Имя фантаста Шуйлера-Миллера я услышал в далеких семидесятых годах, когда достал (а такие книги тогда можно было только «доставать») сборник знаменитой серии «Зарубежная фантастика», издательства «Мир», славившегося в те годы изданием великолепной переводной фантастики. Сборник так и назывался «Пески веков», был тематическим, посвященным путешествиям во времени, а название ему дала повесть никому тогда у нас не известного американца Питера Шуйлера-Миллера. После прочтения повести, его фамилия запомнилась мне навсегда. Повесть была великолепная, читалась на одном дыхании, в ней была куча неожиданных идей. Впрочем, в те времена издавалось слишком мало фантастики, тем более зарубежной, поэтому отбор был очень строг, и выбирались по-настоящему лучшие произведения. Да и искусство перевода было на высоте.

В общем, в повесть влюбился, но Шуйлер-Миллер на многие годы остался для меня автором одного произведения (Интернета тогда не было, получить информацию было неоткуда). Лишь в девяностых годах я узнал, что он вполне-таки солидный фантаст, не из самых плодовитых, но все же весьма известный. А еще лет пятнадцать спустя я с удивлением обнаружил, что у полюбившейся мне на всю жизнь повести «Пески веков» существует продолжение. И тогда я загорелся желанием обязательно перевести не только ее, но хотя бы книжку произведений Питера.

Продолжение «Песков веков» называется «Витки времени», и вполне под стать первой повести. В общем, удовольствие я получил, и теперь хочу поделиться им с читателями.

Романы Шуйлер-Миллер не писал, если не считать совместного творения со Спрэгом де Кампом, но и там, как я подозреваю, руку приложил, в основном, Спрэг. Скучненьким показался мне роман, и я не стал его трогать.

А Шуйлер-Миллер был мастером более короткой формы — повестей и рассказов. Кроме дилогии «Пески веков», у него есть еще одна — «Мир Юздрала». В нее входят две повести, написанные на заре творчества этого писателя. Честно признаюсь, написаны они немного тягучим, изобилующим подробностями языком, под стать многим произведениям Джона Кэмпбелла и Джеймса Блиша, хотя Шуйлер-Миллер писал раньше них. Но меня привлекла заложенная в них необычная, оригинальная идея про Атлантиду, да и в остальном сюжеты этих повестей полны превосходных находок.

Сюжеты рассказов, вошедших в данный сборник, касаются двух тем. Одна из них, разумеется, космос. Мало какой фантаст тех времен мог обойти стороной в своем творчестве космос, эту притягательную, манящую, полную тайн бесконечность. Хорошие это рассказы, не только остросюжетные, но и весьма умные.

А последний рассказ, «Фрикасе в четырех измерениях», снова посвящен явно любимой писателем теме — времени и параллельным мирам. Правда, на этот раз, весьма с неожиданным поворотом. Но не буду раскрывать его тайну, чтобы не портить читателем удовольствие.

В общем, сборник Шуйлера-Миллера получился, на мой взгляд хорошим, интересным, сильным. Но это на мой взгляд. А окончательную оценку, разумеется, дадут те, кто его прочтет.

Всего вам доброго,

— С ДРУГОЙ СТОРОНЫ, — продолжал он, — если я не прав, тогда...

— Тогда вы уже ничем не сможете мне помочь, — закончил я за него.

— Именно, — согласился он. — Вероятно, у тебя получится вернуться в наш мир целым и невредимым, но даже в таком случае существует вероятность, что ты материализуешься внутри какого-нибудь объекта или прямо в открытом космосе, тебя раздавит или ты замерзнешь насмерть. Но то же самое может случиться с тобой прямо здесь, даже если я прав. Решившись отправиться, ты в любом случае сильно рискуешь.

— Вы не отговорите меня, док! Я в деле! И даже если я не вернусь, никто обо мне не заплачет.

Как написано выше, за три года до моего решения я был простым безработным с дипломом об окончании колледжа в кармане. Кажется, никто не верил в одаренность вундеркинда, ставшего бакалавром в девятнадцать лет. И именно тогда, когда я уже почти дошел до ручки, доктор Александр Грегори, которого чаще звали просто «док», зашел на ферму, где я уже несколько дней косил траву, поскольку комбайн вышел из строя. Как сочувствия, так и денег у него было в избытке, поэтому Рождество того же года я встретил уже в качестве его личного помощника, в лаборатории, находящейся в Скенектади, где доктор Грегори сотрудничал с компанией «Дженерал Электрик», покровительствовал Стейнмецу, Лэнгмюру, Кулиджу и многим другим величайшим ученым двадцатого века.

ОКОЛО ДВЕНАДЦАТИ часов дня, о котором я веду речь, док вызвал меня в «святая святых», где задолго до того, как мы встретились, он работал над каким-то проектом, о котором даже я не имел понятия, хотя во всех других проектах принимал непосредственное участие.

— Джек, — вдруг начал он, — мы ведь допускаем существование эфира.

— Рад слышать, — съехидничал я.

— Есть нечто, что переносит свет и другие колебания, так же, как и звук, распространяется в воздухе, или, скорее, как волна проходит по длинному натянутому проводу или канату, с той лишь разницей, что свет — это поперечные колебания, а не продольные. Мы не знаем, что это за нечто. Может быть, какое-то вещество, может колебания другого рода, или даже конфигурация, как считают некоторые, но что-то точно существует, — в этом мы уверены. Большинство называет это эфиром. Мне это вполне подходит.

— Мне тоже, док. Не стану возражать.

