голода. Но — повторяю — скорей всего, он умер в чреве матери.

— А если ее нашли? Если кто-то помог ребенку появиться на свет?

— Ты с ума сошел? В Беспросветном лесу?

— Она могла выйти к людям.

— Ты представляешь себе, каким он должен был появиться на свет? Любой человек из Обитаемого мира принял бы ребенка за чудовище и убил на месте.

— Но не врач, Ничта. И не чудотвор. Кстати, я раздобыл медицинскую карту Ясны Йеленки. Она не может быть матерью мальчика, у нее случился выкидыш в январе четыреста тринадцатого года. Не первый и не последний. Вы, аристократы, так гордитесь своей голубой кровью, в то время как ваши женщины не могут толком рожать детей.

— Оставь разговоры об аристократах на потом, — проворчал Ничта. — Я не сильно сомневался в том, что это приемный ребенок, но это не означает, что перед нами Вечный Бродяга. Что там со «знакомым чудотвором»?

— Это Инда Хладан, друг семьи, верней, друг Ясны Йеленки. Отсутствовал в Славлене десять лет, жил где-то у моря. Вернулся несколько дней назад. И с тех пор крутится вокруг Йеленов. Сейчас он едва не поймал меня возле их ограды. Я не сразу заметил его в темноте, он меня — тоже. Он большая шишка в Тайничной башне…

— Он видел то же, что и ты?

— Чудотвор не чувствует выброса энергии. Но он забеспокоился: выброс был такой сильный, что призрак едва не захлебнулся, — Цапа захихикал и потер руки. — Энергии хватило на то, чтобы Исподний мир услышал Вечного Бродягу. Вот увидишь, Охранитель придет! Мальчик нуждается в защите. Как только чудотворы поймут, кто перед ними, они уничтожат его.

— Цапа, ты противоречишь сам себе. Если мальчик родился с помощью чудотворов, они давно знают, кто перед ними. Впрочем, я думаю иначе. Я думаю, еще четырнадцать лет назад им пришло в голову выдать какого-нибудь сиротку за Вечного Бродягу. Возможно, они имели основания предполагать в нем большой потенциал.

— Никакой «большой потенциал» в четырнадцать лет не поможет утопить призрака в энергии и без инициации пробиться в межмирье. Это, Ничта, очень большой потенциал. И если даже чудотворы сотворили его как приманку, это было величайшей глупостью с их стороны. Потому что этот потенциал повернется против них. Скажи, если в наш мир явится Охранитель, ты поверишь в то, что мальчишка — Вечный Бродяга?

— На месте Охранителя я бы появился здесь тихо, незаметно. Так, чтобы ни одна живая душа не узнала об этом появлении.

— Однако Откровение говорит о другом. Громы и молнии. Земля разверзнется и выпустит Чудовище. И красные нити света не смогут ему противостоять. Если Танграус предсказал появление фотонного усилителя, то почему мы должны сомневаться в остальном?

— Потому что язык Танграуса — образный язык. Возможно, Охранитель явится во время грозы. Возможно, он действительно спровоцирует подземный толчок. Цапа, я сказал: «Если бы я был на месте Охранителя», но я не на его месте.

* * *

Утром Йока сам себе напоминал сытого пса, разморенного теплым солнышком. Он щурился от света, пронизавшего столовую, и нехотя жевал яйцо всмятку, слушая разглагольствования отца о безответственности и смертельной опасности. В школу Йока не собирался, нагло соврал что-то про ночные боли. Никто ему не поверил.

Он не сомневался, что вчерашнее происшествие ему приснилось, но какой же это был забавный и хороший сон! Йока грезил танцующей девочкой, но бесстрастно, как о приятной, успокаивающей мелодии: грезы эти не заставляли быстрей биться сердце, но от них было тепло.

Он тщательно спланировал и день, и следующую ночь: до обеда разобрать рассказы из книги по типам и попробовать найти в них закономерности. После обеда выспаться. Часов в шесть встретиться с ребятами, а ночью, когда родители уснут, выбраться в Беспросветный лес и пробыть там до утра. Теперь ему еще сильней захотелось встретиться с призраком — почему-то сон о танцующей девочке разбудил в нем желание быть как никогда сильным, безрассудным, заслуживающим восхищения. И лишь слова, сказанные накануне Важаном, отравляли доброе настроение. Вечером Йока забыл о них (был слишком занят книгой), а теперь они склизким червячком копошились в голове: «Твое бунтарство исходит от неуверенности в себе». Йока мог бы наплевать на эти слова, забыть о них, если бы не подозревал, что Важан прав.

— Садись, — колдун подтолкнул Зимича к очагу, — я звал тебя, я ждал тебя, а ты… Как ребенок. Где ты был столько времени?

Зимич еще не оправился от двух потрясений подряд, повел плечами и подвинул колобашку поближе к огню: ему вдруг стало зябко. Не так, как зябнут на морозе, а болезненно, тоскливо, по-детски. Свернуться бы в клубок подле огня и расплакаться.

— Ну? Что молчишь?

— Я… болел… — угрюмо ответил Зимич.

— Человек не может в одиночку победить змая. А змай зимой спит, как всякая гадина. А? — старик подвинулся к Зимичу и толкнул его в бок.

— Ну и что? — огрызнулся Зимич. — Что с того? Это что-то меняет?

— Кто-то разбудил змая, — вкрадчиво продолжил старик и посмотрел на Зимича снизу вверх, как недавно на него смотрел зверь-росомаха, выпрашивая кусок мяса.

— Даже если и разбудил…

— Чем ты его убил? Топором! Топором нельзя убить змая. Топор увязнет в его мясе. Змай сильный.

— Но я убил его топором, — Зимича передернуло, — и топор в его мясе не вяз.

— Змай плюется молниями, как грозовая туча. Одна молния может сжечь тебя дотла.

— Но ведь не сожгла же? — Зимич вспомнил, как кровь вскипала в жилах, и зажмурил глаза.

— Покажи мне свои руки, — велел старик.

Зимич протянул вперед перевязанные ладони.

— Я сниму повязки. — Колдун не спрашивал.

Зимич лишь пожал плечами.

— Тебя лечит хороший врачеватель, — вздохнул старик, взглянув на подзажившие раны, — и все же… Да, это молнии. Но это очень слабые молнии. Они не смогли тебя испепелить, только обожгли. Ведь змай бил молниями в щит и в топор, а попадал по рукам, правда? Почему щит не загорелся?

— Он был мокрым. Его поливали водой, чтобы он не горел.

— Глупцы! Всем известно, что вода притягивает молнии, но не задерживает их, наоборот… И если бы змай имел полную силу, ему бы хватило одной молнии. Скажи, тебе было трудно его убить?

— Да.

— Я не удивился. Кто-то разбудил змая, отогрел и выпустил в небо. Все гады голодны, когда просыпаются, и сил у них не много. А от холода они слабеют.

— Ну и что?

— Кому-то нужен свой змай. Ручной. Как мне — Вечный Бродяга. А? Я прав? — старик рассмеялся и снова подтолкнул Зимича в плечо.

Час от часу не легче. Ручной змей? Зимич закрыл лицо руками.

— Брось, — колдун положил руку на его согнутую спину, — предупрежден — значит вооружен.

— Скажи… — выговорил Зимич еле-еле, — сколько мне осталось?

— Чего тебе «осталось»?

— Сколько я еще буду человеком? Когда я должен превратиться в змея?

— Ты превратишься в змая, как только захочешь, — просто ответил старик.

— Как?

— Очень просто. Возьмешь и превратишься.

— А… а если я не захочу?

— Тогда не превратишься.

Зимич отнял руки от лица и посмотрел на колдуна, хлопая глазами.

— Закрой рот, ворона влетит, — старик захихикал. — А ты что думал?

— Я думал… Я думал… — радость постепенно вливалась в сердце, перехватывая дыхание.

— Но все почему-то хотят. Я не знаю почему. Может, и ты захочешь. Даже наверняка захочешь. На ладонях человека записана вся его жизнь. Молнии сожгли весь рисунок. Стерли твою жизнь.

Зимич не дыша медленно покачал головой, боясь спугнуть удачу, и пропустил мимо ушей непонятные слова о рисунке на ладонях.

— Дедушка, — прошептал он, — а ты не обманываешь меня?

— Я, случается, обманываю людей для их же блага. Но не теперь.

— И я не превращусь в змея?

— Кто тебе сказал? Я сказал: «если не захочешь». Не так-то это просто — не захотеть.

— Я не захочу! — Зимич прикрыл глаза.

— Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, — улыбнулся колдун, — не было еще того, который не захотел.

— Значит, я буду первым, — ответил Зимич.

— Когда-нибудь тебе захочется стать сильней, чем ты есть. Быстрей, чем ты есть. Когда-нибудь тебе захочется убить того, кто сильней тебя.

— Мне еще никогда не хотелось кого-нибудь убить, — пробормотал Зимич.

— Потому что ты не знал, что можешь это сделать. Это совсем другое. Быть змаем — это могущество. Кто способен отказаться от могущества?

— Мне не надо могущества… такой ценой.

— Ну и хорошо. На этом и порешим. — Колдун похлопал Зимича по плечу, пряча улыбку в длинных седых усах. — Мне гораздо интересней, кому понадобился ручной змай.

Колдун отодвинулся от Зимича и задумчиво ковырнул что-то на камнях очага:

— Я очень хочу это узнать.

— Зачем? — Зимич посмотрел внимательней: два обугленных бугорка на камнях, похоже, когда-то были его хлебом и сыром. А ему как назло вдруг захотелось есть.

— Как это «зачем»? Настоящий, сильный змай — это оружие, почище самострелов и даже камнеметов. Кто ж откажется иметь ручного змая? Но не всякий может змая разбудить и отогреть. И не всякий сможет его кормить. Только сильные мира сего могут иметь ручного змая. Очень сильные. Чтобы сила змая не могла повернуться против них.

— И что, у кого-то уже был ручной змей?

— Пробовали. Но напрасно. Змай рвал цепи и убивал кормильцев. Значит, тот, кто хочет сделать тебя ручным змаем, уверен, что ему нечего опасаться. Почему?

— Я не знаю, — Зимич попытался отковырять бывший кусок хлеба от камней, но напрасно: тот рассыпался угольками.

— Не иначе злой дух пробрался в наш мир, чтобы погубить его… — шепотом сказал старик.

— Дедушка, ты же умный человек. Неужели ты веришь в злых духов? — усмехнулся Зимич.

— Верю? Нет, я не верю. Я часто вижу злых духов. Мне незачем в них верить. Там, во мраке чужого мира, колдуну грозит много опасностей. Есть добрые и мудрые духи, дающие мне силу. Есть слепые и глупые духи, которые дают силу, но мало и неохотно. А есть злые духи. Добрые духи зажигают путеводные луны, чтобы я не заблудился во мраке чужого мира. А злые духи рождают ядовитые желтые лучи, губительные для любого, кто осмеливается заглянуть за границу миров. Вечный Бродяга не боится ядовитых лучей. И змаи не боятся тоже. Любой гад, как и росомаха, живет в двух мирах, но гада нельзя приручить и сделать проводником, как росомаху. Духи боятся гадов и росомах. Все, кроме добрых, конечно.

— А почему колдуны приручают ворон? Вороны тоже не боятся ядовитых лучей?

— Ворон приручают слабые колдуны. Те, кто не может повелевать бурями, а лишь гадает или чародействует. Они не ходят к таким сильным духам-покровителям, как я. Они ищут встреч со слепыми духами.

— А колдуны-врачеватели?

— Истинные врачеватели не могут без росомахи. Там, в чужом мире, им нужна телесная оболочка, и росомаха помогает ее найти. Но врачеватель обходится малым, ему не нужен сильный дух-покровитель.

— Расскажи мне еще о духах, — Зимич зевнул, — я же никогда не стану змеем. А значит, никогда не увижу того мира. А мне интересно.

— У каждого свой путь. Может быть, ты захочешь стать змаем не от злости, а от любопытства. Только чтобы одним глазком взглянуть на тот мир… А? — Колдун улыбнулся.

— Нет. Не захочу. Расскажи про злых духов. Я всегда любил страшные сказки на ночь.

— Хорошо. Я постелю тебе шкуры прямо здесь, у очага. Тут будет тепло до утра. Постой, ты же хочешь есть! А я спалил твой ужин!

— Ничего, — вздохнул Зимич, — я как-нибудь. У меня оленина осталась. Немного.

— Нет-нет! — колдун поднялся на ноги. — Погоди.

Он сунулся за занавеску в углу избушки и вернулся с кринкой в руках:

— Вот, тут простокваша и хлеб. И масло у тебя оставалось. Бери-бери, я сегодня уже ел.

— А завтра?

— Завтра будет новый день.

— Стойко! — на крыльцо со свечой в руках выскочила Стёжка. — Слава добрым духам! Ты жив!

— Я еле жив, — пробормотал Зимич.

— Сейчас я затоплю печку! Где ты был? Мы думали, ты замерз! Мы думали, тебя убили охотники! Деда вчера был в Холомце, и там ему рассказали, что старый колдун, к которому ты пошел, умер.

— Признаться, я очень хочу есть, — Зимич вошел в тепло и почувствовал, как кружится голова. Шутка ли, двое суток в лесу без еды и огня! Он потянулся рукой к пуговицам, но замерзшие пальцы не слушались.

— Дай я тебе помогу. — Стёжка поставила свечу на стол. — Замерз?

— Чуть не замерз.

— Садись вот здесь, поближе к печке. — Она начала стягивать с него полушубок. — У меня и дрова заправлены, только разжечь.

— Ба! Кто к нам пришел! — Хозяин в исподнем вышел из своей комнаты и остановился, по своему обыкновению опираясь на косяк. — Здравствуй, Стойко-сын-Зимич.

— Здоро́во, — ответил тот и вдруг подумал, что рад видеть хозяина дома, рад, что вернулся, и особенно рад тому, что здесь его ждали. Словно пришел домой.

— Хорошо, что ты пришел. Я бы сразу показал тебе библиотеку, но, боюсь, ты сначала захочешь поесть и выспаться.

— Это точно, — ответил Зимич.

— У тебя щеки синие. — Стёжка со свечой в руках присела перед ним на корточки. — Деда, надо медвежьим салом, да?

— Лучше маслом. А медвежьим салом спину растереть и грудь. Хоть он и зовется «Стойко», а, сдается мне, опять в горячке свалится. Слабоват ты, братец, для жизни в Лесу. Тут надо родиться, чтобы двое суток по лесу бродить и не заболеть после этого.

— Почему двое суток, деда? — возмутилась Стёжка. — Трое!

— Мне показалось, что у колдуна он все же переночевал. В Холомце говорят, что колдуна убил тот, кто скоро станет змеем. Охотники нашли следы, ведущие в лес.

— Колдуна никто не убивал, — вздохнул Зимич, — он умер своей смертью.

— Какая-то странная и неожиданная смерть, ты не находишь? — Хозяин вытащил из-под стола табуретку и уселся рядом.

— Не знаю… Мне показалось… Мне показалось, он очень устал… Может быть, это из-за метели? Он вчера вызывал метель.

— Да, хорошая была метель, густой снегопад. Но он каждый год вызывал метели и снегопады, чтобы прикрывать озимые снегом. И не умирал. Колдуны от этого не умирают.

Дрова занимались в печи неохотно, сквозь заслонку не чувствовался жар огня, и Зимич прижимался к ней все теснее и теснее, чтобы унять озноб. Пока не прожег полушубок…

А потом была горячая овсяная похлебка, и вареное мясо, и теплый сладкий мед, и настойка сушеной малины, и руки Стёжки, растиравшие плечи и кутавшие в шерстяной кусачий платок, и баюкающий голос хозяина.

Зимич проспал весь короткий зимний день и проснулся в середине следующей ночи. Его разбудила неясная тревога, смутный, плохо осознаваемый страх. Ощущение наползающей тени. Четыре дня отгрызли от луны больше четвертины, и Зимич в оттаявшем окне видел не столько белый свет, сколько заслонявшую его тень.

Что-то происходило. Словно злые духи кружили возле дома. За окном, в безмолвии и неподвижности морозной ночи, шевелились чьи-то тусклые очертания, гоняя темноту по комнате. Страх становился все сильней, и вот уже Зимичу показалось, будто кто-то прячется в самом темном углу. Неслышная и невидимая опасность, как гадюка в высокой траве. И не лезвие ножа, не стрела, не топор угрожают ему — яд на кончике острого зуба. Один неосторожный шаг… Одно резкое движение…

Зимич приподнялся на локте и тряхнул головой: он давно забыл, что такое ночные страхи. Давно. Еще в те времена, когда мама приходила ночью на его зов и смешно стыдила: ты такой взрослый мальчик, тебе уже пять лет, а ты боишься темноты, как маленький…

Смешно. Надо встать и зажечь свечу. Зимич откинул одеяло и собирался поставить ноги на пол, но вдруг… испугался. Слишком ясно представилось ему гибкое гадючье тело, кольцами свернувшееся на половике перед кроватью.

Смешно… Что гадюка может сделать человеку, в одиночку убившему змея?

Зимич откинулся обратно на подушку и зажал руками рот, вспомнив трепещущий раздвоенный язык, едва не касавшийся лица. Упругий хвост, захлестывавший колени. Силу противоестественного, ненормально гибкого тела. Собственную кровь, вскипавшую в жилах. И холодную змеиную кровь, лившуюся на снег. На этот раз воспоминания были хоть и отрывочными, но ясными, отчетливыми до тошноты. И не было сил от них избавиться.

— Деда! — раздался вдруг голос Стёжки из-за стенки. — Деда, ну иди же сюда! Деда!

Зимич прислушался, но так и не понял, спит хозяин или снова куда-то ушел. Но голос Стёжки разогнал страхи и развеял воспоминания.

— Деда! — в голосе девочки появились слезы. — Ну деда! Ну пожалуйста…

Может быть, у нее что-то болит? Зимич забыл о гадюке, кольцами свернувшейся на половике, соскочил с кровати и пошлепал в комнату Стёжки.

— Деда!

Дверь в комнату хозяина была открыта, но в темноте Зимич не рассмотрел, есть кто-нибудь на кровати или нет.

— Деда!

Зимич толкнул дверь и сунул голову в проем:

— Что ты пищишь?

— Стойко? — Она приподнялась, посмотрела на него удивленно и тут же перестала плакать.

— Что случилось?

— Ничего. Мне просто страшно.

— Такая большая девочка, и боишься темноты? — Зимич улыбнулся и вошел.

— Деда говорит, что женщины чувствуют нехорошее, поэтому они часто боятся по ночам. А деда спит?

— Не знаю…

— Он всегда слышит, если я его зову. А если уходит, то свечу мне зажигает.

— Хочешь, я зажгу тебе свечу?

— Не надо. Если деда дома, он просто сидит со мной, пока я не усну. Я быстро засыпаю. Просто посиди немного, пожалуйста… Я быстро усну, честное слово.

Зимич присел на край ее кровати с некоторым трепетом: слишком мала еще, но хороша, как свежее наливное яблочко, как ранний цветок, выглядывающий из-под снега.

Стёжка повернулась на бок и поплотней закуталась в одеяло, крепко зажмурив глаза. Но «засыпала» недолго.

— Стойко, а тебе не бывает страшно по ночам?

— Нет, — ответил он. И подумал, что именно сегодня как раз бывает. Может быть, он тоже почувствовал «нехорошее»? Может быть, хозяин прав и ночные страхи рождаются не в голове, а где-то вовне, снаружи? И злые духи на самом деле кружат под окнами?

— А мне часто бывает.

— И чего ты боишься?

— Не знаю. Мне кажется, кто-то подкрадается… Кто-то страшный. Слышишь, как тихо? Когда тихо, все слышно. Снег скрипит, половицы скрипят… Ходит кто-то.

— Никого нет, не бойся, спи.

— А деда ушел и свечу не зажег… Наверное, думал, что я не проснусь. Знаешь, как страшно одной в доме, если свет не горит?

— Ты же не одна. Спи.

Она замолчала и снова зажмурила глаза. А через минуту под окном раздался тихий скрип снега, словно кто-то на самом деле подкрадывался к дому. Признаться, Зимичу это тоже показалось жутковатым, а Стёжка, вместо того чтобы закричать, села на кровати и прижала руки ко рту.

— Идет… — задохнувшись, шепнула она одними губами, — ой, мама, идет…

— Никого там… — начал Зимич в полный голос, но она вдруг кинулась к нему и зажала ему рот рукой.

— Тихо. Может быть, он пройдет мимо? Подумает, что в доме никого нет, и не станет нас трогать?

— Глупая, — он обнял ее за плечо и прижал к себе, — чего бояться человеку, который в одиночку убил змея?

Ее теплое со сна тело дрожало, и мягкая грудь, совершенная, как у мраморной статуи, касалась его груди. И маленькие острые соски приподнимали белую льняную рубашку. От ее густых волос пахло сухой травой, и Зимич едва не задохнулся этим запахом.

— Не уходи, хорошо? — шепнула она.

— Хорошо, хорошо… — проворчал Зимич. Маленькая ласковая зверюшка… Кто научил ее искусству обольщать с такой непосредственностью? Ни одной фальшивой нотки, никакой игры — лишь первозданная природная чувственность. Наверное, она и сама не понимает, что сейчас делает… Ему стало жарко, даже испарина выступила на лбу. Он попытался думать, что перед ним ребенок, но без успеха. Насколько старше нее были те лесные девчонки, которых он в Хстове «воровал» у охотников? На год? На два? И ведь все как одна были искусны в любви…

На его счастье в сенях хлопнула дверь, Стёжка вздрогнула и подняла голову, но, прислушавшись, вздохнула с облегчением:

— Деда идет. Наконец-то…

Хозяин вошел в дом с зажженной масляной лампой, свет из кухни упал на Стёжкину постель.

— Деда! Ну что ж ты мне свечу не оставил! — радостно, а вовсе не обиженно сказала она. — Хорошо, что Стойко меня услышал!

Айда заглянул в комнату и поднял лампу повыше, пристально рассматривая обоих недобрыми глазами.

— Я думал, ты не проснешься, — ответил он и поманил Зимича пальцем: — Иди-ка сюда.

Зимич рад был избавиться от горячего тела в объятьях и только поэтому быстро поднялся, торопясь выйти из комнаты. Сразу стало холодно и неуютно.

— Спи, малышка, — сказал Айда и прикрыл к ней дверь.

— Она тебя звала… — начал Зимич, оправдываясь.

Хозяин за плечо развернул его к себе и поднес лампу к его лицу.

— Тронешь девчонку хоть пальцем — убью. Это тебе не дочка булочника и не жена писаря.

Оправдываться сразу расхотелось. Зимич вырвался из цепкой руки хозяина и ни слова не говоря пошел к себе. И даже хотел хлопнуть дверью, но вспомнил вдруг и оглянулся:

— Я на самом деле слышал шаги за окном.

— Это я ходил, — вполне миролюбиво ответил хозяин, — показалось, что волки к дому подобрались. Разроют погреб…

— Что ж меня не разбудил?

— Да ладно… Волков, знаешь ли, бояться — в лес не ходить. — Айда улыбнулся.

По пятницам друзья Йоки крутились неподалеку от станции, на другой стороне железной дороги. Йока перешел через железнодорожный мост к зданию вокзала: на площади, многолюдной теплым вечером, духовой оркестр играл бравурный марш, цветочницы предлагали солидным кавалерам купить первые цветы, из здания на воздух вынесли лотки со сластями, открытками и дешевыми безделушками. Особенным спросом пользовалась шипучая вода. В пятницу здесь всегда было много людей, а в такую по-летнему хорошую погоду — и подавно. Из города поезда́ приходили забитыми народом, и даже в первом классе сидячих мест на всех не хватало. Многие ехали в гости, многие, живущие в Славлене, приезжали в загородные дома на предстоящие выходные.

Йока обогнул вокзал и вышел в парк: здесь людей было поменьше, но тоже достаточно. На маленькой эстраде пел смешной человечек во фраке, пританцовывая и время от времени строя рожи. Ему на скрипке аккомпанировала долговязая перезрелая девица. Зрители смеялись: и дамы с зонтиками, сидевшие на изящных плетеных стульях в первых рядах, и стоявшие рядом с ними кавалеры, и публика попроще — толпившиеся по сторонам рабочие, еще не снявшие спецовки, и мальчишки, и опрятно одетые «для выхода» простолюдинки, державшие своих детей за руки.

Обычно по пятницам Йоку тоже посещало ощущение праздника, который только начинается. Но в этот раз он хорошо отдохнул от школы, и пятница казалась ему скорей началом конца.

В центре парка под музыку крутилась карусель, приводимая в движение магнитными камнями. И состоятельные парочки, и мелкие отпрыски благородных семейств, и детишки рабочих, пришедшие в парк с родителями, катались вместе: карусель стоила недорого, ее содержал станционный совет на пожертвования богатых жителей Светлой Рощи.

И только те ребятишки, что околачивались в парке в одиночестве и не имели карманных денег, развлекались на карусели попроще: ее надо было раскручивать самим, и двое мальчишек, держась за веревки, бежали по кругу, когда их товарищи летели вокруг шеста, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники сидений. Йока давно вырос из таких забав.

Он посмотрел, нет ли возле каруселей кого-то из его друзей, и, никого не увидев, направился дальше, вглубь парка.

— Йелен! — неожиданно окликнул его сзади бас Стриженого Песочника, когда Йока свернул с аллеи на дорожку, ведущую через лужайку к прудам.

Тому было лет восемнадцать, и слыл он в Светлой Роще негодяем, по которому плачет тюрьма. Сын пьяницы-сторожа с железнодорожной станции, Стриженый Песочник неоднократно бывал арестован и препровожден в Славленскую полицию — по жалобам добропорядочных граждан Светлой Рощи, — но его всегда отпускали через несколько дней за неимением серьезных оснований для задержания.

Йока остановился и повернулся к Песочнику лицом, меряя взглядом его немалый рост. Песочник напоминал молодого бычка, сколь сильного, столь и глупого. Впрочем, впечатление было обманчивым, Йока знал, что Песочник далеко не дурак. За спиной его стояли четверо парней из ремесленного училища.

— Йелен, чего-то я тебя давно не видел, — миролюбиво начал он. С Йокой он имел сложные отношения: они были то явными врагами, то добрыми друзьями. Но Йока безошибочно угадывал подвох за внешним миролюбием.

— Не соскучился? — он изобразил кривую усмешку. Отсутствие страха перед Стриженым Песочником было одной из составляющих авторитета в глазах ребят Светлой Рощи. Только Йока знал, что гордиться-то в сущности нечем: Песочник лишь с виду был страшен, на деле же никому из младших серьезного вреда еще не причинил.

— Йелен, а правда, что тебя фехтованию учат, а? — спросил Песочник, подозрительно сузив глаза.

— Хочешь проверить?

— Почему бы нет?

— Проверь, — пожал плечами Йока.

— Эй, а что это у тебя с рукой?

Выходя из дома, Йока сменил белую косынку на руке на темно-серую: ему это показалось более романтичным. Ни в одной книге с картинками герой не подвязывал раненую руку белой косынкой.

— Это не помешает, — ответил Йока свысока.

— Смотри. Дело твое. — Песочник насмешливо оглядел его с головы до ног и повернулся к товарищу: — Давай прутья.

Они отошли за кусты, чтобы с прудов их никто не увидел.

