Практические занятия. Многие вспоминают фразу, сказанную начальником школы полковником Деде перед началом занятий. А вообще-то, полковник часто повторял свою речь, произнесенную тогда, точнее, ее главные положения. Кое-что из них Карл Август запомнил.

— Большие драмы в нашей практике случаются редко, — сказал полковник.

А Карл Август прокомментировал про себя: «Ага, однако все же случаются!»

— Поэтому как в период обучения, так и в ходе последних самостоятельных тренировок необходимо избегать малейшей небрежности, не прощать себе ни малейшей ошибки или даже шероховатости; ни в коем случае нельзя пытаться пустить пыль в глаза преподавателям, перенимая повадки бывалых проводников. — По-видимому, на этот счет у полковника был определенный опыт, который он получил, наблюдая за соревнованиями и борьбой за звание «лучший курсант». — Недостаток самокритичности и свою самонадеянность некоторые товарищи оплатили ценой собственной жизни или здоровья. Если вы станете участником такой драмы, то вы — сами того не желая — можете стать в ней трагическим или комическим героем. Но аплодисментов за это не получите.

Карл Август запомнил эти слова и отнесся к ним весьма серьезно, потому что к полковнику он испытывал симпатию. Да, да, и поэтому тоже. От кого-то он слышал, что Деде уже тридцать лет занимается этим делом. Тридцать лет работает с собаками! Поистине собачья работа! На этом он даже диссертацию сделал.

Карл Август изучал Рекса, свою первую собаку. Наблюдая за ней, изучал и самого себя. Вначале он даже не замечал этого. Но когда до него дошло, что во время упражнений по вождению собаки на поводке он не приспосабливался, подобно другим, к собаке, чтобы пустить пыль в глаза преподавателям, а пускал Рекса вперед и рывком возвращал его назад, то понял, что он себя не только контролировал, но и корректировал. Что делал Рекс, как он это делал и почему — все это зависело от него, Карла Августа.

Рекс вскоре усвоил, когда последует короткий резкий рывок за шею. Обычно он следовал после того, как хозяин крепче брал поводок, после чего звучала команда. Сначала с помощью разных уловок он пытался увернуться. Но каждый раз за этим возникало неприятное ощущение на шее, и он постепенно приучился бежать так, чтобы голова была возле колена хозяина, чтобы по команде «Сидеть!» быстро сесть. Иной раз казалось, что Рекс смеется, радуясь, что ему удалось упредить рывок. Но это, конечно же, был плод воображения. О смеющихся собаках в курсе обучения ничего не говорилось.

Карл Август упражнялся каждую свободную минуту, проверяя теорию практикой. Он вспомнил, как однажды в юные годы пошел к ювелиру, чтобы проверить, из настоящего ли золота сделано дедушкино кольцо. Ювелир провел кольцом по черному камню и капнул туда кислотой. Золотые черточки, оставленные кольцом на камне, не потускнели. Кольцо было из настоящего золота. С тех пор он знал, что такое оселок, на котором проверяется и оттачивается металл. С тех пор он взял за правило всегда докапываться до сути вещей. Это относилось и к Рексу. На занятиях он узнал: собака не понимает языка, животное различает — в сочетании с другими раздражителями — только звуки. Вместо «Рядом!» он произносил «Градом!» или «Стадом!», и Рекс реагировал на это и оставался у левого колена. Карл Август командовал «Сидеть!», «Галдеть!» или «Свистеть!», и Рекс садился. Теория подтверждалась на практике, а Рекс был чем-то вроде черного камня-оселка.

Карла Августа забавляло, как Рекс реагирует на интонации своего хозяина. Он экспериментировал. «Ты здоровая, черная, грязная скотина!» — эти отнюдь не лестные слова Август произносил ласково, как признание в любви, и Рекс тыкался ему носом в ладони. Если же Карл Август резким тоном говорил: «О моя дорогая, милая собачка!» — Рекс сразу же начинал демонстрировать покорность, выражая ее, однако, весьма скупо — поворотом головы и взглядом из уголков глаз, наблюдая за тем, как дальше будут развиваться события.

Много похвал получал Рекс за свою постоянную готовность прыгать. Но ему не нравилось преодолевать низкие препятствия. Так, если встречалась загородка, которая была ему только по брюхо, он пытался ее обежать или подлезть под нее. И в этом Карл Август видел свою логику. Собаке казалось бессмысленным прыгать через что-то, через что и прыгать не стоило. Высокие препятствия были ей больше по душе, особенно те, которые закрывали видимость.

Рекс был любопытным псом. Когда Карл Август приближался вместе с ним к барьеру, у Рекса от нетерпения начинали дрожать задние ноги. Когда же Август бросал наконец через барьер предмет, который Рекс должен был ему принести, последний, взлетев на стенку, отыскивал его глазами и прыгал за ним уже по кратчайшему пути.

Карла Августа не удовлетворял предусмотренный учебной программой список вещей, которые должна приносить хозяину собака. Он требовал от Рекса, чтобы тот приносил все, что ему принадлежало. Например, ключи. Было видно, с каким отвращением Рекс выполнял это требование. Но Карл Август был непреклонен. За это он хвалил Рекса больше, чем за доставку тех вещей, которые были ему более симпатичны, например фуражки и перчаток.

Он требовал от Рекса максимальной концентрации. Чтобы добиться этого, он одалживал у своих друзей носки, перчатки, шапки и вместе со своими вещами перебрасывал через барьер. Когда Рексу удавалось определить и принести то, что нужно, Карл носился с ним за это целый час по полям и лесам. Для Рекса это был настоящий праздник.

Все эти упражнения, успехи и неудачи укрепляли Карла Августа в убеждении, что чистота работы собаки в первую очередь зависит от того, насколько тщательно и чисто отработан рефлекс. Сам Карл Август имел склонность к аффектам. Он знал об этом, и нередко потом ему было не по себе. Теперь же он сам замечал, что этот недостаток постепенно исчезает под влиянием того, что он постоянно пытался делать все обдуманно и на непонятное для него поведение собаки реагировать как следует поразмыслив.

Он готовил Рекса к тому, чтобы после школы тот выполнил специальную задачу. В числе других предметов Рекс должен был приносить Карлу его оружие, делая это после прыжка через барьер или после продолжительного поиска. Карл не хотел, чтобы кто-нибудь узнал об этом. Терять оружие непозволительно! Однако если такое случится, что тогда?

Рекс оказался драчуном. Ничто этого не предвещало. Карл Август и товарищ, который вел на поводке серую овчарку, такого не предвидели. Может быть, это было неожиданно и для старшего лейтенанта Штанге, хотя и не исключено, что он только делал вид, будто ему многое невдомек, — его любимая метода и средство, чтобы не впасть в рутину.

Группа двумя хороводами, как в народном танце, двигалась в противоположных направлениях по кругу. Внутренний хоровод — влево, внешний хоровод — вправо. Штанге стоял в центре, как бы образуя ось, вокруг которой все вращалось. Спустя некоторое время он отдал приказ отстегнуть поводки.

Рекс сразу же поднял голову. Август предупреждающе крикнул: «Рядом!» Курсант с серой овчаркой приближался к ним. Псы навострили уши и оскалились. И тот и другой. «Рядом! Рядом!» Они уже было разминулись. То, что случилось за этим, произошло мгновенно. Потом уже никто не мог сказать, какая собака первой зарычала.

Псы вдруг бросились друг на друга. Один вцепился другому в шею, а тот укусил противника в грудь. Вцепившись друг в друга, собаки вертелись волчком. Они не слушались никаких команд. Проводники пытались растащить их за задние лапы. Безуспешно. Рычание становилось все более остервенелым.

Штанге был тут как тут:

— Взять их на поводки!

Это удалось сделать без труда, потому что псы просто ослепли от ярости. Штанге зажег кусок бумаги и сунул ее между драчунами. Псы моментально отпрянули.

«Знает, что делать в таких случаях», — подумал про себя Карл Август, и Штанге еще больше вырос в его глазах.

— Заставьте собак лечь, чтобы успокоились, а затем продолжим занятия. Вплотную друг к другу. Действуйте решительнее и жестче. Чем быстрее вы это освоите, тем лучше. А то смех, да и только…

Дополнительные занятия с драчунами помогли. Но преодолеть свою вражду друг к другу совсем они так и не смогли. Как только подворачивался удобный момент, чтобы без риска «высказаться», как тут же оскаливались зубы и глубоко из груди вырывался злобный рык. Прямо-таки вулканическая неприязнь.

Важнейшей частью программы обучения был поиск, работа со следом. Карл Август вызубрил соответствующий раздел теории и выделил для себя ряд наиболее важных моментов. Рекс должен был после завершения обучения ориентироваться в любой ситуации, а не в какой-нибудь лишь одной определенной. К примеру, Карлу было важно знать, как поведет себя Рекс, если во время прогулки найдет какой-нибудь предмет. Карл должен был знать это, чтобы учесть привычки Рекса.

А Рекс вел себя по-разному. Перчатки своего хозяина он молниеносно подбирал и приносил их галопом. Платок брал в зубы и размахивал им, как флагом. Перед ботинком, который Карл одолжил у товарища, он просто ложился, как бы говоря этим: «Посмотри сначала на это!»

Свои наблюдения Карл Август обсудил со старшим лейтенантом Штанге. Тот посоветовал ничего не менять.

— То, что он ложится, — хорошо. Это почти то, что требуется на соревнованиях. Он приносит только ваши вещи — и в этом тоже свои плюсы.

Пригодность Рекса к соревнованиям совершенно не волновала Карла Августа. А Штанге продолжал свое:

— Вы так серьезно работаете с Рексом, что были бы находкой для любой секции.

Карлу Августу нравился Штанге. Они, пожалуй, были из одного теста. Но старший лейтенант отдался своему увлечению с детства, из любви к собакам и спорту. А Карлом Августом руководили другие мотивы. Поэтому он избегал разговоров на такие темы.

— Может быть, и попробую. Несколько позже.

Много разочарований принес Карлу Августу день, когда он по всем правилам искусства впервые проложил для Рекса след. Пес не шел по следу. Он стоял на краю поля, как вырезанная из черного дерева скульптура. Карл Август ткнул его носом в начало следа: «Ищи! Ищи!» Рекс завертелся на месте волчком. Карл посмотрел, как дела у других товарищей. Они хотя и начали одновременно с ним на той же кромке поля, однако ушли вперед метров на двести.

Карл опустился около Рекса на колено:

— Почему ты не ищешь? Что с тобой?

Рекс слушал, навострив уши.

— Здесь прошел человек, уважаемый господин пес! Он проделал путь ради тебя. Он кое-что потерял, а мы должны это найти. Вон, видишь, сзади стоит старший лейтенант. Он хочет посмотреть, как мы с тобой это сделаем. Ну, ищи же! Ищи! — Карл пытался говорить с Рексом в том же тоне, в каком говорили со своими собаками другие.

Рекс не шелохнулся. Но ему явно нравилось, что его хозяин так много говорит с ним. Единственный раз он поднял голову. Наверняка чтобы поглядеть, где же другие собаки. Неторопливым шагом приближался старший лейтенант Штанге.

— Он не понимает, чего вы от него хотите. Команда ничего у него не вызывает. Связь еще не выработалась, нет раздражителя, нет рефлекса, нет связи между ними. Уговаривать его бесполезно. Уложите его, но в наморднике.

Карл Август привязал Рекса к дереву. Он с трудом сдерживал себя. Разве не говорилось на занятиях, что поиск по следу — одно из наиболее естественных действий собаки, ее врожденная способность? Почему же не хочет искать эта черная псина?

Немного в стороне, на редколесье, один из преподавателей готовил к первому экзамену черного пса — овчарку. Один из курсантов помогал ему, играя роль нарушителя. Карл Август наблюдал за происходящим. Черный пес был красавцем. «Чересчур красив», — отметил про себя Карл Август. Пес был темпераментен, внимателен, ловок и, пожалуй, несколько шаловлив. Ему было около двух лет. Хороший возраст для обучения. Пес наверняка чувствовал, что из засады, для которой вдоль пути было лишь одно удобное место, на его хозяина будет совершено нападение. Пес пританцовывал, как дрессированная лошадь, его голова была в постоянном движении. Энтузиазм животного передался его хозяину. Когда курсант наконец выскочил из кустов, черный пес ринулся на него и вцепился в толстый ватный рукав защитной одежды.

Рекс бесился на поводке в некотором отдалении от происходящего и, наверное, порвал бы его, если бы в своем порыве не обежал вокруг дерева и тем самым не укоротил привязь.

Преподаватель работал с черным псом по экзаменационной программе секции служебного собаководства. Следующее за этим задание — преследование нападавшего на коротком расстоянии. «Нарушитель» бросился убегать. Преподаватель на несколько секунд придержал овчарку на поводке, а затем послал в погоню. Будь здесь публика, наверняка раздались бы аплодисменты. Черный пес был сама элегантность. Какие линии, какая пластика! Казалось, тело животного стелется по земле. Он бросился на «преступника», но тут же отпустил его и, как бешеный, стал обнюхивать почву. Там, по-видимому, было нечто, что возбуждало молодого и воинственного пса больше, чем охота и победа.

— Ах ты, черт возьми! — воскликнул преподаватель. Август не мог поверить своим ушам: хозяин собаки бушевал, даже в сердцах бросил на землю фуражку. — Здесь, наверное, кто-то прошел с течной сукой.

Громко и властно он скомандовал: «Рядом!» Но черный пес продолжал обнюхивать почву со все возрастающим интересом. Преподаватель бросился к нему, поскольку боялся, что тот пустится по следу. Он взял пса на поводок и удалился, весь красный от досады, чтобы с помощью команд и упражнений успокоить собаку, а заодно и себя.