— Свет, тепло, радиоволны, рентгеновское излучение — все это поперечные волны или те, у которых такие же свойства распространения по эфиру. Ты и сам это знаешь. Да и любой дурак должен знать. Более того, материя — это тоже вибрации. Электроны и протоны, или, что более вероятно — субэлектроны и субпротоны, если они существуют, — это маленькие сгустки волн бесконечно малой длины, эфирных волн, таких коротких, что выглядят они материальными. Мы не уверены, что так оно и есть, и я полагаю, вряд ли когда-то будем уверены, поскольку не можем увидеть эти волны, но электроны своим поведением вроде бы подтверждают эти догадки, да меня и не особенно волнует, можем ли мы увидеть эти вибрации, до тех пор, пока я могу делать с электронами все, что захочу. Кому какое дело, натуральную ягоду используют в конфетах или нет, если на вкус не отличить? Мне не важно, из чего все на самом деле состоит, — пусть хотя бы из волн. Давай, так и будем их называть. В нашем мире, или нашей вселенной, как ее называют, мы можем обнаружить волны с частотой от трехсот семидесяти миллионов миллионов до семиста семидесяти — грубо говоря, от темно-красного до темно-фиолетового частей спектра. Инфракрасные волны — это тепловое излучение с частотой от девятиста пятидесяти тысяч до трехсот семидесяти миллионов миллионов герц. Ультрафиолетовое излучение — от видимого фиолетового света до шести миллионов миллионов миллионов колебаний. Дальше идет рентгеновское излучение, в районе трех тысяч миллионов миллионов миллионов миллионов. И где-то за ним лежит наша фундаментальная «материя-волна». Если мы возьмем диаметр электрона за длину такой волны, что совсем не обязательно так, то частота получится приблизительно семьдесят пять гептиллионов — семьдесят пять с двадцать одним нулем. На самом деле, частота должна быть еще больше, намного больше! Но ты это и сам понимаешь. Я объясняю тебе упрощенно, как журналисту бульварного листка. О том, что лежит дальше, мы не знаем ничего, и вряд ли когда-нибудь узнаем. Много лет я пытался исследовать промежутки, лежащие по обе стороны от фундаментальных волн. Теперь, полагаю, мне удалось совершить прорыв, заставить неделимые частицы материи, — чем бы они ни являлись, — вибрировать в резонансе на любой желаемой частоте. Ты, Джек, если бы захотел, стал бы сгустком зеленого света или пучком радиоволн, возможно, даже неподвижных. Тем не менее, из-за относительности Вселенной, ты бы этого даже не заметил. Если я бы перевел тебя на уровень около четырех триллионов колебаний в секунду, то от тебя остались бы видны только фиолетовые подтяжки и зеленые штаны. Но я бы почувствовал тепло, излучаемое твоими голубыми глазами, а также ногами. Красное яблоко на столе стало бы для тебя виноградного цвета. А сам виноград оставил бы на тебе ультрафиолетовый загар. Но для себя самого, ты бы совсем не изменился. Кроме того, если бы тут случайно оказалась другая вселенная, чья фундаментальная частота, — чья частота «материи-волны», — совпадала бы с твоей собственной, то ты бы осознал ее, стал бы ее частью, а для меня эта Вселенная осталась бы невидимой. По моей теории, по крайней мере, я на это надеюсь, параметры истинного пространства абсолютны, и в любом месте нашей Вселенной материя должна сформировать звезды и планеты точно также, как и в любой другой, с той лишь разницей, что частота «материи-волны» там совсем другая. Законы природы в других мирах, вероятно, тоже не остались неизменны, и я не думаю, что каждый камешек лежит на том же самом месте и положение твоей копии относительно других объектов окажется таким же в ином мире, поскольку, как мне кажется, это было бы абсурдно, да и попросту невозможно. Общие черты совпадают: галактики, звезды, возможно, планеты, но более мелкие детали неизбежно меняются. Джек, если все так, как я думаю, то ты, а позже и я, наденем специальные костюмы, которые я приготовил, прицепим на пояс коробочку с резонатором, введем необходимые данные, нажмем кнопку — и попадем в другое измерение. Мы сделаем это! С другой стороны, если я не прав, тогда...

— Тогда мне ничто не поможет.

Вскоре все было готово. Я пойду первым, в костюме, защищающим от рентгеновских лучей, с небольшим, требующим аккуратного обращения резонатором, и с другим, более мощным лучевым резонатором, который сможет «повысить напряжение» любых объектов в пределах километра. Если я найду какое-нибудь относительно безопасное для высадки место, а по плану так и должно будет случиться, то, с помощью лучевого резонатора, отправлю назад в лабораторию платиновую пластинку, с выбитыми на ней данными о моем местонахождении. Затем док пойдет вслед за мной, предварительно выслав со своими помощниками все необходимое оборудование.

Однако, если я все-таки не смогу найти подходящего места, то должен буду продолжить свой путь через вибрации до тех пор, пока не стану сгустком желтого света, видимым доку. Если удача будет мне сопутствовать, и я смогу неподвижно зависнуть в пространстве, то у дока получится навести на меня свой лучевой резонатор и вернуть в нашу Вселенную, разумеется, с учетом того, что мое оборудование не сработает в противоположном направлении, и Земля, а, соответственно, и вся Вселенная не улетит у меня из-под ног в тот миг, когда я остановлюсь. Упаси меня Господи, если я подвергнусь преломлению волн, хотя, по идее, я должен состоять из волн одинаковой частоты.

НАКОНЕЦ, НАСТАЛ день эксперимента. Полный отчет о проделанной работе и самом эксперименте бережно заперли в сейф. На случай, если один из нас или даже мы оба не вернемся, были оставлены особые распоряжения. Главного помощника обучили нашей системе сигналов и как отвечать на них с помощью запасного лучевого резонатора, который мы оставили в лаборатории. Наконец, собрались те немногие ученые, которых мы смогли убедить приехать. Представители соответствующей прессы и телевидения тоже прибыли. Это должно было стать настоящим представлением!

Подошел час эксперимента, или, как можно еще сказать — час «Икс». Одетый в герметичный, непроницаемый для радиации скафандр с большим круглым кварцевым шлемом, со множеством различных клапанов, снабженный перископами, поясом для инструментов, на котором висело огромное множество всяких коробок, приборов, фонариков, проводов, а также датчик давления и устройство для контроля за воздухом, я сидел в мягком кресле перед скептически поджимающими губы учеными. Положив руку мне на плечо, док стоял рядом и объяснял, как все работает.

Он закончил, но еще несколько секунд сжимал мне плечо, затем отпустил и кивнул. Даже когда люди исчезли из виду, перед глазами у меня все еще стояли их лица с выражением полнейшего недоумения и недоверия. Затем, как и внезапно пропавшие тела, они тоже канули в лету. Негр, шофер дока, оставался дольше всех, превращаясь из неописуемо странной, красно-зеленой фигуры в нечто темно-бордовое, и тут же становясь едва заметным мерцающим призраком, вскоре исчезнувшим совсем. Потом появилась сверкающая панорама, сияющая множеством ярким цветов и их необыкновенных сочетаний, невероятно красивая масса ослепительных огней, которая заполняла все пространство удивительным блеском. А затем — темнота. Я попал туда, где нет никаких излучений.

На несколько секунд меня охватила паника. Я потерялся, безнадежно заблудился в вечной тьме, неспособный разглядеть свои приборы и инструменты, и головокружительно быстро летел куда-то в неизвестность. Конец всему! Я больше никогда не вижу родную планету, мою собственную крупинку в бесконечности. Я никогда больше не почувствую руку дока на своем плече, не увижу блеска золотого зуба черного Тома, не смогу поработать знакомыми инструментами, не взгляну в мощный микроскоп на несчетное многообразие кристаллических форм, ярко сияющих в свете...