Никакого отношения к фехтованию проверка Песочника не имела. Впрочем, откуда бы Песочнику знать что-то о фехтовании? Первый же удар ржавым прутом он нанес сверху вниз, словно хотел прихлопнуть Йоку дубиной. Удобной рукояти у прута не было, и на шпагу он походил очень мало, но Йоке удалось парировать удар, правда, отбив ладонь. И дальше Песочник пытался ударить его, а не уколоть, как если бы в руках у него была шпага. Йока был ловок, да и уроки фехтования не прошли для него даром. Немного мешала рука на косынке — держать равновесие. Еще лучше было бы перехватить прут обеими руками, чтобы отражать удары, направленные сверху вниз. Он порядком запыхался и сильно отбил ладонь, когда Песочник посчитал испытание законченным.

— Слушай, Йелен, — Песочник перевел дух и вытер пот со лба, — в следующее воскресенье мы идем драться с сытинскими. Пойдешь с нами?

Предложение было лестным, даже очень. Соседнее Сытино, лежавшее в стороне от железной дороги, населяли в основном крестьяне, ребята угрюмые и не знавшие иных развлечений, кроме драк стенка на стенку. Конечно, друзья Йоки тоже имели с ними счеты, но с ровесниками. Как Йоке не пришло бы в голову задирать сытинскую мелюзгу, так и взрослые парни из Сытина не интересовались подростками из Светлой Рощи. Восемнадцатилетний Песочник относился к другому миру, миру взрослых, в котором все было иначе. В общем-то, ничего удивительного в предложении Песочника не было, в таких драках важно набрать как можно больше народу, потому что не только умение, но и число играет роль. А Йока на вид вполне тянул на пятнадцатилетнего.

— Можно, — равнодушно повел он плечом.

— Только учти, у нас все серьезно. В этот раз договорились без ножей, только кастеты, цепи и железные прутья. Не струсишь?

— С чего бы?

— За это по головке-то не погладят. Если в драке покалечат кого или убьют ненароком, такой шум поднимется… Впрочем, тебя папаша в случае чего выгородит.

В голову закралась малопривлекательная мысль о том, что Песочник выбрал Йоку вовсе не из-за его силы и храбрости, а лишь в надежде на заступу судьи Йелена в случае неприятностей… Впрочем, в прошлом году Йоку в такие драки не звали.

— Так что у тебя с рукой-то? — продолжил Песочник.

— Пальцы сломал.

— До следующего воскресенья заживет?

— Конечно.

В этом Йока сомневался, потому что доктор Сватан говорил что-то о двух-трех неделях, но упустить из-за такой ерунды свой шанс было бы глупо.

— Смотри. В следующую субботу приходи на пруды, обговорим, что и как.

Стриженый Песочник, не прощаясь, развернулся и пошел своей дорогой, за ним потянулись его товарищи, а Йока еще с минуту стоял, переваривая происшедшее. Здорово. По-настоящему здорово! Ему очень хотелось рассказать о предложении Песочника кому-нибудь, но делать этого не следовало: хвастовство — слишком мелко, слишком ребячливо.

Он медленно направился к прудам и вскоре заприметил лодку, в которой сидели шестеро его товарищей. На такое число пассажиров лодка рассчитана не была, глубоко сидела в воде, и гребцам приходилось несладко. Конечно, на лодочной станции никто бы не позволил залезть в лодку вшестером, обычно брали лодку двое, а остальные залезали в нее, едва она причаливала к берегу за поворотом.

— Подгребайте сюда, — махнул он рукой.

— Йелен! — В лодке привстал Альда Среден, сын Дары. — Ты же болеешь, мне отец сказал!

Лодка нехотя повернулась и тяжело пошла к берегу.

Йока не удостоил Средена ответом и, глядя на товарищей сверху вниз, сказал:

— Вы видели, что сегодня было на Буйном поле?

— Конечно видели, — смерил его взглядом Речен — соперник и претендент на лидерство в их компании.

— Нам сегодня пришла телеграмма, — продолжил Йока невозмутимо. — Чудотворы советуют с наступлением темноты не выходить из дома. И обещают перебои со светом. Как думаете, что это значит?

У Речена дома не было телеграфного аппарата; впрочем, Йока не считал это своим значительным преимуществом.

— Да, нам тоже, — поддержал Йоку Дмита Мален, худенький белобрысый мальчик из Лицея искусств. — Мама говорит, будет как пять лет назад, когда призраки пытались прорваться из Беспросветного леса. Чудотворы всю ночь держали прожектора включенными.

— Пошли посмотрим? — спросил Йока, не сомневаясь в том, что его поддержат.

— Тогда конец подержи, ноги мочить не хочется. — Речен кинул ему в руки веревку. Йока поймал ее ловко, хотя Речен и метил на левую руку.

Конечно, держать лодку одной рукой было неудобно, и Йока в который раз подумал избавиться от надоевшего гипса. Но… он изредка пробовал шевелить пальцами: боль пронзала руку до самого плеча, и терпеть ее он готов был только ради чего-то стоящего, вроде драки с сытинскими в следующее воскресенье.

Первым на траву спрыгнул Мален и тут же вцепился в веревку обеими руками, помогая Йоке.

— Йелен, правда, что тебе учитель сломал пальцы указкой? — спросил он тихо, пока все остальные выбирались из лодки.

— Ага, а он вчера ездил к нему извиняться. — Речен нарочно сказал это так, чтобы все услышали.

— Я ездил принимать извинения, — невозмутимо ответил Йока, не шевельнув даже бровью. Кто еще, как не Среден, растрепал об этом ребятам?

— Сказать можно все что угодно, — бросил Речен через плечо, направляясь мимо Йоки в сторону лодочной станции.

— Действительно, — кивнул Йока, — сказать можно все что угодно. И пока ты не докажешь, что извинялся я, а не он, правым считаться буду я.

— Интересно почему? — Речен остановился и оглянулся.

Йока не собирался растолковывать ему основы права — Речен учился в обычной школе для простолюдинов, где, конечно, пра́ва не преподавали. Но неожиданно на защиту Йоки встал Мален.

— Понимаешь, есть такая вещь, называется «презумпция невиновности», — сказал он Речену, словно извиняясь за свое знание. — Доказывать должен тот, кто обвиняет, а не тот, кого обвиняют. И пока это не доказано, все должны считать, что обвиняемый невиновен.

— Плевал я на эту… невиновность… — проворчал Речен.

— Нет, на нее нельзя плевать, это нечестно, — тихо, но твердо сказал Мален. — Помнишь, я в прошлые выходные потерял два лота? Представь, если я скажу, что ты украл их у меня.

— Чего? — Речен сдвинул брови и подвинулся в сторону Малена.

— Если я скажу, что ты украл у меня два лота, что ты на это возразишь?

— Да я тебя так вздую! — Речен сжал кулаки и начал замахиваться.

— Потише, — Йока сделал шаг в сторону, так что Мален оказался прикрытым его плечом, — лучше слушай внимательно, тебе в школе этого не расскажут.

— Умные больно, — фыркнул Речен.

— Да нет, ты не понял, — Мален вылез вперед, — я просто хотел объяснить. Я не могу тебя так просто обвинить в воровстве, я должен это доказать, понимаешь? Я должен доказать, что ты их украл, а не ты должен оправдываться.

— Я и не подумаю оправдываться! Мало ли что ты там еще про меня наговоришь! На каждый роток не накинешь платок.

— Вот! — Мален торжествующе поднял палец. — Я об этом и говорю! Мало ли кто что придумает, пусть докажет! В этом и состоит презумпция невиновности.

Йока полдня думал о книге Важана, пытаясь сложить мозаику отдельных рассказов во что-то цельное, и теперь неожиданно подумал: а не является ли основной постулат теоретического мистицизма нарушением презумпции невиновности? Странно рассуждать о презумпции невиновности призраков, ведь их вина не вызывает сомнений. И можно ли считать обвинением причисление их к абсолютному злу? Интересно, что бы на это сказал Важан?

На площади духовой оркестр наигрывал вальс, и, перекрикивая его, с балкона здания вокзала что-то вещал чудотвор в коричневой куртке. Под балконом собралась немногочисленная толпа.

— Никакой паники! Ничего страшного не происходит! На выходные дни назначены учения. Да, возможны перебои со светом, уличное освещение будет отключено. Поэтому, граждане, мы всего лишь просим вас не покидать после заката своих домов. Больше ничего не надо. Повторяю, ничего страшного не происходит! Нам не нужны добровольные помощники. Спокойно отдыхайте, наслаждайтесь теплым вечером, чудотворы на то и чудотворы, чтобы вы могли спокойно отдыхать и ни о чем не думать!

На Буйном поле было людно и шумно. Казалось, здесь собрались все чудотворы Славлены; впрочем, так, наверное, оно и было. Цепь прожекторов начиналась за горизонтом и другим концом уходила за горизонт. По полю ездили грузовые авто с большими колесами, выкрашенные в светло-коричневый цвет, как и форменные куртки чудотворов. Прожектора ставили в два ряда, и первый ряд был ниже второго. Высокие металлические стойки крепили на неровной земле, срывая лопатами кочки.

Неподвижный лес стоял стеной и равнодушно взирал на приготовления чудотворов.

Возле Тайничной башни толпились люди, перед ними на возвышении стоял чудотвор и снова повторял, что добровольные помощники не требуются, это учения и в газетах все написано.

Ребята издали понаблюдали за приготовлениями, прошли вдоль ряда прожекторов и подобрались к Тайничной башне в надежде оказаться полезными.

Чудотвор, говоривший с людьми, в это время как раз спустился вниз и снова убеждал собравшихся разойтись. Жители Светлой Рощи — и рабочие, и местная аристократия — считали своим долгом помогать чудотворам в трудную минуту и расходиться не спешили. Йока пробился вперед, остальные ребята постарались от него не отстать.

— А вам что нужно? — Чудотвор осмотрел компанию сверху вниз и недовольно сложил губы. — Нашлись помощники!

— Мы ничем не хуже остальных, — с достоинством ответил Йока.

— Ничем, ничем не хуже, — снисходительно пробормотал чудотвор, — только нам не надо никого: ни лучших, ни худших. Идите, дети, по домам. Вы нам только мешаете.

Йока не привык проигрывать так просто и уже нашел нужные слова, чтобы убедить чудотвора в необходимости именно их помощи, но тут услышал:

— Йока! Йока Йелен!

Он поднял голову: с нижней террасы на него смотрел Инда Хладан.

— Погоди! Я сейчас спущусь! — крикнул чудотвор и исчез.

— Это кто? — удивился Речен.

— Это мой знакомый чудотвор, — равнодушно, без тени гордости в голосе ответил Йока.

— У тебя есть знакомый чудотвор? — спросил Мален затаив дыхание. Он так удивился, что даже побледнел.

— Да. Он друг моего отца, — сказал Йока.

В это время Инда Хладан вышел из узкой железной двери в стене. На этот раз он был в форменной куртке и высоких ботинках на шнуровке, как и положено чудотвору.

— Привет, Йока, — он махнул рукой. — Это твои товарищи?

— Привет, — ответил Йока. — Мы хотели помочь, но нас гонят отсюда. Говорят, мы только мешаем.

— Друзьям Инды Хладана всегда найдется работа. Пойдемте, будете помогать лично мне. Только чур не сачковать. Вы же понимаете, какая это ответственность?

— Разумеется, — солидно кивнул Речен, с которым согласились все остальные.

— Вы изучали в школе геометрическую оптику? — Инда махнул рукой, призывая следовать за ним.

— Не все. — Йока покосился на Речена.

— Ничего. Я думаю, вы разберетесь. Мы поедем на вездеходе вдоль цепи прожекторов и выборочно проверим все бреши в этой цепи. Это очень важно, чтобы свет перекрывал все выходы из Беспросветного леса.

— На вездеходе? — ахнул Среден.

— Инда, а это правда учения, или будет то же самое, что пять лет назад? — спросил Йока.

— Конечно, это учения. — Инда подмигнул ему так двусмысленно, что Йока перестал сомневаться: учения придумали для того, чтобы не поднимать панику.

Бронированный вездеход с шестью огромными колесами ждал их с другой стороны башни. Само по себе оказаться рядом с таким авто было мальчишкам внове, а Инда позволил им облазить вездеход со всех сторон, внутри и снаружи. Водитель с гордостью сопровождал «экскурсию» собственными рассказами и пояснениями.

— Ну что, поехали? — улыбнулся Инда, когда осмотр закончился.

— А мы поедем сверху или внутри? — робко спросил Мален.

— А как вам больше нравится?

— Лучше сверху, — тут же сказал окончательно осмелевший Речен, — все видно.

Йока подумал, что не только им будет видно все вокруг, но и чудотворы смогут увидеть их на верхней платформе вездехода. Пожалуй, приключение получалось не хуже, чем предстоящая драка с сытинскими.

Ехать на вездеходе было тряско, приходилось цепляться за скользкие металлические поручни, ограждавшие платформу с трех сторон, и Йока снова подумал, не избавиться ли ему от гипса.

Работа оказалась несложной, но действительно ответственной и в какой-то степени опасной. Ребята отбегали к кромке леса, перебирались через канаву, полную воды, и проверяли собственными глазами, перекрывается ли свет двух рядом стоящих прожекторов. Инда рассказывал им о свойствах отражателей, о том, что они не просто направляют лучи света, но концентрируют их за счет того, что зеркала имеют вогнутую форму. Стена Беспросветного леса в осязаемой близости будоражила кровь, и происходящее можно было причислить к маленьким подвигам.

Конечно, проверяли не всю цепь, а только некоторые участки, где кромка леса не была ровной, но их оказалось достаточно. В результате работы несколько прожекторов сдвинули в стороны, а в одном месте добавили дополнительный. Уже в сумерках Инда (прямо на вездеходе!) развез ребят по домам, так что не только чудотворы, но и соседи, и родители смогли убедиться в том, что дети не напрасно провели этот вечер. Мать Малена даже выбежала к воротам, перепуганная, в домашнем платье, с полотенцем в руках. Но получила от Инды заверения в том, что ее сын был хорошим помощником и ничего страшного с ним не произошло.

Йоку Инда проводил до самого дома и согласился зайти лишь на одну минуту.

— Получайте вашего мальчика, — сказал он удивленным родителям, — только внимательно смотрите, чтобы ночью он не сбежал из дома.

— Где ты его изловил? — улыбнулся отец.

— Я его вовсе не ловил, он помогал мне весь вечер. И наверняка не ужинал.

— Инда, послушай, — мама шагнула вперед, — это на самом деле учения? Ничего страшного не произойдет?

— Нет. Ничего страшного. Можете спать спокойно.

— Не думаю, что сегодня в Светлой Роще хоть кто-нибудь уснет, — сказал отец, обнимая Йоку за плечо.

— Главное, не надо разгуливать по темным улицам, — Инда снова подмигнул Йоке. — Мне в самом деле нужно спешить. Лучше я приду к вам завтра, не возражаете?

Йока немного устал от приключения, ему приходилось хуже остальных — мешала рука в гипсе, — и после ужина его потянуло в сон. Отец зашел пожелать ему спокойной ночи и присел на кровать.

— Ну что? Как тебе Инда Хладан?

— Хороший дядька, — пожал плечами Йока.

— Вот и славно. Я рад, что вы подружились. Надеюсь, он измотал тебя как следует и ты проспишь всю ночь, — отец улыбнулся и собрался уходить.

— Пап, погоди, — позвал Йока, когда отец уже дошел до двери, — послушай. Я тут подумал. Ведь основной постулат теоретического мистицизма нарушает презумпцию невиновности.

— Чьей невиновности? — отец оглянулся.

— Призраков, конечно.

— Твое утверждение ошибочно по нескольким пунктам. Во-первых, призраки не являются гражданами, чьи права охраняет закон. Во-вторых, их вина доказана многократно, и каждое расследование всегда начинается с выяснения, призрак ли послужил причиной трагедии. Ну а в-третьих, установление мотива преступления не имеет отношения к презумпции невиновности. Мотив преступлением не является. Понимаешь, о чем я хочу сказать?

— Понимаю, — Йока зевнул. Он понимал, что отец прав и логика на стороне отца, но в душе все равно оставалось сомнение. Йока не смог бы логически этого обосновать, и его аргумент был по-детски наивен: нечестно. Нечестно причислить призраков к абсолютному злу, так и не разобравшись в их мотивах.

Конечно, спать он не собирался. В такую ночь не спит не только вся Светлая Роща, но и вся Славлена, и все ее окрестности.

Ему дорого стоило не заснуть — он и в прошлую ночь плохо выспался. Между тем на Буйном поле за окном ничего не происходило. Йока смутно различал в темноте далекие фигурки чудотворов, видел движение в их рядах, но и только. Луна медленно поднималась над лесом и давала не очень много света.

Прошло не меньше двух часов, Йока едва не задремал, сидя за письменным столом и уставившись в темное стекло. Как вдруг мигнул и погас ночник. И вслед за этим дрожь прокатилась по полу: будто дом легонько толкнул невидимый великан.

Йока вскочил на ноги и распахнул дверь балкона: началось! В комнату вместе с запахом вскопанной земли и прелой прошлогодней травы влетел холодный ночной ветерок.

Пять лет назад, в апреле двадцать второго года, он был слишком мал и не видел атаки призраков, благополучно проспав всю ночь. Но, конечно, о героической обороне кромки Беспросветного леса было написано немало книг, мемуаров и статей в журналах, так что Йока примерно представлял, что произойдет сегодня.

Прожектора вспыхнули в одно мгновение: от горизонта до горизонта легла широкая полоса света, упиравшаяся в стену леса. Непросто будет призракам выбраться на Буйное поле, Йока сам проверял надежность защиты!

Как вдруг над темными деревьями, освещенными белым светом поднявшейся луны, мелькнул оранжевый сполох огня. Мелькнул и тут же погас. Словно зарница.

А через несколько секунд пол снова вздрогнул под ногами. Йока читал о землетрясениях, но в Славлене их быть не могло: Обитаемый мир надежно защищала сила чудотворов. Может быть, нужная концентрация энергии требовала не только погасить свет в Славлене, но и ослабить защиту от Внерубежья? Однако в прошлый раз никто не писал об этом. Да и землетрясений никто не вспоминал.

Новый сполох, выше и заметней, поднялся над лесом, словно где-то далеко у горизонта вспыхнул лесной пожар. Вспыхнул и погас.

Йока не заметил, как оказался стоящим на балконе, и замер, судорожно вцепившись рукой в поручень. Он не чувствовал холода весенней ночи, хотя был в нижней рубашке и домашних штанах — не догадался накинуть на плечи даже куртку.

По перилам пробежала дрожь, дом покачнулся. Действительно землетрясение? А потом со стороны леса донесся тихий рокочущий звук, похожий на ворчание грозы, только шел он не с неба, а словно из-под земли.

Йока столько лет мечтал оказаться в центре настоящего землетрясения! Разве можно упустить такую возможность? Когда еще защита чудотворов ослабнет, чтобы пропустить в Обитаемый мир стихии Внерубежья?

Если бы не гипс, Йока не задумываясь вылез бы в сад через балкон: он давно прикрепил к перилам прочную веревку, с помощью которой убегал по ночам из дома.

Над лесом взметнулся оранжевый язык пламени, осветив верхушки деревьев, дом тряхнуло так сильно, что Йоке показалось, будто земля ушла из-под ног. А гром, донесшийся из-под земли, походил на далекий взрыв.

Это разрешило сомнения: Йока перекинул ногу через перила, оглянулся на дверь и перелез на другую сторону. Если он может сорок раз подтянуться на двух руках, то неужели не удержит собственный вес на одной? Нужно просто повиснуть на руке, опустившись как можно ниже, а потом спрыгнуть на землю: высота не такая уж и большая.

Йока просчитался: рука соскользнула вниз слишком резко, он не удержал перил и рухнул на клумбу под окном. От удара о землю клацнули зубы и так тряхнуло внутренности, будто кто-то стукнул его в солнечное сплетение. Хорошо еще клумба была только что вскопана, это немного смягчило падение. Спортивные туфли глубоко ушли в землю, пришлось их снимать и вытряхивать.

Над крыльцом не светился солнечный камень, ни одного огонька не горело в саду, и выглядело это зловеще. Снизу Йока не видел ни прожекторов, ни Буйного поля, ни кромки леса. Но небо осветилось вдруг так ярко, что стали видны камушки на дорожке, ведущей к воротам.

Земля закачалась под ногами, Йока едва не потерял равновесия. Грохот, шедший из глубины леса, напоминал звук, с которым разламывается орех, только это был огромный и очень твердый орех.

Бежать через Буйное поле было тяжело, особенно в темноте, — это не гравийная дорожка в школьном парке. Но Йока боялся опоздать: спотыкался, запинался о камни, путался в прошлогодней траве, свитой колтунами, проваливался в неприметные впадины. В Гадючьей балке он по колено ушел в воду, плохо примерившись и не разглядев, что кочка на другом берегу может просесть под его тяжестью. Теперь туфли отвратительно чавкали и скользили.

Когда он выбирался наверх по крутому берегу балки, небо озарилось оранжевым светом от горизонта до горизонта, землю тряхнуло от страшного удара, она дернулась под ногами как живая, и если бы Йока не вцепился в ольховые ветви, то скатился бы обратно в ручей.

Но теперь ничто не мешало ему смотреть на ряды чудотворов впереди, на яркий свет прожекторов, который уперся в неподвижную стену Беспросветного леса. Неподвижную? Йоке показалось, что стена леса дрожит, словно живая. Серые еловые стволы шевелились, будто состояли из множества мелких клеток. Так осы, облепившие сахарную голову, кажутся монолитом, но в то же время движутся каждая сама по себе. Дрожание леса таило в себе смертельную опасность, непонятную, но отчетливую. Так же как и осиное гнездо. Но почему-то страха Йока не испытал. Наоборот, опасность притягивала его, как магнитный камень притягивает к себе железо.

От прожекторов до кромки леса было около двухсот шагов, Йока смотрел на них сзади и сбоку. Солнечные камни, мощью превосходящие все огни города, вместе взятые, рассекали тьму и отрезали лес от остального мира. И лес содрогался, надеясь вытолкнуть из себя кровожадных чудовищ, но не мог заставить их переступить черту.

Вспышка за лесом на этот раз мало походила на сполох огня — оранжевый свет брызнул в небо острыми молниями и рассыпался миллионом искр, словно фейерверк. От грохота зазвенело в ушах, в грудь ударила волна воздуха, земля качнулась и ушла из-под ног — Йока навзничь повалился в траву, словно его толкнули.

Звякнули стекла отражателей, однако солнечные камни в прожекторах не погасли, лишь некоторые снопы света стали чуть тусклей. В рядах чудотворов раздались крики: кто-то громко отдавал команды, но слов Йока не разобрал. Затрещали деревья, лес пошатнулся, качнулся вперед, будто наступая.

Падая, Йока расшиб локти и ударился головой о землю, но уже через секунду поднимался на ноги.

Неожиданно света прибавилось — зажглась вторая, верхняя линия прожекторов, вперившихся в небо. Луна померкла на их фоне, лучи тонули в бесконечности и, казалось, хотели пропороть небосвод насквозь. В той стороне, куда их направляли, стало светло как днем. Но когда Йока увидел, для чего предназначена верхняя линия света, ноги остановились сами собой — от удивления, от страха, от омерзения: над лесом поднималось настоящее страшилище! Не бестелесная призрачная тень — воплощенный гигантский монстр! Размах его крыльев мог бы сравниться размером с колоннадой царского дворца.

Любой ребенок знает об откровении Танграуса, десятки картин висят в музеях с изображением восьмиглавого чудовища, и каждый художник видит его по-своему. Но верить в чудовище — все равно что верить в росомаху! Это тоже знает каждый мало-мальски образованный человек. Йока не поверил бы глазам, если бы монстр, поднявшийся над лесом, был хоть сколько-нибудь похож на свое изображение.

В нем не было ничего сказочного. Смесь летучей мыши и ящерицы — Танграус точно описал защитника Врага, но художники не смогли воплотить его мыслей на холстах, им не хватило воображения. Тело ящерицы, распятое в натянутых перепонках крыльев, их хрупкий каркас — длинные тонкие кости; острые крюки когтей на изломе каждого крыла; упругий пятнистый хвост, покрытый блестящими чешуйками, безо всяких зазубрин вдоль хребта, так любимых художниками. И восемь треугольных голов на гибких змеиных шеях. Брюхо чудовища было отвратительно светлым, как у жабы, а на спине в свете прожекторов переливался желто-коричневый узор.

Чудовище взметнулось над лесом, нисколько не пугаясь направленного на него света; Йоке показалось, что лица коснулся ветер, который выталкивали в стороны гигантские крылья.

Наверное, то, что Йока испытал при виде чудовища, назвать страхом было бы несправедливо: трепет, смятение, гадливость. Страх появился позже. Йока попятился, с открытым ртом глядя на монстра, но не смог отвести глаз. А чудовище, сложив крылья, точно ястреб вдруг кинулось вперед, на линию прожекторов, на ряды чудотворов. И свистел ветер, рассекаемый огромным стремительным телом.

Йока вскрикнул от неожиданности, когда из восьми змеиных голов вместо раздвоенных языков вырвались оранжевые молнии и ударили в нижнюю линию света. Стекла отражателей брызнули в стороны, солнечные камни разлетались крупными острыми осколками, послышались отчаянные крики; стена леса дрогнула под натиском призрачного войска, но часть прожекторов верхней линии тут же закрыла бреши.

Крылатый монстр пронесся над цепью чудотворов, в трех локтях от земли, сбивая их грудью, зацепляя когтями людские тела и расшвыривая их в стороны — сшиб крыльями не меньше двух десятков прожекторов из верхней линии и взмыл в ночное небо. Крики, стоны, хрипы летели над рядами чудотворов, такие отчетливые в ночной тишине. Не столько само чудовище, сколько вопли раненых напугали Йоку до дрожи в коленях.

Но не прошло и полминуты, как монстр вернулся на поле битвы, на этот раз заходя на линию прожекторов с востока, вдоль нее, а не поперек. Йока зажмурил глаза, представляя, как чудовище размечет защиту чудотворов, сомнет их ряды, сокрушит на своем пути заслон солнечных камней, выплюнет молнии вместо языков, — но в этот миг со стороны Тайничной башни темноту прорезал узкий красный луч. Фотонный усилитель! Страшное оружие, как сказал Инда Хладан, а Йока-то недоумевал: зачем чудотворам оружие, ведь призраков оно не победит?

Красный луч вспыхнул всего на секунду и, словно выпущенная из лука стрела, попал монстру в грудь: тот захлопал крыльями, как перепуганная курица, поднялся выше, но красный луч достал его снова, срезав одну из голов словно лезвием острого ножа. Непобедимый на первый взгляд монстр оказался уязвим!

Чудовище поднялось еще выше, и так стремительно, что следующий «выстрел» красного луча не попал в цель: скользнул по верхушкам деревьев, подсекая их, как коса высокую траву. Они трещали, вспыхивали огнем и дымились. Так вот что имел в виду Инда Хладан, когда говорил о том, что Беспросветный лес можно полностью уничтожить за несколько часов!

Йока думал, что монстр не посмеет пойти в атаку снова, но тот, поднявшись в самое небо, через минуту повторил нападение, только теперь шел зигзагами, теряя на этом скорость. И, изрыгая молнии, метил в верхнюю площадку Тайничной башни, откуда вырывался разящий красный луч. Вторая голова упала на землю, а чудовище ушло в темноту и долго не появлялось.

Победа? Фотонный усилитель сделал свое дело? Желтые лучи прожекторов шарили в небе во всех направлениях — чудотворы ждали. Йока оглядывался по сторонам и боялся сдвинуться с места.

То ли движение ветра за спиной, то ли тихий звук, с которым крылья рассекают воздух, заставили Йоку оглянуться; он сделал это непроизвольно, не увидел — почувствовал стремительное приближение огромного гибкого тела: монстр несся прямо на него, к земле, надеясь ударить по линии прожекторов сбоку.