Этот случай укрепил у Карла Августа веру в своя: даже многоопытные инструкторы-собаководы не в состоянии справиться с некоторыми ситуациями. Лишь в редких случаях удается побороть власть инстинкта. Несмотря на многовековое партнерство между человеком и собакой, здоровый пес всегда будет следовать законам своего вида, высшим из которых является закон его сохранения и продолжения.

То, что он увидел, стало для Карла Августа как бы бесплатным учебным фильмом. Следуя своей системе, попытался проанализировать увиденное. Он уставился на Рекса задумчивым взглядом: «Ты не так красив, как тот. Но ты ведь тоже пес». В его голове зародилась идея. Отвязав Рекса от дерева, он побрел с ним в сторону небольшой просеки, на которой только что разворачивался учебный поединок человека с собакой. Рекс поспешно семенил рядом с Карлом Августом. Тот наблюдал за ним: он знал то, чего не знал Рекс, знал, что тот сейчас унюхает собственным носом. И впрямь! Точнехонько на том же самом месте Рекс опустил нос. По его телу прошла волна сильного возбуждения.

«Рядом!» Приказ был подчеркнут резким рывком ошейника. Рекс подчинился, но его нос, подобно стрелке компаса, все время поворачивался к точке наивысшего притяжения. Карл Август еще раз помог Рексу преодолеть себя повторной командой «Рядом!».

Пес поступил в соответствии с тем, что человек называет дисциплиной. Но внутренне он следовал иному закону. По-видимому, законы иногда накладываются друг на друга и борются за приоритет. Или же нам это только кажется, потому что мы не в состоянии увидеть их соподчиненность и последовательность с позиции животного. Но, во всяком случае, Карлу Августу удалось подавить на какое-то время инстинкт животного с помощью приказа, что конечно же не удалось бы, бегай Рекс свободно, сам по себе. И все же принуждение было неподходящим средством.

«Что ж, тогда попробуем хитростью. Вот так-то, мой милый песик!»

С нетерпением ждал Карл Август следующих самостоятельных занятий. Но прошло несколько дней, прежде чем он полупил возможность осуществить задуманную попытку.

Постовой у ворот съязвил по поводу того, что в руке у Карла пластмассовое ведро небесно-голубого цвета:

— Никак, собрался поставить цирковой номер с дрессированным хищником? А?

Карл Август лишь кивнул в ответ, уходя таким образом от разговора. Рекс же вообще не обратил внимания на постового, так как не выпускал из поля зрения красивое голубое ведро.

Они направились к находившемуся поблизости полю. Карл Август выбрал его потому, что там были большие камни, которые должны были послужить ему ориентиром при выполнении его задания. В ведре же скрывалась от Рекса тайна, страшно интересовавшая его, — он, как дрессированная лошадка, прямо-таки пританцовывал от нетерпения и любопытства у колена Карла.

Тот же твердой рукой вел Рекса на поводке и не давал собаке приблизиться к ведру, закрытому сверху полиэтиленом. Когда около кучи прошлогодней грязно-серой соломы Карл приказал Рексу сесть, тот подчинился с большой неохотой. Чтобы Рекс наверняка остался на месте, Карл Август положил рядом с ним свою фуражку. Пес скулил, когда хозяин с небесно-голубым ведром уходил от него.

Отойдя подальше, так, чтобы Рекс не мог его видеть, Карл приступил к осуществлению своего плана. В ведре у него была всего-навсего старая половая тряпка, которую он вытащил за привязанную к ней веревку. Затем он вынул лист бумаги со схемой, сориентировал ее по положению камней и пошел через поле, волоча за собой на веревке тряпку и вполголоса считая шаги. В трех местах он положил на землю предметы: пачку из-под сигарет, велосипедный звонок и висячий замок. По широкой дуге он вернулся к куче соломы, следя за тем, чтобы тряпка уже земли не касалась.

Подчеркнуто медленно он подошел к Рексу. Пес ждал его с высоко поднятым носом и, когда Карл оказался рядом, попытался лизнуть его руку. Но Карл не дал ему этого сделать, мягко шлепнув пса по морде. Он надел на Рекса шлейку с длинным поводком и подвел его к началу следа.

Рекс тут же уткнулся носом в землю. Удерживая пса на поводке, Карл осадил его командой «Сидеть!» и попытался успокоить. Но Рекс уклонялся даже от дружеского похлопывания по мохнатой груди. На земле лежало нечто более заманчивое. Успокаивая собаку, Карл успокаивал и себя. Все говорило о том, что задуманное у него должно получиться.

Одновременно с командой «Ищи!» он наконец ослабил поводок. Рекс лишь слегка опустил голову и стал тянуть поводок так, что Карлу Августу пришлось держать его еще крепче. Четко и медленно Карл повторил команду. Работа носом и слово «Ищи!» взаимосвязаны. Это Рекс должен усвоить, и больше ничего. Этого и добивался Карл.

Карл Август предвидел, что Рекс будет проскакивать мимо предметов. Около коробки из-под сигарет он заставил пса прервать свой бег резкой командой «Сидеть!». Сидя, Рекс ерзал от нетерпения, но Карл Август не торопясь поднял пачку, не спеша рассмотрел ее и сунул в карман, похвалив Рекса: «Молодец!». И лишь после этого прервал его нетерпеливое ожидание командой «Ищи!».

Рекс летел по следу как на крыльях, точно повторяя все его повороты и изгибы. Жалко, что этого не видел Штанге. Около велосипедного звонка вновь прозвучало «Сидеть!», и вновь последовала бесконечная для Рекса процедура подбирания, разглядывания и укладывания находки в карман. Около замка Рекс уже сел сам, без команды.

Сидел он беспокойно, а новой команды «Ищи!» так и не последовало. Все это должно было показаться псу странным и удивительным, ведь нашел он совсем не то, что обещал ему след. Что касается Карла Августа, то его задумка удалась: след был пройден. Рекс же не мог знать, что его хитро провели. Он нюхал и нюхал вокруг себя. Карл Август взял тяжелого пса на руки, и пританцовывая, стал кружиться с ним. Он снял с Рекса шлейку и наградил куском сахара. Но, ей-богу же, казалось, что Рекс и сахар взял лишь потому, что того лучшего, за чем он мчался, не оказалось.

В своих тяжелых сапогах Карл Август помчался к куче соломы так, что, когда добежал до нее, сердце, выпрыгивало у него из груди. Рекс решил побеситься вместе с хозяином. Они катались по земле, боролись, толкались и кидались друг на друга. Карл Август действовал ладонями и кулаками, Рекс бодал его головой и понарошку кусал. Впервые они так непринужденно играли друг с другом. Впервые Карл Август наслаждался таким творением природы, как собака. И хотя чувствовал острые собачьи зубы то на руках, то на носу, то на ушах, Рекс не нанес ему ни единой царапины. В этом было главное отличие от их схватки в клетке — здесь была игра. Пусть свирепая, резкая, но игра.

Карл Август пошел за ведром. Так как Рекс не был привязан, он отправился с хозяином, рыская по сторонам. Поскольку его нос был совершеннее, он первым обнаружил ведро и тряпку в нем. Ликуя, Рекс стал размахивать тряпкой, держа ее в зубах. Затем отшвырнул ее, залез головой в ведро и с шумом стал возиться там, будто пытался пролезть сквозь него. Потом снова бросился к тряпке.

Это повторилось несколько раз. Карл Август не мешал ему. Совесть его была нечиста, или, по крайней мере, он испытывал сострадание к животному. Он в полном смысле этого слова водил пса за нос.

Товарищи у ворот высказали предположение, что в ведро Карл положил мясные обрезки, чтобы вознаградить собаку или создать для нее сильный стимул. И были на полшага от истины, но не более чем на полшага.

Карл Август избрал самый сильный из всех мыслимых стимулов для кобеля. Он взял с собой тряпку, которой несколько дней подряд убирал клетку течной суки. В последний раз он сделал это за несколько минут до того, как выйти с Рексом на занятия. Поэтому и дал Рексу расправиться с ведром и тряпкой. У него просто рука не поднималась, чтобы одернуть пса. Лишь когда Рекс притащил тряпку и ведро к Августу, тот решительным «Место!» остановил пса и отобрал у него добычу.

В тот же день вечером Карл Август попросил одного своего товарища проложить след, чтобы проверить, будет ли Рекс без обманных манипуляций выполнять команду «Ищи!». Его ждала удача. Может быть, все дело в том, что прошло слишком мало времени, чтобы Рекс мог позабыть урок, а может быть, он надеялся таким образом найти вожделенную суку, или, возможно, ему опять захотелось побеситься с хозяином после урока.

Что же касается Карла Августа, то он лишний раз убедился в том, что успех дрессировки собаки зависит прежде всего от сообразительности человека. Он радовался, что его теория оселка постоянно подтверждалась. Уже в постели, перед сном, мысли его крутились вокруг следующего и последнего этапа обучения.

Фамилия владельца серой овчарки, той самой, что дралась с Рексом, была Шнайдер. Ему было сорок лет, и он был самым старшим в учебной группе. Однажды они вышли на учения по охране общественного порядка. Шнайдер и Карл Август специально шли рядом, готовые при малейших признаках агрессивности собак вмешаться и разнять их железной рукой. Группу возглавлял старший лейтенант Штанге. Ему нравилось, что его курсанты не обходят стороной трудности.

Оба пса не замечали друг друга. Взаимное презрение! Однако их движения, положение тел, ушей, хвостов говорили о внутреннем напряжении. Они изображали мир. Интересно, как долго они выдержат?

Они жаждали решающего боя — боя до тех пор, пока один не покорится другому или не будет удален с глаз долой.

Хозяева приказали собакам лечь. До учебной площадки было далеко. Однако когда какая-то собака, посланная «в поиск», обнаружила за деревом человека и облаяла его, ее возбуждение передалось всем.

Серый пес, привязанный к дереву, рвался с привязи. Неожиданно это ему удалось, он подлетел к Рексу и напал на него. Шнайдер и Карл Август, не спускавшие с забияк глаз, поспешили к ним и энергично вмешались в схватку. На этот раз оказалось достаточным оттащить серого. Шнайдер немилосердно отлупил его. Человек вмешался в драку на правах «верховного драчуна». В этот момент он имел на это право. И поступал правильно, потому что серый должен запомнить наказание.

Штанге осмотрел поводок и еще раз напомнил товарищам о том, что следует быть предельно внимательным, привязывая и оставляя собаку. До тех пор пока они на все сто процентов не будут уверены в своих собаках — а это еще будет очень не скоро, — подобное может повториться.

— В процессе выработки повиновения такие случаи отбрасывают нас на многие дни назад, — заключил он.

У Рекса правое ухо было в крови. Карл Август поймал взгляд Штанге. Старший лейтенант одобрительно кивнул. Карл Август и Рекс отправились на исходную позицию спокойно и уверенно. Карл Август твердо держал Рекса в подчинении, но тем не менее был настороже — в готовности к любым неожиданностям со стороны Рекса.

Однако Рекс бежал спокойно. Штанге с блокнотом в руке подал сигнал. Карл Август отстегнул поводок. Рекс пританцовывал от нетерпения. Штанге метнул взгляд в сторону остальных собак. Там все было спокойно. Последовал второй сигнал. Карл Август подал команду «Смотри!» и добавил тихо: «Ну беги же! Беги!» Рукой он указал Рексу направление.

Пес осмотрелся, затем на пару шагов углубился в лес. У Карла Августа от испуга перехватило дыхание. Но пес реагировал на его сигналы. Карл Август старался не выдать своей радости. На четвертый свист Рекс обнаружил за деревом фигуру человека. Длинными прыжками Рекс преодолел разделявшее их расстояние, бросился на человека и вцепился зубами в подставленный защитный рукав. Он не лаял, а его рычание слышал лишь человек, изображавший преступника. Последний хотел было помочь себе другой рукой, потому что тридцать пять килограммов напружиненных мышц, тянувших его за левую руку, вот-вот должны были опрокинуть его, но Рекс по-своему истолковал это движение, он резко отпустил рукав и схватил «нарушителя» зубами за правую, незащищенную руку, а затем, когда тот заорал и вскинул вверх руки, — еще и за штаны выше колена.

Человек упал, а Рекс встал передними лапами ему на грудь. «Место!» — рявкнул Август, и Рекс лег на свою жертву. Карл Август и Штанге поспешили на помощь человеку. Штанге подбежал первым, и Рекс всей своей массой прыгнул ему на грудь. Карл Август бросился на Рекса и отвесил ему пару оплеух:

— Дурной пес! Ты же делаешь не то!

Но затем он похлопал Рекса по груди, и Штанге, знаток в своем деле, только что поднявшийся на ноги, понял: Карл Август поощряет собаку. Штанге подобрал свою фуражку.

— Извините, товарищ старший лейтенант!

Штанге не слышал или делал вид, что не слышит. Он оглядел рану «нарушителя» и отослал его в медпункт.

— Товарищ Август! Привяжите Рекса и возьмите защитный рукав. Вы сейчас сами все видели и знаете теперь, что к чему.

И Штанге позвал Шнайдера с серым псом.

Пес прошел испытание так, будто наизусть выучил полицейский устав. Овчарка обыскала редколесье, обнаружила Карла Августа, принудила его остановиться и облаяла. Но не кусала. На соревнованиях она получила бы наивысший балл.

Во время перекура, когда все наперебой хвалили серого, Карл Август сказал:

— Мой Рекс нравится мне больше.

Штанге отреагировал на это довольно резко.

— А если бы в лесу гуляли обычные, безобидные и ничего не ведающие люди? Что сказали бы вы тогда, товарищ главный вахмистр?

— На такой случай лучше серый, — твердо и без колебаний ответил Карл Август.

Штанге глубоко втянул в себя воздух.