Я покраснел и смущенно улыбнулся. Как я мог забыть, что у меня есть лампы на шлеме и перчатках, готовые вспыхнуть реальным, видимым, белым светом из источника, не зависящего от внешнего мира. Конечно же, док подготовился и к такому случаю! Я уже почти сложил губы, чтобы свистнуть, тем самым зажигая лампы, но тут меня озарила иная вспышка света — вначале ярко-фиолетового, затем сапфирового, изумрудного, а вскоре и всех остальных цветов радуги. Картина постоянно изменялась, переливалась и... приобретала форму! Полет мой стал замедляться, и я убрал руку с пульта управления, в который вцепился мертвой хваткой, а, остановившись, неловко перевернулся и поплыл куда-то вверх.

Я беспомощно барахтался в надутом воздухом скафандре в темно-зеленой жидкости, от которой шли испарения. Я был примерно на такой же глубине, как и тогда, когда купался в океане на Земле. Уверен, что и сейчас я был в воде. Надо мной сиял огромный шар зеленого пламени, занимая почти четверть сине-зеленого, туманного небосвода. Кроме этого, я мало что видел, поскольку кварцевый шлем, который защищал мою голову, почти полностью погрузился в воду. Нащупав у себя на поясе кнопку, отвечающую за перископ, я нажал ее, и «дополнительный глаз» поднялся над поверхностью зеленого водоема. И верно, неподалеку была земля: крутые глинистые берега, темно-фиолетовая, каменистая равнина, и дальше, над нею — красные скалы, вершины которых покрывала яркая трава.

Я бешено греб к берегу, задыхаясь и фыркая, словно тюлень, и выбрался на аметистовую площадку, по крайней мере, нечто похожее на нее. Глинистые склоны были слишком круты, чтобы можно было забраться на них в одиночку, так что, достав из водонепроницаемого отделения скафандра инструменты и платиновую пластинку, я принялся за работу. Не подумав, я отсоединил шлем, что было крайне безрассудно, поскольку я еще не провел анализ атмосферы, но ощущение того, что это какой-то неизведанный уголок Земли, было слишком сильно. Однако, к счастью, воздух оказался пригодным для дыхания. Он был плотнее нашего, с бОльшим количеством углекислого газа и кислорода, и меньшим содержанием азота, но все же им можно было дышать. Итак, нацарапав на пластинке показания приборов и примерную карту того места, где я нахожусь, добавив пару комментариев, я положил ее на плоский кристалл, установил на лучевом резонаторе необходимые параметры и нажал на кнопку. Платина и часть кристалла исчезла, оставив лишь едва заметное голубоватое свечение, вызванное перевозбужденными атомами. Позже док рассказал, что пластинка, которую я отправил им, материализовалось прямо под стулом одного из двух скептически настроенных Томасов, старины Барнса, сильно расстроив его, вечно брюзгливого и уверенного в своей правоте. К счастью, луч резонатора вошел в аметист немного глубже, чем при моем появлении, примерно на три метра, тем самым предохранив дока от серьезных неприятностей во время его путешествия.

ПРОЧИТАВ МОЕ сообщение, он тут же начал подстраивать наши планы в соответствии с данными, которые я прислал. Док упаковал все необходимые вещи в плотно закрытый металлический цилиндр и расположился там, где прежде стоял я, взгромоздившись на аметистовую колонну, торчащую из потрескавшегося бетонного пола лаборатории.

Тем временем, я пытался выдолбить ступеньки в красных глиняных стенах своей тюрьмы, чтобы полюбоваться на скрытый от меня мир, но мои усилия оказались тщетными, поскольку глина, соответствуя своей природе, крошилась, как только я пытался на нее встать. Внезапно, на поверхность спокойного зеленого водоема всплыл металлический цилиндр, и секунду спустя, перемещаясь значительно медленней, чем я, появился док, способом, больше подходящим для небезызвестного чеширского кота, на том месте, где буквально секунду назад было овальное углубление в кристалле. Он улыбнулся, помахал герметичной рукавицей и принялся отстегивать шлем, осматриваясь вокруг.

— Как же мы отсюда выберемся, профессор? — спросил он, снимая прозрачный шар с головы.

— Можете меня обыскать, — отвечал я, — не найдете у меня в карманах ни одной лестницы.

— Тогда давай попробую я. Где, черт побери, моя записная книжка?.. Ага, нашел! — воскликнул док, указывая на цилиндр. — Должно быть, я уронил его. Ко мне, Мухтар! — резко свистнул он.

В ту же секунду, к нам по воде понесся цилиндр. Это выглядело просто невероятно, хотя я знал, что в каждом конце хитроумного прибора находилось по двигателю и винту, настроенному на определенную тональность голоса.

Вытащив тяжелый цилиндр на наш, построенный самой природой пирс, мы открыли его. Мне не терпелось узнать, что же прихватил док. Первым делом он достал пару персональных мини-вертолетов. Прикрепляешь такой к себе на спину, пробегаешь пальцами по мудреной клавиатуре — и лети себе. Это было одно величайших изобретений двадцатого века. Модели, которые взял док, в отличие от большинства других, могут использовать в качестве источника энергии как лазерный луч, так и переносные электростанции с очень компактными аккумуляторами самой современной конструкции.

Кроме того, на вертолетах было оборудование для фотосъемки, консервированная еда, бинокль, переговорное устройство для связи со вторым летательным аппаратом, ракетница, способная стрелять как разрывными пулями, так и испускать электрические разряды, и, что самое важное, в комплект снаряжения вертолета входил небольшой генератор и радиопередатчик, работающие на солнечной энергии. Все это, собранное и единожды настроенное, должно обеспечить нам возможность перемещаться по воздуху, по крайней мере, до тех пор, пока окружающая среда не повредит оборудование.

Док изучал окрестности, пока я распаковывал и настраивал генератор.

— Джек! Ты заметил что-нибудь необычное? — внезапно обернулся и спросил он.

— Да много всего, — ответил я, — Разве кто-нибудь видел аметисты подобных размеров, воду такого цвета и такое громадное зеленое солнце?

— А кроме этого?

— Да, в общем-то, больше ничего. А в чем дело, док?

— Может, мне это только кажется, но... разве не холодновато ли тут, с учетом такого близкого соседства с огромной звездой?

— Господи, да! Не значит ли это, что...

— Что инфракрасное излучение очень слабо. Именно. Дай-ка мне бинокль, тот, что с анализатором.