Упасть на землю Йока не догадался, но присел и накрыл голову руками, жмуря глаза и пряча лицо в коленях: если не сшибет, не раздавит, то зацепит огромным острым когтем точно! От ужаса даже слезы выступили на глазах, остановилось дыхание и перестало стучать сердце.

Тяжелая волна воздуха с низким коротким звуком взлохматила волосы и на миг надула рубаху пузырем, но Йока думал, что это острый коготь коснулся его головы, едва не сдирая скальп. Запах зверя — неведомый, непонятный, тяжелый — ударил в ноздри. К нему примешался другой — запах небесного электричества, молнии!

За одну секунду Йока успел пережить столько ужаса, сколько ему не доводилось испытать за всю жизнь! Он бы и вскрикнул, но не смог вздохнуть. Сердце бешено колотилось, пальцы впились в виски со всей силы: Йока сломал гипсовую лонгетку, но не заметил этого и не почувствовал боли — а ведь разбил-то он ее о голову!

Тяжелое тело чудовища врезалось в линию прожекторов, и красный луч стал бесполезным: он мог поранить людей верней, чем монстра. Звенели стекла, скрежетало железо падающих высоких опор, кричали люди, и лес дрожал под натиском призраков все сильней — тонкая мембрана, разделяющая два мира, колыхалась и была готова лопнуть: Йока словно видел ее, ощущал ее натяжение.

Чудовище, пройдя на бреющем полете над линией прожекторов, совершило небывалый вираж у самой земли, развернувшись в противоположную сторону. Йока закрыл лицо руками: крылатая ящерица снова неслась прямо на него, на этот раз размахивая крыльями и касаясь ими земли. А потом, когда монстр набрал скорость, коготь его зацепил одного из людей; в этот миг в небо выстрелил красный луч, чудовище взмыло вверх у Йоки над головой, бросив свою жертву, но луч фотонного усилителя догнал его, задев светлое брюхо: монстр дернулся, рванулся вверх и растворился в темноте.

В десяти шагах от Йоки раздался то ли толчок, то ли шлепок… Он отнял руки от лица, всматриваясь в темноту.

В рядах чудотворов не было паники: они поворачивали прожектора в сторону Беспросветного леса, искали чудовище в темном небе, тащили раненых в сторону Тайничной башни, зажигали новые солнечные камни.

Йока с трудом поднялся на ноги: удар о землю рядом с ним — это же упавший чудотвор! Тот, который сорвался с когтя чудовища! Может быть, ему нужна помощь? Йока не слышал ни стонов, ни дыхания, но разглядел в темноте очертания распластанного на траве тела. Несколько шагов он преодолел, приседая и оглядываясь на небо, — ему казалось, сейчас сверху на него обрушится гибкое тело монстра.

Человек лежал на спине, запрокинув голову, глаза его были открыты, и белки глаз блестели в темноте. Йока присел перед ним на корточки: он понятия не имел, как помогают раненым.

— Господин чудотвор, вы меня слышите? — спросил он и тут же понял, как глупо спрашивать о чем-то тяжелораненого. — Я сейчас помогу вам.

Голова человека лежала на земле неудобно, неестественно, и Йока решил, что ее надо приподнять — видел, что под голову упавшей в обморок барышне всегда подкладывают подушку. Он нарвал целый пук прошлогодней травы, скатал его валиком и сунул руку под затылок чудотвора, приподнимая голову над землей. Но пальцы неожиданно провалились во что-то теплое и податливое, похожее на яйцо всмятку с раскрошенной скорлупой. Йока не сразу понял, в чем дело, и еще секунду смотрел в повернувшиеся к нему мертвые глаза.

— Маааа-маааа! — крик вырвался из груди сам собой, вместе с рыданием. — Мамочка!

Йока плохо помнил, как ему удалось вытащить руку из-под раздавленного черепа и вскочить на ноги. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкался, падал, вставал и бежал снова, не думая ни о чудовище, ни о чудотворах, ни о призраках, рвущихся из леса. Он чувствовал на ладони прикосновение еще не остывшего мозга, и осколков костей, и волос; он отстранял руку от тела, словно хотел отбросить ее в сторону. И так пока не оказался на крутом берегу Гадючьей балки — земля ушла из-под ног, Йока кубарем скатился вниз, расшибая бока о торчавшие сучья и камни, и упал лицом в ледяную воду быстрого ручья.

На маленькой террасе, вознесенной над землей на две сотни локтей, дул сильный ветер. Огромная и темная Славлена лежала за спиной будто мертвая — ни одного огонька не вспыхнуло на ее улицах, в окнах ее домов. Только в высокой башне Ничты Важана над крутой винтовой лестницей, спрятанный в потайной фонарь, тускло горел лунный камень.

Ветер рвал полы уютного домашнего халата, и тот развевался за спиной, словно плащ. Ветер трепал седые волосы, выбивал слезы из глаз, ветер пел подобно одинокой скрипичной струне.

Ничта осознавал, что происходящее — одна из самых высоких минут его жизни, осуществление самых несбыточных желаний, достижение давно похороненных целей, исполнение надежд. Но не чувствовал ни трепета, ни радости. Он, скорей, оцепенел.

Мальчик, созданный его собственными руками… Торжество науки, торжество справедливости, которому не помешали ни случайности, ни злая воля противников. Наоборот, самые невероятные случайности должны были лечь в ряд одна к одной, чтобы мальчик появился на свет, и выжил, и вырос, и стал тем, ради кого Охранитель явился в Обитаемый мир. Это ли не волшебство, противоречащее здравому смыслу?

По правую руку Ничты стоял Цапа Дымлен, сжимая и разжимая руками холодные перила из черного камня, а по левую — молоденькая горничная Лукава. Сзади теребила передник кухарка, прижимаясь к своему мужу; шофер и привратник прильнули к стене башни, а садовник со своим племянником, напротив, подались вперед. Только шофер успел надеть форму, все остальные лишь накинули халаты, вылезая из постелей, а привратник и вовсе явился в кальсонах — наверное, халата у него не было.

Они стояли на маленьком пятачке пространства, девять человек, все вместе, проснувшиеся в одну и ту же секунду, лишь только стены из черного камня дрогнули от первого удара Охранителя. Они не чувствовали холода и не боялись пронзительного ветра.

И когда Охранитель взмыл над лесом, явившись в Обитаемый мир во всей красе своего истинного обличья, с их губ одновременно слетели тихие возгласы радости, а на глазах разом заблестели слезы.

— Ничта, — шепнула за спиной старая кухарка, — Ничта, он пришел. Значит… значит, Вечный Бродяга жив?

Важан молчал. Все молчали, глядя на бой Охранителя с чудотворами, любуясь его упругим совершенным телом, его мощью, его быстротой. Фотонный усилитель не мог убить бога Исподнего мира, но все вздрагивали словно от острой боли, когда красный луч прожигал чешуйчатую броню или срезал головы с гибких шей.

— Что он делает, что делает! — Цапа Дымлен не любил патетики, он стеснялся высоких чувств, но шмыгнул носом и стряхнул слезы с лица тыльной стороной ладони. — Поиграл — и хватит!

— Ничта, зачем, зачем он снова возвращается? — Лукава схватила Важана за руку. — Они же убьют его!

— Они его не убьют, — мрачно ответил из-за спины старый Звара — словно выплюнул эту фразу, вложив в нее все ненависть, все презрение, на которое был способен.

— Да не убьют они его! — Цапа повернулся к Лукаве. Будто ее слова требовали отповеди, будто могли что-то изменить, если их немедленно не опровергнуть.

А кто сказал, что они не могут его убить? Боги Обитаемого мира…

Ничта слышал, как восемь сердец бьются в унисон с его собственным сердцем, замирают от страха и трепещут от радости, и не замечал, что непроизвольно сжимает тонкую руку Лукавы. И вместе с этим… Он насквозь видел Охранителя, и это ви́дение удивило его и потрясло. Он не ждал от бога Исподнего мира мальчишеской бравады, не мог предположить, что в Обитаемый мир явится легкомысленный бог-повеса. Охранитель играл, как играет ребенок, вороша палкой муравейник. И вид его словно говорил: «Ну? Как вам мой выход?» Важану казалось, он слышит смех бога Исподнего мира.

Охранитель разметал половину прожекторов, смял ряды защитников Тайничной башни и снова ушел в небо.

— Чего он добивается, а? — Цапа ударил кулаком по широким каменным перилам.

— Он ничего не добивается, — наконец разомкнул губы Важан. — Для него это что-то вроде кулачного боя на деревенском празднике.

— А ранения? Или фотонный усилитель ему совсем не страшен? — шепотом спросил дворецкий из-за спины.

— Не более чем кулак соседа для деревенского парня. — Ничта презрительно изогнул губы. Боги могут позволить себе быть легкомысленными. В отличие от людей. Боги могут развлекаться, играя со своей жизнью. И Охранитель всего лишь показывает чудотворам свою силу и радуется этой силе. Один настоящий бог против тысяч провозглашенных богами…

— А как насчет топора? — проворчал Цапа. — Топора соседа для деревенского парня, а? Щас ему снесут головы этим лучом, и на этом все кончится.

Важан промолчал.

— Где же он, а? Ничта! Он же ранен! Эта штука запросто может прожечь брюхо насквозь! — Цапа нервничал и стучал рукой по перилам.

— Нужно показать ему лунный камень, — шепнул привратник. — Он должен знать, что здесь его ждут…

— С ума сошел, — зашипела кухарка. — Чтобы завтра всех нас арестовали?

— Ничта, нужно показать лунный камень! — крикнул Цапа. — Звара прав!

— А чудотворы завтра спросят, откуда он взялся на нашей башне, — пробормотал дворецкий.

— Мы скажем, что у нас горел огонь. Просто огонь в лампе. Или они уже забыли, что светить могут не только камни? — тихо сказал Звара.

— А чудотворы свет огня от света лунного камня отличить не могут, по-твоему? — едко спросила кухарка.

— Конечно могут, — медленно ответил ей Важан. Не то чтобы в этом был очень серьезный риск, профессор не опасался прямого обвинения в мрачении. Но Охранителю нужно пристанище в этом мире. И на множество лиг вокруг лучшего места он не найдет. Лунный камень укажет ему дорогу.

Важан повернулся, чтобы зайти в башню, но Звара уже протягивал ему потайной фонарь.

— Ничта, это очень опасно, — вздохнул дворецкий.

— Не очень, — усмехнулся Важан и снял крышку с потайного фонаря — матовый молочный свет сделал лица его слуг бледными, отливающими синевой. Неяркий свет, лишь немного разгоняющий тьму. Но, как и луна, этот белый камень будет виден издалека и не ослепит глаз.

Они не дышали. Почти не дышали. Словно дыханием могли погасить свет или привлечь чужое внимание. И через минуту огромные крылья появились из темноты, широкие струи воздуха принесли с собой звериный запах: Охранитель неспешно обогнул башню. Он пролетал так близко, что, казалось, протяни руку — и коснешься его крыла. Важану подумалось, что бог Исподнего мира всего лишь хотел поклониться благодарным зрителям.

— Мы ждем тебя, Охранитель, — шепотом сказала Лукава вслед удалявшемуся крылатому зверю.

Ничта опустил фонарь.

— Он что, еще не наигрался? — с досадой процедил Цапа сквозь зубы. — Куда он опять лезет?

— Он еще не наигрался, — кивнул Важан. Похоже, на этот раз он верно угадал, в чем состоит цель Охранителя: ему, как и чудотворам, не нужна паника в Славлене. Он должен изобразить собственную смерть.

«Смерть» Охранителя была тяжела и некрасива. Задумал ли он ее таковой, или у чудотворов это вышло случайно? Луч фотонного усилителя прорезал перепонку крыла и рассек тонкую кость, удерживавшую эту перепонку, Охранитель потерял равновесие, несколько раз перевернулся в воздухе, выворачивая из сустава здоровое крыло, и упал на Буйное поле, у самого края леса. Землю тряхнуло от этого удара, и ее затухающий трепет докатился до особняка: башня вздрогнула, словно в ознобе.

Утром, едва рассвело, в дверь постучали. Зимич, сидевший на кухне с книгой, очень удивился: за то время, что он жил у Айды Очена, к тому еще никто не заглядывал.

Хлопнула дверь в сени, а потом с облаком морозного пара в дом вошел человек: невысокий, усатый, но без бороды и немного странно одетый для Леса — в добротный суконный плащ с каракулевым мехом.

— Ба! — хозяин вышел из библиотеки. — Какими судьбами!

— Здравствуй, Айда, — выдохнул незнакомец. — Насилу дошел. Холодина-то тут у вас какая!

— Раздевайся, садись к печке. Стёжка! Мечи на стол все, что есть! Гостя принимать будем!

— Да я не голоден. Но продрог до костей.

— Ничего, сейчас проголодаешься! Стойко, знакомься. Это мой друг, Драго Достославлен.

Хозяин был весел, он действительно радовался, а не притворялся. А Зимич, который три года не видел книг, мечтал только о том, чтобы ему не мешали читать.

— Мы сейчас устроим настоящую пирушку, как в былые времена! — Айда сам полез в погреб за вином, не доверив это Стёжке. — Стойко, я знаю, ты решил больше не пить, но один раз можно, а? Что это будет за пирушка, если ты будешь сидеть и смотреть на нас сычом?

И они пили — и даже наливали Стёжке, отчего та румянилась и глупо улыбалась.

Друг Айды был человеком шумным и говорливым, веселым и развязным, но панибратство его казалось натянутым, фальшивым. Он размахивал руками, мешал высокий слог с просторечием, называл себя литератором и пытался прочитать вирши собственного сочинения, но Айда Очен как-то мягко уводил его от этих попыток. В результате ни одного стихотворения Зимич так и не услышал.

Короткий солнечный день катился к закату, а вино не кончалось, и на столе появлялись то новые осетровые балыки, то копченая свинина, то домашняя колбаса — Стёжка сбивалась с ног. Хозяин и его друг, обнявшись, пели незнакомые Зимичу песни. И выходили на крыльцо, вдохнуть свежего воздуха. И возвращались за стол, и снова шли на крыльцо.

Над лесом разливался закат зловещего цвета, высокими сполохами вздымаясь над деревьями. Словно зарево пожара. Мороз немного отрезвлял, но совсем немного. Впрочем, Зимич не чувствовал одуряющего хмеля, происходящее казалось ему наваждением, но и только.

— Стойко, а ты чему учился в университете? — спросил Драго Достославлен.

— Философии, — проворчал Зимич.

— И как? Ты стал философом?

— Я никогда не хотел быть философом. Я хотел быть сказочником.

— Одно другому не мешает. Почему бы тебе не сочинять философские сказки? Как опытный литератор могу дать тебе много интересных советов.

— Я и сочиняю философские сказки, — Зимич пожал плечами.

— И как?

— Охотникам нравилось.

— О! Не сомневаюсь, охотники — тонкие ценители философии! — расхохотался Достославлен.

— Да. Они действительно гораздо более тонкие ценители, нежели бездельники, мнящие себя мудрецами. Мудрость охотников гармонична и цельна. И моим сказкам далеко до сказок, которые их бабки по ночам рассказывают своим внукам. В части совершенства их философии.

— Брось, — сморщился Достославлен. — Ты романтизируешь их. Охотники — неотесанное мужичье. С примитивным представлением о мире.

— Каждый в отдельности — может быть. Они не сознают своей мудрости и не кичатся ею. Мудрость — их естественное состояние, без нее они бы вымерли. А вот от закрытия философского факультета никто, мне кажется, не умрет.

— Ну, насчет философского факультета я как раз согласен, — примирительно сказал Достославлен. — Ты слышал, что в Хстове возводят храмы? Грядет новая эпоха: эпоха Добра. Добра, а не мудрости. Добро — вот что главное для выживания. Ты согласен?

— Добро? Я не знаю, что такое добро.

— Жаль. Именно умение отличать добро от зла делает человека человеком.

— По-моему, это глупость, — ответил Зимич. — Ветер — это добро или зло?

— Добро и зло — внутри человека. Научиться различать добро и зло в себе — вот что главное.

— И кто будет решать, что есть добро, а что зло в человеке? Мне кажется, главное именно это.

— Тебя этому научили охотники или философы? — усмехнулся Драго Достославлен.

— И те, и другие.

— Айда, а я говорил, что университет — это рассадник вольнодумства. Его надо закрывать, и как можно скорее.

— Ты пьян, Драго. Замолчи, — мрачно сказал хозяин. И в ответ ему из леса донесся близкий волчий вой.

— Что это? Волки? — Достославлен насторожился и повернул голову к лесу.

— Да, это волки, — ответил хозяин, чуть повеселев. — Ты боишься волков?

— Нет. Это во мне говорит память далеких предков. Волчий вой должен был внушать первобытному человеку ужас, и этот ужас нам передали по наследству.

— Это ужас перед природой. Ужас тех, кто забыл мудрость предков, — изрек Зимич и зевнул. — Дикие охотники не боятся волков, они выходят в лес, услышав волчий вой. На охоту.

— Здорово! — воскликнул вдруг хозяин. — Почему бы нам тоже не выйти на охоту? Прямо сейчас! У меня есть лук. Стойко, ты умеешь стрелять из лука?

— Я больше доверяю ножу.

— Пусть будет нож! Драго, сейчас ты преодолеешь страх, переданный тебе по наследству!

Поход в лес закончился через час-другой. Волки не пожелали выйти на «охотников», а «охотники» так и не сумели найти в темноте волчьи следы. Зимич продрог и протрезвел. И пить ему больше не хотелось. Ему не нравился Драго Достославлен.

— Ну выпей хотя бы меду! — убеждал его хозяин. — Последнюю кружку!

Отказываться было неловко, но даже от меда Зимича воротило с души, поэтому он лишь сделал вид, что пьет. А потом потихоньку вылил мед в помойное корыто под умывальником. Он хотел вернуться к книге.

Когда за ним наконец закрылась дверь в комнату, вдруг отчаянно захотелось домой, в Горький Мох. Где никто его не потревожит, где никто не станет мешать ему читать книги, где никто не будет заставлять его пить и веселиться, когда ему вовсе не до веселья. Он зажег лампу, поставил ее на подоконник и присел на постель так, чтобы чадящий свет падал на страницу. И где можно читать за столом, а не согнувшись в три погибели на краю постели!

Разговоры на кухне становились тише, но не от того, что хозяин и его друг все сильней пьянели, наоборот: судя по их голосам, они только и ждали минуты, когда останутся вдвоем. Зимич не прислушивался. А через час так устал сидеть на краю и вытягивать руки вперед, что, немного подумав, пристроил лампу в изголовье, разделся и лег. Главное — не уснуть и не опрокинуть лампу: страшно подумать, что будет, если масло разольется прямо на подушку.

Спать ему не хотелось.

Он и дальше не слушал бы разговоров на кухне, но вдруг его мысли сами собой зацепились за слова Айды Очена:

— Не беспокойся, он дрыхнет, как сурок.

— Ты уверен?

— Какая разница? Все равно он ничего не поймет.

— А девчонка?

— Она ничего не поймет тем более, — ответил хозяин.

Зимич подумал и прикрутил фитиль лампы. Сама по себе мысль, что он собирается подслушивать, заставляла его то краснеть, то холодеть: больше всего на свете он не любил прятаться и притворяться. Что заставило его молча лежать в темноте, сделав вид, что спит? Любопытство? Нет. Ради любопытства он бы никогда не пошел на обман. Тревога прошлой ночи… Смутная, непонятная тревога (гадюка в темноте), которая не оставляла его с тех пор, как он попал в дом Айды Очена.

— Как движутся дела в Славлене? — вполголоса спросил хозяин.

— Мы нашли подходящего человека, начинаем с ним работать.

Хозяин снова налил вина — Зимич слышал звук, с которым оно лилось в кружки.

— Что за человек?

— Полоумный Танграус Афранский. Когда-то занимался мистицизмом, безо всяких к нему способностей, правда. Видимо, перехватил, потому что ополоумел. Мрачуны его забирали, но выпустили, поскольку посчитали неопасным дурачком. После этого он юродствует в открытую, гуляет по свету и несет околесицу. В основном шлет проклятья мрачунам. Лучшего и придумать нельзя.

— Неплохо. Но Афран отсюда слишком далеко.

Зимич мало что понял. Нет такого города «Афран», он неплохо изучил географию. И кто такие мрачуны? Деревенские колдуны или знахари? Но те не могут никого забрать и выпустить. Или он чего-то не видал в этом мире?

— Мы загнали Танграуса на север, но он побоялся оставаться в Храсте — опасается мрачунов, хоть и делает вид, что его это не заботит. Пошел в Славлену и завяз там из-за холодов. В Славлене его тоже не жалуют: зачем нужен шум из-за какого-то бормочущего юродивого?

— Хочу в Славлену. Не могу больше здесь жить. Устал. Как там мой дом? Не продали еще?

— Нет. Мы как раз в нем поселили полоумного Танграуса, за хорошую плату, конечно. Так что если туда явится призрак хозяина, это будет еще более впечатляюще.

— Знаешь, меня не оставляет мысль, что я никогда туда не вернусь.

— Вернешься. Немного осталось, Айда. Ну хотя бы до лета погоди, а? А потом тебя кто-нибудь сменит. Закончим с пророчествами, закончим с чудовищами — и домой.

— Конечно. Не бросать же начатого на полдороге. Это я так… Некому пожаловаться. Не с кем поговорить.

— Читай книги. И чувствуй себя вершителем судеб мира — не каждому выпадает такая доля.

— Да. Я чувствую, — хозяин рассмеялся.

— А что наше пугало Исподнего мира?

— А ничего. Бабник. Шалопай. Пьяница. Драчун. Но далеко не дурак. Я думаю, трудностей не будет.

— Ты плохо знаешь людей, Айда.

— Зато я хорошо умею их убеждать. Как выяснилось, я дам сто очков вперед любому здешнему колдуну. Рассказывай об этом… Танграусе.

— А что рассказывать? Из Славлены слухи поползут быстро, а мы им поможем. Тексты у нужных людей уже есть. Даже если этот полоумный что-нибудь забудет, мы поможем ему вспомнить. Я приставил к нему двенадцать учеников-писарей, которые записывают каждое его слово. Здорово, а? — Достославлен рассмеялся и потер руки.

— Действительно здорово. Всегда поражался твоей способности шутить там, где шуткам не место. Почему было не выбрать какого-нибудь тихого философа с хорошей репутацией?

— Потому что тихий философ начал бы сомневаться и бунтовать. А полоумный Танграус только раздувается от гордости.

— Хорошо, хорошо. Вам оттуда видней, чем мне отсюда. С чего мы начнем? — спросил хозяин деловито.

— Я сам приготовил тексты. Для устойчивой репутации предсказателя нужно три-четыре верных пророчества на коротком промежутке времени и три-четыре долгосрочных. Начнем с предсказания смерти Ламиктандра. И она воспоследует… Как только слух о предсказании дойдет до Афрана. Или хотя бы до Храста. Вот, послушай:

— Ну как? — самодовольно спросил гость.

— Для полоумного Танграуса, наверное, неплохо, — ответил хозяин.

Зимич нашел стихи довольно безвкусными.

Драго Достославлен пробыл в гостях всего сутки, и рано утром, еще затемно, хозяин повез его в Хстов на санях — нечего было и думать о путешествии по зимнему лесу пешком. Зимич так и не спросил, откуда он прибыл, как оказался на рассвете возле одинокой избушки посреди леса, вдали от дорог. Словно свалился с неба. Что это за загадочная Славлена, по которой так скучает Айда Очен? Где этот город Храст, населенный могущественными мрачунами?

Вопросы мучили Зимича, и он даже знал на них ответ, расставляющий все по своим местам, но этот ответ его не устраивал — слишком был прост и неправдоподобен. Он не верил в злых духов, пробирающихся в этот мир, чтобы его уничтожить. Но если бы колдун остался в живых, Зимич пошел бы к нему еще прошлой ночью…

Он читал, сидя на кухне у окна, и даже за едой не откладывал книгу в сторону. Стёжка весь день хлопотала по дому и лишь вечером садилась за вышивание, и вышивка ее ничем не отличалась от той, которой женщины Леса украшали одежду своих мужей. Да и хозяйство она вела так, словно ее учил этому не Айда Очен — человек прогрессивный и начитанный, — а простая деревенская баба.

На второй день отсутствия хозяина, после завтрака, Зимич вдруг увидел Стёжку в окно — он был уверен, что у нее есть какие-то дела на дворе, и не замечал, зачем и почему она снует туда-сюда, хлопая дверью. Но тут удивился: лесная дева шла на широких лыжах с закинутым за плечо охотничьим луком. Вот уж кто точно не мог научить ее охотиться — так это хозяин! Зимич помнил «охоту на волков» вечером третьего дня и не сомневался, что Айда Очен не умеет держать лук в руках. Стёжка же стояла на лыжах уверенно и лук повесила за спину так, как это делали опытные охотники.

Зимич не нашел ничего странного в том, что вернулась она с двумя куропатками, привязанными к поясу, — всего через два часа, еще засветло.

— Ты что, ходила на охоту? — спросил он, когда Стёжка, почистив лыжи, вошла в дом.

— Свеженького захотелось, — кивнула она, улыбаясь, — надоела строганина. Курочки тепленькие еще, как раз к обеду зажарю. Хочешь?

Зимич кивнул. Если в загадочной Славлене не живут охотники, где девчонка этому научилась?

— Послушай, а Айда на самом деле твой дед? — спросил он, когда Стёжка разделась и принялась щипать добычу, откладывая пух в одну корзинку, а мелкие перья — в другую.

— Конечно! — ответила она невозмутимо.

— А родители твои?

— Они умерли. Давно. Года три уже прошло. Деда меня к себе забрал. Я и не знала, что он жив, татка ничего о нем не говорил. А когда они умерли, он приехал их хоронить. И меня забрал к себе.

Стёжка говорила невозмутимо, не прерывая своего занятия, словно и не о смерти родителей шла речь, — дитя Леса, со спокойной верой в то, что смерть лишь уход за широкую реку в мир, где в лесах не переводится зверье, а лето длится дольше зимы… Ее не коснулись мудрствования храмовников об устройстве царства смерти — она не знала, что такое «царство».

— От чего они умерли?

— От моровой язвы. Тогда много кто умер. Вся деревня почти.

— А почему ты решила, что он твой дед?

— Он сам мне это сказал. Ведь не стал бы он меня обманывать, правда? Зачем ему лишний рот?

Зимич не сказал ей о том, что подумал, — не расстраивать же, право, Стёжку тем, что «внучку» завести проще, чем найти в Лесу прислугу. Если бы он не пил столько времени без просыпа, то давно разобрался бы, кто такой Айда Очен. И спросил бы об этом колдуна. Теперь колдуна нет и спросить некого. Конечно, к лету охотники найдут другого колдуна, но он будет молод и не так мудр, как старик.

Ни в одной из книг по географии, которые Зимич выбрал в библиотеке хозяина, не нашлось ни Афрана, ни Храста, ни Славлены. И, конечно, пролистать всю библиотеку в поисках Ламиктандра, которому грозила опасность, Зимич не мог. Да, за три года многое изменилось, и не исключено, что весь Хстов знает этого новоявленного Ламиктандра в лицо. Но что-то подсказывало Зимичу, что это не так.