— Нам нужны храбрые собаки. Но кусать они имеют право только тогда, когда мы им это разрешаем. Собака не понимает ситуации. Тем более когда работает без проводника. Она не знает ни уголовного кодекса, ни законоположений. А это значит — постоянно тренировать животное, отрабатывать все до чистоты. Нельзя допустить, чтобы какой-нибудь там Рекс на работе представлял собой опасность для окружающих. Вы, как проводник собаки, должны это крепко-накрепко усвоить. В названии вашей профессии заключен и ее смысл. Вы ведете собаку, а не она вас. Вы отвечаете за ее действия, только вы. Это не просто, особенно когда возомнишь, что твой пес самый великий, красивый и лучший.

Карл Август рисовал что-то носком ботинка на земле.

— Вам предстоит много работы.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

Что знал о его планах старший лейтенант? Он будет иметь дело не с безобидными гражданами, покупающими сосиски в палатке на перроне. Не с безбилетниками. Для этого собака не нужна. Его пока что неведомые противники совершенно хладнокровно играли жизнями и здоровьем сотен и даже тысяч поистине безобидных граждан. Они подвергали опасности материальные ценности стоимостью в миллионы. Он имел дело с изощренными бандитами. До сих пор не удалось не только поймать их, но даже обнаружить хотя бы какой-нибудь их след. Приходилось бродить в потемках, хватать пустоту. Потому-то в свое время он и отмахнулся от проводников с собаками, сказав, что это пустой номер.

За время, прошедшее с той поры, он, однако, давно уже понял, что не в собаках дело. Просто они были либо неправильно отобраны, либо не так обучены. Может быть, дело было в людях, которые не имели ни малейшего понятия о возможности подобных ситуаций. Бандиты могут иметь обо всем этом лучшее представление. Во всяком случае они могут заметать следы и водить за нос органы общественной безопасности.

Самолюбие его, Карла Августа, было задето, поэтому он твердо решил взяться за это дело. Его план был давно готов. Главную часть этого плана составляла собака. И этой собакой будет Рекс. Возможно, его противник будет вооружен. Карл Август рассчитывал и на это. Поэтому он любил Рекса. Он стал как бы частью его самого.

Все, о чем говорил Штанге, было правильным. Правильным для патрульных полицейских. На пляжах, в парках все это было бы прекрасно. Но только не для него и Рекса с его заданием.

Здесь собака должна слушаться лишь своего проводника. Она не разбирается в знаках различия и могла наброситься на Штанге. Это ему не нравилось.

— В таком случае, работайте с намордником. Если вы не во всех ситуациях можете управлять Рексом, то он опасен для окружающих. Бойцовские качества и неуправляемость — разные вещи.

Хотя Эберле и попытался войти в кухню бесшумно, он заметил, что глаза собаки следят за каждым его движением. Согнутый пополам, как бумеранг, Мёллер лежал на угловом диванчике. Под его головой замерла овчарка. Люкс зевнул и разбудил Мёллера. Тот встал через силу, неохотно. Затем он издал губами какой-то звук, явно служивший сигналом для собаки, потому что та спрыгнула с диванчика, потянулась и с ожиданием посмотрела на своего хозяина.

Мёллер толчком отворил дверь дома, чтобы Люкс мог выйти на улицу. После этого он раз двадцать пробежал вверх-вниз по маленькой лестнице, которая вела на второй этаж, и закончил эту зарядку упражнением на подвижность суставов и гибкость тела. Потом Эберле слышал, как он ахал и фыркал в ванной, как это обычно делают те, кто обливается ледяной водой. Наконец он появился на кухне, с раскрасневшимся лицом, и уселся, воспринимая как само собой разумеющееся то, что Эберле исполнял роль домохозяйки.

На столе появилось все необходимое для плотного завтрака: шпиг и сыр, конфитюр из фруктов, выращенных Эберле в собственном саду, хрустящие булочки, дымящийся кофе. На плите скворчала на сковородке яичница из полудюжины яиц. Эберле очень старался, будто потчевал долгожданного гостя. Сделав первый глоток кофе и застонав от удовольствия, Мёллер повернулся в сторону Эберле:

— Я предлагаю отбросить все формальности. Меня зовут Карл.

— А меня Вилли, — сказал Эберле, разрезая плавающую в жиру яичницу.

После завтрака дом уже не показался Мёллеру наполненным той печальной пустотой, что вчера. Хозяйственные хлопоты Эберле, дневной свет вместо электрического освещения, свежесть собственного тела и тот факт, что с момента прибытия на место страшного преступления прошло уже порядочно времени, вызвали у него ощущение чего-то уже знакомого. Это ощущение усиливалось благодаря тому, что Мёллер знал дом. С Вилли он уже был на «ты», а Люкс, как всегда, где-то носился.

Мёллер вышел на лужайку перед домом и попытался слепить снежок. Но это у него не получилось. Снег не склеивался и высыпался из руки. Затем он сходил в ванную, вспомнив, что видел там многочисленные бутылочки с разнообразными экстрактами и парфюмерией. Он перенюхал их все по очереди и, взяв с полдюжины, снова вышел на улицу и закопал глубоко в снег. Закрывая за собой дверь, он слышал, как Эберле суетится в кухне, наводя там порядок. Не чувствуя ни малейшего желания участвовать в мытье посуды, он потихонечку прошел в гостиную.

Еще вечером его внимание привлекли несколько новых книг, но то особое ощущение, что он находится на месте убийства, удержало его от того, чтобы взять их в руки. Сегодня же он ухватил одной рукой четыре последние в ряду книги и извлек их из узенького шкафа со стеклянной дверцей. Ему сразу бросилось в глаза, что между двумя томами Курта Тухольского находится сборник «49 рассказов» Хемингуэя. А первая книга была «Богини» Генриха Манна. Мёллер открыл титульные листы и сразу нашел простое объяснение этому: книги стояли в порядке их года издания. И если все книги расставлены по такому принципу, то «Богини» находились на своем месте уже два года. Он открыл последнюю страницу и прочел конец повествования: «Герцогиня сделала последний вздох. С холодной испариной на лбу и закатывающимися глазами она улыбнулась во мрак перед собой. И почувствовала, как улыбнулись во мраке».

Мёллер быстро поставил книгу на место. Ему было не по душе это случайное совпадение. Здесь в литературной форме была воссоздана ситуация, сходная с той, что случилась в этом доме пять дней назад. Вряд ли подобное могло повториться со стихами Тухольского. С большим удовольствием он начал читать первое стихотворение — «Когда ты родился»:

Мёллер решил не открывать второй том Тухольского. В этот момент в комнату вошел Эберле. Он удивленно посмотрел на Мёллера.

— Товарищ криминальмайстер… — робко начал он.

— Карл, — поправил его Мёллер.

— Да, конечно, но… — Он подыскивал слова.

— Что «но»?

— Ты занялся чтением?

— И ты займись. Тут много всего.

— Но разве нам не пора?..

— Пока еще нет. Пора будет, когда придет пора. Нам нужно подождать, когда снег начнет пахнуть.

— Чем пахнуть?

— Убийцей.

— Ага!

По лицу Эберле было видно, что он ровным счетом ничего не понимает. Поэтому Мёллер встал, взял Эберле за руку и отвел к бутылочкам, закопанным в снег. Глаза у Эберле еще больше округлились, когда Мёллер сунул ему под нос одну из них:

— Понюхай.

— Я ничего не чувствую.

Мёллер закрыл бутылочку пробкой и повторил эксперимент со всеми бутылочками, вновь поставив их в снег.

— У нас дома, — начал он, — пиво пьют подогретым. Вино должно быть комнатной температуры, а коньяк согрет руками. Зачем? Для того, чтобы ароматические вещества проявили себя полностью. Точно так же обстоит дело с носом у Люкса. Хотя он в тысячу раз лучше нашего, но все-таки не воспринимает замороженные запахи. Нам ничего не остается, как подождать, когда запахи разморозятся. Для ориентировки я поставил эти бутылочки в снег. Как только он подтает в течение дня, мы тут же отправимся в путь. Тогда Люкс сможет взять след, а сейчас мы не продвинемся ни на метр.

— Так вот почему другие собаки ходили по кругу! Теперь до меня дошло. А они-то думали, что достанут убийцу через полчаса. Я это расскажу ребятам.

— Погоди, — остановил его Мёллер, — пока что и мы его не поймали. Цыплят по осени считают, говорит русская пословица.

— Что верно, то верно, — согласился Эберле.

В этом он разбирался. Уже пятнадцать лет занимался разведением кур, голубей и редких птиц.

Время тянулось медленно. Эберле, который в свои шестьдесят два года был почти на двадцать лет старше криминалиста, мучился от безделья. Он мог бы заняться своим микроавтобусом, который всегда требовал какой-нибудь починки, но не осмелился, потому что это могло выглядеть как отсутствие интереса к общему делу. Мёллер же, со своей стороны, не делал ничего, чтобы продолжить контакт. Скорее, наоборот.

Мёллер молча сидел на стуле и, похоже, ничего не замечал. Он как будто заперся изнутри. Человеку со стороны могло показаться, что Мёллер безмерно устал. Он сидел сгорбившись и положив подбородок на грудь. Руки как плети висели между колен. Мёллер совсем не был похож на криминалиста, преследующего убийцу.

Да и Люкс не напоминал полицейскую собаку с картинки. Он лежал у Мёллера под стулом и иногда двигался лишь затем, чтобы переложить голову с одного ботинка своего господина на другой. При этом он каждый раз вздыхал, будто выполнял непосильную работу.

После неполного часа такого сидения Мёллер встал и удивил Эберле вопросом:

— Считаете ли вы возможным, что преступник переночевал здесь?

Прежде, чем ответить, Эберле решил сначала закрепить свои новые отношения с Мёллером, для чего прибег к встречному вопросу:

— Что ты имеешь в виду?

— Ах, извини ради бога, я задумался.

— Ты считаешь, что он спал здесь? Но когда? До или после?

— Он мог здесь спать. После.

Мёллер произнес это с паузой, но без колебаний. Эберле показалось, что он хотел выделить обе эти части.

— Это вполне сочетается с тем хладнокровием, которым он наделен. Потерявший голову преступник кинулся бы бежать с места преступления. Но поскольку мы знаем, что преступление совершено под вечер, ему пришлось бы бежать в темноте. Это лишь на первый взгляд дает преимущество. Но если он дождался рассвета, чтобы лучше ориентироваться в пути, то потеря времени лишь кажущаяся.

— Кто бы мог подумать!

— Я почти уверен.

— Надо бы поискать доказательства, — сказал Эберле.

— Что ж, попробуем. Пошли.

Вдвоем они поднялись в спальню. Мёллер указал на кровать. Это была широкая двуспальная супружеская кровать, застеленная шелковым покрывалом. Эберле посмотрел на кровать, на Мёллера, прищурил глаза, но так и не понял, почему Мёллер утвердительно кивнул, подтверждая верность своего предположения.

— Использовались обе кровати. В различное время. Но что еще важнее: обе кровати застилались разными людьми.

Мёллер подошел к тумбочке левой кровати и указал на лежащую на ней книгу, из которой выглядывала какая-то карточка вместо закладки. Мёллер вытащил ее. Это было пенсионное удостоверение вдовы. Мёллер указал Эберле еще и на маленькую салфетку с кружевными краями и сказал, что на ней стоял будильник, который теперь находился на правой тумбочке.

— Из этого я заключаю, — сказал Мёллер, — что вдова спала на левой кровати.

Он откинул покрывало, и тут Эберле увидел, что на обеих кроватях действительно спали, но правая заправлена менее аккуратно.

— Я полагаю даже, что перед приходом зловещего гостя кровать была заново перестелена и на ней не было ни единой складочки.

— Ты ясновидец! — восхитился Эберле, и сделанный им кивок выглядел почти как поклон.

— Да брось ты! Вдовы, десятилетиями прожившие со своими мужьями, поступают так весьма часто. Я знаю это по своей теще. Они сохраняют старые привычки годами и перестилают постель супруга, хоть на ней уже давно никто не спит.

Эберле принялся рассматривать будильник. Красная стрелка стояла на семи.

— Я уже обратил внимание, — сказал Мёллер. — Именно в семь начинает светать.

— У парня железные нервы, или вообще их нет. Я бы не удивился, если б он убил женщину в кровати и переночевал рядом с трупом. Извини ради бога!

— Все это для нас крайне важно, — сказал Мёллер. — Эта постель означает, что у преступника отрыв во времени лишь в четверо, но не в пятеро суток. Больше мы в этом доме, пожалуй, ничего не узнаем.

Выйдя за порог, Мёллер понаблюдал за водосточной трубой, на которой медленно образовывалась капля. Довольный, он вернулся в дом. Еще раз пройдя по всем помещениям, Мёллер убедился, что они в полном порядке. Забрав пакет, в котором лежала одежда убийцы и его собственные вещи, он попросил Эберле запереть дом.

— Что, начинаем?

Волнение, с которым Эберле задал этот вопрос, напоминало волнение четырнадцатилетнего мальчика, который сбежал из дому и предвкушает приключения.

Мёллер свистнул Люксу, бегавшему невдалеке. Увидев шлейку с длинным поводком, Люкс вспрыгнул на мусорный контейнер, стоявший у дорожки. Мёллер захохотал, хотя и знал, на какие штучки-дрючки способен его пес. Он ласково потискал его голову, а тот, наслаждаясь, ответил бурными взмахами хвоста и лаем.

— Это ты его так приучил? — спросил Эберле.

— Нет. Это, так сказать, собачий сервис. Он хочет облегчить мне процедуру надевания шлейки. Но если совсем уж по правде, то так ему сподручнее приласкаться ко мне. И поскольку такое бывает крайне редко, лишь когда мы начинаем работу, он пользуется этим и наслаждается. Он суровый пес, но его душа тает так же быстро, как сейчас снег на крыше. Самое время для нас. И нам придется сделать перерыв, так как после обеда, по всей видимости, опять похолодает. А сейчас мы должны попытаться как можно быстрее и как можно дальше пройти по следу. Несмотря на то что у нас разрыв во времени на один день меньше, чем мы думали, все же он составляет четыре дня, а это многовато, и преодолеть его будет непросто. Ну а теперь посмотрим, что задумал наш преступник.