Установив радиационные экраны, он навел прибор на солнце. Затем, вращая диск с фильтрами, док стал диктовать мне данные, которые я царапал на глине. Как мы и думали, инфракрасное излучение оказалось вдвое слабее нашего светила, преобладали голубой, желтый и зеленый участки видимого спектра, а ультрафиолетовое излучение оказалось чрезвычайно сильно.

— Загорать тут точно не стоит, — отметил я.

— Да уж. Хорошо, что я взял крем от загара. Держи, смажь им кожу, надень очки, и все будет хорошо.

— Спасибо. А то я испугался, что скоро стану похож на вареного рака.

— Не беспокойся. Конечно, ты загоришь, но ожогов не получишь, да и глаза защищены. Я рад, что генератор использует не только инфракрасное излучение, хотя, думаю, у нас бы получилось изменить спектр звезды, если бы пришла нужда. Собрал уже? Отлично. Оставим его тут, где всегда сможем его найти, и где он будет в безопасности. Заводи. Я собрал все, что нужно.

Я включил излучатель, и он принялся выжигать стены ямы. Затем я надежно прикрепил механизм к природному пирсу и берегу и дернул рычаг. В ту же секунду мы услышали характерный тихий гул вращающихся зеркал и увидели знакомый, едва различимый в изумрудном свете, зеленый дым, поднимающийся над корпусом генератора. Потом излучатель начал с тонким воем вращаться и выбрасывать небольшие снопы крошечных бледно-фиолетовых искр. Мы надели упряжь мини-вертолетов и затем, вслед за доком, я вылетел из глиняной ямы.

Перед нами открылся диковинный ландшафт. За нами тянулась до самого подножия черной скалы в пятнадцати-двадцати километрах от нас высокая и густая зеленая трава, усеянная огромными зеленовато-белыми цветами, напоминающими клевер. В бинокль было отчетливо видно, что формой скала напоминает колонну. Такой же луг тянулся на многие километры, доходя до гладких, маслянистых вод зеленого моря, такого спокойного, что его можно было принять за продолжение равнины. Повсюду торчали скопления темно-фиолетовых кристаллов, гораздо больше тех, что остались в яме, там и тут были одиноко стоящие белые, или, скорее, прозрачные кристаллы огромных размеров, которые выглядели как обелиски на фоне зеленого неба и зеленого солнца. В их основании располагались красные глиняные ямы, размытые ручейками, петляющими от подножия черных скал до багряных берегов прозрачного моря или до одной из подобных ям.

Еще одно поразило нас обоих. Несмотря на несомненно огромные размеры планеты, на поверхности которой мы находились, точнее, в атмосфере которой мы летели, сила тяжести здесь была лишь немного больше земной. В яме мы чувствовали себя почти свободно, как если бы на нашей планете ходили по колено в воде. Тем не менее, горизонт простирался гораздо дальше, чем на Земле. Конечно, этому могло быть несколько объяснений. Возможно, эта планета обладала более низкой плотностью. Возможно, она вообще полая. Может быть, она гораздо более плоская, чем Земля, наподобие луковицы. Вероятно, мы даже находимся на одном из полюсов планеты величиной с нашу.

Мы вскоре отмели последний вариант, и долго изучали длинный склон, спускающийся от скал. Солнце скрылось за морем, на небе появились мириады звезд, яркость и количество которых были несравненно больше, чем в нашем мире. Действительно, небеса неплохо освещались их белым светом, что являлось огромным облегчением после зеленого блеска дня. Повсюду встречались огромные красные, желтые и голубые шары, сияющие на светлом фоне. Но мы не увидели, как ни одной другой зеленой звезды, так и ни одного спутника, что с поразительной точностью подтверждало теорию дока, которая гласила, что, кроме, не считая того, что мы видим тут больше звезд, что меняло внешний вид небосклона, расположение светил оставалось таким же, как и дома, хотя многие цвета изменились. Мы охотно вернулись туда, где фиолетовые искры генератора виднелись в нижней части травянистого склона, чтобы неподалеку от металлического цилиндра дождаться утра.

НОЧЬ БЫЛА ДЛИННОЙ, практически вдвое дольше земной, и, как мы позже узнали, день оказался соответственно короче. Это означало, что времена года здесь были почти как на Земле, но, в целом, год оказался чуть ли не вполовину длиннее. Ночью, которую мы провели, глазея на звезды и размышляя, нам показалось, что мы заметили какое-то красноватое сияние над скалами вдалеке, но согласились отложить дальнейшие исследования до утра. Когда солнце встало, мы были готовы. Вновь поднявшись из ямы, мы разогнались у подножия скал, а затем полетели вверх, параллельно им.

Наконец, мы достигли вершины блестящей черной скалы на высоте более полутора километров и стали разглядывать голую поверхность гладкой, плоской равнины, казалось, созданной искусственно, где не росли растения, не торчало ни одного кристалла, не было ни единой выемки, только ровная, бесконечная поверхность. Словно огромный каменный столб пробился к дневному свету из преисподней, безжизненный, холодный и жестокий, такой же твердый, как и любой другой материал, образовавшийся в центре планеты. Тем не менее, равнина на самом деле не была идеально гладкой и ровной. Вдалеке, почти у самого горизонта, виднелось что-то черное, неправильной формы и гигантских размеров. Мы прибавили ходу, продолжая лететь над безжизненной поверхностью плато. Черная громада все росла и росла, становясь все больше и больше.

Это был город, большой, черный, возвышающийся над равниной. Двадцатью огромными террасами, каждая высотой в тридцать метров, он вздымался над плато. Квадрат длиной километра полтора лежал в его основании, а в центре каждой из сторон были ворота, по бокам которых стояли большие конусообразные аметистовые обелиски. На нижнем уровне террас других входов мы не заметили, а вот на более высоких уровнях виднелись круглые проходы, семь-десять метров в ширину, расположенные посередине каждой из стен и открывающиеся на все стороны света. А на вершине гигантской пирамиды, на самом кончике огромного черного конуса, находился здоровый кристаллический шар, холодно сияющий в свете солнца.

Мы подлетели к ближайшим воротам, остроконечному полукругу, темно-зеленого, почти черного цвета. И правда, мы еще раз посмотрели на каменные стены и на равнину, чтобы убедиться, что они другого цвета, да — они были черные и блестящие. Ворота имели зеленый оттенок практически по всей своей площади, за исключением самой середины, где сиял бледно-голубой овал какого-то металла. Светился он сам по себе, но на ощупь оказался холодным, жутко холодным. По краям ворот проходила узкая полоска из чистого золота, с миллионами выгравированных на ней причудливых узоров.