Две книги в библиотеке привлекли его особое внимание. Одна из них называлась «Добрые вести», и Зимич отложил ее, вспомнив слова Драго Достославлена о том, что «грядет эпоха добра». А вторая… Зимич целый час читал ее, подобравшись к окну библиотеки, пока сумерки не сгустились настолько, что стало не разобрать букв. Она называлась загадочно: «Чудовища Исподнего мира, их повадки, природа, происхождение, общее число, а кроме того некоторые соображения о приручении и использовании их на благо людей» — и была написана от руки. Написал эту книгу магистр славленской школы экстатических практик, систематизатор ортодоксального мистицизма, основатель доктрины интуитивизма и концепции созерцания идей Айда Очен Северский. На первой странице книги был нарисован обыкновенный трехглавый змей.

— Стойко, — робко позвала Стёжка от двери библиотеки, — ты слышишь?

— Слышу, — отозвался он и оторвал взгляд от книги.

— Пойдем на кухню, а то совсем темно. А деда не велит жечь тут свечи.

Книга была скорей научным трудом, чем просто описанием «чудовищ»: магистр славленской школы собирал сказки охотников, анализировал результаты многолетних наблюдений, как чужих, так и собственных, обрабатывал рассказы тех, кто видел змеев и кто сражался с ними. Отдельный раздел исследовал происхождение «чудовищ» и их численность. Такой кропотливый и обоснованный труд мог бы украсить и университетскую библиотеку! Что же это за загадочная Славлена, из которой прибыл в Лес столь блестящий ученый муж?

Стёжка так жарко натопила печь, что на кухне со лба текли капельки пота.

У змеев не было самок. Магистр славленской школы предполагал, что чудовищ порождают сгустки сил Исподнего мира. Некоторые особи обыкновенных змей, особенно рожденных с двумя и тремя головами, способны накапливать вокруг себя силу, которая служит им щитом и позволяет жить столетиями. На определенной ступени развития змей начинает сбрасывать избыток этой силы в виде молний, подобных небесным. Но наибольший интерес для науки представляют змеи, появившиеся в результате превращения в них людей. Сгусток силы, окружающий змея, не исчезает в момент его гибели и переходит к убившему его человеку. Если змей был убит группой людей, этой силы не хватает на перевоплощение каждого из них, но приносит племени мудрость и неуязвимость — до тех пор, пока сила не рассеивается с годами. Возможно, она снова собирается в крупные сгустки и порождает новых — молодых — змеев.

Попытки приручить змеев никогда не заканчивались успехом. Как и все рептилии, змеи не испытывают привязанности к своим кормильцам и не вырабатывают привычек, свойственных другим животным, при этом являясь смертельно опасными чудовищами, способными уничтожить «хозяина» одним взмахом хвоста или ударом головой, не считая разящих молний. Однако умелое обращение и знание природного характера змеев позволяет совершать над ними некоторые манипуляции, полезные для хозяев. В истории Исподнего мира были примеры использования змеев в военных походах и для устрашения толпы. И хотя примеры эти скорей легендарны, автор сего труда видит необходимым для себя написание следующей книги, повествующей о том, как управлять змеем, не приручая его, а также о других способностях змеев, выходящих за рамки представлений современной науки.

— Стойко, ты еще не спишь? — на кухню вышла Стёжка — в одной рубахе.

Он покачал головой. Он и не заметил, что она давно легла спать.

— Уже поздно, — тихо сказала она.

— Послушай, а откуда ты знаешь, что человек, в одиночку убивший змея, сам станет змеем?

— Это все знают, — Стёжка бочком присела к столу.

— Откуда?

— Старики рассказывают, — ее лицо вдруг изменилось, она выпрямилась — словно отшатнулась.

— А ты сама когда-нибудь видела, как человек превращается в змея?

Она широко раскрыла глаза, отодвинулась назад и медленно покачала головой.

— Ты боишься меня? — Зимич улыбнулся.

— Нет, — неуверенно шепнула она.

— Не бойся. Я не превращусь в змея.

— Все превращаются… — ответила она еле слышно.

— Да ты же не видела! Откуда ты знаешь? — он поднялся.

— Я знаю… Все превращаются, и ты превратишься… — лицо ее исказилось плаксивой гримасой, и на глазах показались слезы. Нет, не от отчаянья она собиралась заплакать — она хотела его разжалобить.

— Перестань! — в раздражении бросил Зимич и прошелся по кухне. — Я не собираюсь ни превращаться в змея, ни убивать тебя.

— А если ты хитрый и меня обманешь? — она смахнула слезу тыльной стороной ладони.

— Я не хитрый! Я не умею обманывать! Послушай, — Зимич присел перед ней на корточки и взял ее за запястья, — послушай! Я ходил к колдуну, он сказал мне, что в змея превращается только тот, кто хочет в него превратиться! Понимаешь?

— А ты? Ты разве не хочешь? — хлюпнула носом Стёжка.

— А я — не хочу! Не хочу! Ну? Ты все еще боишься?

— Деда сказал, ты обязательно превратишься.

— Если он в этом так уверен, почему оставил тебя одну со мной? Почему?

— Потому что он сказал: ты будешь добрым змеем…

— Добрых змеев не бывает. — Зимич, поднимаясь, отбросил от себя ее руки и снова прошелся по кухне. — А он так и сказал? Вот точно так и сказал?

— Он сказал… — Стёжка задумалась, — он сказал, ты будешь нашим змеем.

— Вашим? Здо́рово… — Зимич сел за стол и отвернулся к окну.

— Стойко, послушай… — она подобралась к нему поближе, — послушай…

Ее рука коснулась его волос — робко, еле заметно.

— Послушай… — всхлипнула она и подошла вплотную, так что Зимич ощутил тепло ее тела.

— Я слушаю, — глухо сказал он.

Она привлекла его голову себе на грудь и прижала губы к его волосам.

— Я тоже не хочу, чтобы ты превращался в змея. Не превращайся, пожалуйста…

Запах сухой травы и девичьего тела, прикрытого лишь тонким льном, ударил в голову сильней, чем крепкое вино. Зимич щекой ощущал выступающий сосок и представлял ее бархатную белую кожу под рубашкой. Руки сами легли на ее пояс — гибкий и упругий. И льняная ткань скользила в ладонях: он знал, что делать. Стёжка замерла и перестала дышать, лишь ее пальчики перебирали его волосы — нежно и нескладно. А ему было мало ее бархатной кожи, ему хотелось, чтобы упругое тело прогибалось, отвечая его рукам, трепетало и жалось к нему тесней и тесней.

— Ты еще ребенок, — через силу выговорил Зимич горячими губами и знал, что жар его губ только сильней всколыхнет в ней любострастие. Он был уверен в этот миг, что любит ее, любит всем сердцем: нельзя не любить эту свежесть. И дикую, природную чувственность, вложенную Лесом в это целомудренное тело. Он всегда верил в свою любовь, стискивая женщин в объятьях.

Руки скользнули ниже, на крепкие бедра; Зимич терся щеками о совершенную грудь и ронял на нее быстрые поцелуи, и Стёжку это нисколько не пугало и не смущало — напротив, он чувствовал, как она раскрывается ему навстречу, как ее тело легко отдается внезапной страсти, как крепнут ее руки, сползая ему на шею и плечи.

А чего, собственно, от него хотел Айда Очен? На что рассчитывал, оставляя их вдвоем в пустом доме? Это Лес, а не город, здесь другие представления о стыде и добродетели. Здесь другие представления о возрасте вступления в брак. Здесь добродетель — способность к рождению здоровых детей, а не хранимая любой ценой девственность.

Губы нащупали между грудей узелок тесемки, стягивавшей ворот рубахи, и Зимич легко потянул его зубами — из озорства, зная, как устроена женская одежда в Лесу (которую за три года успел хорошо изучить). Да он просто потерял голову, и сознавал это, и не хотел ни о чем думать, все глубже вдыхая запах Стёжки, все тесней прижимая ее к себе, все жестче хватая руками ее юное и податливое тело.

Ослабевшая тесемка больше не держала рубашку, и та упала, обнажив алебастровые плечи, словно светившиеся в полутьме. Огонек единственной свечи осыпа́л их дрожащими бликами, и это было похоже на волшебство. Но Зимичу не хватило этого волшебства, и он, опускаясь на колени перед лесной девой, потащил рубашку еще ниже, пока она с легким шорохом не упала на пол, а его лицо не оказалось напротив ее живота — столь восхитительного, что перехватило дыхание. И Зимич покрывал его поцелуями, думая о том, что бархат — слишком грубая материя по сравнению с этой матовой, нежной кожей. Руки Стёжки смело обнимали его голову, и он иногда вскидывал взгляд и видел спокойное ее лицо, исполненное высшей женской мудрости, накопленной сотнями поколений ее праматерей. И приоткрытые губы цвета спелой вишни… Он привлек ее к себе, на пол, и целовал эти мягкие губы, и ласкал ее, и вздрагивал от прикосновений ее рук.

А чего от него хотел Айда Очен? Неужели он думал, что Зимичу хватит одной пустой угрозы? Он ведь хвастался перед своим другом умением убеждать, да и человеческую натуру знал не так уж плохо. Так на что же он рассчитывал?

И тут, словно обухом по голове, Зимича ударила мысль: а ведь Айда Очен этого и хотел… Он ушел нарочно. Иначе и быть не может. Ему это было зачем-то нужно. Какой-то непонятный шаг на пути к созданию собственного ручного змея…

— Нет, — выдохнул Зимич и отстранился от Стёжки. А внутренний голос предательски шептал, что в змея он превращаться не станет, а значит, непонятная хитрость хозяина задумана напрасно, и можно ничего не бояться, и можно раствориться в этом юном, прекрасном создании, можно позволить себе…

— Нет, — повторил Зимич и пошатываясь поднялся на ноги. Она потянулась за ним, но запуталась в рубашке, и он успел отойти на шаг, а потом бросился к двери, миновал сени и оказался на крыльце, по щиколотку занесенном снегом.

Но босые ноги не ощутили холода — подпирая дверь плечами, Зимич едва не завыл, так ему хотелось вернуться в дом. Перед глазами появлялись и исчезали видения одно слаще другого, его плечи еще помнили прикосновения ее рук, и ладони еще хранили ее тепло, и губы — влагу ее губ.

Снег падал бесшумно и густо. Белые деревья стояли вокруг дома неподвижно и торжественно — безмолвие ночного леса оглушало, и казалось, сердце бьется так, что его слышно на всю округу. Зимич спустился с крыльца и кинул в лицо пригоршню снега — чтобы стереть следы ее прикосновений. Чтобы забыть, сбить частое дыхание, унять бьющееся в горле сердце. Он со стоном опустился на нижнюю ступеньку и прислонил голову к столбу, подпиравшему крышу крыльца. Вот так и сидеть здесь, пока холод не возьмет свое, пока не выморозит вожделение до капли…

Но мороза Зимич не ощущал. Сначала — потому что думал совсем о другом, а потом — потому что босые пятки потеряли чувствительность. Он слышал, как плачет Стёжка, и хотел ее успокоить, все объяснить, но потом, немного попозже… Когда все уляжется, когда из памяти сотрется белизна и мягкость ее кожи. «…Знание природного характера змеев позволяет совершать над ними некоторые манипуляции, полезные для хозяев». И не только змеев. Надо найти вторую книгу, где написано, как это делается. Нет никаких сомнений, Айда Очен подстроил это нарочно. Но зачем? Зачем ему это понадобилось? Хотел провести эксперимент? Посмотреть, что произойдет со сгустком силы, если Стёжка сможет зачать? Или… или от таких сильных чувств превращение в змея произойдет само собой, помимо воли? А может, Айда Очен ничего не хотел и Зимич напрасно его подозревает. Но она еще ребенок, и… В общем, все это отвратительно. Всё вместе.

А потом Стёжка вышла на крыльцо и позвала его. Он испугался — так громко прозвучал ее голос в тишине. И вдруг понял, что продрог до костей, уже давно ничего не чувствует и думает о хозяине и его книге, а не о Стёжке.

— Стойко, ты что… Ты же… ты же ноги отморозишь…

Он кивнул и поднялся. Глупо как-то получилось.

На кухне горела лампа, а Стёжка давно оделась и заплела косу.

— Ты же заболеешь, — она шмыгнула носом, — зачем?

— Извини. Я не хотел тебя обидеть, но… ты еще девочка совсем, я не должен был… Извини.

— У тебя ноги синие. А если отморозил?

— Отойдут.

— Растереть?

— Нет! — Зимич едва не отшатнулся.

— Тогда ложись под одеяло, а я тебе в ноги теплый камень положу, хорошо?

Промерзшие ступни отходили долго и мучительно. Зимич зажимал рот краем одеяла и ни о чем не думал.

Айда Очен вернулся на следующее утро, когда Зимич еще спал. И не было ничего удивительного в том, что, проснувшись, он застал хозяина дома на кухне с книгой о чудовищах Исподнего мира в руках.

— Прочитал? — спросил Айда с легкой улыбкой на губах.

— А то, — проворчал Зимич.

— Ну и как тебе?

— Хорошая книга. Достойна университетской библиотеки.

— Спасибо. Мне приятно, — хозяин повертел книгу в руках, как будто видел ее первый раз в жизни.

— Хотелось бы познакомиться с продолжением. О том, как управлять змеем, не приручая его.

— Ну, это пока рукописи, я соберу их в книгу не скоро. Да и уточнить хотелось кое-что.

— Да ну? Поупражняться? На своем змее? — Зимич уперся руками в стол и посмотрел на сидящего хозяина сверху вниз.

— А почему нет? — невозмутимо улыбнулся тот.

Улыбка эта и обескуражила, и вывела Зимича из себя. Он оттолкнулся руками от стола и направился к выходу.

— Глупый! — крикнул хозяин ему в спину.

Зимич не оглянулся, надевая валенки.

— Глупый, — снисходительно повторил хозяин.

Зимич вышел в сени, когда услышал, что хозяин идет за ним. Но ждать не стал, направился на двор.

— Дурак! — крикнул хозяин вслед. — Это бессмертие! Могущество! Я сделаю тебя богом этого мира!

Зимич оглянулся:

— Я не хочу быть богом.

Он сказал это не подумав. Но что толку в бессмертии и могуществе, если ты перестаешь быть самим собой, если превращаешься в отвратительную безмозглую тварь? Которая настолько глупа, что ее нельзя даже приручить. И дело не только в этом: Зимич не хотел, чтобы им управляли помимо его воли. Совершали «манипуляции, полезные для хозяев». Он не хотел иметь хозяев.

Темный бог Исподнего мира серым ужом обвился вокруг толстой ветки ольхи, склоненной над глубокой балкой. Маленькая змеиная головка не знала логики: мудрость змеи состоит не в том, чтобы просчитывать действия на сто шагов вперед, — ее мудрость чувственна и безотчетна. Темный бог тронул воздух языком и медленно повернул голову: от ручья на дне балки тянуло сыростью, земля давно отдала дневное тепло туману, тот остыл и росой осыпался в траву.

Вибрация человеческих шагов беспокоила ужа, но не пугала, даже если они подбирались слишком близко. Глаза его различали только движение и видели светлые пятна с ярко выступающими конечностями, странные обрывки очертаний, но тепло, излучаемое живыми телами, дополняло образы. Притягательное тепло. Змеи любят тепло, но только если оно неподвижно.

Когда шаги приблизились настолько, что начали болью отдаваться в израненном змеином теле, уж соскользнул с ветки и неслышно ушел на дно балки, к воде. Мелкий ручеек подхватил его, смывая с кожи кровь и пыль, прохлада обволокла со всех сторон, но темный бог передумал быть ужом и поплыл по ручью с быстрой водой маленькой серебряной плотвичкой. Мир наполнился гулом и бульканьем ручья, сузился и потемнел. Плотва не имеет и сотой доли змеиной мудрости, глупая рыбка просто живет. Но она лучше чувствует ток воды и быстрей найдет путь к той реке, на берегу которой горел белый свет лунного камня.

Вода не отрезвила Йоку, но смыла с руки кровь — он долго тер кисть травой и песком, словно надеясь содрать кожу, запомнившую страшное прикосновение. Пока не почувствовал боль в сломанных пальцах, такую сильную, что невозможно было терпеть. И одновременно с этим ему показалось, что наверху, над самой его головой, кто-то стоит. Стоит и не дышит.

И тысяча бесплотных призраков не смогла напугать его так, как мысль о мертвом чудотворе, поднявшемся на ноги. Йока читал о естественном страхе человека перед всем, что связано со смертью. Может быть, поэтому призраки так любили занимать мертвые тела, пользуясь этим страхом? Йока сжался в комок и прильнул к крутому берегу между кривых тонких стволов ольхи. То, что до́ма, рядом с солнечным камнем в настольной лампе, казалось интересным испытанием, на деле обернулось тошнотворным ужасом. Он промок и продрог, но трясся вовсе не от холода: он не мог даже пошевелиться, лишь прижимался к деревьям тесней и тесней.

У страха глаза велики, и Йока слышал шаги над головой и шорох форменной куртки чудотвора. Может быть, это воображение играло с ним злые шутки, а может, кто-то из живых чудотворов на самом деле ходил по берегу, заглядывая в Гадючью балку.

Йоке не хватило сил презирать самого себя, и только одна мысль немного радовала: как хорошо, что никто его не видит!

Издали до него долетали голоса чудотворов. Йока так и не узнал, чем закончился бой с чудовищем, но почему-то не сомневался: монстр повержен. Перекличка чудотворов, доносившаяся со стороны Тайничной башни, не казалась ни тревожной, ни боевой. Скорее победной. И света прожекторов в небе тоже не было видно. Но смелости не прибавили и голоса чудотворов — слишком большое расстояние отделяло их от Йоки, не меньше тысячи локтей. Если не больше. От того, что где-то горят солнечные камни и ходят живые люди, становилось еще тоскливей; Йока чувствовал себя попавшим в западню, из которой нет выхода.

Он сидел под берегом очень долго, боясь пошевелиться: мышцы одеревенели, острая боль в сломанных пальцах сменилась выматывающей ломотой. Ужас постепенно притуплялся, вместе со всеми остальными чувствами. Ему мечталось о теплом одеяле в белой мягкой постели, о тусклом ночнике в углу комнаты, но желания шевелиться не было. Он задремал, но не сладко, как обычно засыпал дома, — скорей, забылся сном, больше похожим на отупение. Ему снилась девочка, выходящая из полосатых обоев с маками. Только на этот раз тело ее обрело плоть и цвет: русые волосы и синие глаза, бледные щеки, белая прямая рубаха с ярко-красной вышивкой…

Йоку разбудило солнце, которое заглянуло в Гадючью балку и играло косыми лучиками на лице. Он несколько минут пытался понять, где находится, как здесь оказался, почему ломит все тело, почему так замерзли ноги. А вспомнив, очень удивился своим ночным страхам. Что на него нашло? Наваждение развеялось стремительно, словно его никогда не бывало: солнечный свет обладает волшебным свойством рассеивать не только тьму.

Он так и не увидел, что стало с чудовищем! Он не увидел, победили чудотворы или нет! В победе их он не сомневался, но как он теперь расскажет о ней ребятам?

Кряхтя, словно старик, Йока потянулся и осторожно поднялся на одеревеневшие ноги: тело плохо слушалось, он с трудом перепрыгнул через ручей и взобрался на противоположный берег.

Солнце поднялось невысоко, было часов восемь утра — в это время в школе начиналась пробежка. Интересно, дома его уже хватились? Йока поежился и зашагал вдоль берега Гадючьей балки, надеясь поскорей согреться. Ничего ему больше не хотелось, только добраться до дома и залезть под одеяло. И если бы ему в постель принесли горячего чая, а лучше сладкого теплого морса, он бы нисколечко не возражал.

Никаких следов ночного боя на Буйном поле не осталось, и Йока, оглядываясь по сторонам, думал, не приснилось ли ему все происшедшее в кошмаре. Очень уж его приключения напоминали сон: начинается интересно, а потом заканчивается чем-нибудь ужасным.

Но стоило об этом подумать, как на дне балки Йока увидел лежащее тело. Он отпрянул, сердце едва не выскочило из груди, дыхание остановилось от страха — здорово же его ночью напугал мертвый чудотвор! Йока перевел дух: нельзя же быть таким трусом! Если человек мертв, надо сообщить об этом чудотворам или полиции, а если жив, ему понадобится помощь.

Человек лежал на спине у самой воды, неестественно раскинув в стороны руки. Голова его покоилась на травяной кочке, а босые ноги — худые и синеватые, торчавшие из коротких штанин — полоскались в ручье.

Йока медленно спустился по крутому склону, хватаясь за ольховые ветки, в надежде издали определить, жив человек или это снова покойник. Но заметил лишь странную одежду на незнакомце: пиджак прямо на голое тело и брюки, которые были ему широки и сильно коротки. Да и пиджак — зеленоватый и засаленный — явно пришелся человеку не по росту: тот был худым и довольно высоким, пиджак же, скорей всего, принадлежал низкому толстяку.

Йока подобрался еще ближе, всматриваясь в лицо незнакомца: на щеке у того красовалась большая рана в форме трехлучевой звезды, похожая то ли на порез, то ли на ожог. Такие же раны Йока заметил и на шее человека, а в разошедшихся полах пиджака была видна широкая красная полоса от низа живота почти до самой шеи.

Человек не двигался, и Йока не мог уловить, поднимается ли его грудь в такт дыханию, поэтому подошел совсем близко и присел на корточки, всматриваясь в незнакомое лицо. Обычный человек, примерно ровесник отца Йоки… Волосы, правда, с проседью, но почти незаметной. И, наверное, не чудотвор — чудотворы носили коричневые куртки. На крестьянина человек тоже не был похож — слишком худ и бледен. Может, кто-то из рабочих?

Йока присматривался долго и никак не мог решиться приложить ухо к груди с широкой раной на худых ребрах: вблизи она показалась еще страшней. Но Йока представил себе, как придет в полицейский участок и скажет, что побоялся дотронуться до раненого, поэтому не знает, жив тот или нет. Это было выше его сил. Йока собрался с духом, нагнулся, и в этот миг человек открыл один глаз.

Йока отшатнулся и едва не закричал от неожиданности. Человек открыл второй глаз, губы его шевельнулись, растягиваясь в улыбке.

— Что, страшно? — прошелестел тихий голос. — Здорово я тебя перехитрил?

Йока пока не усмотрел в действиях незнакомца никакой хитрости, но страх сразу испарился, и Йока вздохнул с облегчением.

— Я думал, ты покойник. — Он сам не понял, почему обратился к человеку на «ты», его учили обращаться на «вы» ко всем незнакомым людям, независимо от возраста и происхождения.

— Я тоже думал, что ты думаешь, будто я покойник, — человек подмигнул, и лицо его слегка исказилось от боли: видно, подмигивать ему мешала рана на щеке, — а я никакой не покойник. Я совершенно живой.

Он пошевелился, но тут же застонал и зашептал под нос неразборчивые ругательства. Странный был человек, Йока никак не мог решить, как вести себя с ним.

— Помочь тебе встать? — спросил Йока.

— Встать? Зачем? Помоги мне лучше сесть. Что-то у меня ноги замерзли, — человек согнул колени, вытаскивая посиневшие ступни из ручья.

Йока хотел подставить ему плечо, но человек замотал головой:

— Не, с другой стороны. Я правую руку подвернул, больно.

Йока зашел с другой стороны и попытался взять незнакомца за левую руку, но тот снова застонал и заскрипел зубами:

— Эй, осторожней. Тут у меня перелом.

— А как же тогда? — опешил Йока.

— Ну, как-нибудь… — человек сам осторожно положил левую руку Йоке на плечо и толкнулся ногами, приподнимаясь так, чтобы спина его опиралась на крутой берег. — Видишь, нормально получается. Давай еще немного.

Но стоило незнакомцу принять полусидячее положение, как его тут же прихватил кашель: человек морщился и прикрывал рот тыльной стороной руки. Йока жалел его и не знал, чем может помочь. А потом, когда кашель прошел, незнакомец положил руку на сухую траву, и Йока увидел на ней кровь.

— Тебя как зовут? — спросил незнакомец как ни в чем не бывало.

— Меня? Йока Йелен.

— А меня — Змай. Будем знакомы.

— Так и зовут? Змай? — удивился Йока.

— А что тебе не нравится? — человек смерил Йоку взглядом, но глаза его смеялись.

— Смешное какое-то имя… Змай… — никому другому Йока бы не посмел сказать ничего подобного.

— Не вижу ничего смешного. Чем это Змай хуже, чем Йока Йелен? — лицо человека оставалось серьезным, но он смеялся над Йокой.

— Ну… Странное какое-то имя. Не наше.

— Очень даже ваше. А ты как тут оказался с утра пораньше? Или тебе в школу не надо?

— Во-первых, сегодня суббота. А во-вторых, я болею. У меня пальцы сломаны, — пожал плечами Йока.

— Да, это серьезно… Как же в школу-то идти, на сломанных пальцах… — без тени улыбки сказал Змай, — это не по Гадючьим балкам бегать. Так как ты тут оказался?

— Я ночью пришел посмотреть, как чудотворы сражаются с чудовищем. А потом… Ну, в общем, заснул.

— Так скучно было смотреть, что заснул? Не верю. Небось, с перепугу забился куда-нибудь и сидел дрожал как заяц, а?

— А сам ты откуда тут взялся? — Йока почувствовал, как загораются щеки: как этот Змай догадался? — Ты же не чудотвор!

— Признаться, я тоже вышел посмотреть… Не надо было подходить так близко…

— Тебя чудовище ранило? — Йока в этом не сомневался, но вопрос вырвался сам собой.

— Ну да. А кто же еще? Не чудотворы же… Хряпнулся об землю, руку сломал, внутри все отбил.

— А на лице у тебя что? — спросил Йока, но тут же понял: это следы молний, которыми плевалось чудовище.

— На лице? А кто его знает… Быстро все это было.

— Так тебе в больницу надо! Хочешь, я сейчас сбегаю?

Змай вдруг замялся, помолчал немного.

— Э… Видишь ли… А ты мог бы никому про меня не говорить?

— Почему? Ты разве мрачун? — Йока снова понял, что это глупо: мрачун не побежал бы на помощь чудотворам.

— Не, какой же я мрачун? Я не мрачун, — Змай изобразил на лице презрение, нарочито пристально посмотрел по сторонам, а потом велел Йоке пригнуться пониже и тихонько шепнул: — На самом деле я бог. Только никому не говори, это тайна.

— Бог? — выронил Йока.

Чудотвор! Конечно чудотвор! Они всегда так шутят, и Змай тоже пошутил, слишком уж хитрыми у него были глаза.

— Тихо! — шикнул Змай. — Пока никто не должен знать, что я здесь, никто. Ты поможешь мне?

— Конечно! — фыркнул Йока. Кто бы отказался помогать чудотвору? Он читал, что для разоблачения мрачунов чудотворы иногда внедряются в их ряды. Это опасно и многим стоит жизни.

— Я собирался в лесу денька три пожить, а тут такая неприятность… Мне бы раздобыть бинтов, а еще шину на перелом сделать. Ну, пару дощечек поровней и покрепче. Сможешь достать?

— Легко! А еды тебе надо какой-нибудь?

— Можно и еды.

Йока помчался домой сломя голову, забыв о том, как устал и замерз. Ни о каком теплом одеяле он теперь и не думал, а размышлял о том, где найдет пару необходимых дощечек. Бинты, йод, вата — все это лежало в аптечке на кухне, еды дома тоже хватало. А вот дощечки… Йока решил, что попросит их у садовника, наверняка у того в хозяйстве что-нибудь похожее есть.

Он вприпрыжку миновал дорогу, а на повороте к дому неожиданно с разбегу налетел на отца.

— Йока! Йока, где ты был? Тебя искали полночи! — отец подхватил его под локти. — И полиция, и чудотворы!