Эберле взял горсть снега. Снег еще не начал подтаивать, но уже мог слепиться в плотный комок. Мёллер опять оказался прав. Эберле стало немного не по себе. Не из-за того, что в течение нескольких часов их пребывания здесь он узнал столько неопровержимых фактов и доказательств, но из-за того, что эти логические взаимосвязи мог бы увидеть и любой другой, включая его самого, стоило лишь так же, как и Мёллер, соединить детали наподобие иголки и нитки.

Мёллер открыл мешок с одеждой, а Люкса и не потребовалось звать. Громко сопя, он сам засунул нос в мешок.

— Ищи этот запах, ищи его где-нибудь здесь. Работай, Люкс, работай, работай!

И хотя Мёллер был готов дать собаке самой найти след, он всем положением своего тела как бы теснил к той стороне дома, что была ближе к лесу. Он хотел, чтобы Люкс нашел след, ведущий от дома, а не к дому. Ему нужен был второй след. И он предполагал найти его на опушке леса, потому что лес давал человеку, желающему спрятаться, тот не поддающийся определению фон, который любят фокусники и иллюзионисты в варьете. Конечно же, преступник прежде всего хотел перейти холм, чтобы как можно дальше уйти от этого дома. Все другие маршруты вывели бы его к поселку или к дорогам, где он рисковал встретить знакомых вдовы.

Люкс шнырял туда-сюда подобно игрушечному змею на чересчур короткой бечевке. Он часто оглядывался назад, будто хотел сказать Мёллеру: «А пиво-то еще слишком холодное». Но через несколько минут он все же уткнулся носом в снег. Эберле подумал, что пес нашел мышиную пору. Мёллер медленно подошел к Люксу, погладил его и потребовал:

— Работать, Люкс, работать!

Люкс залаял. Мёллер сказал:

— Ищи, давай же, ищи. Хоть немножко, но должно же остаться. С той стороны холма дела пойдут веселее. Там южная сторона.

Люкс медленно переступал, но он уже не шнырял из стороны в сторону, а двигался по одной линии, держа нос над самым снегом, а иногда даже вспахивал его, будто кабан, ищущий червей.

— Он напал на след? — Эберле произнес это шепотом.

Мёллер кивнул.

— Невероятно!

— Что ж, бывают же на свете чудеса! — Мёллер лукаво улыбнулся.

— Что делать с автобусом?

— Не знаю, лучше бы вместо него дали мотоцикл.

Мёллер спросил, есть ли за холмом подходящее место для встречи — просека, или поляна, или что-нибудь в этом роде, чтобы было видно автобус.

Эберле сказал, что есть. Есть даже бывшая крестьянская усадьба, где теперь располагается детский дом. Но он на ремонте. Они договорились, что там дадут друг другу о себе знать.

— А если я тебе понадоблюсь, когда ты будешь идти по следу?

— Не волнуйся. Здесь, в лесу, Люкс стоит нас двоих. Я ему нужен лишь для того, чтобы он не запутался в поводке. Езжай спокойно, если вообще твой автобус способен на это.

— Ну что ты! Если надо, я могу на нем вытянуть даже застрявший тягач.

Эберле спустился по склону вниз, поминутно оглядываясь и будто боясь пропустить момент, когда вдруг появится преступник. Вскоре Мёллер услышал, как завыл стартер.

Пожалуй, целых два часа прошло до того момента, когда Эберле наконец-то узрел Мёллера и его собаку. Не попроси он у завхоза детского дома бинокль, ему вряд ли бы это удалось. Эберле что есть мочи заорал с тирольскими переливами, сигнализируя о своем местонахождении. Немного спустя он уже протягивал Мёллеру полный термос:

— Вот возьми. Чай профсоюзный, но горячий.

Мёллер спустил Люкса с поводка, давая ему побегать. Тот начал носиться вверх-вниз по склону, валяться в снегу, прыгать Мёллеру на спину, из-за чего тот расплескал часть драгоценного чая, и, наконец, поскольку никто из двоих не хотел побеситься с ним за компанию, лег у ног хозяина.

— А у меня новость! — Эберле сиял. — Преступник действительно проходил здесь.

— А мы знаем. Правда, Люкс?

Люкс поднял голову и требовательно пролаял, потому что его хозяин больше ничего не сказал. По крайней мере, ему.

— Его видели? Кто? Как он выглядел? Куда пошел?

— Тебя ничем не обрадуешь! — В голосе Эберле звучало разочарование.

— Ладно уж, говори! Нам все пригодится. Даже подтверждение того, что мы уже знаем.

— Собака завхоза залаяла утром ровно четыре дня назад. Разве это не важно?

— Важно.

— Завхоз на сто процентов уверен, что где-то невдалеке проходил чужой. Когда чужой, собаки лают по-особому. После этого он осмотрел окрестности сначала невооруженным глазом, а потом в бинокль.

— И ничего не обнаружил.

— Точно, ничего. Именно поэтому ему и запомнилось то утро. В это время года чужие здесь не ходят. Во всяком случае, такие, что скрываются. Значит, мы на правильном пути.

— Да, на правильном. И двинем дальше.

Мёллер снова надел на Люкса кожаную шлейку и подвел его к опушке. Довольно долго пес шел лесом. Детский дом скрылся из виду, струился лишь дым из трубы. Дальше след повел по обрамленной голым кустарником обочине дороги, которая, спускаясь вниз, вела к шоссе. Не доходя нескольких метров до него, Мёллер сверился с картой. Как налево, так и направо шоссе вело к маленьким поселкам. По ту сторону шоссе на карте местность была окрашена в зеленый цвет, и между штрихами, обозначавшими болото, стояло название «Нойер Грабен», за ним проходила государственная граница с ФРГ, Мёллер хохотнул.

— Ты думаешь, он подался на ту сторону?

— Возможно. Некоторые видят в этом наилучший выход.

— Тогда нам его не достать.

Мёллер воздержался от комментариев. Он обнял ладонями голову Люкса и потрепал его по ушам.

— Мы попробуем разобраться, не так ли? — Он говорил тихо, чтобы не отвлекать собаку. Но поговорить с ней было нужно. — Постарайся, миленький, ладно? На дороге нашему следу конец. Но если он ведет через дорогу и пошел правее или левее, то ты должен его найти, не так ли? Я думаю, ты его найдешь. Иначе мы останемся ни с чем. Как те, что искали до нас. Понимаешь? Тогда выходит, что ему удалось провести и тебя. Мы не будем спешить, ладно? Спокойно, Люкс! Ищи не торопясь, старательно! До сих пор это было для тебя пара пустяков. Даже если Вилли это кажется чудом. Чудеса начнутся только теперь. Я поцелую тебя в носик, если ты возьмешь след на той стороне.

Мёллер взял собаку на руки и, прижавшись своей головой к ее морде, походил так немного туда-сюда. Затем, опустив Люкса на землю, снова дал ему понюхать содержимое мешка.

Радостно виляя хвостом, Люкс протащил за собой Мёллера несколько метров, отделявших их от шоссе. Мёллер немного разжал руку и дал длинному поводку свободно проскользнуть еще на значительную часть его длины через ладонь. Люкс искал след уже на той стороне шоссе. По его поведению Мёллер понял, что там нечего искать. Итак, преступник пошел по дороге. И было это четыре дня назад.

«Что ж, — сказал про себя Мёллер, — зафиксируем по крайней мере этот факт. Мы пройдем сначала влево — до поселка Родэ, а если ничего не найдем, то повернем направо — к поселку Хайм. Но если и там ничего не найдем, то будьте здоровы».

— Можешь идти к автобусу! — крикнул он Эберле. — Гони его сразу же до Родэ! Там мы, возможно, подсядем к тебе.

— Принести чего-нибудь поесть? Скоро обед.

— Есть будем вечером, когда подморозит или когда мы управимся с нашим делом.

Эберле ушел, покачивая головой. Почему Мёллер вдруг заговорил таким брюзжащим и неприветливым тоном? Ведь пес в прекрасной форме! Эберле железно верил в чудо по кличке Люкс.

— Пошли! — сказал Мёллер собаке. — Сейчас я действительно буду всего лишь держать твой поводок.

Люкс устремился вперед вдоль шоссе, пробираясь сквозь высокую, высохшую и шуршащую при каждом прикосновении болотную траву. Мёллер вел Люкса на расстоянии двух метров от шоссе, учитывая, что его противник мог сделать большой прыжок. Дорога как бы переломилась. За изломом, на расстоянии приблизительно километра, вздымалась в серое небо колокольня. Люкс дотащил его, так ничего и не найдя, до щита с названием поселка. Мёллер задал себе вопрос, не стоит ли обойти деревню в северном направлении, но отбросил эту мысль. Вряд ли это что-нибудь дало бы.

Он стал ждать Эберле, который прикатил на своем автобусе лишь через полчаса. Мёллер был рассержен, но, увидев перепачканное маслом лицо и грязные руки товарища, понял, что и у шофера иногда возникают проблемы. Он забрался в автобус и уселся, вытянув ноги. Люкс бегал по просторному салону и никак не мог решить, какое место у окна занять.

— Поезжай не спеша вперед, — сказал Мёллер. — На одном из деревьев по правую сторону висит намордник, оттуда мы начнем снова.

Эберле протянул термос:

— Свежий чай.

Мёллер с благодарностью взял термос и стал мелкими глотками пить горячий чай с мятой. Хоть автобус и двигался очень медленно, не прошло и трех минут, как Эберле обнаружил намордник и остановился. По тому, как Мёллер вышел из автобуса на шоссе и огляделся, Эберле понял, что он подрастерял свой пыл. Теперь он выполнял лишь оставшиеся обязательные упражнения, но отнюдь не свою любимую «произвольную программу». А Люкс, наоборот, сразу же закружил по краю карьера каменоломни, хотя Мёллер еще и не взял его на поводок.

— Ну ладно, — сказал Мёллер и пристегнул поводок.

Он отпустил поводок не более чем на два метра, чтобы лучше видеть собаку. Трава и здесь была высокой и густой. Люкс шел быстро, высоко держа нос. Мёллер дал ему перейти на бег. Мысль о том, что преступник ушел от них, не давала ему сосредоточиться. И он начал разглядывать местность, уже не думая о преследовании, удивляясь тому, как пустынны дорога, склоны горы Штейнберг и шуршащие заросли высохшей травы. Нигде ни единого движения.

Над всем этим царило серое небо, обещавшее либо снег, либо дождь. Внезапно раздался звук, похожий на выстрел, и Мёллер увидел, как около автобуса образовалось маленькое облачко. Тут же за его спиной взвыл мотор и раздались новые хлопки барахлящего зажигания. Люкс залаял.

— Ничего, ничего. Ищи дальше, — сказал Мёллер.

Люкс пролаял еще раз. Поковырялся носом в снегу. «Только бы снежная корка не была слишком острой». Люкс что-то нашел. Нет, это не мышь и не норка зверя. Ничего не видно. И все-таки что-то там было! Где мешок? Ах ты черт! Он оставил его в автобусе. Он мог бы и так поддержать и приободрить Люкса и обойтись без мешка, да не хотелось отступать от собственной методы: дать собаке сравнить запахи, проверить, действительно ли там есть что-то или ничего нет.

Что же делать? Автобус стоял метрах в трехстах. Глупо, что они не договорились о сигналах. Но что такое для него триста метров туда и триста обратно? Отнюдь не спортивный подвиг. На все уйдет минуты три. Мёллер шагнул к Люксу, угрожающе поднял руку и крикнул: «Место!» Он бросил поводок на землю и положил рядом еще и свою шапку. Затем вышел на шоссе и побежал к автобусу.

Бег разогрел и освежил его. Нос Люкса подсказывал ему: преступник спрыгнул в карьер и побежал в направлении границы. Судя по всему целью беглеца был город Вольфенбюттель по ту сторону границы. Во всяком случае автострада на той стороне шла именно в направлении этого города. Но куда бы он ни направлялся, ясно было, что он хочет убежать от наказания за содеянное. А может быть, это ему уже удалось?

Скоро все выяснится, сказал себе Мёллер и с удвоенным вниманием последовал за собакой, чей серповидный хвост, как рука, подающая сигнал, помахивал ему из зарослей сухой травы.

Люкс двигался гораздо быстрей, чем в лесу или на склоне. Он уже не пахал носом землю, а держал его на несколько вершков вверх. Судя по этому, след, несмотря на свою давность, был достаточно четким. Может быть, здесь, в карьере, как в холодильнике, особенно сильно сказывался консервирующий эффект. К тому же значительно потеплело. Но, возможно, это только казалось после бега и быстрого движения по карьеру, по травяным зарослям и кустарнику.

— Стой! Ни с места!

Оклик был адресован Мёллеру. От него потребовали выйти на открытое место и привязать собаку к дереву. Мёллера удивило, что Люкс никого не заметил и не предупредил его. Он понял причину этого, когда увидел, что пограничник сидит на высокой иве, которая была заслонена буйно разросшимися ветвями других деревьев. Мёллер знал, как вести себя в таких случаях, и подождал, пока к нему приблизится второй пограничник.

— Немецкая народная полиция, криминальмайстер Карл Мёллер! — на всякий случай крикнул он.

— Положите оружие рядом с собакой и отойдите на десять шагов назад.

Мёллер усмехнулся: ребята знали свое дело, таких на мякине не проведешь. Он выполнил требование. По реакции Люкса он теперь видел, откуда приближается второй пограничник. Это был совсем молодой паренек, не расположенный к разговорам. Мёллер предъявил документы и со своей стороны потребовал, чтобы дозорные доложили о нем начальству, что и было сделано незамедлительно.

— Вам нужно пройти в штаб, — сказал пограничник.

— Нет, это не пойдет. Пусть кто-нибудь приедет сюда. Скажите, что речь идет о преследовании убийцы.