При ближайшем рассмотрении, на самой стене не обнаружилось ни одного стыка, ни одного блока или паза. Она казалась целиком высеченной из плато, как вырезают храмы в камне гранитных гор.

И на каждом квадратном сантиметре поверхности стены извивались линии изысканных узоров, настоящий лабиринт, с углами и дугами, невероятно изящный и очень четкий, весь выполненный в одном ключе, но, тем не менее, мы не заметили ни одного повтора. Всегда было какое-нибудь, едва заметное, изменение, которое нарушало однообразие и придавало новые очертания. В целом это было чудесное и удивительно красивое зрелище.

К сожалению, нам пришлось продолжить путь, поскольку еще столько всего предстояло исследовать. Мы вошли на первую террасу, пол которой был столь же ровный и гладкий, как и сама равнина, и стали продвигаться ко второй и окантованному золотом проходу, по мостовой, которая была словно из цельного куска камня. Проем закрывался диском из прозрачного хрусталя, через который мы могли увидеть черный цилиндр коридора, ведущий в кромешную тьму. Вдалеке озаряло стены едва различимое, слабое красное свечение, хотя, возможно, нам просто показалось.

Ближе к концу дня, когда огромное зеленое солнце стало садиться, мы приблизились к тонкому коническому шпилю на вершине города, сделанному из того же твердого, черного камня, что и стены пирамиды под ним, величественного здания, увенчанное шпилем. Шпиль был гладкий, основание его занимало почти половину площади верхней террасы, а острый кончик находился практически в семидесяти метрах над нами. А еще выше, в трех-четырех метрах над ним, в воздухе парил шар.

Кристальный шар, около пятнадцати метров в диаметре, неподвижно висящий над вершиной города. Он был бесцветный, прозрачный, идеальной формы, но, тем не менее, в самом его центре мы заметили очень слабый розовый огонек, особенно прелестный после темной угрюмости стен и безжалостного зеленого света звезды. Пока мы им любовались, огонек, казалось, увеличивался, охватывая все больший объем. Затем, когда огромное солнце утонуло в маслянистом море за скалами, розовое сияние полностью расцвело, став большой, с отражающимися в ней звездами, жемчужиной пульсирующего алого пламени, которое купало холодные суровые террасы города в мягком рубиновом свете. Встревожившись, мы улетели обратно в темноту, вне досягаемости красного света. И как только удалились, из шара вырвался пучок бледно-фиолетового пламени, словно палец, направленный в пылающие небеса. Факел все рос и рос, то бледнея, то снова приобретая цвет и пульсируя, со временем все же перестав расти. Затем он внезапно запел, очень тонко и пронзительно, и, хотя был негромкий, пробирал до мозга костей. Пока он пел, диски из кристалла, перегораживающие проходы, вошли в предназначенные для них пазы, скрывшись во тьме. Врата города открылись.

Долгое время мы с нетерпением ждали, что из них выйдут обитатели огромной пирамиды. Потом, поскольку ничего такого не произошло, мы подлетели к ближайшему входу. И вдруг нас стал засасывать в черную пасть круглого прохода мощный поток воздуха. Нас затянуло в зияющую дыру и понесло между бесконечными светящимися стенами, затем вышвырнуло вновь на открытый воздух, где мы сумели вырваться из потока, теперь уже горячего. Какое-то время мы просто висели неподвижно, пытаясь понять, что же произошло, а затем док поманил меня к себе. Он указал на длинный коридор, ведущий к тускло освещенному красноватым огнем месту, где проход разделялся на три. Те два, что были в центре и слева, оказались перегорожены хрустальными дисками. Из правого прохода вырывался поток воздуха. Через некоторое время, круглая дверь перегородила его пасть, а левый коридор, наоборот, открылся, засасывая ночной воздух. Нас качало из стороны в сторону, в зависимости от того, в какую сторону дули потоки. Снабженные такими хрустальными клапанами коридоры, разветвляющиеся на три других, виднелись повсюду, а чем они заканчивались, мы не видели, поскольку они были слишком длинными.

— Эта штука дышит! — прокричал док сквозь воющее пламя и плач ветров.

В ужасе я посмотрел на него.

— Оно живое? — спросил я.

— Нет, нет. Это какой-то механизм, система вентиляции города или того, что расположено под ним. Планета, должно быть, полая. Наверное, на ней стоят сотни или тысячи подобных сооружений, засасывающие свежий воздух и выдыхающие спертый, как только настает ночь. Пламя — это сигнал. Клапаны открываются от определенной ноты, так же, как мы свистом зажигаем лампы или как я подозвал цилиндр. Как оно устроено, я понятия не имею, возможно, с помощью какого-нибудь электрического феномена, но вот в предназначении я уверен. Приложи ладонь к стене. Чувствуешь?

Я подчинился. Действительно, я, хоть и с трудом, но ощущал биение огромных насосов, втягивающих животворящий и изрыгающих загрязненный воздух. И вдруг мне пришла одна мысль.

— Док! — закричал я. — Наверное, они похожи на нас! Они тоже дышат!

Он покачал головой.

— Вовсе необязательно, — ответил он. — Они могут питаться воздухом, такую способность люди когда-то приписывали хамелеону. Может, они выделяют из воздуха определенные газы, чтобы использовать их в качестве топлива для своих машин, или чего бы там ни было. Воздух может использоваться в пневматических системах. Все может быть, кроме того, что они им дышат. Люди, на самом деле, те еще уродцы. Да ты знаешь это, Джек. Существа внизу, вероятно, даже не органические. Я почти уверен в этом.

— Док! — позвал я после пары секунд молчания.

— Да?

— Мы пойдем туда? Посмотрим, как они выглядят?

— Это наш долг, как ученых, Джек.

— Знаю, но какой в этом смысл? Не будет ли это бесполезной тратой времени?

— Нет ничего бесполезного, Джек. Пора бы тебе уже это понять.

— Да... наверное, так. Но не застрянем ли мы там? Чем мы тогда сможем помочь нашему миру? Да и как мы туда попадем? Средние клапаны всегда закрыты.

— Не забывай, что у нас есть резонаторы. Если нам станет туго, можем использовать их. Что касается попадания внутрь, ты разве не помнишь свечение, которое мы заметили еще днем. Я думаю, что центральный проход открыт в дневное время. Войдем утром, как только насосы остановятся, и подождем, пока он не откроется.

— Согласен. Когда начнем?