— Со мной все в порядке, пап! Я смотрел на бой с чудовищем.

— Йока, вся Славлена смотрела на бой с чудовищем… — вздохнул отец, обнял Йоку за плечо и повернул к дому, — но никто при этом на Буйное поле не побежал… А главное, бой с чудовищем давно закончился.

Отец не сердился.

— Так вышло, — пожал плечами Йока.

— Надо дать телеграмму в полицию, что ты нашелся, — отец сжал его плечо еще крепче. — Мы, признаться, думали о самом худшем… Я, конечно, согласен с тем, что любопытство и отвага — небесполезные качества для юноши, но, право, умение осознавать опасность к ним приложить не мешает.

Мама плакала в гостиной, в кресле возле горящего камина, а вокруг были расставлены свечи в подсвечниках, которые зажигали только по праздникам. Йока, оказавшись в сумеречном помещении после яркого солнца, не сразу разглядел Инду Хладана, а тот, напротив, заметил Йоку еще на пороге.

— О! Ясна, посмотри, кто пришел! — он шагнул из тени навстречу Йоке с отцом. — А я говорил, что с мальчиком все хорошо!

— Йока! — мама кинулась к нему, расцеловала и прижала к себе. — Мой мальчик! Ну разве так можно! Ты как маленький! Где ты был?

— Он помогал чудотворам на Буйном поле, — ответил за него отец.

— Герой! — то ли укоризненно, то ли с восхищением сказал Инда, и тут Йока увидел, что половина лица у чудотвора заплыла синяком, он сильно припадает на левую ногу и опирается на трость.

— Надо телеграфировать в полицию, — отец решительно направился под лестницу, где стоял телеграфный аппарат.

— Йера, погоди, — улыбнулся Инда Хладан, — телеграф еще не работает. Но, я думаю, часа через три все наладится.

Отец хлопнул себя по лбу.

— Жизнь без магнитных камней мы уже и представить себе не можем. Отправлю Дару, пусть съездит и все расскажет.

— Мне интересно, на чем съездит Дара? Предлагаю велосипед, — расхохотался чудотвор, а отец снова стукнул себя ладонью в лоб.

— Думаю, заседание в Думе сегодня начнется с опозданием. Не все, как я, готовы пойти туда пешком. — Отец улыбнулся. — Давайте позавтракаем вместе, раз уж не работает ни один магнитный камень.

— Очень хорошая идея, — согласился Инда, — я бы съел чего-нибудь. А потом — спать до завтрашнего утра.

— Можешь остаться у нас, чтобы не возвращаться домой пешком, — предложил отец.

— Нет уж, четверть лиги я пройти в состоянии, — улыбнулся Инда.

— Посмотрим, что ты скажешь после еды, — отец подмигнул чудотвору.

Инда положил руку Йоке на плечо и первым направился в столовую:

— Ну, герой, рассказывай, где был и что видел.

— А… А вас там разве не было?

— Как же не было? Там были почти все чудотворы Славлены, больше десяти тысяч человек. Целое войско. Я стоял во втором ряду заграждения.

— И вас ранило чудовище?

— Ну, можно сказать и так, — улыбнулся чудотвор. — Стыдно признаваться, но на меня упала стойка прожектора.

— Потери большие? — спросил отец встревоженно.

— Очень большие. Легко ранен каждый второй из тех, кто был в поле. Тяжелых — человек триста, погибших не меньше ста человек, но мы это уточняем, поэтому — не для прессы.

— Пять лет назад такого не было, — отец покачал головой, усаживаясь за стол.

— Пять лет назад и монстры из лесу не вылетали, — пожал плечами Инда.

— Ты понимаешь, что сейчас творится в городе? От нас — и от вас — потребуют отчета.

Йока оказался за столом напротив Инды, рядом с отцом. Кухарка уже подавала омлет с беконом (как будто заранее знала, когда все усядутся за стол). Конечно, сбежать из-за стола незаметно Йока бы не смог. Оставалось дождаться окончания завтрака.

— А какого отчета они могут потребовать? Монстр повержен, никто из обычных людей не пострадал, чудотворы выполнили свой долг, честь нам и хвала… — Инда улыбнулся.

— Толпа верит в Откровение, Инда. Как бы ни убеждали ее в том, что это сказки. И сегодня ночью люди получили такое подтверждение, что скорей посчитают лжецами чудотворов, чем Танграуса.

— Мы сделаем заявление, не беспокойся. Танграус не смог предвидеть мощи фотонного усилителя. Глупо отпираться от того, что вся Славлена видела своими глазами: восьмиглавое чудовище действительно появилось. Но, вопреки Откровению, было сразу же убито. Повода для паники нет. Наука служит человеку, и мы можем не опасаться мрачных предсказаний. А? — Чудотвор посмеялся.

— Но, по Откровению, чудовище придет защитить Врага. Значит, в Обитаемом мире появился Враг?

— Ну, это не факт. Откровение не догма, а сказка, содержащая элементы предвидения. К тому же художественно обработанная и широко использующая язык метафор.

— Попробуй объяснить это толпе, которая сейчас собирается у здания Думы. Кроме того, этим воспользуется оппозиция, и, конечно, не в нашу пользу. Я бы не стал относиться к этому без должного внимания.

— А кто тебе сказал, что чудотворы относятся к этому без должного внимания?

Инда Хладан был так спокоен и весел, что Йока едва не пропустил мимо ушей самое главное: чудовище прорывалось в Обитаемый мир, потому что появился Враг! И раз бой произошел возле Славлены, а не где-нибудь в Ламиктандрии или Натане, значит, и Враг должен быть поблизости!

Близость Врага к Славлене нисколько Йоку не напугала. И слова Инды Хладана о том, что пророчество всего лишь сказка, ни в чем его не убедили. Известно, что чудотворы никогда не говорят людям всей правды, потому что люди не готовы ее принять.

* * *

Славлена кипела. Мальчишки, продающие газеты, не носились с криками по улицам: сегодня к каждому из них выстроилась небольшая очередь. Люди толпились на площадях, сбивались в кучки, вслух читая друг другу газетные статьи, разглядывая фотографии и шумно обсуждая случившееся.

Йера Йелен с трудом смог подъехать к зданию Думы — Дара сигналил изо всех сил, но толпа, заполонившая площадь Дворца, не спешила уступать дорогу авто. Люди смотрели в основном на балкон пресс-центра Славленской Тайничной башни — скромного особняка по соседству со зданием Думы и напротив Северского Верховного суда, — но балкон пустовал.

Стоило открыть дверь авто и поставить ногу на мостовую, как Йера тут же услышал:

— Судья Йелен, я представляю «Славленские ведомости», не могли бы вы ответить на несколько вопросов?

— Ответы на все вопросы газеты получат в официальном порядке, — ответил Йера. Обычно он благоволил газетчикам, но сегодня не мог позволить себе обычной демократичности: происходящее требовало обдумывать каждое слово, которое услышит народ. Чудотворы уже сделали официальное заявление, Йера прочел его по дороге в Славлену, однако Думе следовало выработать свою позицию. Как и партии социал-демократов.

И здание Думы, и царский дворец, и пресс-центр чудотворов были оцеплены полицией. Однако полицейские всего лишь старались сохранить порядок: толпу не пытались разогнать, только сдерживали, не пропуская на ступени зданий. Да и толпа не проявляла агрессивности: люди собрались здесь от беспокойства и любопытства.

Йера прошел сквозь полицейский кордон, выставленный на ступенях Думы, и снова столкнулся с газетчиками.

— Судья Йелен, журнал «Деловая жизнь». Скажите, социал-демократическая партия снова примет сторону чудотворов или на этот раз выступит единым фронтом с консерваторами?

— Социал-демократическая партия, как всегда, выступит на стороне народа, — Йера не замедлил шага, распахнул дверь и тут же столкнулся с профессором Важаном.

Профессор не был депутатом Думы (и не хотел им быть), но в партии занимал одно из ведущих мест. Йера отдавал себе отчет в том, что их партия находится в очень щекотливом положении. С одной стороны, сложившаяся ситуация давала возможность немного поприжать чудотворов, а с другой — требовала нового витка в преследовании мрачунов, что нравилось далеко не всем консерваторам. И, Йера подозревал, профессору Важану — в первую очередь.

— Здравствуйте, господин Йелен, — церемонно кивнул профессор, отступая назад.

Йере показалось, что тот посмотрел слишком пристально, слишком… подозрительно.

— Здравствуйте, профессор. Рад вас видеть в добром здравии.

— Хорошо, что я вас встретил. Вы знаете, что ваш сын позавчера нанес мне официальный визит?

— Да, он говорил об этом, — Йера улыбнулся: «официальный визит»…

— Я благодарен ему за проявленное великодушие. Его поступок был в высшей степени дипломатичным.

Йера немного растерялся и почувствовал, что Йока явно о чем-то умолчал, говоря о встрече с учителем истории. Особенно настораживало «проявленное великодушие».

— Я рад, что инцидент между вами исчерпан.

Профессор же словно нарочно продолжил говорить загадками:

— Признаться, сначала я думал, что мальчик приехал ко мне по вашему наущению. Но, судя по составленной записке и по тому, как он оделся, он сделал это по своей инициативе, — профессор криво улыбнулся углом рта. — Достойный сын своего отца. Я всегда знал, что умение держать себя на высоте и способности к дипломатии передаются по наследству.

Важан сказал эти слова без тени иронии, но Йера почувствовал подвох. Возможно, профессор всего лишь хотел его уколоть — к этому Йера привык, далеко не все люди высшего круга приветствовали его приверженность социал-демократии. Но в контексте это прозвучало не столько иронично, сколько угрожающе. Или это только показалось? Потому что Важан, сам того не подозревая, затронул семейную тайну?

— Благодарю за лестные слова, — Йера искренне улыбнулся. Он умел улыбаться искренне.

Они раскланялись, и Йера скорым шагом направился наверх: похоже, заседание фракции социал-демократов уже началось.

Обсуждение длилось недолго: все понимали, что, кроме заявлений чудотворов, людям нужны действия от представителей власти. Было решено создать комиссию по расследованию и либо предоставить доказательства несостоятельности Откровения и факт провокации со стороны мрачунов, либо — если Откровение не лжет — найти существо, которое принято называть Врагом, и обезвредить его.

На заседание Думы Йера шел с сомнением: нижняя палата, конечно, поддержит начинание социал-демократов, но верхняя… Решение консерваторов, несомненно, будет совсем другим. Нетрудно предположить, что они вознамерились создать комиссию по расследованию провокации со стороны чудотворов, а не мрачунов. Что ж, борьба предстоит нешуточная.

Заседание началось с длинного и бестолкового доклада Председателя о событиях минувшей ночи, об убытках, нанесенных государству и страховым компаниям, о необходимости некоторые расходы частных предпринимателей покрыть из казны, а некоторые — из государственного бюджета. Депутаты не удержались от выкриков с мест о том, что эти расходы могли бы покрыть предпринимателям и казне сами чудотворы, что укрепило Йеру в мысли о решении консерваторов. Впрочем, социал-демократы выступили категорически против покрытия убытков из бюджета, а консерваторам было все равно, из какого источника их избиратели получат деньги. Ситуация, с самого начала казавшаяся противоречивой, обострилась еще сильней. Никогда еще социал-демократам не приходилось открыто выступать против чудотворов!

После этого перед верхней палатой выступил Приор Тайничной башни, говорил коротко и по существу, а также сообщил, что чудотворы и не думали перекладывать расходы на плечи налогоплательщиков: деньги будут выплачены немедленно, как только страховые компании определят размер нанесенного ущерба. Ход показался Йере красивым и беспроигрышным: чудотворы заткнули рты консерваторов деньгами.

Началось обсуждение более насущного и сложного вопроса: предотвращение паники в Славлене. На этот раз заверения Приора Тайничной башни никто не принял во внимание. Впрочем, верхушка чудотворов была не менее искушена в вопросах управления толпой и понимала: чем больше государственных учреждений и служб занимается «поисками Врага», тем легче обывателю поверить в то, что он под защитой и опасности нет.

И, как ни странно, о создании думской комиссии первыми высказались консерваторы. Их предложение отличалось от предложения социал-демократов только одним пунктом: выяснить, с чьей стороны последовала провокация — мрачунов или чудотворов.

Лидер фракции кивнул остальным, и социал-демократы приготовились проголосовать за предложение консерваторов, посчитав отличие непринципиальным. Но докладчик консерваторов в заключение добавил еще один пункт, вызвавший ропот в рядах социал-демократов:

— Мы считаем, что означенную комиссию должен возглавить депутат верхней палаты Йера Йелен. Он зарекомендовал себя честнейшим человеком, имеющим популярность среди избирателей, и, несомненно, его кандидатура вызовет в народе доверие к Думе.

Лидер фракции социал-демократов привстал с места, не вполне доверяя услышанному. Он был близорук и согнулся вперед, приставив к лицу монокль (хотя делал это очень редко), разглядывая докладчика. Жест столь откровенно выразил его отношение к происходящему, что рассмеялся даже Председатель.

— Между тем ничего смешного в нашем предложении нет. В данном случае наша партия так же заинтересована в отсутствии паники, как и ваша, — обиженно сказал докладчик, — и мы отдаем себе отчет в том, что паника возникнет не среди наших избирателей, а среди ваших. Зато ударит в первую очередь по нашим.

Йера стискивал подлокотники кресла и лихорадочно искал подвох в выдвинутом предложении. И не находил!

Предложение, очевидно, проходило большинством голосов, но, как это было принято, сначала выслушали доклады социал-демократов и аграриев, а перед голосованием распустили Думу на перерыв.

Йера избавился от общества товарищей по партии и спустился в буфет, но и там его окружили со всех сторон (у него было много знакомых и среди консерваторов). За столик к нему подсел однокурсник по университету, дальний родственник Ясны, Сона Сребрян.

— Ну как? Ты доволен? — спросил он, добавляя в кофе коньяк. — Мне кажется, на этот раз мы угодили социал-демократам, а?

— Угодили, угодили, — улыбнулся Йера.

— Председателя комиссии все равно утверждает нижняя палата, так что, считай, назначение у тебя в кармане. Я рад за тебя. Это хорошая и высокая ступенька в твоей карьере.

— Я рассматриваю это как ответственность, — скромно опустил глаза Йера.

— Я уверен, ты отлично с этим справишься. Как Ясна? Как дети? — Сона шумно отхлебнул кофе.

— Спасибо, все хорошо.

— Я слышал, у Йоки был какой-то неприятный инцидент с Ничтой Важаном. Это правда или слухи?

— Это правда. Но инцидент исчерпан, для слухов нет повода.

— Я так и думал. Злые языки утверждали, что ты серьезно насолил Важану. Между прочим, это именно он предложил твою кандидатуру на должность председателя комиссии. Не один я решил, что он хочет заткнуть сплетникам рты.

— Брось! — Йера поморщился. — Важан в партии занимает слишком высокое положение, чтобы пренебрегать интересами дела в пользу таких мелочей, как слухи. Да и инцидент, право, был столь мелок…

— Как бы там ни было, все мы сочли его предложение сильным ходом. Конечно, в комиссию войдут и консерваторы, так что ты там не разгуляешься, — Сона шутливо погрозил пальцем.

Йера натянуто улыбнулся: предстоящее назначение стало радовать его еще меньше. Профессор Важан произвел на него впечатление весьма неглупого человека. Властного и сильного. Такой ничего не станет делать просто так и уж тем более не будет заглаживать вину или обращать внимание на сплетни. Он что-то хотел сказать этим предложением, и сказать лично ему, Йере Йелену. Что-то нелицеприятное. То, что не мог сказать в открытую.

Возникло желание отказаться от этой должности, малодушное и грозящее обернуться множеством неприятностей: Йера чувствовал подвох, но не мог его обнаружить. И вдруг понял: он же боится Важана! Он начал бояться еще при первой встрече, в школе, на заседании преподавательского совета. Защищая Йоку, он знал, что наступает на хвост змее, но чувствовал себя правым. Кто еще, как не отец, должен был встать на защиту мальчика, пусть тот и вел себя неподобающим образом?

* * *

Сбежать из дома удалось только через два часа. Сначала кухарка никак не уходила из кухни, отец оставался дома, мама настойчиво пыталась уложить Йоку спать; потом проснулась Мила, и они с няней завтракали в столовой; садовник, как назло, копался в клумбе прямо под окнами гостиной, и незаметно подойти к нему Йока не мог.

Но в конечном итоге он раздобыл и медикаментов, и еды: большой кусок пирога с мясом, холодную говядину, сыр и бутылку вина. Нашлись и дощечки — Йока сам разыскал их на заднем дворе, в дровяном сарае.

Змая он нашел на том же месте, только не у воды, а повыше: тот спал, растянувшись на солнце, но сразу проснулся, словно издали услышал шаги.

— А я тут задремал… — словно оправдываясь сказал он.

Йока снова помог ему сесть.

— Ух ты! И вата! — обрадовался Змай.

— Там еще йод и мазь от ожогов.

— Здо́рово!

Рана на правой руке Змая была ужасной — словно кто-то воткнул в нее широкое копье, переломив кость. И Йока подумал, что это мог сделать только огромный острый коготь чудовища. В школе их учили оказывать первую помощь, хотя практики, конечно, Йоке не хватало. Лубок получился толстым, не очень аккуратным, но зато надежным.

— А плечо? — спросил Йока. — Нам говорили, на вывихи надо накладывать повязки.

Но Змай покачал головой:

— Само пройдет. Не вывих и был… Я тут потихоньку рукой шевелю — и ничего, помогает. Давай лучше поедим, что-то я проголодался. — Змай сунулся в корзинку с едой и присвистнул: — Ого! Неплохо.

Он вытащил на свет пыльную бутылку с вином, вытер этикетку о пиджак и долго разглядывал надписи.

— Нормальное вино? — спросил Йока. Сам он в винах не разбирался и взял в подвале то, что стояло с краю.

— Ничего себе… 394-й год… Тридцать три года выдержки… Тебе не влетит? Знаешь, сколько стоит такая бутылка?

— Нет.

— Лотов двести, не меньше. А может, и больше.

— Да ладно, жалко нам, что ли? У нас полный подвал этих бутылок.

— Эх, посидеть бы в твоем подвале недельку-другую! — хмыкнул Змай. — Вот только как мы ее открывать будем?

— А у меня есть перочинный нож! — с гордостью ответил Йока. — Восемь лезвий! И штопор.

Хотя Йока только что позавтракал, он не отказался разделить со Змаем трапезу: было здорово сидеть на солнечном берегу ручья, кусать мясной пирог и по очереди запивать его вином прямо из горлышка. В прошлый раз пить вино Йоке не понравилось: слишком много условностей надо было соблюдать за столом, и вино мешало. Теперь же хмель показался ему легким и приятным, потому что никаких условностей за завтраком в Гадючьей балке быть не могло!

— Слушай, Змай, — Йока хлебнул из бутылки и поставил ее на землю, чтобы взять кусок говядины, — а ты знаешь об Откровении Танграуса?

— Спросил! Кто же не знает старика Танграуса? — Змай, наоборот, положил на траву пирог, чтобы взять в руки бутылку.

— Тогда я вот что подумал: если чудовище появилось здесь, возле Славлены, значит, и Враг существует. И он где-то здесь, рядом, а?

Он очень боялся, что, как и любой чудотвор, Змай сейчас скажет, что это сказки и никакого Врага на самом деле быть не может.

— Я тоже так думаю, — невозмутимо ответил Змай, откусывая пирог. — В Откровении так и сказано: чудовище появится, когда Враг начнет набирать силу.

— Ты правда так думаешь?

— Так все думают, только не все говорят.

— Но раз чудовище убито, то Врага теперь защитить некому, правильно? — ободрился Йока.

— Ну да. А ты что, хочешь его изловить?

Как он догадался? Йоке казалось, Змай и видит его насквозь, и смеется над ним, но обидно от этого не было. Потому что, как ни странно, Змай принимает его всерьез. Может быть, поэтому не хотелось ничего из себя изображать и прикидываться.

— А ты не хочешь? — Йока сузил глаза и внимательно посмотрел на Змая. Он еще дома за завтраком понял, с какой миссией Змай прибыл в Славлену инкогнито.

— Я? Ну кто же не хочет изловить Врага! — он рассмеялся и снова закашлялся.

— А серьезно?

— А серьезно — Враг, покрытый шерстью, не ходит по улицам Славлены. И не один Йока Йелен его ищет. Может быть, у тебя есть какое-то преимущество по сравнению с десятью тысячами чудотворов?

— Есть! — усмехнулся Йока. — Враг — мой ровесник.

— Сам догадался?

— Четырнадцать лет — совершеннолетие чудотворов и мрачунов. Значит, Враг начинает набирать силу в четырнадцать. Может быть, он учится со мной в одной школе!

— Ага. А может, живет в лесу с мамочкой-росомахой, — улыбнулся Змай.

— Я думаю, ерунда это. Про росомаху. Метафора. Вот нашего учителя Важана студенты тоже зовут старой росомахой, может быть, кто-то из родителей Врага имел такое прозвище. Или Танграус употребил выражение про росомаху как ругательство.

— И по каким же тогда признакам ты собираешься его искать? В Славлене восемьсот тысяч жителей, из них тысяч пять — четырнадцатилетние мальчики.

— Я думаю, надо спросить мрачунов. — Йока испытующе посмотрел на Змая.

— У… — протянул Змай, — а то чудотворы не спрашивали! Мрачуны собственных секретов раскрывать никому не собираются. За последние четыреста лет ни один из них не выдал своих даже под пытками. Это клан сильных людей.

— А я и не предлагаю узнать у них что-то силой. Но можно же действовать хитростью…

— Йока Йелен — самый хитрый парень в Славлене? Хитрей всех чудотворов, вместе взятых?

— Дело не в этом. — Йока попытался изобразить высокомерие, но у него почему-то не вышло. — У меня есть идея. Я могу прикинуться сиротой, сыном мрачуньи, который ищет могилу матери и хоть каких-нибудь родственников. Мне кажется, мрачуны могли бы принять участие в судьбе несчастного сиротки, а? Ведь сын мрачуньи необязательно мрачун, правда? Но вроде как свой… Если проехать по окрестностям Славлены, наверняка кого-нибудь из мрачунов можно найти.

— Идея, конечно, продумана хорошо. Со знанием психологии мрачунов. Но ты что-нибудь слыхал о такой науке, как статистика? Генетические мрачуны составляют около двух процентов от всего населения Обитаемого мира. Большинство из них — латентные, то есть не осознающие своих способностей. Так что бедный сиротка в девяноста восьми случаях из ста никакого сочувствия не добьется. А примерно в сорока из них запросто может получить прямо по морде. И хорошо если только по морде.

— Я слышал о статистике и понимаю, что это риск со всех сторон. Но есть беспроигрышный вариант: надо действовать через женщин. Во-первых, они жалостливей мужчин. Во-вторых, они драться не полезут. А в-третьих — они будут разносить слухи, и информация может дойти до кого-нибудь из мрачунов. А?

— Здорово, — кивнул Змай, — информация в этом случае обязательно дойдет до кого-нибудь из мрачунов. Но сначала — до кого-нибудь из мужчин.

— А я, между прочим, никого не боюсь. — Йока сделал серьезное лицо и поднял голову. — Меня, между прочим, Стриженый Песочник драться с сытинскими берет в следующее воскресенье.

— Йока Йелен, я нисколько не умаляю ни твоей храбрости, ни боевых качеств. К тому же Стриженому Песочнику, разумеется, видней.

— Ты знаешь Стриженого Песочника? — удивился Йока.

— Конечно нет. Но догадываюсь, что это мастеровой парень лет семнадцати-восемнадцати, предводитель местной шпаны. И наверняка мама Йоки Йелена упала бы в обморок, если бы увидела своего сына в такой компании.

Йока не собирался смеяться (он вообще не очень любил смеяться над шутками, это роняло его в глазах окружающих), но не удержался и прыснул, представив, как мама встречает его в обществе Стриженого Песочника.

— Слушай, у меня есть другой план, — Змай плотно приложился к бутылке, допивая то, что в ней осталось.

— Какой?

— Если ты и в самом деле хочешь найти Веч… Врага, начать надо с того места, где недавно арестовали какого-нибудь мрачуна или мрачунью. И попробовать познакомиться с его родственниками.

— А… а как же я узнаю, где арестовали мрачуна? — удивился Йока.

— А газеты на что? В газетах всегда пишут об аресте мрачунов.

Он ушел ночью, убедившись, что хозяин крепко спит. Это было самонадеянно, если не сказать — глупо. Но оставаться там Зимич больше не хотел. Он не испытывал ни ненависти, ни обиды и даже пытался оправдать Айду Очена: тот не желал ему зла, просто не понимал, почему Зимич не хочет становиться змеем. Оправдания выглядели жалко, и сквозь них в голову просачивались мысли куда более страшные: не желание ученого закончить научный труд — что-то иное заставляет хозяина искать ручного змея. Тревога — холодная гадюка с треугольной головой — никак не исчезала.

Полусумасшедший старик-колдун верил, что встречается с духами, но Зимичу доводилось читать несколько трудов о колдунах и мирах, которые им грезятся: сказки о злых духах хорошо рассказывать на ночь детишкам.

Ночь была вьюжной и холодной, и если в лесу ветер лишь шевелил верхушки елей, то на реке свистел в ушах и взвивал снег со льда и берегов. Зимич надеялся выйти на санный след, где идти станет легче, но путь замело, и он никак не находил наезженной дороги под ногами.

Липкий снег засы́пал шапку и набился под воротник, меховые отвороты рукавов обледенели и царапали запястья, лицо горело, потому что время от времени приходилось его вытирать. С рассветом ветер не только не стих, но и подул сильнее, к низовой метели добавился густой снегопад, но Зимич решил, что это к лучшему: в такую погоду ни один здравомыслящий охотник не отправится в дорогу. А если и отправится, то не разглядит на реке одиноко бредущего человека.

К полудню Зимич раздумал идти в Хстов, как собирался первоначально, — теперь его тянуло в Горький Мох. И чем сильней дул встречный ветер, тем навязчивей становились мысли о доме, о маме, о празднике Долгих ночей… Он не посмел взять денег у Айды Очена (а тот никогда их не прятал и своего достатка не скрывал), сунул в котомку лишь выпеченный Стёжкой каравай ржаного хлеба — и теперь чувствовал себя вором, хотя понимал, что хозяин не только не обеднел без этого каравая, а был бы рад дать Зимичу еды на дорогу.

На Южный тракт — пустынный и засыпанный снегом — он вышел лишь к вечеру, а до ночлега добрался к полуночи. Теперь его не пугало отсутствие денег: вокруг костров на постоялых дворах ночевало много людей, не желавших платить за сомнительное удовольствие спать на жестком тюфяке в холодной и дымной комнате. И хотя у Зимича не было теплого тулупа до пят, замерзнуть он не боялся. И точно: его легко приняли в круг бородатых возчиков, крестьян, искавших заработка в Хстове, и нищебродов, не сумевших найти пристанища на зиму. Жизнь среди охотников научила его понимать простых людей, уважать их и добиваться их уважения.

Не обошла Зимича и бутылка хлебного вина, пущенная по кругу. От охотников он лишь слышал о столь крепком напитке, но сам его никогда не пробовал. Стоило определенного труда не закашляться и не скривить лицо, но это испытание Зимич выдержал с честью. Зато на следующее утро в путь он тронулся на санях с тремя деревенскими, которые везли в город спряденный лен.