Лишь полчаса спустя Мёллер услышал треск мотоцикла. Старший лейтенант, такой же молодой, как и пограничники, слез с заднего сиденья. Он был информирован о том, что в приграничном районе совершено убийство и что преступник разыскивается. Однако узнал он об этом всего час назад, когда появился автобус, и, как положено, доложил обо всем начальству.

Мёллер кивнул. А старший лейтенант рассказал ему о происшествии, случившемся три дня назад. Точно на том же месте, где они сейчас находились, к границе, с явно недвусмысленными намерениями, приблизился какой-то человек. Однако из-за спустившегося тумана ему удалось неопознанным уйти из погранзоны в глубь государственной территории.

Мёллер хотел спросить, было ли начато преследование, но не стал этого делать, поскольку сам мог ответить на этот вопрос. Но как бы то ни было, сообщение о том, что человек направился от границы в глубь государственной территории, означало, что для убийцы наступал третий акт драмы.

— Что ж, тогда продолжим наши поиски.

Мёллер попросил пограничников оставаться на месте, пока Люкс не укажет точнее, что значит «в глубь территории». Старший лейтенант согласно кивнул: им известно, как работают со служебно-розыскными собаками. Мёллер с удовольствием потолковал бы об этом, но сейчас ему было не до того.

Люкс брал след с большим трудом, чем можно было ожидать. Когда хозяин отвязал Люкса от дерева и взял поводок, тот вдруг проявил интерес к молодым людям. Может быть, вспомнил о своей жизни в Спортивно-техническом обществе? Мёллер всегда внимательно наблюдал за поведением Люкса в различных ситуациях и знал, что тот, попадая в компанию из нескольких человек, всегда отвлекался, не мог собраться и был больше расположен к игре, чем к серьезной работе. Такие привычки выработались у него на основе его собачьего жизненного опыта (к тому же в его наиболее приятной части) и были сильны и прочны.

В определенном смысле это помогало, так как Мёллер мог брать с собой Люкса куда угодно, на самые многолюдные народные празднества, не опасаясь его раздражения. Любому он позволял себя трогать, гладить и тискать. Особенно детям и подросткам. Он позволял увести себя куда угодно, если это было на открытом, обозримом месте, например в детском летнем лагере.

И теперь Мёллеру пришлось пойти на компромисс. Он позволил Люксу как следует обнюхать пограничников и мотоцикл, а затем поднес к его носу одежду в мешке, который снова таскал с собой. При этом мешок уже начинал его тяготить, и Мёллер решил, что, когда снова доберется до автобуса, оставит себе лишь ботинки с носками и повесит их за шнурки на шею.

Пограничники внимательно наблюдали за Мёллером и Люксом. Хотя они и разбирались в том, как надо работать со служебными собаками, но такого «специалиста», как Люкс, видели впервые. Они смотрели, как Мёллер подвел пса к тому месту, где его остановил пограничник, присел и прошептал ему на ухо какие-то загадочные слова, как затем Мёллер выпрямился, а собака без команды решительно двинулась по маршруту, невидимому ни богу, ни черту. Через несколько шагов Люкс повернул под острым углом назад, в направлении поселка Хайм. Через несколько минут они должны были вновь выйти к шоссе.

Главным для преступника было как можно быстрее оторваться. Выигрыш во времени был для него важнее, чем маскировка. Наверно, именно поэтому он вскоре вышел из высокой травы на обочину насыпной дороги, по которой приехал на мотоцикле старший лейтенант. Здесь было легче двигаться. Местность ему определенно была знакома — по крайней мере визуально. Он, по всей видимости, откуда-то долго наблюдал окрестности, в том числе рейсы мотоцикла. Но, с другой стороны, в карьере он был отнюдь не как дома, иначе бы не напоролся прямо на дозор.

Иными словами, все пошло не совсем так, как он задумал. И вообще события развивались не по его воле. Пока он не вышел к границе, все, возможно, и шло по тщательно продуманному плану. Но вот первоначально намеченная цель отпала. Нужно было определить новую. И с этого момента начались трудности. Если он действительно хладнокровен и решителен, как предполагал Мёллер, то должен был постараться найти тихое местечко, где можно было бы без помех все спокойно обдумать.

Не доходя до шоссе, Люкс опять резко вильнул в сторону. Это означало, что маршрут беглеца пошел параллельно шоссейной дороге, на таком расстоянии от нее, чтобы можно было моментально юркнуть в кусты. «Несмотря на спешку, он осмотрителен, — сделал вывод Мёллер. — А может быть, пошел так как раз потому, что надо было спешить. Но лихорадочная спешка ничего не давала. След шаг за шагом вел все ближе к Хайму. К тому моменту, когда убийца дошел до деревни, должно быть, уже стемнело. Ему нужен был ночлег, а возможно, и еда, а еще, может быть, транспорт. Посмотрим, что нам скажет по этому поводу Люкс».

Мёллер оглянулся: где автобус? Тот неторопливо приближался. «Хорошо, Эберле! Мы постепенно сыгрываемся». Мёллер сделал знак, чтобы Эберле все время следовал за ним. Шоссе вело прямо к поселку, к деревенской церкви. «Тут не наберется и десятка домов», — беглым взглядом установил Мёллер. Однако след резко повернул влево, а затем вправо, следуя изгибам дороги. Подобно волку, преступник обходил вокруг деревни, проверяя, где пробраться в нее и как удобнее сбежать. Так он мог рассмотреть половину дворов сзади. Может быть, его действительно интересовали хлевы, сараи, кухни? Мёллер разглядывал все это при дневном свете, и такое впечатление напрашивалось само собой.

Внезапно Люкс перебежал шоссе, обнаружив запах на другой стороне, засеменил к задней стене церкви и стал обнюхивать крохотную дверцу.

— Оставайся здесь! Будь начеку! — сказал Мёллер. — Никогда не знаешь, насколько это серьезно. Гляди в оба!

На всякий случай он снял с собаки шлейку, а сам пошел к главному входу. Тот был закрыт. Мёллер сделал рукой знак Эберле, который сидел в машине с включенным мотором шагах в двадцати от него.

— Нам надо здесь осмотреться. Люкс считает, что этот парень как минимум заходил сюда, хотя я и не думаю, что он еще там.

Мёллер снял пистолет с предохранителя. Эберле бросил взгляд на колокольню. Мёллер истолковал его по-своему:

— Да, возможно, он хотел всего-навсего посмотреть с высоты, что и как. Но при тумане даже с вершины колокольни не увидишь дальше своего носа.

Мёллер толчком открыл маленькую дверцу и пустил Люкса внутрь помещения. Он не верил, что там еще сохранился след, поскольку внутри церкви не было консервирующего эффекта снега. Да и слишком много времени прошло. Люкс, так и не издав ни звука, вернулся назад. Мёллер и Эберле вошли внутрь. Сквозь церковное окно проникал скупой свет. Ни души. Вскоре Мёллер обнаружил крутую лесенку, ведущую на колокольню, и снова послал Люкса вперед. Но вскоре пес вернулся, как-то странно повизгивая. Значит, там что-то было. Но наверняка не человек. Иначе бы Люкс не вернулся, а рычал и боролся.

Мёллер быстро поднялся наверх и громко рассмеялся. Пожалуй, больше над собакой, чем над той картиной, которая предстала его взору. Преступник воспользовался колокольней как отхожим местом. Может быть, он тут и заночевал?

— Что теперь? — спросил Эберле.

— Не знаю.

Мёллер посмотрел в проем колокольни. Несмотря на тусклость зимнего дня, перед ним открылся ландшафт, своей четкой суровостью напоминающий гравюру на дереве. Прямо перед ним возвышалась гора Дер Гроссе Штейнберг и уходила вдаль дорога, по которой они пришли и в конце которой виднелась островерхая крыша церкви. Он высунулся наружу и разглядел слева, на расстоянии примерно четырех километров, еще одну церковь.

Мёллер достал свою карту и, поглядев на нее, сделал открытие: на местности в тридцать — сорок километров, примыкавшей к участку дороги, находилось одиннадцать церквей, расположенных так, что с одной церкви всегда было видно две другие. И Мёллер вспомнил о крестьянской войне и представил себе, насколько важной, жизненно необходимой для жителей деревень была возможность такого обзора. Благодаря ей можно было простейшим способом сигнализировать о приближении отрядов вражеских войск.

Мёллер с удовольствием продолжил бы свои размышления. Исторические предания были его страстью. Чтобы отвлечься от посторонних мыслей, он подошел к противоположному окну и заметил в некотором отдалении уединенный крестьянский двор, невдалеке от широкой автострады на Хальберштадт и Кведлинбург.

— Нам нужно подумать о ночлеге, — сказал Мёллер Эберле и указал на усадьбу. — Как ты думаешь, вон тот дом подойдет?

— Я позабочусь об этом.

И Эберле начал спускаться по лестнице.

Мёллер расхаживал вдоль окон, размышляя, куда и каким способом мог уйти отсюда убийца. У него были две реальные возможности: либо назад, через гору, пешком, то есть в направлении места или, точнее, мест преступления, либо к автостраде, чтобы затем раствориться в каком-нибудь городе. Скорее всего, похищенные деньги у него были с собой. Так что крупный город для него — идеальное место, чтобы скрыться.

Мёллер чувствовал, что эта проблема и сейчас не дает покоя преступнику. О том, что он хотел уйти от привычного окружения, говорила его попытка перейти границу. То, что ему удалось украсть деньги с предприятия, расчетливость, с которой он совершил преступление, и его удачное до сего момента бегство свидетельствовали о том, что он был местным жителем. Конечно же, он имел все основания, чтобы стремиться поскорее исчезнуть. В тесном кругу деревенской общины вряд ли удалось бы долго скрывать такую крупную сумму.

Кроме того, человека, наверное, искали не только Мёллер и Эберле. Его могли искать семья, предприятие, контора, сельхозкооператив. Может быть, он оформил отпуск. Возможно, сказался больным. Но рано или поздно все откроется. Тогда начнут искать причины и взаимосвязи, начнется розыск, и денежки превратятся в тяжелую улику. Оставалось лишь одно — как можно быстрее бежать подальше от места преступления. Исчезнуть, затеряться, как иголка в стогу сена. Для этого весьма подходят Берлин, Лейпциг или Росток.

Мёллер застонал. Если преступник действительно замыслил подобное, то след оборвется на каком-нибудь вокзале или у шоссе. Будучи местным жителем, преступник вряд ли воспользуется автобусом, скорее предпочтет остановить грузовик или частника. Шоферы дальних рейсов обычно с удовольствием берут попутчиков, чтобы не скучать в дороге.

Эти размышления натолкнули Мёллера еще на одну мысль, которая и раньше приходила ему в голову, но до конца он ее не додумывал. Почему убийца избрал путь по лесам и полям? Почему не воспользовался транспортом: машиной, мотоциклом, мопедом? Если у него не было такого средства или он не хотел им воспользоваться, то почему бы не украсть? Хотя бы для того, чтобы проехать небольшую часть пути? И здесь, в поселке Хайм, он мог «одолжить» любой транспорт на выбор. Может, он не умел водить машину? Именно на этой мысли раздумья Мёллера прервал продолжительный сигнал автомобиля. Он высунул голову в окно и увидел во дворе церкви Эберле, машущего ему рукой. Мёллер с Люксом спустились вниз по узкой лесенке. Около церкви стояла «шкода». Мёллер потянул за ручку, и дверца машины открылась. Именно это и требовалось доказать. Люди здесь доверчивы. Для преследуемого преступника лучше и не придумать…

Перед воротами крестьянской избы висел щит, торжественно возвещавший, что находящийся здесь крупный рогатый скот туберкулезом не болен. Мёллер отметил это про себя. Такие вот детали всегда были хорошим предлогом для того, чтобы завязать разговор.

— Три дня назад отсюда украли велосипед, — доверительно прошептал Эберле. При этом он подмигнул так, будто речь шла о новости деликатного свойства. Но главное было в следующей фразе, которую он произнес с плохо скрываемым злорадством: — Но он ни к черту не годится: у него все время соскакивает цепь.

Именно эта деталь была для Мёллера наиболее важном.

— А что, здесь нет собаки?

— Нет.

— Странно.

Мёллер не мог себе представить крестьянский двор без собаки. Он глянул на Люкса и вдруг спохватился, что допустил промашку. Ведь там, у церкви, он забыл с помощью Люкса зафиксировать след: установить, куда он пошел дальше. Посторонние мысли, гудки, которыми сигнализировал ему о своем прибытии Эберле, желание поскорее найти приют и перекусить отвлекли его от дела. Мёллер начал злиться, потому что терпеть не мог промахов из-за собственной небрежности. Он уже решил было вернуться с Люксом к церкви, когда в дверях дома появился хозяин. Это был старый и, как тотчас же выяснилось, глуховатый человек, говоривший очень громко.

Он пригласил Мёллера и Эберле к столу, сказав, что открыл несколько банок консервированной дичи, к которой имеются и маринованные грибочки. «Все такое вкусное, пальчики оближешь!» — прокричал он. Обычно он не ест так по-королевски. Когда один, все это ни к чему, но возможность немного разгуляться в компании он упустить не хочет. Да и хорошая бутылочка найдется. Старик затолкал своих гостей в дом, а Люкс прошмыгнул у них между ног.

Они ели молча, макали хлеб в подливку жаркого, выуживали скользкие грибочки из банок. Эберле и Мёллер жестами и мимикой выражали восхищение. Так же как и старик, они дочиста вычистили корочками хлеба тарелки.

Хозяин зажег свечу, тщательно протер полотенцем рюмки и торжественно наполнил их.

— За прекрасный вечер! — громко сказал он и стоя чокнулся со своими гостями.

Затем сел, тяжело оперся локтями о стол и, хотя его никто не просил, начал рассказывать.