— Ну, через часов двенадцать. Ты же помнишь, что ночи здесь в два раза длиннее, чем на нашей планете. Давай вернемся, немного поедим и подремлем. Нам нужно подкрепиться. И нам придется надеть шлемы, или, по крайней мере, взять их с собой, потому что, вполне возможно, нам предстоит использовать резонаторы.

— Полностью согласен, док. Легкий перекус мне совсем не повредит.

НА ПОЛНОЙ СКОРОСТИ мы вернулись в яму и приготовили все необходимое.

За два часа до рассвета, электрический будильник дока легким толчком разбудил нас. Нацепив шлемы и тщательно осмотрев генератор, мы надели приличного размера рюкзаки и отправились в путь. Сфера потухла, как только мы, сломя голову, пронеслись через врата на верхней террасе. Хрустальный диск с грохотом перегородил за нами проход. В другом конце темного, короткого коридора виднелась развилка, где медленно открывался центральный клапан. Мы осторожно подлетели туда и, попав внутрь, глянули вниз.

Мы вглядывались в глубокую шахту с такими гладкими стенами, что, казалось, они были выжжены в черной горной породе. Под нами были километры пустоты, ведущие прямо к центру планеты. И где-то там, в глубине шахты, виднелся источник розового свечения, заполнявшего темный проход различными оттенками красного, что позволило нам увидеть разветвляющиеся коридоры вентиляционной системы и широкую наклонную плоскость, тянущуюся от плато и зеленых ворот до розоватой дымки внизу.

— Похоже, они ходят на двух ногах, как и мы, — закричал я доку.

— М-м. Возможно. Но не нужно кричать. Используй рацию. Давай ближе!

Он перелетел через низкое ограждение в конце коридора, и его вертолет зажужжал, чтобы замедлить падение, быстро удаляясь от входа. Я нырнул следом, резко притормозив прямо над головой дока, и дальше мы спускались вместе.

На уровне плато мы остановились и зашли в коридор, ведущий к северным воротам. Коридор, пол которого покрывала толстым слоем пыль, вел прямо к большой, темно-зеленой, гладко отполированной плите. Ничего похожего на земных существ здесь никогда не бывало. Странный голубовато-зеленый свет пробивался сквозь полупрозрачный металлический овал на двери и тускло освещал запустелый вестибюль. Необычных механизмов тут было в избытке.

— Автоматика, — проворчал док. — Они покинули внешний мир, вероятно, потому что им там ничего не было нужно, хотя, может, местность вокруг другого «вентилятора» совсем иная. Я согласен, что черная пустыня вокруг нас не слишком-то привлекательна.

— Вы правы, — согласился я, — но мы об этом не узнаем, если останемся наверху. Давайте спустимся вниз.

Ниже уровня плато, шахта, если не считать идущую спиралью плоскость, была такой же гладкой и ровной. Больше чего-либо туннель напоминал отверстие в черном воске, проплавленное газовой горелкой. Дальнейшее изучение плоскости тоже подкрепляло такое впечатление, поскольку между ней и стеной был промежуток, словно винтовая конструкция попала сюда уже после появления шахты. Тем не менее, мы не увидели никаких швов. Очередная загадка, очередной парадокс этого удивительного мира.

Шахта углублялась примерно на восемь километров, и большую часть времени нашего спуска, виднелся через дымку источник розового пламени. Он заполнял всю нижнюю часть туннеля, представляя собой огромный, спокойный огненный бассейн, но мы не ощущали ни малейшего жара. Опускаясь глубже и глубже в красный туман, мы почувствовали знакомое покалывание на коже там, где она не была прикрыта. Последовав примеру дока, я натянул длинные перчатки, висевшие на поясе.

— Что это? — спросил я.

— Точно не знаю, — ответил голос по рации, — но тут есть какое-то излучение. Нам стоит поостеречься.

— Может, это что-то наподобие излучателя?

— Возможно. Должно быть, это какое-то зеркало, но что и как оно отражает, я не знаю. Уверен, это связано с системой вентиляции.

— Ага, это в принципе и так понятно, док, а может, тот шар наверху — это нечто вроде светочувствительного элемента, реагирующего на изменения интенсивности розового света, а заодно управляющего насосами при помощи определенных звуков — то, что мы видели прошлой ночью.

— Неплохая теория, Джек, но как возникает это пламя, и каким образом оно поет? Хотя, возможно, излучение никак не связано со светом. Все это уже за гранью моего понимания.

— Да уж... Давайте, прибавим ходу. Мне не терпится узнать, как все на самом деле тут устроено.

Когда мы спустились еще ниже, то увидели: то, что казалось бассейном, на самом деле являлось огромным параболическим зеркалом. Его поверхность была из необычного металла, которого мы прежде никогда не видели, — по-видимому, светящемуся по своей природе и пригодному к полировке. Кроме своего собственного блеска, он отражал темно-красный свет, исходивший от большого шара из такого же металла и сфокусированный на зеркале. Источник света наполовину закрывался свинцовым ставнем, который регулировал силу излучения и медленно вращался, очевидно, имея тот же период обращения, что и сама планета. Конструкция была сродни нашим прожекторам меньшего размера и параболическим отражателям, но умнее и более эффективна.

ПОГЛОЩЕННЫЕ ИЗУЧЕНИЕМ источника розового света, мы не заметили много другого. Посмотрев вверх, мы увидели, что зеркало лежит в глубокой бронзовой чаше, закрепленной на каменных стенах шахты. Над нами, на полпути к отражателю, узкий балкон, которым заканчивалась винтовая плоскость, тянулся по периметру стены, на уровне гигантского фонаря. Там виднелось несколько небольших приоткрытых дверей и огромные конические металлические ворота с отверстием из голубоватого прозрачного материала, такого же, как можно было найти на многочисленных входах в само здание. Врата стояли полуоткрытыми, через них проглядывал участок неровного каменного потолка, тускло видневшегося в проникавшем туда темно-красном свете. И повсюду лежал толстый слой пыли.

Я забрался на балкон, окружающий чашу источника света. Толстые тросы, прикреплявшие ее к каменным стенам, были призваны противостоять ужасным ветрам, которые дули, когда мощные насосы системы вентиляции вытягивали из подземного царства застоявшийся воздух и засасывали свежий с поверхности планеты. Не удивительно, что это происходило только по ночам, поскольку, работай они днем, все, на чем летали создатели этих сооружений, точно бы разбилось о каменный потолок. Меня удивляло, что серая пыль оставалась лежать годами, даже невзирая на то, что задняя сторона чаши была практически полностью защищена от ветра. Перегнувшись через перила высотой по пояс, я посмотрел на город внизу, на сей раз настоящий город, пирамидой растущей из гладкого пола пещеры, — город, который мы в последующие недели очень хорошо изучили.