Еще день пути Зимич провел в раздумьях: ехать ему в Хстов или повернуть в Горький Мох. Что, собственно, он забыл в Хстове? Да, хотелось заглянуть в университет, найти профессоров, с которыми можно поговорить о превращении в змея, о сомнительном Айде Очене, о неизвестной никому Славлене и загадочном Ламиктандре, которому грозит смерть… Но пустят ли его в университет в охотничьем полушубке, заросшего бородой, с обветренным лицом?.. Кто признает в нем бывшего студента, отпрыска рода Огненной Лисицы? За три года его однокашники давно закончили учиться, и — кто знает? — может быть, ему негде будет даже остановиться на ночлег. Да и какое ему дело до Славлены, Ламиктандра, до духов, что угрожают неизвестно кому?

А между тем Млчана изменилась за три года… Сначала Зимич этого не замечал, да и не так часто за свою студенческую жизнь ему доводилось бродить по зимнему тракту, чтобы это заметить. И ночами у костров рассказывали совсем другие сказки… О близком конце света говорили кругом, о таинственном и абстрактном Зле, на службе которого стоит змей о семи головах, такой огромный, какого еще не рождала земля. И явится этот змей, чтобы разом уничтожить весь мир.

Дважды телегу, на которой ехал Зимич, догоняла процессия странных служителей Предвечного: в жалких опорках и рубищах, сквозь которые просвечивали грязные замерзшие тела, они брели по зимней дороге и выли по-звериному. Зрелище было впечатляющее… Зимич сначала не разобрался, о чем они хотят поведать миру столь странным образом, но мужики ему растолковали: многим служителям Предвечного в одночасье было откровение — о надвигающейся на мир беде. И теперь они бредут по дорогам, разнося эту весть по городам и весям, и призывают людей под знамена Добра — на помощь Предвечному и его чудотворам.

— А кто такие чудотворы? — поинтересовался Зимич, подумав при этом: не волшебники ли это, которые умеют творить чудеса?

— Ты не слыхал о чудотворах Предвечного? — рассмеялся самый молодой из его попутчиков.

— Не смейся, — одернул его старший. — В Лесу и о Предвечном-то не слыхали, а уж о его чудотворах…

Да, в Лесу и в самом деле не очень верили в Предвечного… Впрочем, в университете тоже велись бесконечные споры о его существовании. На философском факультете, как водится, изучали феологию, но эта дисциплина не нашла большого числа приверженцев — Зимич посетил две лекции прибывшего из Лиццы Надзираюшего, поспорил с ним немного и оставил бесплодные попытки убедить закостеневшего в догматах Храма феолога. Даже оттачивать на нем умение вести диспут было неинтересно: о чем говорить с человеком, логика которого лежит на постулатах, в которых нельзя усомниться? Однако Зимич неплохо представлял себе догматы Храма и видел, какая каша намешана в головах простолюдинов, ищущих защиты и у Предвечного, и у деревенских колдунов, которые не желали слышать о Предвечном, провозглашая его едва ли не предводителем злых духов. Да и зачем людям Предвечный, если колдун лечит от болезней, предсказывает будущее, вызывает дождь на поля и солнце на время сенокоса?

— Чудотворов Предвечный послал, чтобы защитить нас от семиглавого змея, который скоро явится, чтобы пожрать весь мир.

Семиглавого змея? Уж не ручного ли? Ручного змея на службе волшебника, умеющего творить чудеса? Да и с откровением, которое явилось служителям Предвечного, тоже было что-то не так. Слишком напоминало предсказание смерти некоего никому не известного Ламиктандра… И не в стихах ли оно было явлено?

Странную процессию проповедников в рубищах Зимич застал на постоялом дворе: там их вой обрел некоторый смысл. Люди звали их к кострам, накидывали им на плечи тулупы, давали хлеба и хлебного вина — но вина проповедники не пили. Зато охотно рассказывали сказки о наступающем конце света. То ли они и в самом деле были слегка сумасшедшими, то ли с ума их сводил зимний холод, то ли — и в это Зимич поверил более всего — все они отравились каким-то ядом, из тех, от которых людям являются и не такие откровения. Потому что живописали они конец света в умопомрачительных подробностях, только путано, а оттого еще более жутко. И непонятно было, то ли Предвечный так сердится на людей, что насылает на них многоглавого змея — а с ним еще множество опасных и ядовитых тварей, вроде скорпионов с львиными головами, — то ли многоглавый змей сердится на Предвечного и ведет с собой воинство Зла. Но, так или иначе, чудотворы — воинство Добра — встанут на защиту людей от всех этих чудовищ. Однако победить смогут лишь тогда, когда люди повернут головы в сторону Добра и отрекутся от Зла в самих себе.

Зимич попытался задать несколько вопросов продрогшему проповеднику, но тот впал в неистовство, плевался, махал руками и вопил о том, что Зимич есть защитник Зла и своими злыми речами хочет приблизить конец света. Позиция проповедника в споре была беспроигрышной, Зимич не раз слышал о подобном способе ведения диспутов и даже сам когда-то пытался его освоить, но так и не сумел: ему больше нравились честная логика и веские аргументы, а не хитрость и подтасовка фактов.

Еще одно явление заставило Зимича всерьез задуматься о переменах, произошедших в Млчане в его отсутствие: два десятка вооруженных всадников под белыми знаменами и с белыми кокардами на высоких собольих шапках примчались на постоялый двор, чтобы поужинать и сменить лошадей. Постоялый двор притих и словно скукожился, хозяин трактира самолично выскочил всадникам навстречу и разве что не расстелился перед ними ковровой дорожкой. Они платили золотом, но не жадность толкнула толстопузого трактирщика на мороз — страх. Будто не отряд воинов, стоящих на страже закона, явился к нему в гости, а шайка разбойников, творящая беззакония.

— Гвардия Храма Добра, — с уважением шепнул Зимичу его попутчик.

Сколько Зимич себя помнил, храмы Предвечного не содержали гвардии, Лиццкая Консистория, при всем своем могуществе, в случае надобности обращалась за помощью к светским властям…

Гвардейцы вели себя бесцеремонно, и гости постоялого двора старались не попадаться им на дороге. Один из них подошел к костру, возле которого сидел Зимич с попутчиками, подозрительно посмотрел на их лица, кивком поклонился проповеднику и придвинул руки к огню — ему без слов уступили место. На самом ли деле проповедник глазами указал на Зимича гвардейцу, или это только показалось? Тот долго разглядывал его сквозь пламя костра, а потом спросил:

— А что надо охотнику на этом тракте?

— Я не охотник, — ответил Зимич. — Меня зовут Стойко-сын-Зимич Горькомшинский из рода Огненной Лисицы, и я иду домой, в Горький Мох.

Попутчики слегка отстранились от него — не ожидали, что везут с собой отпрыска столь знатного (по их мнению) рода. Но на гвардейца его признание впечатления не произвело, он лишь кивнул удовлетворенно. И на лице проповедника появилось понимание — печальное и жалостное, словно Зимич сообщил ему о своей смертельной болезни.

— Ты, наверное, учился в университете? — тихо спросил проповедник.

— Да, я учился в университете.

— Теперь понятно, — вздохнул тот. — Рассадник заразы, которую сеет среди нас Зло. Но это не страшно — Зло в себе можно преодолеть. Главное, вовремя ступить на путь Добра.

Зимич не стал отвечать на столь расплывчатое предложение, памятуя о том, как проповедник брызгал слюной несколько минут назад.

— Смотри, не ступишь на путь Добра — мы тебя поставим на него силой, — громко расхохотался вдруг гвардеец, очевидно, довольный своей шуткой.

— Если путь Добра выбирают по принуждению, то верно ли ему после этого служат? — усмехнулся Зимич.

— Еще как верно, парень. — Воин посмотрел на него, сузив глаза. — Еще как верно! Верней, чем по своей воле.

Зимич нашел происходящее странной выдумкой, рассчитанной на темное мужичье. И снова подумал о возвращении в Хстов, в Университет, а не в Горький Мох. Дабы получить объяснения из уст образованных людей, а не от наглого гвардейца-разбойника или слегка чокнутого проповедника.

Но после обеда, вспомнив об отсутствии денег, в продуваемом ветром поле, по которому шел тракт, Зимич передумал: хотелось домой. Хотя бы на несколько дней. Хотя бы до конца праздника Долгих ночей.

И на распутье он попрощался с деревенскими, но все равно некоторое время стоял, не решаясь свернуть к отчему дому, и даже порывался догнать уходившую телегу: что-то свербело внутри, совесть нашептывала, что надо идти в Хстов, но Зимич вдруг подумал, что может поговорить обо всем этом и с отцом, зачем ему университетские профессора? Ему грезилась изразцовая печь в собственной комнате, горячее вино, лампа на столе и мягкая постель. Он не вспомнил, ради чего когда-то бежал в Лес.

Дома он в последний раз был ровно четыре года назад, в каникулы, приуроченные к празднику Долгих ночей.

Всего четыре лиги… Каких-то пять часов пути по дороге, снег на которой уже примяли чьи-то быстрые сани… Зимич напоследок глянул на уезжавшую телегу, махнул рукой и повернул в Горький Мох.

Снова посыпался снег, и метель быстро замела проезжую дорогу. И чем ближе был дом, тем острей Зимич чувствовал усталость, и холод, и ветер. Тем сильней саднило обмороженные щеки и ныли закоченевшие, негнувшиеся пальцы.

Горький Мох — скорее хутор, чем поместье — уже спал. Три ветхие крестьянские избы не дымили печами, в окнах не теплилась лучина. За ними вдаль уходили голые поля, по которым гулял ветер, с противоположной стороны стоял прозрачный сосновый бор, где в детстве Зимич провел столько времени, а дом тонул в кружевном заснеженном саду. Зимич редко скучал по дому, почти никогда о нем не вспоминал, но тоска стиснула сердце сладкой, щемящей болью, когда он ступил на расчищенную дорожку, бежавшую к крыльцу. И без того низкие ветви яблонь, вишен и слив опустились под тяжестью снега, и приходилось нагибаться, чтобы они не попадали в лицо. Кусты смородины и крыжовника превратились в высокие сугробы — на них отбрасывали снег, когда расчищали дорожку. Телеги и сани заезжали на задний двор, обходя сад стороной.

В доме ярко светились окна. Даже в маленькой привратницкой горела свеча, и дым шел из трех труб, и за мутными мозаичными стеклами в кухне двигались тени. Наверное, домой приехала и сестра с детьми: небось подросли племянники, будет для кого придумывать сказки.

Зимич подошел к двери, но передумал и, провалившись в снег по колено, постучал в окно к привратнику. В сенях очень скоро раздались торопливые легкие шаги, стукнул засов, и дверь распахнулась, едва не ударив Зимича в лицо. Вместо старого привратника на пороге стояла молоденькая девушка в накинутом на плечи платке, и Зимич не сразу признал в ней Данку, дворовую девчонку, которую мать взяла в дом лет шесть назад — за расторопность и сообразительность.

— Тебе что нужно? — не очень-то любезно спросила та, смерив Зимича настороженным и сердитым взглядом. — Если просить пришел, так лучше завтра приходи. А если переночевать, так в деревню иди, сюда все равно не пустят.

Не узнала… Да и неудивительно.

— Хозяйку позови, — велел Зимич, покрепче взявшись рукой за дверное полотно — чтобы девчонка не захлопнула дверь у него перед носом.

— Но-но! — прикрикнула та. — Ты смотри! Если ты разбойник, так с тобой тут живо разберутся!

— Я не разбойник. Позови хозяйку, говорю, весь дом же выстудишь.

— Руки убери! Ходят тут всякие. Хозяйке небось делать нечего, только с нищебродами лясы точить! — она уперла кулачки в бока и шагнула вперед, закрывая собой вход.

Зимича позабавили и ее слова, и ее бесстрашие. Он подхватил ее под мышки, оторвал от пола и вместе с нею зашел в сени. Девчонка заверещала дурным голосом и забилась в его руках, как дикая кошка: пыталась ухватить за волосы, пинала маленькими босыми ножками его коленки, а стоило поставить ее на пол, цапнула ногтями за лицо, да так сильно, что Зимич едва не вскрикнул от неожиданности — сквозь смех. Он не успел прикрыть дверь, легонько отбиваясь от девчонки руками, когда на ее крик из кухни выглянула мама, в простом домашнем платье и светлой косынке, с масляной лампой в руках. Мама узнала его тут же, только не сразу смогла заговорить — лишь подняла руки к губам. А ее уже отталкивал в сторону зять — муж сестры Зимича, — на ходу поднимая рукава и, как всегда, изображая заступника и чуть ли не хозяина дома.

— А ну пшел вон отсюда, мразь! — Его узкое костистое лицо исказилось так, что смешно встопорщились густые короткие усы.

Мама дернула его сзади за рубаху, но зять не остановился, решительно шагая в сторону Зимича. Пришлось отодвинуть девчонку в сторону, и довольно грубо, потому что на руке зятя мелькнул тяжелый кастет. Кастетов Зимич не боялся, но устраивать драку на пороге собственного дома не хотел.

— Не узнал, что ли? — Он с легкостью уклонился от меткого удара в лицо.

— Иглуш, остановись! — наконец заговорила мама. — Это же Стойко…

Она всхлипнула коротко и шагнула ему навстречу.

— Ба! — Зять переменился в лице, фальшиво улыбнулся и распахнул объятья. — Ну здравствуй…

— И тебе не болеть, — проворчал Зимич. Он не любил зятя.

Но мама уже обняла его за шею и даже заплакала у него на плече, шепча что-то вроде: «Четыре года, мальчик мой, четыре года…» Иглуш основательно захлопнул дверь — он все делал основательно.

В кухне жарко топилась плита, на ней теснились котлы и котелки, исходившие паром, — вовсю шла подготовка к празднику. Сестра — пополневшая за эти годы, на сносях — оторвала руки от кадушки с тестом, посмотрела, пристально прищурившись, и расплылась в счастливой улыбке.

— Стойко! Да где ж ты шлялся, поганец ты этакий! Мать тебя уже похоронила! — На глаза ей навернулись слезы. — Ну иди, иди сюда, поцелую! Грязнущий, заросший! Ну разбойник, как есть разбойник!

Она неловко подняла перепачканные тестом руки и, положив локти Зимичу на плечи, расцеловала в обе щеки. А Зимич краем глаза увидел лицо зятя: озабоченное и злое. Не иначе раздосадован возвращением шурина… Небось наследства ждал.

— Снежка, что у вас за шум? — раздался капризный и властный голос из-за стенки.

— Иди, — мать тут же толкнула Зимича в спину, — иди, обрадуй отца. Он не встает теперь с кресла. Да сними эту рвань…

Она начала стаскивать с плеч Зимича полушубок. И почему-то удивилась, увидев под полушубком простую мужицкую рубаху.

Зимич помедлил секунду перед дверью из столовой в кабинет, прежде чем войти: почему-то не вспоминалось ничего хорошего, как он ни старался. Ни старые карты далеких морей, ни маленькие, похожие на настоящие, парусники, ни сундуки с книгами, о которых мечталось все эти годы… Зимич вспоминал только наказания, случавшиеся именно в кабинете отца.

— Явился? — Отец посмотрел на него без улыбки, исподлобья. Он постарел, похудел: лицо обтянула блестящая кожа, глаза спрятались в морщинах, и без того тонкие губы превратились в бесцветную нитку.

— А почему бы нет? — Зимич доставил себе удовольствие глянуть на отца сверху вниз. За время жизни в Лесу он всерьез поменял свой взгляд на отца и на отношения с ним. Может, потому, что вблизи увидел, какими еще могут быть отцы.

— Разбойничал?

— Я жил у охотников.

— Заметно. Сядь, — отец кивнул в кресло, стоявшее возле письменного стола.

Зимич развернул кресло так, чтобы прямо смотреть отцу в глаза, и сел, расправив плечи.

— Может быть, охотники научили тебя жить своим трудом? — Отец принял вызов, откинулся на спинку кресла и прошил Зимича насмешливым взглядом.

— Охотники не профессора университета. Они ничему не учат, они просто живут.

— Да, кстати, об университете! — Отец подался вперед. — Я правильно понял, что ты не закончил обучения и не собираешься его заканчивать?

— Подумай, кем я буду, если к степени бакалавра добавлю еще и магистра.

— А кем ты будешь, имея степень бакалавра? Охотником? Разбойником? Бродягой?

— Я буду сказочником. — Зимич улыбнулся своим мыслям.

— Превосходно! — Отец снова откинулся назад с презрительной усмешкой. — Большей глупости я и предположить не мог. Надеешься на мои деньги?

— Если ты считаешь, что я тебя объем, мне ничего не стоит завтра уйти.

— Не надо брать меня на испуг. Раз ты явился сюда, значит, тебе что-то нужно от этого дома.

— А тебе не приходило в голову, что я просто соскучился? По маме, по тебе, по Ивенке? Я заглянул сюда по дороге. — Зимич лгал, от горечи скривив лицо. — Но я не думал, что в родной дом меня пустят лишь переночевать и попрекнут куском хлеба.

— Не передергивай. Хлеба мне, разумеется, не жалко. Я думаю о твоем будущем, о твоей карьере, от которой ты так не вовремя отказался из-за глупых шашней и беспутной жизни. Ты отлично знаешь, что род Огненной Лисицы чахнет, что моих денег не хватит на то, чтобы ты и твои наследники могли жить безбедно. И твое легкомыслие меня раздражает, потому что ты привык полагаться на кого угодно, только не на себя.

— Я не хочу карьеры магистра. Я хочу быть сказочником.

— Мне кажется, я говорю с десятилетним ребенком, а не со взрослым мужчиной. Каким сказочником? Ты хоть немного думаешь о том, что говоришь? — Отец подался вперед и положил кулаки на стол. — Слушай меня внимательно. Сейчас еще не поздно все изменить. У меня остались кое-какие связи, и тебе необязательно делать карьеру ученого, можно найти доходную должность на государевой службе. Университет в последнее время не в чести́; может быть, и к лучшему, что ты его оставил. В Млчане грядут перемены, власть нуждается в защите…

— Я не собираюсь на государеву службу, — оборвал его Зимич. — И… у меня есть некоторые дела помимо собственной карьеры.

Он подумал было, не рассказать ли отцу об Айде Очене, — несмотря на противостояние, Зимич в чем-то уважал отца, его опыт и знания.

— Да ну? Некоторые дела? — передразнил тот.

— Зимуш, — в комнату заглянула мама, — может быть, вы поговорите потом? Стойко устал с дороги, ему надо вымыться и переодеться к ужину, пока в котле вода не остыла…

— И побриться ему тоже не мешает… — проворчал отец и кивнул Зимичу: — Иди. Поговорим за ужином.

Йока вернулся домой, когда темнело, — они строили Змаю шалаш на краю леса, — и с удивлением обнаружил, что Инда Хладан снова у них в гостях. Но не успел он войти в дом, как тут же из библиотеки выглянул отец:

— Йока, зайди ко мне после того, как переоденешься. Мне надо с тобой поговорить.

Голос у отца был слишком серьезным, и ничего хорошего ждать не приходилось. Йока потянул время, делая вид, что принимает душ, но ему хотелось увидеться с Индой, а разговор с отцом можно было запросто пропустить мимо ушей.

Он спустился в библиотеку чистым и прилизанным.

— Сядь, — велел отец и указал на кресло возле журнального столика. В другом кресле сидел Инда Хладан с невозмутимым лицом.

Йока пожал плечами и сел, закинув ногу на ногу.

— Ты не вернулся к ужину. Тебя что-то задержало? — спросил отец холодно.

— Я был с ребятами и не заметил, который час.

— Ты не был с ребятами. Я спрашивал у них, никто тебя сегодня не видел.

Озорная мысль мелькнула в голове, и Йока погасил улыбку.

— Я общаюсь с другими ребятами. Постарше. Со Стриженым Песочником, например. — Йока внимательно следил, чтобы эти слова не прозвучали вызывающе. Иначе грош им цена.

И отец опешил от них, не зная, что ответить. Хватал ртом воздух и молчал. И тогда заговорил Инда Хладан:

— Стриженый Песочник? Хорошенькая компания. И где вы с ним встречаетесь?

— В парке, на прудах, — не задумываясь соврал Йока.

— И что вы делаете, если не секрет?

— Сегодня мы говорили о чудовище и о том, что Враг живет в Славлене.

— Очень гладко врет, Йера, — посмеялся Инда. — Оставь его, он все равно тебе ничего не скажет.

— У меня есть еще один вопрос. Сегодня из подвала пропала бутылка дорогого афранского вина, Инда привез его из Элании нам в подарок. И я собирался подать его к ужину. Где она?

— Я ее взял, чтобы угостить друзей, — ответил Йока невозмутимо.

— Ничего себе… — пробормотал отец и откинулся назад.

— Йера, а ты чего хотел! — расхохотался Инда. — Нет, мне нравится твой парень! Сколько достоинства!

— Какое тут достоинство, — проворчал отец себе под нос, — меня бы в его возрасте за это отправили в такое место, где мальчиков содержат как заключенных на каторге. Йока, что ты себе позволяешь? Ты не знаешь, что это называется воровством?

— Отчего же? — хмыкнул Йока. — Разве это не мой дом? И разве в нашем доме мне что-то не принадлежит?

— Формально ты, конечно, прав, — ответил отец сквозь зубы, — но если бы я забрал у тебя книгу, которую ты сейчас читаешь, и подарил своему другу, как бы тебе это понравилось?

— Это было бы форменным воровством, ведь я читаю книгу профессора Важана, которая не принадлежит ни тебе, ни мне.

Инда Хладан расхохотался.

— Клянусь мамой, это самый лучший ответ, который я когда-либо слышал! — Он смахнул слезу с угла глаза, достав из-за рукава большой носовой платок.

— Не делай так больше, — отец поднялся и прошел по библиотеке туда-сюда, — или попроси у меня, я сам выберу, какое вино подарить твоим… друзьям.

— Спасибо, — кивнул Йока, — я так и поступлю.

— Шутки в сторону, — отец вдруг развернулся на сто восемьдесят градусов, — у меня к тебе серьезный разговор. И я не хочу видеть, как ты паясничаешь.

— Йера, Йера! — Инда все еще похихикивал. — Разве так начинают серьезные разговоры? Йока, не слушай его. Так случилось, что ты можешь помочь нам разрешить одну загадку. И это очень важно и для меня, и для твоего отца. Он даже объяснит тебе, в чем эта загадка состоит. И вообще, ты взрослый парень, и глупо от тебя что-то скрывать. Ты ведь наш союзник. Все эти мелочи — «не пришел к ужину», «стащил бутылку вина» — это чушь. Процесс воспитания, так сказать. Но есть вещи посерьезней твоего воспитания. Ты ведь был на Буйном поле, ты знаешь, что произошло сегодня ночью.

Йока кивнул.

— Йера, пусть подадут вина. Нам, всем троим. И мы поговорим, как трое мужчин, а не как двое мужчин и мальчик.

И вина подали… Но в библиотеке Йоке было вовсе не интересно его пить. Если бы они были вдвоем с Индой — другое дело. Но с отцом…

— Видишь ли, Йока… — Отец вроде успокоился и сел в кресло. — Сегодня меня назначили председателем комиссии по расследованию… появления… В общем, я должен или найти в Славлене Врага, или доказать, что его не существует.

— Правда, что ли? — Йока едва не подпрыгнул с места и поперхнулся вином. Но вовремя взял себя в руки и снова сделал лицо непроницаемым.

— К сожалению, это правда, — вздохнул отец, — и я бы хотел, чтобы ты мне помогал. Не возражаешь?

Йока гордо покачал головой. Как нельзя кстати! И отец, и Змай! И наверняка их расследования будут независимыми, а он, Йока, сможет объединить собранные сведения! Да у него гораздо больше шансов, чем у отца и Змая по отдельности! Он поставил бокал с вином на столик: вино слишком опасная штука, можно пропустить что-нибудь важное!

— И все же, Йера, я повторю: Откровение Танграуса — полная чушь и выдумка, — вставил Инда Хладан, — не стоит на него опираться. Оно тебе только помешает, собьет с толку.

— Инда, — мягко сказал отец, — я не хочу тебя обидеть, но Дума назначила комиссию, чтобы вести расследование независимо от чудотворов. И Откровение — единственное, за что мы можем зацепиться. Я понимаю, у вас свои от нас тайны. Но пойми и меня.

— Хорошо-хорошо, — Инда поднял обе руки ладонями вперед, — я всего лишь дал совет. Но комиссии не возбраняется сотрудничать с чудотворами?

Они расспрашивали его о Важане. Так досконально, что вскоре Йоке это напомнило не доверительную беседу, а допрос. Инда иногда пригибался вперед и уточнял детали. Йоке это быстро надоело, и кое-где он соврал. Просто чтобы не тратить время на подробности. То, что профессор Важан — политический противник отца, его нисколько не тронуло. Только однажды Инда вдруг оборвал его рассказ неуместным вопросом:

— Йока, а почему ты не пьешь вино? Тебе не нравится?

— У меня от него кружится голова, — ответил Йока, посмотрев тому в глаза. Но то, как Инда ответил на его взгляд, тут же заставило его устыдиться и своего тона, и вранья. Однако правды говорить он не стал.

А в самом конце действительно началась доверительная беседа. Настолько доверительная, что Йока опешил и не сразу сообразил держать свое мнение при себе.

— Ты должен вернуть профессору книгу, не так ли? — спросил отец.

— Да. Я собирался отдать ее в школе, во вторник.

— У нас другое предложение, — сказал Инда, — ты поедешь к нему завтра. К обеду. Часикам, скажем, к пяти. И основная твоя задача будет спросить у него, зачем он предложил выбрать твоего отца председателем этой комиссии. Сумеешь?

— Йока, это надо сделать так, чтобы Важан не заподозрил, что ты делаешь это по нашему поручению.

— Такой Важан дурак, — проворчал Йока.

— Но и ты парень не промах, — засмеялся Инда, — ты должен постараться.

Йоке это не понравилось. Он не сразу понял почему. Не понравилось — и все. Но через несколько минут, когда отец и Инда начали обсуждать подробности, Йока вспомнил слово, которым называются такие вещи: шпионить. Его посылают шпионить за Важаном. Еще утром он размышлял о чудотворах, втирающихся в доверие к мрачунам, как о героях. Но речь шла об абстрактных мрачунах… И потом, мрачуны — враги. А профессор Важан не враг, а политический противник, что резко меняет дело. Йока уже хотел отказаться и даже раскрыл рот, но вовремя одумался. Эта игра вдруг показалась ему интересной.

— Дара утром передаст твою записку, — сказал отец, — а вечером отвезет тебя к профессору.

— А если Важан откажется меня принять?

— Сдается мне, он не откажется… — вполголоса пробормотал Инда.

Йока написал записку сам. И снова думал над каждым словом. Вот что у него вышло:

«Уважаемый профессор Важан! Не будете ли вы любезны принять меня сегодня к пяти часам пополудни? Мне бы хотелось вернуть вам книгу и продолжить наш интересный и поучительный для меня разговор».

Он остался не вполне доволен текстом, но лучшего так и не придумал. Да, и вместо красивого росчерка внизу он правильным ученическим почерком написал лишь имя и фамилию. Отец одобрил. А что ему еще оставалось? Ведь Йока очень старался сделать вид, что записка продиктована отцом, а не написана самостоятельно.

В полдень Дара привез ответ, состоящий из двух слов и подписи: «Буду рад. Важан». До обеда Йока собирался к Змаю — отнести ему поесть. А памятуя о вчерашнем, не преминул спросить у отца, какую бутылку вина стоит подарить друзьям. Отец поморщился, но послал дворецкого в подвал.

— Йера! Ты с ума сошел! — Мама вошла в кухню вместе с дворецким, держа бутылку в руках. — У меня нет слов! Ты считаешь, твой сын может дружить с ребятами, которым для взаимного общения необходима бутылка вина? Ты считаешь это нормальным?