Его дети слышать не хотят о хозяйстве: разлетелись во все концы страны. Он всю жизнь надрывался, чтобы проложить дорогу молодым, отстроил дом от подвала до чердака, для себя с женой предусмотрел выдел, чтобы не путаться под ногами у молодых, и вот остался один со своей старухой, которая еле ползает. И поневоле спрашиваешь себя, зачем было городить весь этот огород.

— А где ваша жена?

— Она на старости лет вовсе из ума выжила! — воскликнул старик.

И поведал, что жена ездит от одной дочери к другой и нянчит внуков, один из которых всегда обязательно болен. Она нужна для того, чтобы молодые женщины могли работать сверхурочные, дополнительные смены. Всё деньги, деньги, деньги! И городской воздух. Здесь бы они были как картинки, там же чахнут на корню. Старик начинал портить настроение. Он как бы отравлял своей желчью вино.

— Все это ерунда. Здесь сколько угодно работы и сколько хочешь можно заработать.

Он поднял крышку сундука у стены, вынул и поставил на стол коробку из-под обуви.

— Откройте!

Мёллер большим пальцем сдвинул крышку коробки и увидел деньги. Пачки, скрепленные резинками. Бумажки по пятьдесят марок.

— Это сколько же тут? — Эберле одним глотком осушил свой стакан.

Он никогда в жизни не видел сразу столько денег.

— Что? — переспросил старик, прикладывая ладонь к уху.

— Сколько? — крикнул Эберле и сам испугался своего громкого голоса.

— Не знаю. Может, сто или двести.

— Что? Не может быть! — почти заревел Эберле.

— Я полагаю, он имеет в виду двести тысяч, — тихо произнес Мёллер.

У Эберле отвисла челюсть.

— Если хотите, возьмите, сколько нужно! У меня их много.

Старик пододвинул коробку сначала одному, потом другому.

Мёллер закрыл коробку крышкой.

— Я все продал: скот, машины, землю. Двор никому не нужен: ни общине, ни кооперативу. Когда-нибудь я буду покоиться здесь, а старуха уедет. К чему мне все это?

Гости молчали. Старик взял коробку и бросил ее в сундук. Затем встал, достал из стенного шкафа переливающийся перламутром аккордеон и начал играть. И довольно неплохо. Он играл шлягеры двадцатых годов. Иногда забывал ту или иную строчку и тогда начинал сначала. Он играл все громче и громче.

Старик выделил каждому по комнате, но Мёллер попросился спать на сундуке — из-за Люкса. Старик стал разглядывать пса, словно только сейчас по-настоящему его заметил.

— Продай мне его.

— Друзей не продают.

— Можешь достать мне такого же?

— Попробую.

— Я могу на тебя положиться?

Мёллер протянул ему руку. Старик пожал ее и зашаркал со своим аккордеоном восвояси.

— Доброй ночи, приятного сна!

Рано утром Мёллер выпустил Люкса и сам несколько раз обежал вокруг деревни. Затем снова лег, чтобы немного почитать. Вскоре после этого, чихая и стреляя мотором своего автобуса, Эберле отправился обкатать машину.

За стол сели поздно. Для старика хозяина это был уже второй завтрак. В своем огороде он насобирал два полных сетчатых мешка брюссельской капусты, присовокупив к этому целый окорок в качестве провизии в дорогу.

Жуя, Эберле сообщил, что велосипед он обнаружил невдалеке от Ассена, ближайшего населенного пункта. Однако оставил его на том же месте, чтобы Мёллер мог самостоятельно произвести осмотр.

Старик приложил руки к ушам, чтобы иметь возможность участвовать в разговоре. Он уже знал, что эти двое «из уголовной» и ловят преступника.

— Он годится лишь на то, чтобы вести его руками! — громко прокричал хозяин. — Я вешаю на него сумки с покупками.

— Может, его увел тот, кого мы ищем, — сказал Мёллер. — Но предположение — не доказательство.

— А если дать Люксу понюхать велосипед? — спросил Эберле.

Однако мысли Мёллера, по всему видно, были далеко. На его коленях лежала книга. Он открыл ее на какой-то странице и неожиданно начал читать:

— «Он сам погубил свое дарование тем, что неиспользовал его, тем, что предал и себя самого, и то, во что верил, тем, что пил так много, что притупилась острота восприятия, предал своей невероятной ленью и инертностью, своим жутким снобизмом и высокомерием, своей дикой предубежденностью». — Мёллер захлопнул книгу.

— Вот психоанализ многих преступлений.

Эберле с удивлением посмотрел на него.

— И все это относится к тому, кого мы ищем?

Вместо ответа Мёллер издал губами тот самый звук, который действовал на Люкса как электрический разряд. Тот вскочил и с ожиданием посмотрел на хозяина.

Эберле последовал за ними на улицу.

— Опять теплеет, — сказал он. — До того места недалеко. Я думаю, что велосипед украл не кто иной, как наш преступник с колокольни.

Эберле открыл дверцу автобуса, и Мёллер молча сел в машину. Люкс впрыгнул вслед за ним. Эберле чувствовал, что его напарник уже не тот, что вчера. Может, он раздосадован тем, что до сих пор не может доложить об успехе?

Однако все было не совсем так. Конечно, кое-что действительно занозой засело у Мёллера в душе. Откровения старика не шли у него из головы. У одного было денег столько, что он не знал, что с ними делать, а другой ради них стал преступником. К тому же еще и эта книга. Прочитанное тоже не шло из головы. А может, во всем виновата погода? Чувствовалось, что она меняется, не ясно было только, в какую сторону.

Люкс прижался к Мёллеру, втиснув голову между его колен. Мёллер гладил пса по переносице, испытывая благодарность за его поведение. У Люкса было какое-то особое чутье на то, когда он нужен.

— Хороший пес, хороший, — говорил Мёллер, а Люкс тыкался ему мордой в руки, требуя новых нежностей.

Но вдруг он поднял нос. Ну, ясно — уловил запах окорока из задней части машины.

Эберле остановил автобус, и Мёллер, еще не выходя из него, увидел в придорожном кювете велосипед. Последовала обычная процедура: надевание на Люкса шлейки с длинным поводком, обнюхивание им вещей в мешке, ботинка убийцы. Затем Мёллер подвел его прямо к седлу велосипеда. Люкс коротко тявкнул один раз. Мёллер дал ему покружиться в надежде, что след не поведет Люкса на полотно дороги.

Люкс сделал ему это одолжение и, направив свой нос на юг, медленно переступая, повел Мёллера за собой. Убийца обошел находившийся рядом Ассен. У него просматривалось явное отвращение к местным населенным пунктам. Объяснением тому могло быть лишь одно — его здесь хорошо знали. В этом Мёллер все больше убеждался. Но одновременно с этим все больше сомневался в разумности преступника. Он уже не считал его столь хладнокровным и осмотрительным, как ранее, в доме убитой вдовы.

Приблизительно через час Люкс пересек заснеженную дорогу, которая шла из леса на горе Дер Гроссе Штейнберг.

Почва здесь была, очевидно, холоднее, чем на равнине, но Люкс, наверно, накопил в своей памяти столько запахов того, за кем гнался, что даже самые малые крохи были для него следом.

Мёллер шел и удивлялся прямолинейности маршрута. У того, за кем они шли, вновь появилась цель. След четко вел на юг, несмотря на постоянные подъемы и спуски. Спустя час след снова вывел из леса на шоссе, которое тянулось к городку Вайк. Мёллер решил немного передохнуть и заодно договориться с Эберле о встрече, так как нужно было подогнать поближе автобус. Сейчас Мёллер задавал себе вопрос, зачем ему вообще нужен этот автобус. Конечно, товарищи из районного отдела действовали из самых лучших побуждений.

Эберле предложил встретиться на вокзале в Вайке. Ведь скорее всего именно туда и стремился убийца.

Эберле зашагал назад. Правда, всего лишь до лесной дороги, куда он сумел подогнать свой драндулет во время предыдущей передышки.

Около десятка дорог и два рукава одной речушки пересекали и огибали маленький город. Речка питала водой расположенную в идиллическом уголке близ вокзала купальню. Теперь, правда, дно бассейна покрывал тонкий слой льда, а вода, журча, искала обходных путей. Все это Эберле разглядел мимоходом, напряженно высматривая Мёллера с Люксом. Не может быть, чтобы они так долго шли. Эберле забеспокоился: не стряслось ли с ними беды?

В глубине души он не очень доверял Люксу, считал его собакой-ищейкой и не предполагал в нем бойца. Он понимал, конечно: это оттого, что до сих пор не было случая, который доказал бы обратное. Но одно дело — строить предположения, и совсем другое — ощущать тревогу. Эберле уже просто не мог больше высидеть на вокзале. За пределами городка и выше его, у горы Дер Гроссе Штейнберг, он заметил еще одну дорогу, вдоль южной стороны которой расположились то ли коровники, то ли гаражи, то ли склады. Что точно — Эберле не разглядел. Теперь он решил пройти посмотреть, что и как. На это потребуется всего несколько минут.

Им обоим было лет по десять — и мальчику и девочке. Они не были знакомы, но испытывали друг к другу любопытство, которое неумело пытались скрыть.

Местный мальчик сидел на поперечине изгороди и болтал босыми ногами. Казалось, собственные ноги интересуют его больше, чем чужая девочка.

Девочка занималась тем, что запускала с помощью вертушки обруч с пропеллером внутри. Когда у нее получалось, она скакала от радости, не удостаивая при этом мальчика взглядом, а потом ловила снижающийся обруч.

Но вот обруч с пропеллером зацепился за ветви дерева. Хоть он и висел не очень высоко, ей никак не удавалось достать его. Она пыталась сбить обруч палками и камнями, но безуспешно. Мальчик наблюдал за незнакомкой, незаметно бросая на нее быстрые взгляды. Девочка с досады топала ногами. Ей не хотелось просить мальчика о помощи, хотя по нему было видно, что он не прочь помочь. Но нет, словечко «пожалуйста» так и не было произнесено. Незнакомая девочка опять принялась скакать, постепенно удаляясь.

— Дедушка купит мне новый! — И после очередного скачка: — Столько, сколько захочу!

Она произнесла это о вызовом, во всем ее поведения было высокомерие.

Мальчик спрыгнул с изгороди.

— Если влезешь мне на спину, то достанешь до ветки. Эта штуковина крепко зацепилась. Или слабо?

Девочка возмущенно повернулась:

— Я лучшая физкультурница в классе!

— Это мы еще поглядим!

Мальчик пригнулся, как при игре в чехарду, и протянул ей для опоры руку. «Протянул руку» — неверно сказано, потому что ладонь он сжал в кулак. Девочка подошла к нему.

— Ну, давай, что ли!

Она вдавила ему в худые ребра острое колено, а затем встала жесткими каблуками на спину. Пропеллер упал на землю. Мальчик потер себе спину.

— Больно?

— Чуток.

— Ты здешний?

Он кивнул. Стоя лицом друг к другу, они помолчали. Мальчик упер руки в боки. Девочка последовала его примеру.

— Мой отец работает здесь. Он рыбак. А зовут меня Фолькер.

— А я Ина Линге. Мы живем в Берлине. В высотном доме, на самом верху.

— У тебя, наверное, полно игрушек? — небрежно спросил он.

Ина энергично кивнула и описала руками большой круг: «Во!» Этого, пожалуй, и ожидал Фолькер.

— А я больше люблю рыбачить или ходить в лес. — И он посмотрел на нее с вызовом. — Ты когда-нибудь видела косульку?

Ина молчала.

— Не понимаешь? Детеныша косули. Я покажу тебе. Хочешь?

— Я как-то видела фильм. Фильм про животных.

Фолькер, ни слова не говоря, двинулся с места. Ина бросила взгляд на дом у развилки дорог, на машину, стоящую рядом с ним. Мгновение казалось, что она хочет побежать туда. Но, сделав неуверенное движение, последовала за мальчиком в сторону леса.

— У тебя наверняка синяк.

Фолькер задрал сзади рубашку. Ина увидела два ярко-красных круга на загорелой коже, но ничего не сказала. Через некоторое время она обернулась еще раз. Дети вошли в лес. Узкая тропинка вилась между деревьями и кустами, уходя в глубину леса. Фолькер нагнулся и сорвал несколько лесных ягод. Протянул их Ине: «Повкуснее садовых», и они двинулись дальше.

Затем он показал ей шмеля на цветке. К удивлению Ины, легонько погладил неуклюжее насекомое пальцем. Внезапный шорох напугал Ину. Фолькер приложил палец к губам. Его глаза искали источник звука. Ина тоже пыталась что-нибудь разглядеть. По земле скакала птица, ее оперение по цвету напоминало коричневую кору.

— Соловей, — прошептал Фолькер.

Ина едва расслышала его, но для птицы даже такой звук оказался достаточно громким. Она исчезла, и полумрак под кустами скрыл ее.

— Вечером можешь ее послушать.

— Вечером я сижу дома.

— Торчишь у телевизора? Нет, это не для меня. В лесу или у воды куда интереснее. Глазеть в телевизор — дурацкое дело. Он ведь не живой.

— А тебе не страшно?

— А кого бояться, таких вот маленьких птичек?

— Я имею в виду змей, кабанов?

— Чепуха все это. Змея кусается, только если ты на нее наступишь. А вообще-то они сами удирают от тебя. Как тот соловей.

Они пошли дальше. Фолькер показывал Ине невероятнейшие вещи. Он различал лисий помет. Знал, почему лисы кладут его на виду: на дорогах, на камнях, на пнях. «Они помечают так свои владения». В лесной низине Фолькер нашел барсучью нору. Замерев, долго ждал, пока пестрый дятел решится высунуться из-за ствола и показать свое сверкающее оперение.

— А сойка еще красивей.

Фолькер открывал ей здешний мир, как книгу сказок.

— Уже недалеко, — прошептал он. — Ступай совсем тихо. Не топай так. Крадись, как кошка.

Ина кивнула. Ее щеки пылали от волнения.