В самом низу стояли низкие, ничем не примечательные строения, дальше были еще три террасы, каждая меньше предыдущей и отличающаяся более пышной и красивой архитектурой от своего соседа снизу. Четыре широкие наклонные плоскости тянулись вверх от огромных каменных ворот в стене, окружающей нижний уровень, и воздушные дорожки, эскалаторы, а в редких случаях улицы обеспечивали коммуникации на каждой террасе. Большинство этих подробностей мы, конечно, узнали гораздо позже, спустя некоторое время, проведенное в городе. На самом же деле, с первого взгляда, мы, вероятно, пропустили все самое важное: различные магистрали, динамо-машины и отдельные системы вентиляции — все это оказалось спрятанным в сердце пирамиды, и попасть туда можно было лишь через пару хорошо замаскированных входов.

С архитектурной точки зрения, город представлял собой загадку чистой воды. Могу сказать словами дока: «Все выглядело совершенно непривычно, но, тем не менее, казалось до боли знакомым». Во всем было необъяснимое единство, несмотря на бросающиеся в глаза различия. Самым простым объяснением, которому мы потом нашли подтверждение, являлось то, что каждая терраса соответствовала своему общественному классу или касте, которые, в свою очередь, придерживались определенного стиля в архитектуре. Увиденная структура пирамиды подкрепляла нашу теорию, а позже найденные в библиотеке свидетельства подтвердили почти все догадки.

Нижняя терраса состояла из низких кубов строений, похожих на наши дома, только еще более простых, без единого закругления. Также на этих зданиях не было никаких украшений, за исключением нескольких синих полос на стенах. Окружающая город стена оказалась покрытой медью, потускневшей от времени, а ее ворота, как и ворота на всех уровнях пирамиды, были из зеленого камня, окантованные золотом и с холодным голубым овалом посередине.

На втором уровне террасы, огороженном низкой, обшитой простым металлом стеной, начиналось царство изгибов. Здесь архитектура оказалась более привычной, почти земной. Купола, круглые окна, и сглаженные углы. Тем не менее, кубические строения все же преобладали. Все выглядело так, словно жители второй террасы придерживались стиля первой, но закруглили все, что можно, показывая, на что они способны, если захотят. Позже мы узнали из книг, что этот уровень служил прибежищем большому количеству мелких торговцев, а несколько домов принадлежали тем, кого бы мы назвали средним классом, купцам и ремесленникам, вышедшим из нищеты первой зоны, — зоны простых рабочих, — благодаря своему уму и способностям.

Последняя стена оказалась действительно красивой. Она была полностью покрыта каким-то светящимся металлом так, что отбрасывала слабый розовый блеск на крыши домов второго уровня. Стенные ворота, как и на входе в гигантское сооружение, оказались покрытые геометрическими узорами тончайшей работы и украшенные золотом. А сами здания являлись огромными красивыми особняками из резного белоснежного мрамора, разительно отличающегося от унылого красного песчаника и кирпича нижних уровней. Каждое здание могло похвастаться барельефами по обеим сторонам от входа, и повсюду, в нишах, на пьедесталах и вдоль тропинок, ведущих к постоянно работающим фонтанам, стояли сотни мраморных статуй, расположенных как поодиночке, так и целыми группами, статуй, являвшихся подлинными шедеврами.

В центре этого уровня стояло огромное здание из блестящего черного мрамора с темно-красными вкраплениями. Его окружал двор, который тоже был полон фонтанов из мрамора и скульптур из чистого золота. На протяжении тридцати метров не было никаких отверстий, не считая четырех резных ворот. Затем все здание стало представлять собой разгул замысловатого дизайна: бельведеры, шпили, минареты, арки, длинные гирлянды привычного красочного стиля, мраморные сосульки, тонкие резные колонны с искусно сделанными капителями, словом — волшебная страна разнообразных чудес. Чем-то это напоминало огромные храмы Ангкора и других затерянных городов Камбоджи, и, тем не менее, резьба подземного города не была такой живописной и одновременно привычной, как на Земле. Из самой вершины здания вытянулся тонкий заостренный шпиль, выполненный целиком из кроваво-красного мрамора. Над ним парил хрустальный шар, точно такой же, как и над гигантским сооружением вентиляционной системы, сияя точно таким же темно-розовым блеском, блеском, который отражался через каждые восемьсот метров меньшими кристальными шарами, висящими над металлическими башенками, на других террасах. Впечатление от всей конструкции попросту нельзя было передать словами. Там мы обнаружили и другой город, который в сравнении с этим был как собор Парижской Богоматери рядом с Тадж-Махалом, город, который мы осмотрели лишь частично...Возможно, было даже к лучшему, что у нас не получилось осмотреть его должным образом, поскольку, взглянув на него хотя бы одним глазком, крайне трудно было не возвращаться в этот чудесный город, созданный удивительным народом. Мы поклялись этого не делать, но, возможно, когда-нибудь даже клятва нас не удержит. Кто знает?

ПЕРЕДО МНОЙ открывалось настолько прекрасное зрелище, что прошло несколько минут, прежде чем я осознал важность увиденного. И в самом деле, мы уже были в тридцати метрах от верхней террасы, когда я заговорил.

— Док! — крикнул я, указывая на статуи, — они же люди!

— Да, — медленно сказал он, — они люди. И это ставит крест почти на всем, что я думал и что знал. Я верил, что жизнь не развивается схожим образом в разных местах нашей Вселенной. Математика это запрещает, по крайней мере, я так полагал. Набор разных видов, за некоторыми исключениями, вероятно, будет везде одинаков, но разумная жизнь — это совершенно иное, развивающееся по другим законам и проходящая другие этапы жизни, пространства и времени. Иногда я... я представлял мир, цивилизацию, разумных муравьев, пауков или даже растений. Думаю, мне бы там понравилось. Как часто я мечтал жить в мире, где нет склочности, присущей моим сородичам, целиком погрузиться в науку, узнавать и постигать нашу бесконечную Вселенную! Но, кажется, я ошибался. Я надеялся, что наш Бог не был ни завистливым, ни эгоистичным, ни давшим способность осознать мир только одному виду, а являлся по-настоящему великим, действительно всемогущим и милосердным Богом, который бы не допустил неравенства между видами, не испробовал все варианты, не потерпел повторения того же сценария, и который бы не потерял тягу к совершенству! И... я ошибался.

— Док, но, может, это всего лишь совпадение или что-то подобное. В конце концов, разве не удивительно — найти тут Человека?