— Ясна, погоди, — отец смешался. — Не надо шуметь. Вчера я пообещал Йоке, что сам выберу вино, если он захочет угостить друзей. И не могу не сдержать обещания.

— Я же говорю, ты сошел с ума! Что за друзья у нашего сына, если их каждый день надо потчевать вином!

— Мои друзья — это мое дело, — угрюмо сказал Йока.

— Ясна, мы поговорим потом. — Отец забрал у нее бутылку и поставил на стол. — Пойдем. Оставь мальчика в покое.

Йока, воспользовавшись моментом, забрал вино, заглянул в кухню, где стащил остатки бараньей ноги, буханку хлеба и кулек сахарного печенья, и был таков.

Змая в шалаше не было. Йока побродил вокруг, но наткнулся лишь на гадюку, которую хотел изловить и сделать ремешок для наручных часов — он давно собирался завести себе эту престижную вещь, а случая все не подворачивалось. Но гадюка ушла в заросли шиповника и, пока Йока продирался сквозь колючки, исчезла в сухой прошлогодней траве. Расставаться с мечтой о ремешке не хотелось, и он долго шуровал в траве палкой, но змейка, не будь дурой, под ногами у него путаться не стала.

— Йока Йелен! — услышал он за спиной. — Какая неожиданная встреча!

— Змай! Я упустил гадюку!

— Я полагаю, ты любишь змей?

— Нет. Я их терпеть не могу. Я хотел сделать ремешок для часов.

— Интересная идея. Когда я был мальчиком, мы тоже плели из змеиных шкурок полезные вещи. Наверное, так делали все мальчики во все времена и во всех мирах. Может, ты и поесть принес?

— Принес. Но я не успел ничего разузнать. И сегодня я опять занят, меня посылают к профессору Важану.

— Профессору Важану? Это у которого замок из черного камня с высокой башней? Как у злого волшебника?

— Точно. Ты его знаешь?

— Да. Можешь передать ему привет. Так и скажи: «Змай передавал вам привет».

— А… откуда ты его знаешь? — Йока слегка насторожился: ведь Змай никому не велел о себе говорить.

— Ну… Мне просто забавно было бы посмотреть, как у него вытянется лицо, — Змай рассмеялся. — Жаль, я этого не увижу. Но больше ничего говорить не надо, хорошо?

— Хорошо. Что-то всех вдруг заинтересовал профессор Важан. Мой отец и мой знакомый чудотвор посылают меня шпионить за ним. И ты вот тоже…

— Я? Нет, я не посылаю тебя шпионить за Важаном. Я предлагаю тебе повеселиться вместе со мной, глядя на его рожу. Не каждый день боги передают ему привет.

За час до выезда Йока вернулся домой и по дороге заглянул в комнату прислуги, позвать дворецкого.

— Сура, ты поможешь мне одеться?

— Конечно. Ты хочешь все сделать, как в прошлый раз?

— Нет. Я хочу одеться так, как будто еду в театр с папой и мамой. — Йока посмотрел на Суру со значением. Тот улыбнулся и подмигнул.

И Йока снова поразился способностям дворецкого. Прилизанный четырнадцатилетний мальчик из хорошей семьи смотрел на него из большого зеркала в гардеробе: в короткой куртке, с узким черным галстучком и плотно застегнутым белым воротничком. На ногах — приличествующие школьнику ботинки с тупым носом и высоким подъемом, брюки на талии, простой черный ремень без пряжки. Йока нашел свой вид отвратительным, чем был весьма доволен.

И только Дара взглянул на него с удивлением, но ничего не сказал.

Стены цвета слоновой кости в столовой профессора Важана были отделаны темной деревянной резьбой, что придавало комнате (или, скорее, залу) мрачный и величественный вид. И на этот раз профессор оделся во фрак, что сперва Йоку немного напугало. Но он вспомнил, что и сам не ударил лицом в грязь, и успокоился.

— Ты удивил меня, Йелен, — начал профессор, забыв поздороваться. Голос его, так глухо звучавший в библиотеке, разнесся по столовой многократным эхом.

— Чем? — Йока посмотрел на него с вызовом.

— Ты сам знаешь чем. И я высоко ценю оказанную тобой услугу.

— Вы не боитесь принимать услуги своего ученика, которому предстоит сдавать вам экзамен?

— Нет. Йелен, ты бываешь дерзким и невыносимым. Но ты никогда не унизишься до того, чтобы менять собственное благородство на подачку от учителя. Или я неправ?

— Вы правы. Я слишком хорошо знаю историю, чтобы бояться экзамена.

— Слишком хорошо историю знать нельзя.

— Я знаю ее достаточно для того, чтобы вы поставили мне «отлично». Впрочем, мне все равно, какую оценку я получу.

— Прекрасно. Садись. У меня на обед знаменитый натанский луковый суп. Из закусок я рекомендую заливную форель, тарталетки с грибной икрой и буженину. Горячее можешь выбрать: жареный карп в сладком соусе по-афрански или куропатка, фаршированная гусиной печенью.

— Я бы предпочел карпа.

— Прекрасно. Тогда я тоже выберу его. Итак, ты приехал, чтобы спросить, почему я рекомендовал твоего отца на должность председателя Думской комиссии по расследованию?

Йока кашлянул.

— Я рекомендовал его потому, что он популярен в народе и его выводам будут доверять. Надеюсь, теперь мы можем перейти к вопросам, которые интересуют нас самих и не касаются большой политики.

Если чуть приподнятые уголки рта можно было назвать улыбкой, то Важан улыбнулся.

— Есть еще одно дело, которое я должен сделать до этого.

— Вот как?

— Да. Змай просил передать вам привет.

Лицо профессора действительно вытянулось, и Йока едва не рассмеялся. Но глаза Важана были столь серьезны и так пристально на него посмотрели, что Йоке стало не по себе.

— Прекрасно, — ответил Важан, заметно помедлив. — И где ты видел Змая?

— В конце марта мы ездили в горы, в Натанию. Там я его и встретил.

— Очень интересно. Я даже не стану спрашивать, почему ты не передал мне его привет раньше.

— Я забыл об этом. — Йока невозмутимо пожал плечами.

— Ты только что сделал ошибку, Йелен. Какое вино ты предпочитаешь?

— Я не хочу вина. И какую же ошибку я сделал?

— Лгать можно по-разному. Первый способ, которым ты владеешь мастерски, — чтобы тебя не сумели уличить по лжи. А второй способ — чтобы тебе безоговорочно поверили. В данном случае надо было солгать так, чтобы я поверил. А ты всего лишь отболтался, чем вызвал у меня серьезные подозрения. Когда твои слова касаются лишь тебя одного, это простительно. Но когда речь идет о чужих тайнах — это легкомысленно. Итак, где же ты встретил Змая?

— Я имею право не отвечать на этот вопрос?

— Имеешь. Но тогда мои подозрения лишь многократно усилятся.

— Хорошо. Я отвечу. Передать привет от Змая меня попросил мой знакомый чудотвор Инда Хладан. С тем, чтобы посмотреть на вашу реакцию.

Важан откинулся на стуле и выдохнул:

— Вот теперь я бы поставил тебе «отлично». А почему ты не хочешь вина? Любой мальчик на твоем месте не отказался бы только в силу желания выглядеть взрослей.

— У меня от него кружится голова. А выглядеть взрослей я могу и другими способами.

— Достойно. Я предлагаю оставить словесные баталии и перейти к делу.

— Да. Я хотел поговорить о книге, которую прочитал. Но сначала… вы могли бы рассказать мне об откровении Танграуса? Не так, как положено в школе, а как вы это рассказываете студентам в университете.

— Я сделаю это с удовольствием.

— Да, и еще… Пусть этот человек выйдет из-за шторы. Если я не ошибся, его зовут Цапа Дымлен? Я не имею ничего против, если мы пообедаем втроем.

Важан рассмеялся.

* * *

Инда Хладан вернулся в Тайничную башню после заката. Заседание капитула было назначено на одиннадцать, и Инда опаздывал, о чем ему сообщили сначала при входе в башню, потом в приемной, а потом на выходе из оранжереи, где секретарь распоряжался буфетом.

— Прошу извинить за опоздание, — пробормотал запыхавшийся Инда, — я только что от Йеленов, и мне было неловко уйти раньше.

— Мы ждали тебя, — кивнул Приор.

За круглым столом, накрытым блестящей бордовой скатертью, сидели десять человек — капитул Тайничной башни. Инда был одиннадцатым; двенадцатым — сам Приор, а тринадцатым, незаметно примостившимся чуть в стороне от стола, — Длана Вотан, член центумвирата, стоявший, в отличие от Инды, лишь на третьей ступени посвящения. Инда ему завидовал: Вотан, хоть и принадлежал к центумвирату, жил в Славлене, лишь изредка наведываясь в Афран. Доктор герметичной нейрофизиологии, он курировал службу здоровья северских чудотворов, в придачу к этому занимался научной работой, а также неплохо разбирался в функциональных и анатомических особенностях мозга мрачунов. Именно он подписал отчет о визите чудотворов к восьмилетнему Йоке Йелену, больному пневмонией.

— Все мы хорошо знаем цену любого «пророчества», — продолжал начатый разговор Приор, — надеюсь, среди нас нет тех, кто верит в Откровение?

— Верить или не верить в Откровение — неправильная постановка вопроса. Я бы говорил здесь о способности мрачунов воплотить Откровение в жизнь.

— Я сильно сомневаюсь, что чудовища Исподнего мира подвластны мрачунам.

— А по-моему, мы здесь собрались обсуждать вовсе не чудовище.

— Отчего же? Вопрос с чудовищем открыт.

— Господа, — Приор постучал карандашом по пустому бокалу, — давайте не все вместе. Вопрос об Откровении оставим Афрану, он не в нашей компетенции. Предлагаю начать с состояния свода. Доктор Хладан прибыл к нам из Элании как раз для того, чтобы расставить в этом вопросе все точки над «i». А вчерашний провал, возможно, обострил ситуацию.

— Да, — кивнул Права Есен, член капитула, который возглавлял службу управления погодой, — предварительный анализ мы закончили, полный отчет о состоянии свода будет готов через неделю. Я уже давал неутешительный прогноз в начале прошлого года, и сегодняшняя ситуация его только подтверждает: мы не можем себе позволить фотонного усилителя. Это не только северская проблема, это проблема всего Обитаемого мира, но мы занимаем первое место в мире по потреблению энергии, и потому нам первыми придется сворачивать мощности некоторых предприятий и вводить режим экономии энергии солнечных камней.

Инда кивнул — он знал о состоянии свода больше Есена. Система с положительной обратной связью: чем больше отработанной энергии выбрасывается во Внерубежье, тем больше энергии надо на поддержание свода, а чем больше энергии потребляет свод, тем больше отработанной энергии выбрасывается во Внерубежье.

— В Исиде уже разработана программа по сбросу энергии в Исподний мир, — кивнул ему Приор. — И этот опыт недавно повторили в Стании. Когда страсти немного улягутся, мы пригласим экспертов из Ламиктандрии, а сейчас не будем рассматривать глобальных стратегических вопросов. Сколько чистого времени может работать фотонный усилитель без ущерба для свода?

— Не более сорока пяти минут. Но это около двух с половиной тысяч секундных импульсов.

— Секундные импульсы малоэффективны, как показала практика. И какие повреждения получит свод, если фотонный усилитель проработает дольше положенного? — спросил Инда.

Есен развернул приготовленную схему:

— Если он будет питаться от ближайшей аккумуляторной подстанции, то от него к подстанциям, питающим свод, ляжет цепочка из пяти промежуточных подстанций. Все зависит не только от времени импульсов, но и от их частоты. Если предположить, что мы заставим фотонный усилитель работать непрерывно, то примерно через сорок пять минут его работы напряженность поля в радиусе пяти подстанций ослабнет до критической и произойдет локальное обрушение свода. Попытка закрыть брешь почти мгновенно обнулит напряженность поля ближайшей к бреши аккумуляторной подстанции и по цепочке снизит напряженность полей соседних подстанций: возникнет цепная реакция, которая может привести к глобальному обрушению свода. Именно поэтому новые аккумуляторные подстанции, питающие свод, мы не связываем между собой напрямую, только опосредованно. И брешь закрывается постепенно, силой внутренних подстанций и с учетом времени притока необходимой энергии.

Вот как, они изолируют подстанции свода друг от друга… Инда этого не знал (а давно пора было узнать). Молодцы, это хорошее решение.

— Я не услышал, к чему конкретно это приведет, — проворчал Приор.

— Локальное обрушение свода, устраненное по нашей схеме, может вызвать сильные разрушения в радиусе двадцати лиг от бреши, не более. — Есен развернул еще одну схему, на которой в цвете были изображены зоны разрушений с указанием скорости ветра и силы подземных толчков. — Здесь не учитываются лесные пожары и… еще один фактор: щелевидный вулкан в непосредственной близости от свода. Все зависит от конкретного места локального обрушения…

Инда посмотрел на схему повнимательней:

— В Славлене землетрясение дойдет до пяти баллов, я правильно понял?

— Может дойти, это худший вариант, — кивнул Есен.

— А город Магнитный в любом случае будет полностью разрушен?

— Если фотонный усилитель будет работать здесь, то да. Если южней хотя бы на двадцать лиг — он устоит. Но тогда под угрозой оказывается Брезен.

Инда кивнул, выражая удовлетворение докладом, но Есен посчитал нужным добавить:

— Кроме того, мы еженедельно вносим коррективы в наш расчет. В соответствии с сейсмологическими и метеорологическими данными.

— Иногда я думаю о легализации мрачунов, — вполголоса пробормотал Длана Вотан.

— Легализация мрачунов даст результат в долгосрочном периоде, что-нибудь около двухсот лет. Я думаю, выбросы энергии в Исподний мир более эффективны, — улыбнулся Инда. Он вовсе не был уверен и в эффективности разовых выбросов энергии, но легализация мрачунов точно не решала проблему.

— Да, Инда, я с тобой согласен, — кивнул Приор. — Доложишь нам о своих соображениях?

— Попробую. Скрывать их нет никакого смысла. Сразу оговорюсь: я не верю ни в какие пророчества. Я склоняюсь к мысли, что кто-то пытается сымитировать Откровение. Не надо думать, что оккультизм — это шарлатанство. Я встречал труды, довольно точно указывающие энергию разрыва границы миров. Множество опытов посвящено энергообмену и увеличению коэффициента полезного действия актов энергообмена. В настоящее время ни один акт энергообмена и близко не подбирается к энергии, необходимой для прорыва границы. Но еще три столетия назад герметичная антропософия рассматривала создание гомункула, лишенного предела энергии, которую он может впитать и выбросить за один акт.

На этот раз Длана Вотан кивнул, подтверждая его слова.

— Ты хочешь сказать, они создали гомункула? — переспросил Приор.

— Нет. Создать гомункула невозможно. Но недавно мне попалась любопытнейшая статья по прикладному оккультизму, где с точностью до эрга рассчитано, какой выброс энергии требуется для того, чтобы чудовище преодолело границу миров. Кстати, статья была в высшей степени поэтичной… Я подозреваю в ее авторстве профессора Важана.

— Ты хочешь сказать, что теперь чудовища каждую субботу будут развлекать нас своим появлением? — спросил Приор.

— Нет. Не думаю. Но выброс необходимой силы был произведен. Разово.

— Я читал эту статью, — сказал Длана Вотан. — Ни один мрачун Обитаемого мира не может произвести такого выброса.

— Погоди. Мы к этому вернемся, — оборвал его Инда. — Пока о чудовище… Я подозреваю, что чудовище не ушло обратно в Исподний мир, как это делали его далекие предки.

— Тогда бы мы обнаружили тело. Или следы.

— Я не могу этого обосновать с научной точки зрения, но мне бы хотелось, чтобы наши ученые рассмотрели возможности… превращения…

— Инда! Ты фантазер! — фыркнул Приор.

Рассмеялись все, только Вотан опустил прищуренные глаза. Он вообще не вызывал у Инды доверия — внешне холодный и рассудительный, он очевидно прятал какой-то камень за пазухой.

— Да, я фантазер. Зато я мыслю свободно и мою логику ничто не ограничивает. Так вот, предположительно выброс энергии осуществил четырнадцатилетний мальчишка. Я полагаю, все помнят историю сына судьи Йелена? Сперва я думал, что он всего лишь сын мрачуньи, и собирался использовать его наряду с другими мрачунами, разделяющими наши убеждения. Но мальчиком очень сильно интересуется профессор Важан. И это тоже было бы неудивительно, учитывая, какую дату рождения мы вписали в метрику ребенка. Но после появления чудовища я засомневался в том, что Важан так глуп. Нет, Важан увидел потенциал мальчика, а не дату его рождения. Важан спровоцировал выброс, он проверил свою догадку. И Важан неслучайно предложил судью Йелена на должность председателя Думской комиссии. Я не исключаю, что речь как раз идет о том самом гомункуле.

— Ты же сказал, что создание гомункула невозможно! И снова гомункул? — улыбнулся Приор.

— Не совсем. Мы ничего не знаем о его происхождении. И я бы начал именно с этого, — Инда вздохнул.

— Мне нужно описание этого молодого Йелена, — вдруг сказал Вотан вполголоса, нагнувшись к Инде. — А лучше — его фото.

— Может быть, стоит арестовать его как мрачуна? — спросил кто-то из капитула.

Инда кивнул Вотану и повернулся к остальным:

— Я не советую это делать. Во-первых, мы спугнем Важана. Во-вторых, мальчик опасен. Он еще не умеет контролировать себя и отличается юношеским максимализмом. И я бы не стал дразнить гусей.

— Инда, право, уж не думаешь ли ты, что он всерьез способен на прорыв границы миров?

— Получить энергию для прорыва границы он может только за пределами Обитаемого мира. И, что любопытно, мальчик мечтает стать путешественником, как знаменитый Ламиктандр. Бедняге невдомек, что во времена Ламиктандра не было свода.

— Вопрос о том, где он возьмет энергию, пока не стои́т, — Приор прищурился, — но, Инда, теоретически он способен на это?

— Этого никто не знает. И судя по всему — нет, неспособен. Но всегда есть вероятность, которую мы не должны отбрасывать. Человек — гораздо более сложная энергосистема, нежели свод, отгораживающий Обитаемый мир от Внерубежья.

— Ах вот как… — протянул Приор. — Но есть ли какие-нибудь иные подтверждения этому факту, кроме твоего чутья и интереса к мальчику мрачунов?

— Ничтожные. Щелевидный вулкан, начавший извержение в опасной близости от свода, более всего напоминает стрелку, указующую на Славлену. И после выздоровления я намерен возле него побывать.

Длана Вотан оглядел присутствующих и слабо улыбнулся (насколько позволяли его холодность и отстраненность):

— Господа, кроме чутья уважаемого Инды Хладана, есть и иные подтверждения возможного появления Врага. Собственно, я и явился на заседание капитула, чтобы сообщить: возможность создания гомункула с бесконечной емкостью подтверждена теоретически. Есть и другие указания на появление Врага, но о них я говорить не буду. Сказанное мною — информация лишь для четвертой ступени посвящения, не будем выносить ее из этой палаты.

Вотан лгал. Или преувеличивал. Скорей всего, он получил указание из Афрана не посвятить четвертую ступень в достижения герметичной неврологии, а припугнуть и заставить рыть землю вокруг Славлены в поисках Врага.

Вторая ступень посвящения позволяла Инде смотреть на Вотана сверху вниз, но этого почему-то не получалось, будто Вотан был как минимум представителем децемвирата, а не рядовым членом совета ста. Впрочем, есть люди, умеющие поставить себя так, что окружающие невольно чувствуют к ним не уважение даже — некоторый трепет. Высокий, сильный, невозмутимый, Вотан, с одной стороны, излучал уверенность в собственной правоте и превосходстве над присутствующими, а с другой… Нет, Инда не мог ошибиться: Вотан был насторожен всегда — как натянутая пружина капкана, как спящий вполглаза зверь, готовый сорваться с места в любую секунду. А еще он застегивал куртку на все пуговицы, чего не делал ни один чудотвор.

Почему именно он подписал отчет о болезни Йоки? А теперь просит его фото и описание — на самом деле не помнит этого визита или делает вид, что не помнит?

В понедельник в школе Йоке не давали прохода. Одноклассники забыли о его инциденте с Важаном, у всех на устах была Думская комиссия по поиску Врага. Еще на пробежке в парке к нему присоединился Златан и предложил помощь в поисках. После построения Йока узнал о том, что в классе уже создан штаб по поискам Врага и ему предлагается стать его почетным членом. На первой перемене об аналогичных штабах ему доложили все четыре класса средней школы, а когда на большой перемене в столовой к его столу явилась делегация старшеклассников, он неприлично расхохотался и спросил:

— Неужели штаб по поимке Врага?

— Йелен, ты зря смеешься. Мы собираемся помогать твоему отцу, а не тебе.

— Так и обращайтесь к моему отцу, а не ко мне, — отрезал Йока и уставился в тарелку.

Во вторник страсти немного поутихли, но после уроков весь класс собирался провести рейд на улицах Славлены, надеясь, что Враг будет опознан по какому-нибудь верному признаку. Йока отказался принимать в этом участие. Он два вечера потратил на просмотр газет и наконец нащупал нитку, которая могла вывести его на мрачунов, поэтому теперь ему не терпелось поделиться находкой со Змаем.

Только перед уроком истории Гашен вспомнил о том, что произошло неделю назад, но смеяться никто не посмел. Однако несколько взглядов все же ощупали Йоку с головы до ног, когда в класс зашел профессор Важан.

— Садитесь, — как всегда желчно проворчал Важан, поставив портфель на стул. И только когда отгремели крышки парт и отшуршали страницы учебников, продолжил: — В связи с происходящими в стране событиями мне бы хотелось вернуться на несколько уроков назад. Откровение Танграуса — одно из ключевых событий в мировой истории. Через месяц вам предстоит экзамен, поэтому нелишним будет повторить эту тему именно сегодня, когда ее обсуждает вся Славлена, далеко не всегда придерживаясь исторической правды. Заодно проверим, насколько хорошо вами усваивается материал. К доске выйдет…

— Вы нам этого на сегодня не задавали! — раздался возмущенный голос Златана.

— Златан, встань. Что должен сделать ученик, если хочет что-то сказать?

— Поднять руку, — вздохнул Златан.

— Как я понял, у тебя из головы приготовленные уроки вылетают в тот же день и спрашивать тебя бесполезно. Мне жаль, Златан, что твоя память столь коротка. А мне бы как раз хотелось услышать развернутый и точный ответ. Можешь сесть. К доске выйдет Йелен. Надеюсь, у него не столь короткая память.

— Не столь, — ответил Йока, поднимаясь.

— Я очень рад.

Йока вышел вперед и посмотрел на одноклассников: они боялись пошевелиться, как всегда на уроках Важана.

— Я слушаю, — кивнул Важан.

— Основоположник теоретического мистицизма Танграус Афранский родился в 139 году до начала эры света. В первой половине жизни Танграус посвящал себя мистическим практикам, которые и привели к созданию зачатков теории биологического поля. Но в историю этот замечательный ученый вошел как автор десятков пророчеств, некоторые из которых сбылись еще при его жизни. В том числе того, которое сейчас принято называть «Откровением Танграуса». Все пророчества были записаны в стихотворной форме и представляют собой не только историческую, но и литературную ценность. Одно из знаменитых пророчеств — предсказание смерти Ламиктандра, великого путешественника и первого правителя Исида. Пророчество Танграуса, сделанное им во времена странствий, впервые появляется в Храсте за две недели до смерти Ламиктандра и расходится в списках по всему Обитаемому миру. «И взметнется клинок над простертым под пологом телом, и вопьется клинок прямо в сердце в груди Ламиктандра». По свидетельствам многочисленных учеников, откровения являлись Танграусу во сне, а просыпаясь, он тут же надиктовывал их десяткам писцов, поэтому канонический текст Откровений существует во множестве идентичных списков, что не вызывает сомнений в его подлинности.

Йока отличался хорошей памятью, поэтому без труда разглагольствовал об Откровении не меньше трети урока. В заключение Важан удовлетворенно кивнул и сказал:

— Прекрасно, Йелен. Я поставлю тебе «хорошо».

— Почему «хорошо», а не «отлично»? — спросил Йока, посмотрев Важану в глаза.

— В своем рассказе ты упустил три важных детали. Первая деталь: Танграус предсказал не только смерть Ламиктандра, но и то, что он будет убит молодой женщиной, собственной наложницей. «Тонких девичьих рук, раздвигающих полог над ложем, не услышат в тиши неусыпные князя нукеры». Вторая деталь: последняя часть Откровения Танграуса отличается от предыдущих пророчеств не только по смыслу, но ритмически и стилистически, что вызывает сомнения в ее подлинности. И третья, самая важная: все пророчества появились на свет в коротком временном промежутке, незадолго до смерти Танграуса.

— Я посчитал эти детали несущественными, — пожал плечами Йока.

— Запомни, Йелен: в истории нет и не может быть несущественных деталей. Любая деталь способна круто повернуть историю. Как открытие солнечного камня повернуло наш мир к эре света. Садись. А теперь, раз наш урок посвящен событиям последних дней, я расскажу вам о временах, когда из Исподнего мира к нам проникали чудовища, подобные тому, что вы видели третьего дня в газетах.

Йока задумался о словах Важана вечером по дороге домой. Он уже привык к тому, что профессор много интересного прячет между строк, и эта игра нравилась Йоке. Что Важан хотел сказать, перечисляя упущенные детали? Ему ничего не пришло в голову, и он решил поговорить об этом со Змаем.

Змай поправлялся удивительно быстро, перестал кашлять и легко обходился одной правой рукой, словно и не было вывиха. Да и на левой руке рана затягивалась словно по волшебству. Во вторник Йока во что бы то ни стало решил остаться ночевать у него в шалаше: оказалось, что Змай не боится призраков и не имеет ни одного солнечного камня, чтобы их отгонять. Приключение ожидалось захватывающее: всю ночь в Беспросветном лесу, без ночников и фонарей! В самой гуще призраков и чудовищ! Йока успел подзабыть, как прятался в Гадючьей балке от мертвого чудотвора…

Вечером он насилу дождался, когда отец погасит свет в библиотеке и отправится спать. На этот раз пришлось быть осмотрительней: Йока надел теплую куртку, чтобы не мерзнуть, как в прошлый раз, и не стал вылезать через балкон, а потихоньку прокрался к двери, ведущей из кухни в сад. Конечно, если бы отец выглянул в окно, то увидел бы Йоку бегущим к воротам по освещенной дорожке, поэтому пришлось пробираться через задний двор.

Только оказавшись в темной березовой роще, Йока как следует вспомнил ночь, проведенную на Буйном поле… Ему даже послышались чьи-то шаги за спиной: будто мертвый чудотвор ждал, когда Йока окажется один в темноте. По спине рассыпались мурашки, и он решил бежать до шалаша бегом, не глядя по сторонам. Мешала теплая куртка: ночь была душной, тяжелой, что редко бывало в начале мая.

Небо на северо-западе еще светилось темно-бирюзовым светом — близилось время светлых северных ночей, поглядеть на которые в Славлену приезжали туристы со всего Обитаемого мира. И на фоне светлого неба в Буйном поле Йока вдруг увидел силуэт человека на пригорке: широко поставившего ноги и скрестившего руки на груди.