— Делай все как я. Тогда не ошибешься.

Он послюнявил палец и поднял его вверх. Ина сделала то же самое.

— Ну?

Ина в ответ пожала плечами. Говорить она не осмеливалась.

— Откуда дует ветер?

— Не знаю.

— Я так и думал. Иди за мной. И чтобы тихо!

Резкая перемена в его поведении рассердила ее. Бросая ей два-три слова, он разрешал, приказывал, выговаривал. И все это не переводя дыхания, шипящим шепотом. «Как змея», — думала Ина. Босые ноги Фолькера бесшумно двигались по пружинящей лесной траве. Под Иниными башмаками трещали ветки. Она сошла с тропинки и ковыляла сбоку от нее. Он не окликнул, не позвал ее. Сел на лежащее дерево и стал наблюдать за движением муравьев по муравьиной тропке, которая вела от большого муравейника к маленькому.

Внезапно Ина очутилась на берегу ручья. Она не заметила этот ручей из-за высокой, по пояс, травы. Еще немного — и она упала бы в него. «Кря-кря», — беспрерывно крякала коричневая утка. Вокруг нее попискивали пять пушистых шариков. Девочка шла за ними до тех пор, пока дорогу ей не преградила вода и трясина. Она стала искать, как бы пройти дальше. Утка с утятами вдруг как сквозь землю провалилась. Ина оглядела всю водную поверхность и даже небо над верхушками деревьев, но ничего не обнаружила. Там было царство зябликов и синиц.

За спиной у нее затрещали ветки. И в тот момент, когда она обернулась, Фолькер схватил ее за волосы. Ина ударила его.

— Ты что, с ума сошла? — набросился он на нее. — Отсюда начинается болото. Здесь опасно!

— Подумаешь! Я только хотела посмотреть на уток.

— Здесь начинается царство духов, — заявил Фолькер.

— Еще чего выдумаешь? — засмеялась Ина.

— Хочешь, спроси моего дедушку. Он знает всех духов. Он знает даже, где они живут: на деревьях, в камнях, под цветами. Некоторые из них — звери и жуки. Но ты ведь городская. — Фолькер сплюнул сквозь зубы.

— Кончай! Противно слушать.

— Так ты хочешь увидеть косульку? Или нет?

Ина молча пошла за Фолькером. Когда он оборачивался и прикладывал палец к губам, напоминая об осторожности, она показывала ему язык. Когда за черно-коричневыми стволами больших старых деревьев показалось небо, Фолькер присел на корточки. Знаками он показал Ине, что они у цели. На четвереньках он прокрался к краю молодых посадок и знаками стал подзывать ее к себе. Ина не видела ничего, кроме деревцев ростом не больше, чем она сама.

Фолькер крался, пригнувшись вдоль борозды. Снова подал знак рукой: иди сюда! И опять исчез. Иногда над макушками саженцев показывались его вихры. Он энергично подавал ей знаки. Ина быстро двинулась к нему. Его волнение передалось ей. Опавшая хвоя и росшая большими пучками трава заглушали их шаги.

Фолькер встал на колени перед небольшим углублением. В нем лежало то, ради чего они пришли. Если бы не Фолькер, Ина не заметила бы косульку. Ее коричневая шерстка сливалась с цветом опавшей хвои, а пятна выглядели совсем как сухие листья березы. Большие темные глаза и носик влажно блестели. Животное застыло так, что ни веко не дрогнуло, ни волосок не шелохнулся. Казалось, что оно даже не дышит.

Фолькер поднялся и перешагнул через Ину.

— Не трогай руками! — прошептал он. — Я схожу по своим делам, — решился сообщить он и углубился на пару шагов в посадки.

Но Ина все равно стала гладить козочку. Сначала опасливо, а потом все уверенней. Нежно и осторожно. Она чувствовала, как под ее рукой бьется сердце животного.

— Я ничего тебе не сделаю. Не бойся. Я твой друг, — успокаивала Ина косулю.

Фолькер услышал это и ринулся напролом сквозь молодняк. Ветви хлестали мальчика по лицу. Увидев его бешеные глаза, Ина, защищаясь, закрыла лицо руками.

— Ты тупее любого животного! Я же тебе говорил, что нельзя!

И он пнул ее ногой. Она тоже попыталась лягнуть его, но не попала.

— Козочка погибнет с голоду! Из-за тебя! Чтоб ты сгинула!

Полный презрения, он развернулся и скрылся в подлеске.

А Ина вновь положила руку на тело животного. Она хотела послушать, как бьется сердце. Затем стала рвать вокруг себя траву и складывать ее перед носом козочки. Она рвала и рвала, пока куча травы не выросла выше косули.

Когда Менкель и Кунце вошли во двор комендатуры, там собралось уже семь человек. Все были одеты в перекрашенную форму вермахта. Менкель снял фуражку и сунул ее под мышку. Дождь намочил ее, и по лицу побежала чернилообразная жидкость. Темно-синяя краска никак не хотела держаться на материи, но зато прекрасно приставала к коже.

Однако в ту пору это не выглядело символичным[3]. Старой зеленой формы уже не должно быть, новой еще не было. Но какую-то форму полицейские в конце концов должны были носить. Времена, когда они имели лишь нарукавные повязки, уже прошли.

Никто из них раньше не был полицейским. Ни до 1933 года[4], ни после. Это было то, что отличало их всех. И еще: все они были гражданами с незапятнанной репутацией. Всех пришлось уговаривать. Тех, кто думал только о лучших продовольственных карточках, — меньше, тех, кто и слышать не хотел об одетых в форму стражах порядка, — больше.

Советский комендант появился в сопровождении человека, тоже одетого в «чернильную» форму. Это был начальник уголовной полиции, человек, преследовавшийся раньше «за политику», как привыкли выражаться его подчиненные. Поскольку форма общения у них была далека от военной, они звали его просто «шеф».

Комендант и шеф поздоровались, можно сказать, совсем по-граждански. Зато они внимательно приглядывались к ним, будто по лицам можно было прочесть мысли. Не было произнесено ни слова. Ни дружелюбного, ни резкого. Чего только не могло в этот момент прийти в голову им, девятерым?

Наконец осмотр личного состава закончился. Комендант отдал по-русски команду, которой доселе никто из них не слышал, в том числе и шеф:

— Собак сюда!

Если бы присутствующие знали значение русского слова «собака», то кое у кого сердце ушло бы в пятки. Недоразумения тогда случались часто.

Послышался ожесточенный лай. Красноармейцы ввели собак на цепях — немецких овчарок. Их волчьи морды были в кожаных намордниках. Советские солдаты расположились по одному напротив каждого из «чернильно-синих». Собаки рвались с цепей. Капала слюна. В такой ситуации сомнения относительно крепости намордников были вполне естественны. Кто знает, может, у кого-нибудь из полицейских обнаружено пятно от коричневого прошлого?[5]

Тогда как раз бушевала эпидемия доносительства.

Менкель не знал за собой никакого греха. Комендант и шеф наслаждались всеобщим оцепенением. Затем шеф сказал:

— По приказу коменданта с сегодняшнего дня вы — первое отделение проводников служебно-розыскных собак. Разберите животных. Вам дается неделя времени. Познакомьтесь друг с другом. Не забывайте, что собака происходит от волка. Кстати, этих вот мы взяли у эсэсовцев. Будьте осторожны, но и не трусьте.

— Хайлигер бимбам![6] — вырвалось у Менкеля.

— Вы сказали Бим? Хорошее имя. Возьмите Бима и попробуйте поработать с ним, — сказал комендант.

— Но чем я буду его кормить? — рискнул возразить Менкель. Как сказал поэт: «Сперва жратва…»

Шеф расхаживал между собаками и людьми в синем. Его сопровождало злобное рычание. Он улыбался. И трудно было определить, была ли его улыбка радостной. Может быть, он уже сталкивался с немецкими овчарками или того больше — с результатами их специальной дрессировки.

Перед Менкелем он остановился.

— Мясо и крупу вам будут выдавать на службе раз в неделю.

Услышав волшебное слово «мясо», Менкель провел рукой по лицу. Он не хотел, чтобы шеф видел, как он борется с икотой. Мясо для собак?

Комендант крикнул по-русски: «Мясо!» — и красноармейцы, сняв свои заплечные мешки, протянули их людям в синем. Собаки бросились к мешкам. Они уже знали, что в них.

Менкель храбро поставил ногу на мешок и обеими руками потянул собаку от мешка. К его удивлению, та послушно села.

— Вот так, — сказал Менкель. — Гляди, вон наш шеф. А из нас двоих шеф — я. Ясно?

На ответ он не рассчитывал.

До входа в жилище в заднем дворе многоквартирного дома собака следовала за своим новым хозяином почти с радостью, виляя хвостом. Однако было ясно, что радость эта относилась к содержимому мешка.

Квартира находилась на первом этаже, и вход в нее был прямо со двора. Менкель открыл дверь. Собака стала упираться всеми лапами, испугавшись темноты коридора. Менкель огляделся. Может, привязать пса к мусорному ящику?

Внести его в квартиру на руках? Менкель протянул руку к ошейнику. Пес зарычал. Не отводить руки. Действовать осторожно, но не трусливо, сказал шеф.

— Не можем же мы стоять здесь вечно.

Свободной рукой он погладил животное по спине. Шерсть на собаке встала дыбом. Дождь не намочил ее. Менкель понюхал свою ладонь. Она воняла кожным салом, или, проще говоря, собакой. Он хотел вытереть руку о штаны, но не сделал этого. Еще раз погладил собаку и почувствовал, что сопротивление ослабевает.

— Тебя, наверное, не так уж часто ласкали? А?

Менкель бросил мешок в коридор. Собака устремилась за ним. Менкель рассмеялся: ласка хорошая вещь, но мясо важнее. Менкель включил свет. Электричество пока еще не отключили. Он закрыл дверь и взял мешок. Собака последовала за ним и попыталась лапой снять намордник.

— Подожди немножко.

Менкель с собакой обошел всю квартиру. Комната, кухня, туалет. Все маленькое, тесное. Но все же крыша над головой. Больше осматривать было нечего. Собака обнюхала все углы. На кухне Менкель обмотал цепь вокруг ножки железной плиты и уселся на свое постоянное место между столом и шкафом. Собака тоже села. Ее взгляд блуждал между мешком и человеком.

— Вот и хорошо! Посмотрим друг на друга. Что за глаза у тебя? У меня зеленые. Неопределенный зеленый цвет. А у тебя? Коричневые? Как и твое прошлое, не так ли?

Собака избегала взгляда человека.

— Никак, ты стыдишься? Глупости! Тебе нечего стыдиться. У тебя красивые глаза. И красивые зубы.

Менкель говорил с большими паузами. В конце концов, собака у него появилась как ребенок у старой девы. С помощью разговора он входил в новую ситуацию. Собака слушала каждое его слово, но отворачивала голову в сторону, когда Менкель в упор смотрел ей в глаза.

— Ага, вот оно что.

Менкель положил мешок на стол и извлек оттуда большой кусок мяса. Наверно, конина.

Собака, скуля, рвалась с цепи.

— Минуточку.

Менкель отделил ножом одно ребро, длинное, как кавалерийская сабля, и бросил на пол рядом с угольным ящиком. Собака попыталась поймать его на лету. Но цепь была слишком короткой. Менкель спокойно наблюдал. Им овладело незнакомое доселе чувство, которое он не смог бы назвать. Пожалуй, это было ощущение своей власти.

— С намордником ничего не выйдет. Понятно? Сидеть!

Собака не слушалась.

— Сидеть, кому сказано!

Собака не чувствовала длинных, острых железных шипов ошейника.

— Глупая, цепь не растягивается!

Менкель снял намордник. Молниеносно повернув голову, собака лизнула ему руку. Менкель усмехнулся:

— Чей хлеб ты ешь…

Он наклонился, чтобы поднять ребро. Собака залаяла и прыгнула ему на спину. Менкель упал на колени и ударился головой о чугунную раковину.

Он стукнул собаку ребром по морде.

— Сидеть, скотина!

Собака села. Из ее пасти бежала пена. Менкель поднялся, налил в миску воды и поставил перед собакой. Та лениво стала лакать. Ее глаза неотрывно следили за каждым перемещением ребра.

— Голод сильнее, не так ли? За кость ты садишься. Это мы запомним.

Менкель отрезал полоску мяса. Собака поднялась.

— Сидеть!

Менкель бросил ей кусочек. Тот исчез в пасти так быстро, как если бы его выбросили в окно. Наконец Менкель дал псу все ребро. В течение минуты раздавался только треск костей. Когда исчезла последняя крошка, собака начала долго и жадно пить. Затем улеглась рядом с миской.

— За эти несколько минут мы многому научились, не правда ли? Я тебя буду звать Бим. Хорошо?

Собака застучала хвостом по полу.

— Тебе нравится? Бим! Бимбам!

Менкель улыбнулся. Он завязал мешок и бросил его в шкафчик под окном. Бим вскочил.

— Сидеть!

Бим подчинился. Менкель отпустил цепь и сел. Бим лег у его ног. Менкель потянулся за картофельным пирогом и лишь в этот момент отметил, что матери нет дома.

Он поел пирога, оставив один кусок, и задремал. Его разбудило позвякивание цепи. Собака поднялась и прислушивалась, направив уши в сторону двери. Менкель обмотал конец цепи вокруг запястья. Он услышал, как открывается наружная дверь.

Когда мать вошла в кухню, Бим с рычанием рванулся ей навстречу. Менкель хлопнул ладонью по столу.

— Фу! Сидеть, Бим!

Острые шипы на шее пса подтвердили приказ, Бим послушался, но сидел, как на катапульте.

Мать прямо-таки окаменела от ужаса.

— О, какая зверюга! Откуда она у тебя?

— Подарок ко дню рождения.

И Готфрид рассмеялся так, как давно уже не смеялся.

— И что ты с ней будешь делать?

— Я же сказал, собака ко дню рождения, вместо жареного зайца.

Вальтер Деде посмотрел на часы.

— Так что же мы ему скажем?

— Все.

— Но ты же знаешь, что ему не нужно все.

— Если он хочет услышать просто «да», то не надо было и спрашивать.

Старший лейтенант Франц Брунс сгреб в кучу носком сапога куски снежного наста.

— Франц! Мы должны это сделать. А через девять минут нам предстоит сказать, убеждены ли мы в том, что из этого вообще что-то получится.

Брунс рассмеялся:

— Ах, давай уж скажем «да»! Сказав «нет», мы будем потом всю жизнь упрекать себя.

— Я думаю так же, как и ты, хоть и у меня тоже сомнения.

По дороге к дому начальника со стороны Эльбы налетели вороны. Несколько тысяч птиц с оглушительным карканьем принялись спорить из-за спальных мест на деревьях. Черные тучи воронья то взлетали, то опускались, рассеивались, как дым, собирались в плотные клубы и вновь атаковали кроны деревьев. Как только сумерки уступили место темноте, вороны быстро успокоились, и оставалось лишь удивляться, как ветви деревьев выдерживают такую массу птиц.

Ровно в семнадцать часов они вошли в рабочий кабинет начальника школы служебного собаководства. Оба офицера уже свыше десяти лет служили в ней, участвовали в ее создании, начиная со строительства бараков и кончая разработкой учебных и научно-исследовательских планов.

Начальник поднялся из-за стола и поприветствовал их.

— Ну, каков ваш ответ, товарищи?

— Операция возможна.

— Хорошо! Какую собаку мы берем?

Франц Брунс усмехнулся по поводу словечка «мы», но быстро отвернул лицо в сторону.

— Самку Асси, — сказал Деде.

— Сегодня же явитесь в районный отдел народной полиции. Детали операции согласуйте с товарищами из отдела.

Затем, немного поколебавшись, начальник решился на необычную в его устах фразу:

— Удачи вам!

Деде и Брунс уже выполнили поворот кругом, когда он добавил:

— Езжайте в гражданской одежде. Так просили.

Пять часов.

Машина остановилась на набережной Клаус-Штертенбеккер-уфер. Кондор выпрыгнул из машины. Макс Ангер последовал за ним, изредка постанывая: сегодня помимо плеча у него ломило и стреляло в локте. Он повесил себе шлейку с поводком на шею. Для Кондора это сигнал: с этого момента он шел рядом, отлучившись лишь однажды на пару секунд, чтобы накропить свой опознавательный знак у памятника застывшего в величественной позе бургомистра Ламберта Штайнвиха. Заднюю лапу вверх — и готово: «Здесь был Кондор».

Им пришлось пройти всего каких-нибудь двадцать, от силы тридцать шагов от красных кирпичных домов на набережной в сторону кустарника у пруда Франкентайх. На узкой дорожке, шедшей вдоль берега, лежало тело. Труп женщины.

Ангер рассмотрел лицо, руки и другие участки тела, видневшиеся из-под разорванной одежды. Он не впервые видел подобное, но каждый раз спрашивал себя: почему один человек делает такое с другим человеком? Да еще таким вот образом? И еще он видел: это, несомненно, сделал мужчина. Раны были глубокие и широкие. Женщины убивают иначе.

Макс Ангер огляделся профессионально привычным взглядом. На той стороне пруда возвышалось массивное здание церкви Святой Марии, построенной средневековыми торговцами сукном и портными. Для того, кто в силу профессии имеет дело с самыми низменными человеческими мотивами и поступками, она в этот час являла собой особый знак человеческого величия. Изящные башенки вокруг главной башни вырисовывались так четко, как будто художник-график обвел их контуры тушью. Тонкими, жалобными голосами прокричали лысухи. В облике этих черных птиц с белой отметиной над клювом было нечто трагическое… Ах, чепуха! Такого рода мысли Ангер быстро прогонял.

В парке с разных сторон были выставлены посты. Но оцеплять место происшествия было незачем. Кругом не было ни души. Руководитель расследования знал Ангера уже не один год. Он неторопливо выжидал. И Кондор спокойно лежал рядом с дорожкой.

Полицаймайстер Ангер протер рукой внутренний ободок фуражки. Все, теперь пора! За работу! Он вытащил шлейку с длинным поводком и положил рядом со своей собакой.

Капитан Кроне, родившийся и выросший в старинной части города Штральзунд, был лишь на несколько лет моложе Ангера. Его отличительной чертой был предельный лаконизм.

— Документов нет. Наверно, в пруду.

— Вы смотрели? — Ангер указал на пруд.

— Еще нет.

— Ладно.

Теперь Ангер знал, что никто здесь не топтался. Во время поисков вещественных доказательств не должен пострадать след, по которому пойдет собака. Он стоял сейчас, как бронзовая статуя бургомистра, и, поворачиваясь, не сходя с места, разглядывал пространство между трупом и берегом, соображая, где Кондору лучше всего взять след.

Если преступник в самом деле выбросил бумаги, то, скорее всего, сделал это, подойдя к самой кромке воды. Маловероятно, чтобы они просто где-нибудь валялись. Но был еще один вариант: у убитой вообще могло не быть с собой сумочки и документов. Ну да ничего. Кондор сейчас все разнюхает. Ангер мысленно отграничил от места преступления до берега сектор. Такие участки он именовал «кусками торта». Затем надел Кондору шлейку с длинным поводком.

Кондор спокойно стоял. В такие моменты некоторые из его «коллег» дергаются от нетерпения, едва завидя шлейку. Но у Кондора, как любят выражаться специалисты, крепкая нервная система.

Поиск начался. Ангер подвел Кондора к широкой стороне «куска торта». Если след шел от трупа к воде, то Кондор должен обнаружить его где-то на этом широком участке. Как всегда, Ангер говорил со своим псом, настраивая его на работу и давая ему знать, что теперь он целиком полагается на него.

— Ищи, мой толстячок! Ищи! Здесь прошел плохой человек. На этой хорошей, сочной травке должен остаться запах шириной с дорогу и вонючий, как куча дерьма. Ищи, Кондор! Ищи! Такие оставляют запах страха, пота, который выступает при мысли, что их могут найти. Против этого нет средства. Они бессильны перед своим запахом, убийцы! Ищи, Кондор! Ищи! Мы ищем убийцу женщины. Он здесь прошел.

Кондор водил носом туда-сюда, но пока еще ничего не нашел. Ангер видел это по его хвосту. Слегка изогнутый, он прикрывал задние лапы. Внезапно хвост поднялся и встал торчком. Свой нос Кондор держал на несколько вершков от земли.

— Ну вот ты и взял его. Молодец, мой толстячок! Молодец! Я ведь говорил, он воняет. Ты его за километр учуешь. Запомни его как следует. Сейчас мы не будем торопиться. У нас есть время, чтобы его поймать.

Ангер жестом подозвал одного из постовых и попросил обозначить это место флажком.

— А я думал, вы начнете от трупа, — поспешил удовлетворить свое любопытство совсем еще молодой парнишка.

— Всегда имеется несколько возможностей.

Ангер сделал Кондору знак рукой. Кондор лег. Ангер повернулся к капитану Кроне, который протягивал ему на палочке окровавленный платок. Преступник вытер им руки и вместо того чтобы осмотрительно запрятать подальше, просто бросил его рядом с жертвой.

Кроне спрашивал, не следует ли дать собаке взять запах от этого платка. Ангер посчитал это нецелесообразным. Он хотел еще раз осмотреть место преступления. Может быть, был еще один след. Снова метр за метром он разглядывал землю, не обращаясь к Кондору. «Пожалуй, — подумалось ему, — это опять удивит молодого полицейского. Тому может показаться удивительным, что ищет вовсе не собака, а ее хозяин. Так, как это делал знаменитый индеец Виннету».

И действительно, Ангер искал сам. Но не носом и не глазами, он думал. Он хотел облегчить работу собаке и тем самым себе самому. Ошибки заставляют делать двойную работу. Начинать сначала после долгого поиска, искать снова начало следа было наказанием и для животного. Из такого рода ошибок Ангер уже извлек свои уроки.

Преступник мог скрыться четырьмя путями. Вдоль берега в направлении к стадиону и к пристани. Совсем коротким путем — мимо окружного управления Народной полиции. Третья возможность — маленькая, узкая улочка Ламберт-Штейнвих-штрассе, выходившая на набережную Штертенбеккер-уфер. И наконец, через парк до близлежащей улицы Карл-Маркс-штрассе. Издавна преступники пользуются одним из двух приемов: уходят или задворками и закоулками, или по оживленным, многолюдным улицам. И то и другое служило одной цели: как можно быстрее исчезнуть из поля зрения случайных наблюдателей.

Макс Ангер понял, что больше ничего не узнает. Оставленный преступником окровавленный платок говорил о том, что и для своего бегства он изберет простейший вариант.

Пора было двигаться. Прибыли новые машины: медицинская, машина со специалистами по вещественным доказательствам, машина для транспортировки трупа. Слишком много суматохи. Появились любопытствующие прохожие, однако державшиеся в стороне.

Ангер взял в руку длинный поводок. Кондор встал, потянулся и зевнул.

— Ищи, Кондор!

Держа нос довольно высоко от земли, Кондор устремился прямо к кустам, к убитой женщине. Обежал вокруг нее. «Логично», — отметил про себя Ангер. И остановился, держа Кондора, как держит лошадь на корде дрессировщик.

— Ищи выходной след! Ищи дальше!

У воды он уже побывал. Потом еще раз возвратился посмотреть, что натворил. Он определенно вернулся назад. «Ищи, куда он направился потом. Он же не может летать. Где-то должен быть выходной след. Он должен был обогнуть кусты. Он ведь не полз сквозь заросли. Такие, как он, ищут кратчайший путь. Ищи, толстячок, ищи!»

Кондор нашел след, ведущий от места преступления. Этот был почти тот же самый путь, по которому Ангер пришел сюда после того, как вышел из машины. Мимо памятника.

Он пересек небольшую детскую площадку. Разворошенное покрытие из гравия. Кондор опустил нос немного ниже.

Теперь на несколько недель площадка опустеет. Матери запретят своим детям играть здесь: там ходят убийцы! Дети будут шептаться об этом, испытывая легкий ужас. Может быть, они будут еще и хихикать, так как еще не совсем понимают, что это такое. До тех пор, пока не победит любопытство. Тогда они снова придут сюда и будут играть «в убийцу» или рассказывать другим страшные истории: «Один раз…»

Интересно, направится все-таки Кондор в узенькую Штайнвих-штрассе? Нет, он сделал крутой поворот на границе между мостовой и парком. Итак, теория Ангера была верна. Убийца направился было в узенькую улочку, но затем вдруг передумал. Что ж, дальше, вперед! До Карл-Маркс-штрассе.

Кондор бежал, низко опустив нос. Хороший пес, надежный работник. Подумать только, сколько «сигналов», оставленных бродячими и домашними собаками, «украшали» сейчас, наверно, край парка!

— Молодец, толстячок! Молодчина!

Кондор коротко вильнул хвостом: «Вас понял. Спасибо за похвалу, но я занят». И дальше, дальше. Без остановок, без пауз. Но паузы были нужны. Кондор не знал, что задачей Ангера было своевременно дать ему отдых. Дать передышку в полном смысле этого слова. Это зависело и от особенностей почвы. Ангер распределял паузы: полкилометра, целый километр. У него была теория: временное отвлечение способствует восстановлению концентрации внимания. Да и ему самому нужны были эти перерывы для предварительной ориентировки. Он тщательно изучал дороги, дома, сады, предугадывал возможные изменения маршрута. Он знал, что кое-кто думал, будто проводник лишь для того, чтобы держать поводок, не давая собаке убежать. Шутники! А вообще-то, сколько лишнего шума и веры в чудеса. Как будто в реальной действительности их мало. Иногда он сравнивал Кондора с лупой. И действительно, он чуял то, что выражаясь фигурально, можно было «разглядеть» лишь с большим увеличением.

В жизни пса не так уж много вещей, которые стоят того, чтобы их вынюхивать: еда, другой пес, чтобы вступить с ним в драку, и — вершина кобелиного счастья — готовая к совокуплению сука. Эти страсти подавлял и заменял другим Ангер. Без вознаграждения ничего нельзя сделать. Без него нет дружбы человека с собакой. Кондор был одновременно и первым и последним в стае, где вожаком был Ангер, был третьим в семейном треугольнике и центральным звеном в том деле, которым занимался Ангер. Отнюдь не каждая собака выступала во всех этих ролях…

Перерыв закончен.

— Ищи дальше, Кондор!

Собака вывела его на обочину автострады. Было около шести. В это время движение очень сильное. На судоверфи и заводах вот-вот должна была закончиться ночная и начаться дневная смена. Судоверфь поглощала за одну лишь смену две с половиной тысячи человек. Для Кондора это плохо. Для преступника хорошо. Автопокрышки стирают местами запах с дорожного покрытия, а на его остатки наслаиваются частицы резины с покрышек. Но все же что-то, хотя бы слабый намек, от той метки, которую Кондор проанализировал в своей обонятельной лаборатории, должно остаться. Кроме того, с ним был Ангер. Он мог помочь Кондору снова взять след, если тот вдруг поднимет нос. Если.

Коллега, который следовал за Ангером на некотором удалении, помог остановить жестяную лавину. За стеклами машин недовольные лица. Как только первые из сидящих в машинах заметили человека с собакой-ищейкой, они сразу же опустили стекла. В такие вот минуты и возникали легенды: «Они разыскивали убийцу. Я был там. Сам все видел, собственными глазами. Да-да. На Карл-Маркс-штрассе!»

Но, увы, какая жалость! Собака слишком уж быстро пересекла дорогу и удаляется. Все. Путь свободен! Сзади нетерпеливые гудки.

— Да езжай же скорее, болван…