Йока даже остановился, снова вспомнив о мертвом чудотворе. Ему показалось, он видит откинутый капюшон коричневой форменной куртки… И, словно напоминая о ночи в Гадючьей балке, далеко за лесом послышался раскат грома. Йока повернул голову, решая, что делать дальше, как вдруг чуть ли не у самых ног раздалось:

— Не верю, что Йока Йелен боится призраков…

Змай сидел на земле, в тени куста шиповника, с травинкой в зубах, выступавшей вперед из тени.

— Змай! — выдохнул Йока. — Ты что тут делаешь?

— Ты же сказал, что придешь ночевать. Я решил выйти тебе навстречу. Вдруг ты заблудишься в темноте?

— Я? Со мной никогда такого не случалось. И не так уж тут темно. Ты давно ждешь?

— Давно, — Змай поднялся.

— Слушай, там кто-то стоит… Как думаешь, это не призрак? — Йока показал рукой на силуэт человека в куртке чудотвора.

— Это не призрак, это чудотвор, — серьезно сказал Змай. — На Славлену идет гроза, они будут направлять тучу на поля.

— Гроза? Правда?

Грозы в Славлене случались редко и обычно по ночам: чудотворы не только зажигали солнечные камни и двигали магнитные — они могли управлять стихиями, не пуская их в Обитаемый мир. К неудовольствию Йоки.

— А ты разве не слышал грома?

— Мне показалось… Я думал…

— Что это летит еще одно чудовище? — рассмеялся Змай.

— Не знаю, — насупился Йока. Он не любил, когда над ним смеются. Но почему-то смех Змая не казался ему столь обидным, чтобы долго дуться.

— Тебе понравилось, как чудовище пробило границу миров? — вдруг спросил Змай, направляясь в сторону леса.

Йока сперва даже не понял, о чем это. Что значит «понравилось»?

— Что ты имеешь в виду? — переспросил он настороженно.

— Ну как что? Гром, вспышки света, молнии, шум. Разве не здорово?

— Больше ста чудотворов погибли, — ответил Йока, хотя в глубине души был согласен со Змаем: действительно, это было страшно и красиво.

— Да ладно, я и сам едва не разбился. Но было в этом что-то величественное, ты не находишь?

— Было, — кивнул Йока. — Еще земля тряслась. Я всегда мечтал посмотреть на настоящее землетрясение.

Раскат грома послышался значительно ближе — его уже ни с чем нельзя было перепутать. И вскоре над лесом сверкнула далекая молния. Духота сгустилась, становясь вязкой и мутной, и Йока снял куртку. И только тут заметил, что Змай идет босиком, в том же коротком и широком пиджаке на голое тело.

— Слушай, а тебе по ночам не холодно? Может, тебе одежды принести?

— Не надо. Пока и так хорошо. Но, конечно, стоило бы что-нибудь купить. Ботинки, например.

— Поехали в субботу в Славлену, — предложил Йока, — можем по городу погулять.

— Зачем? Здесь лавок, что ли, нет?

— Ну… Можно и здесь… Только тут все дешевое.

— Вот и отлично. Мне бы попроще. В субботу и пойдем, не возражаешь? — Змай ступал по колкой траве так, словно был в сапогах.

— Но утром: вечером я занят, — вспомнил Йока о встрече со Стриженым Песочником. — Денег надо раздобыть?

— Нет, деньги у меня есть. Да, и еще хотел сказать… Ты кончай из дома еду таскать. Скоро догадаются, спросят, что ты ответишь?

— Ничего не отвечу, — фыркнул Йока.

— Я тебе денег дам, ты лучше покупай что-нибудь. Мне много не надо… За бутылку вина в тридцать три года выдержки небось влетело?

— Вовсе нет. Отец у меня демократ. Я давно научился с ним разговаривать как правовед с правоведом. — Йока усмехнулся и вдохнул поглубже: воздух был похож на вязкий кисель.

— Душно, — согласился Змай, — перед грозой всегда душно.

— Кстати, я нашел кое-что в газетах. Они все как сговорились не писать ничего о том, в каком месте арестовали мрачуна. Четыре статьи нашел за последние два месяца, но только фамилии. А как найдешь место по фамилии?

— И?

— Вчера мне, похоже, повезло. Фамилия мрачуна была Негован. Не очень-то распространенная фамилия, правда?

— Ну да.

— Так вот, у меня есть один знакомый Негован. Верней, не совсем знакомый… В общем, у нас в школе во втором классе есть один Негован.

— Интересно. Но я кину тебе еще одну идею. В справочном бюро тебе за десять гран дадут все адреса, по которым проживают люди с указанными тобой именем и фамилией.

Йоке это в голову не приходило, и он решил на следующий же день отправиться в справочное бюро. Это ему понравилось больше, чем искать повод для разговора с второклашкой Негованом.

— Слушай, а ночью к тебе призраки не являются?

— Кто их знает. Может, и являются, — пожал плечами Змай. — Я же не мрачун, я их не вижу.

— Хорошо бы увидеть призрака хоть одним глазком. Я только что прочитал книгу о призраках, Важан дал. Я пробовал оставить ночник выключенным, но уснул…

— Уснул? — Змай поднял брови и недоверчиво посмотрел на Йоку.

— Ага. Зато мне такие сны снились! Фантастика!

— Так ты и сегодня уснешь.

— Нет, сегодня я точно не усну. Но если начну засыпать, ты меня толкни, ладно?

— Как скажешь. Скорей бы дождь пошел, что ли… — Змай вытер испарину со лба.

Они прошли половину пути до шалаша, когда из-за леса долетел первый порыв грозового ветра: всколыхнул сухую траву, порвал в клочья тягучее марево над землей и ударил в лицо упругой прохладцей. Йока даже встряхнул головой, так это было приятно. И почему-то напомнило фонтан в усадьбе Важана. От того тоже исходил ветер, только с брызгами.

— Змай, послушай… Давай не пойдем дальше, а? Давай подождем, пока начнется гроза, а?

— Да ну? — Змай как-то странно усмехнулся и смерил Йоку взглядом с ног до головы. — И не боишься промокнуть?

— Какая ерунда!

* * *

Темный бог Исподнего мира снисходительно смотрел, с каким восторгом мальчик пьет энергию ночной грозы: как тянет руки к хлещущим в землю молниям, как раскрывает объятья порывистому ветру, подставляет лицо под тяжелые капли косого ливня. И кричит во все горло, вторя оглушительным раскатам грома над самой головой.

Страшная гроза… В Исподнем мире давно не бывало таких гроз, ему не хватило бы сил и на четверть такой грозы. Ветер перевязывал молнии и струи дождя тугими узлами и швырял в землю, словно метал копья. Небо светилось нервным светом небесного электричества: частый, сбивчивый пульс грозы судорогой бежал по телу низких мокрых туч. Ветер сбивал с ног, гнул ветки ольшаника к земле и добивал их дождем, словно старался втоптать в грязь, шумными потоками бежавшую в Гадючью балку.

Мальчик не пригибался под ударами ветра: казалось, он сейчас схватит ветер за хвост и поднимется над землей, словно герой старых сказок Исподнего мира. Он то бежал навстречу ветру и дождю, раскинув руки, то летел вместе с ветром обратно, нарочно разбрызгивая ногами грязь. Это была дикая пляска человека и стихии, сливавшихся воедино и расходившихся в стороны; это была пляска-битва, в которой то человек, то стихия держали верх. Ритуальная игра, сродни оленьим поединкам в период гона — величественным, жестоким и справедливым. Стихия могла убить его одним ударом: раздавить, ослепить, сжечь. И он подставлял ей свое сердце, раскидывая руки в стороны, словно проверял силу ее милосердия и справедливости.

Но молнии, как мальчик ни старался их привлечь, обходили его и били в сторону: небесная сила шла в землю по светящимся жилам и возвращалась обратно в небо. Небо и земля сосуществовали в гармонии и равновесии.

Почему же два мира не могут прийти к равновесию? Подобно небу и земле? Почему они оба гибнут, но не хотят об этом знать? И подобие молнии — светящейся жилы, соединяющей небо и землю, — и есть этот мальчик, с восторгом пьющий энергию, чтобы выплеснуть ее в Исподний мир. Добрый дух Исподнего мира…

* * *

Инда Хладан наблюдал за Йокой из зарослей прошлогоднего иван-чая на пригорке. Парень подставлялся под молнии, столь опасные для человека на открытом пространстве, и не ведал страха. Наблюдал и, казалось, чувствовал, как энергия грозы собирается у того внутри, словно энергия чудотворов на мощных аккумуляторных подстанциях. Бесконечная емкость? Возможно ли? Несмотря на слова Вотана — нет, наверное невозможно. Инда не верил в бесконечность и абсолют. Наука не знает абсолюта, она оперирует этим понятием как умозрительным предметом. В науке абсолют не только недостижим, — недостижимо даже то, что человек мог бы приравнять к нему с определенной погрешностью.

И вместе с тем Инда кожей ощущал: если мальчик впитает энергию молнии, если пропустит ее через свое тело, ему хватит сил на прорыв границы миров. Возможно, он сделает это ценой собственной жизни. Какой инстинкт заложили в это тело, если оно так упорно стремится к достижению недостижимого? Так бабочка летит на огонек свечи.

Надо почитать, что за опыты проводят в Исиде, выбрасывая энергию в Исподний мир. Инда усмехнулся про себя: вы, господа мрачуны, хотели создать гомункула, чтобы уничтожить власть чудотворов? Не выйдет! Он послужит лишь укреплению их власти. Если гомункул создан, то вовсе необязательно его убивать, гораздо лучше использовать. Испокон веков чудотворы побеждали именно потому, что не уничтожали враждебное, а обращали себе на пользу. И недаром они держат на заметке мальчиков-мрачунов, родившихся в апреле 413 года.

Вместо прорыва границы миров созданный мрачунами гомункул может выбрасывать в Исподний мир энергию, сравнимую с энергией сотен и тысяч мрачунов. Так молния соединяет небо и землю всего на миг, но этого мига хватает, чтобы уравновесить энергии, накопленные и землей, и небом.

В голове Инды зрел план: к осени поселить мальчишку Йелена где-нибудь на границе Обитаемого мира, время от времени выводить за пределы свода… Нужен расчет, стоит ли игра свеч. Нужен наставник: честный, преданный чудотворам мрачун, который обучит парня контролю над собой. Мальчик хочет быть путешественником? Да пожалуйста! Уютная лаборатория, уединенное место, хорошие учителя, воспитатели, ученые… И извержения вулканов, землетрясения, ураганы, цунами… Громы и молнии…

Струи дождя просочились через плотную ткань куртки, бежали по щекам, и Инда время от времени вытирал лицо рукавом, как «дворник» вытирает лобовое стекло авто. На пригорке было относительно сухо — вода скатывалась вниз, — но идти до Тайничной башни предстояло по колено в грязи. Туча, которую впустили под свод, разбросала свою основную — разрушительную — силу на Буйном поле и на поля с хлебом польется тихим живительным дождем.

В Хстов Зимич въехал на бричке — через Восточные ворота. Отец давал ему коня, но конь — вообще-то тихий и покладистый — неожиданно отказался нести Зимича, испугался чего-то, забился, заржал, а когда тот запрыгнул-таки к нему на спину, понес, не разбирая дороги, сиганул через ограду, споткнулся и едва не переломал ноги. Зимич вылетел из седла через голову коня и не свернул шею только потому, что завяз в снегу.

Отец испугался. Сначала того, что Зимич убился. А после — потому что думал о змее. И даже велел привести битюга, чтобы проверить свою догадку, — и догадка блестяще подтвердилась. Пожалуй, только тут он окончательно поверил в серьезность положения.

Зимич отказывался от брички, но отец уперся: род Огненной Лисицы еще не настолько оскудел, чтобы его отпрыск ходил пешком по зимним дорогам. Он написал три рекомендательных письма своим старым товарищам, но почему-то ценность этих писем показалась Зимичу сомнительной. Впервые в жизни ему стало жаль отца: никому не нужный старик, продолжающий верить в свои несуществующие связи, в собственную значимость и возможность устроить судьбу сына. Впрочем, денег, что он дал, хватило бы и на приличную комнату, и на добротную еду — как минимум до весны.

И только перед самым отъездом Зимича, прощаясь в кабинете, отец спросил:

— Послушай, ты что, в самом деле вышел против змея один на один?

Он не спросил, как Зимичу удалось змея победить. Соблазн расписать собственную отвагу и благородство был велик, и отца бы такой рассказ порадовал, нет сомнений.

— Так случилось, — ответил Зимич. — Больше никого рядом не было.

Отец кивнул, но ничего не сказал и расспрашивать более не стал.

Вместо старого кучера, который всегда отвозил Зимича в университет после каникул, бричкой правил его внук — пацаненок лет десяти.

— А дед твой где? — спросил Зимич, когда бричка вышла на наезженный тракт и кобылка пошла вперед веселой ровной рысью.

— Деда в мнихи подался.

— Куда? — переспросил Зимич.

— В мнихи. Ты что, из лесу, что ли? — Пацан почему-то не чувствовал к сыну хозяев никакого уважения — держал за своего.

— Я из Лесу. Так кто ж такие мнихи?

— Ну, это те, кто помогает чудотворам бороться со Злом.

— Да дед же твой старый уже! Куда ему со Злом-то бороться? Он и саблю-то не поднимет.

— Мнихи ни с кем не сражаются. — Пацан оглянулся и посмотрел на Зимича гордо, если не сказать — высокомерно. — Мнихи борются со Злом в самих себе: не едят, не пьют, не спят — только смотрят на чудотворов и шепчут им всякие слова.

— Какие слова? — Зимич поперхнулся.

— Ну, всякие. Просят там о разном… Чтобы конец света не наступил. Еще о нас просят — дед поэтому в мнихи и пошел. Говорят, если чудотворов хорошо просить, то они всем хорошую жизнь могут сделать. Даже покойников оживлять могут.

— Так уж и могут?

— Я сам видел! Мы на Медовый гул в городе были, там Надзирающий самолично покойника оживил. И еще слепой видеть начал, когда все стали чудотворов просить… Дед тогда в мнихи и записался.

— И чудотворов ты видел? — Зимич, конечно, не поверил ни в оживление покойника, ни в прозрение слепца, однако в правдивости мальчишки не усомнился.

— Ты что! Их только Надзирающие видят! Чудотворы — они же на небе!

— А если я тебе скажу, что видел чудотвора?

— Да ты врешь! — мальчишка рассмеялся. — Ты же не Надзирающий!

— Он положил на ладошку камень, и камень начал светиться, словно солнце.

— Я тоже видел, как чудотворы зажигают камни, подумаешь! Это все видели. Мы нарочно в храм зашли, чтобы посмотреть. Когда народу побольше в храме собирается, все начинают просить чудотворов зажечь камень. Он сначала тускло так светит, но если хорошо просить, то как солнце делается, даже глазам больно. Я сам видел.

— Я в самом деле видел чудотвора. Я даже жил в его доме.

— Все ты врешь, — пацан сплюнул, даже не оглянувшись. — Дома́ чудотворов на небе. Может, ты был на небе?

— Я тебе скажу, что чудотворы никакие не чудотворы, а злые духи…

— Сам ты злой дух! — Мальчишка сердито хлестнул кобылку кнутом. — Тебя и лошадь поэтому боится!

Возразить было трудно, и Зимич ничего не ответил. Пацан насупленно молчал некоторое время, но потом не выдержал и проворчал потихоньку:

— И отец твой чудотворов не любит, не просит у них ничего. И капитана Иглуша он не любит, а капитан Иглуш меня обещал в гвардию Храма взять, когда я вырасту.

— Туда тебе и дорога, — проворчал в тон ему Зимич.

— А что, плохо, что ли? — Пацан оглянулся. — В гвардии Храма одни только смельчаки служат!

— И с кем же эти смельчаки воюют?

— С теми, кто чудотворов не любит, вот с кем!

Комнату Зимич нашел неподалеку от университета — махонькую, не очень уютную, но зато над пивной, где обычно собирались не только студенты, но и молодые профессора университета. Когда-то среди профессоров было даже модно появляться в этой пивной — к ним на курс после этого записывалось больше слушателей. Хозяйка пивной и комнат над ней из прислуги держала только маленькую и бойкую девчонку — то ли свою внучатую племянницу, то ли внучатую племянницу покойного мужа, — поэтому Зимич не ожидал от такого места жительства ни приличного стола, ни ежедневной уборки. Но клопов в комнате не водилось, цена была невысока, а место уж больно подходяще. И окно выходило на площадь Совы перед университетом — мощенную камнем, с массивной статуей белого оленя посредине — символа царского рода.

Над высокой аркой, ведущей во двор университета, распростерла крылья полуженщина-полусова, державшая в лапах огромные солнечные часы, бесполезные в это время. Раньше Зимич не придавал значения мелочам, окружавшим университет, не обращал внимания ни на тонкость лепки, украсившей его стены, ни на изящество высоких узких окон; не думал о том, на чем держатся своды лекционных залов, и как удобно постройки соединены галереями, и в какой сложный узор складываются ограды опоясывающих здания портиков. Да, после охотничьих избушек даже дом Айды Очена казался чудом — за одну только печь, что топили по-белому, не говоря уже об оконных стеклах.

Зимич не отпустил мальчишку-кучера домой на ночь глядя — пришлось накормить его ужином и вытребовать с хозяйки хотя бы соломенный тюфяк, чтобы уложить его спать. Впрочем, спать тот не собирался: был слишком любопытен, чтобы, оказавшись в городе, так просто завалиться в постель. Поэтому в пивную Зимич спустился вместе с ним.

Каникулы подходили к концу, но в пивной было пусто. Трое студентов, сидевших в темном углу, — совсем еще мальчишек — посмотрели на Зимича более чем подозрительно, когда он занял соседний стол. И как-то нарочито громко заговорили вдруг о женщинах, как обычно об этом говорят мальчишки, только что познавшие настоящую любовь: слишком развязно, слишком скабрезно, демонстрируя друг другу знание скрытых от посторонних глаз подробностей, всем известных и только для них самих новых и волнующих. И в лице маленького кучера они нашли благодарного и очень внимательного слушателя.

Зимич подозвал выглянувшую в заднюю дверь хозяйку, попросил две кружки пива и поинтересовался:

— Здесь что, всегда так тихо теперь?

— Да нет, лекции начнутся — опять народ потянется. Я так думаю… — Хозяйка сложила бантиком тонкие губы. — Забудут, что перед праздниками было. Да и я теперь буду во все глаза глядеть…

— А что было перед праздниками?

Хозяйка оглянулась на дверь, внимательно посмотрела на студентов в углу и присела рядом, зашептав Зимичу едва ли не на ухо:

— Шпионы Консистории сюда ходили, подслушивали, записывали, а потом нескольких профессоров забрали. Студентов много из университета выгнали. А поговаривают, что университет совсем закроют. Говорят — рассадник вольнодумства.

— Как-как? — Зимич сразу вспомнил слова Драго Достославлена. И в устах малообразованной хозяйки пивной они прозвучали особенно нарочито: не сама она эти слова придумала, повторила чужие.

— Рассадник, говорят. Много, говорят, разговоров в университете разговаривают, и все не о том. Только мне-то до разговоров дела нет — пусть за пиво платят, а о чем они разговаривают, мне без разницы, — последнюю фразу хозяйка сказала вслух, погромче, и шепотом добавила: — Но шпионов мне тут не надо, иначе кто ко мне пиво пить пойдет? Если тут одни шпионы?

Зимич долго тянул кружку пива, скучая и подумывая пойти в какое-нибудь другое место, где можно встретить старых знакомых, но, на его счастье, в пивную зашли двое профессоров: старый и молодой. Старого Зимич знал — когда-то слушал его курс риторики, — а вот молодого видел впервые. Хозяйка встретила их как завсегдатаев, вместо пива подала им вина в кувшине, а вместо сушеных лещей — пышную теплую кулебяку (которой кормила Зимича за ужином).

Студенты, смутившись, притихли, продолжая настороженно поглядывать на Зимича, профессора говорили вполголоса, нагибаясь друг к другу через стол, и только десятилетний кучер ничего не стеснялся, во весь голос рассказывая байку о том, как чудотворы будут воевать с чудовищами и спасут мир от конца света. Старый ритор оглядывался на мальчишку и недовольно качал головой.

— Потише говори, — одернул его Зимич. — Чего орешь-то?

— А чего мне бояться? Я небось не рассадник вольнодумства, я чудотворов люблю. Пусть другие шепчутся, кто чудотворов не любит.

Зимич не мог не оценить его сообразительности и наблюдательности. Профессор-ритор же при этих словах переглянулся со своим товарищем и, взяв кружку с вином, подсел за стол к Зимичу.

— И за что же вы любите чудотворов, юноша? — спросил он, хитро улыбаясь мальчишке.

Маленький кучер слегка обалдел от такого к себе обращения, но в грязь лицом не ударил:

— За то, что они добрые.

— И что-то же доброго сделали чудотворы для вас, именно для вас, а не для кого-то?

— Они мертвых оживляют. Они со Злом борются. Что, мало, что ли? И камни они красивые зажигают. И вообще — мой дед у них теперь чего хочешь просить может, они ему все дадут, потому что он мних.

— Что, и лошадь попросить может? И дом? — Глаза профессора смеялись. Да, оппонент мальчишке достался серьезный — Зимич на месте ритора побрезговал бы вступать в подобный диспут.

— А зачем мне лошадь? И дом у нас уже есть… — нашелся мальчишка. Не лыком был шит!

— Зачем вы с ним спорите? — спросил, улыбаясь, Зимич. — Ведь это бессмысленно.

Профессор посмотрел на него серьезно, и в глазах его была горечь:

— Нет, молодой человек. Не бессмысленно. Все мы считаем это бессмысленным, и даже зазорным, и молчим, и не спорим. А тем временем Надзирающие не считают зазорным забивать людям головы подобной чушью, и устраивать представления на городских площадях, и соблазнять, и запугивать, и подкупать. И особенно страшно, что их слушают дети. Простой народ доверчив и любит сказки… Я ведь помню вас, вы слушали мой курс когда-то, не правда ли?

Зимич кивнул.

— И делали успехи. Так что́ вам стоит доказать этому ребенку, что его обманули?

— Эй, кто это меня обманул? — вступил в разговор маленький кучер.

— Вас обманули Надзирающие. Никаких чудотворов не существует, их выдумали, чтобы захватить власть в Млчане, — за стол пересел молодой профессор.

— Погоди, не так, — улыбнулся ритор. — Это ведь ребенок, а не студент.

— Чудотворы существуют, — вдруг сказал Зимич. Оказывается, он только и ждал, чтобы сказать это кому-нибудь. — Они существуют на самом деле.

Оба профессора уставились на него то ли с подозрением, то ли с жалостью.

— Это злые духи того мира, куда ходят колдуны.

Подозрения профессоров рассеялись, осталась только жалость.

— Я говорю серьезно. Я не сумасшедший и не верю в сказки, — попытался оправдаться Зимич. — Я жил в лесу у одного из них и видел, как он зажег камень прямо у себя на ладони. Им нужна не власть — им нужно что-то другое. Я пока не знаю что.

Старый профессор вежливо кивнул.

— Они хотят приручить змея, — добавил Зимич, находя это веским аргументом в свою пользу. — Я читал их книгу о змеях, это настоящий научный труд…

Теперь вежливо кивнули оба.

— Там, в другом мире, у них есть большие города, ими управляют мрачуны. Они собираются убить некоего Ламиктандра — и выдать его смерть за сбывшееся пророчество… — Зимич почувствовал, какую несет чушь. И иначе как выдумками сумасшедшего его слова не назовешь.

Ночью его разбудили всхлипы маленького кучера.

— Ты чего ревешь? — спросил Зимич, поставив ноги на пол.

— Ничего, — ответил мальчишка.

— Может, тебе страшно? Так я же здесь.

— Ничего мне не страшно. Чего бояться-то? — всхлипнул тот.

Зимич поднялся, сел на пол возле его тюфяка и обхватил руками колени.

— Ну?

— Всё они сами врут! Чудотворы есть, есть! Они добрые!

— И из-за этого ты ревешь?

— А чего они мне врут? И ты тоже врешь!

Зимич почувствовал себя подлецом: разве можно отбирать у ребенка сказку? Красивую, добрую сказку, в которую так хочется верить. Но сказка сказке рознь, а эта слишком похожа на сыр в мышеловке.

— Не реви. Я расскажу тебе одну историю…

— Опять про злых духов?

— Нет. Про хитрого волшебника-людоеда. Это страшная история, так что если боишься — скажи сразу, я не буду рассказывать. Я девочкам эту историю никогда не рассказываю, они пищат и потом не могут уснуть.

— Ну я же не девочка, — парень приподнялся. — И уж пищать точно не буду!

Сказку Зимич сочинял на ходу: о том, как хитрый людоед приходил в деревню и заманивал детей к себе в логово, пока взрослые работали в поле. И как дети, поверив в его доброту, брали его за руку и шли в обещанное им «царство». И даже некоторое время радовались, потому что жилось им у людоеда хорошо: они весело играли на солнечной поляне, ели и пили всласть, спали на мягких перинках, и никто не заставлял их работать. Только иногда кто-нибудь из детей уходил в пещеру людоеда и не возвращался. Но они верили, будто из пещеры есть другой выход — в еще более прекрасный мир, чем та солнечная поляна, где они играли.

— Да он же их ел! — возмущенно воскликнул маленький кучер. — Они что, совсем были глупые, да? Он же их откармливал, как овец!

— Это ты здесь такой умный, а вот оказался бы там, что бы ты делал? Тоже бы поверил.

— Я? Да ни за что! Я бы их всех оттуда увел домой!

— Да ну? Ты сначала послушай дальше. И вот однажды возле пещеры людоеда появился умный и смелый парень вроде тебя. Он с самого начала не поверил людоеду, но пошел с ним, потому что недавно людоед забрал к себе его маленькую сестренку. И конечно, он сразу догадался, что людоед откармливает детей, перед тем как съесть, а вовсе не выводит через пещеру в другой прекрасный мир. Но ему никто не поверил, даже его маленькая сестра. Дети смеялись над ним и показывали на него пальцем, и никто после этого не захотел с ним играть.

— Точно, совсем дураки! Ведь понятно же, что никто за так их кормить не будет!

— Но людоед говорил им, что он добрый, что он их любит, поэтому кормит и позволяет играть целый день напролет. И дети тоже любили его, потому что он умел им понравиться. А парня, который хотел спасти свою сестру, никто не слушал, все твердили ему: это добрый волшебник, он любит детей! Но и людоед был не лыком шит — сразу разглядел в этом парне своего врага. И задумал сначала съесть его сестру, а потом и его самого — побыстрее, не дожидаясь, пока он растолстеет.

На том месте, где парень проник в пещеру людоеда, чтобы найти там косточки съеденных детишек, маленький кучер не выдержал и спрятал голову под подушку — Зимич умел рассказывать страшные сказки. Разумеется, все кончилось хорошо: обман раскрылся, дети сбежали, а кузнец, как водится, заманил людоеда к себе в кузницу и спалил его в горне.

За завтраком маленький кучер насупленно сказал Зимичу:

— Я догадался, для чего ты мне рассказал эту сказку. Только чудотворы-то детей не едят.

— Я и не говорил, что они едят детей.

— А чего тогда?

— Я всего лишь хотел сказать, что не все то добро, что называет себя добром. И верить в хорошее надо осторожно — вдруг это мышеловка?

— Что, совсем в хорошее верить нельзя, что ли?

И Зимичу стало грустно: а действительно, неужели совсем нельзя верить в хорошее? Он едва не поверил в то, что Айда Очен спас его бескорыстно, просто так, от душевной доброты — потому что сам поступил бы так же. А на самом деле?

Конец первой книги.

Продолжение следует