— Наверное, да. Ты прав. Просто моему тщеславию нанесли удар, опровергнув мою любимую теорию. Пошли, нам еще есть чем заняться. Мы забыли, зачем прибыли сюда. Нельзя торчать тут весь день. Давай возвращаться.

Итак, мы спустились на мраморную мостовую древнего сада, где фонтаны все еще весело журчали, хотя цветы, деревья и даже люди, такие же, как и мы, которые однажды тут бродили, исчезли давным-давно. Вся терраса была покрыта слоем мелкой споровидной пыли, на которой мы не увидели никаких следов, кроме отпечатков наших собственных ботинок. Каждым своим шагом мы поднимали в воздух плотные серые облака, которые кружились над головами.

Док изучал пыль с помощью маленького, но мощного анализатора, который он взял из набора, висящего у него на поясе. Вдруг он выпрямился и закричал: «Это чистый кислород! Быстрей надевай шлем! А то погибнешь!».

Я мгновенно подчинился, сменив респиратор на баллон с кислородом. Док сделал то же самое. Жестом я показал на рацию, но он отмахнулся и счистил пыль с широкого борта одного из фонтанов. Открыв сумку, он достал пробирку с какой-то бактериальной культурой и высыпал ее на расчищенное место, бросил туда щепотку пыли, затем добавил воды и отошел.

Поверхность культуры вдруг начала корчиться. Почти мгновенно она превратилась в распухающую массу извивающихся щупалец, растительных щупалец. Через минуту на том месте, где лежало содержимое пробирки, оказалось отталкивающее месиво. На концах толстых алых стеблей выросли большие темно-фиолетовые сгустки, появились отвратительные плотные комки цвета желчи, покрытые маленькими бледно-синими бородавками, а мертвенно-белые руки щупалец продолжали расти и извиваться — подлинный кошмар джунглей. И пока мы с ужасом все это наблюдали, масса внезапно начала гибнуть и рассыхаться, вскоре оставив после себя лишь тонкий слой серой пыли, да серых спор. Я содрогнулся от отвращения. И тут в наушниках раздался голос дока:

— Это грибы, но ты, наверное, и сам догадался. Они не привыкли к такому количеству кислорода, очевидно, для них его слишком много. Они растут быстро, но пожирают сами себя — в буквальном смысле, оставляя лишь споры и пыль. Им нужна органическая пища, так что это хорошо, что мы не успели надышаться это пылью. Смотри.

Культура полностью исчезла.

— Вот, что, как я полагаю, случилось с населением этого города, Джек. Подавляющее большинство из них не успело убежать. Возможно, некоторые до сих пор живы, но, кажется, эта пыль повсюду, да и не видели мы никаких признаков жизни.

— А как насчет вентиляционных сооружений и огней? Должен же ими кто-то управлять. Может быть, оставшиеся в живых люди напуганы. Может, они прячутся от нас.

— Нет. Это ни о чем не говорит. Ты здесь увидел и продолжаешь наблюдать реализацию множества утопических идей. Это — мир автоматики! Насколько мы видим, люди на этой планете вымерли, их раса исчезла, тем не менее, города, системы вентиляции и другие огромные механизмы могущественной цивилизации продолжают существовать, являясь безмолвным свидетелем того, как Человек навечно подчинил себе машины. Должно быть, это была великая цивилизация. Бог знает, сколько времени подземный мир существует в нынешнем виде и сколько еще проживет. Предполагаю, что машины со временем износятся, и механическая жизнь этого мира навсегда прекратит свое существование, но, возможно, пройдет еще много лет, прежде чем это случится. Хотелось бы, чтобы этот день никогда не настал! Давай зайдем в здание и посмотрим, что там можно найти. А вдруг мы обнаружим какой-нибудь ключ к разгадке того, что все-таки произошло с местной расой. Похоже, это какое-то важное здание.

Северные ворота были открыты, и мы бесшумно спустились по гладкому черному проходу, на полу которого лежал двухсантиметровый слой смертоносной пыли. Коридор, от которого в обе стороны, через равные промежутки ответвлялись другие, более узкие проходы, протянулся, возможно, метров на тридцать, направляясь в самое сердце огромной пирамиды. Дальше оказались вторые резные ворота, ворота, обшитые золотом, которые, при прикосновении к бронзовому рычажку, уходили в специальную нишу на потолке. Позже мы узнали, что их можно запереть изнутри. Очевидно, древние священники не очень-то доверяли своей пастве.

За дверью находился храм, являющийся подлинным чудом. Там был большой овальный зал, словно полое яйцо птицы Рух, возвышающийся, на семьдесят или даже сотню метров над гладкой, цвета зеленого моря, мостовой с вкраплениями золотых пятнышек. Черное однообразие наружной стороны храма не проникло внутрь, за исключением полосы, шедшей на уровне груди по всему периметру помещения. Величественный зал был полностью покрыт гладким белоснежным мрамором, с редкими прожилками металла: золотистого, зеленоватого и розового тонов. Именно малиновый цвет создал настоящий лабиринт под самым потолком храма, наполняя тусклое пространство вверху розоватой дымкой.

Как ни красив был храм, но от того, что находилось в центре громадного зала, я просто потерял дар речи! Огромная, метров на десять возвышавшаяся над гладким зеленым полом, — если считать от подошв до самого кончика воздетого вверх трезубца, — стояла чудесная, завораживающая статуя, сравнимая с лучшими работами великого скульптора Фидия. В розовой дымке, парящей над изумрудным полом, фигура казалась живой и чуть ли не священной. Наши голоса, даже все наши мысли затихли в ее присутствии. И правда, в этом языческом храме я ощутил истинную всеобъемлющую веру, необходимую и неизбежную, как само Время, более сильную, чем в какой-либо церкви на Земле. Док тоже это почувствовал, потому что я увидел, как он слегка присел, потом замер, запрокинув голову назад и вскоре распрямился. Если бы не шлем, я бы точно услышал, как он ахнул от изумления. Я опустил голову, до конца не веря глазам своим, а затем взглянул еще раз.

Ровный зеленый пол плавно поднимался на высоту, двух человеческих ростов, приобретая форму огромной вздымающей волны с пенистыми гребнями, так похожей на настоящую, что что-то во мне испугалось, словно вода может вот-вот обрушиться на нас, увлекая за собой. Из самого высокого, висящего в воздухе гребня, возникала тройка крылатых коней, тянущих на тонких золотых цепях золотую колесницу, полускрытую в бурлящем море. Величественных животных вырезали из безупречно белого мрамора вместе с гривами, хвостами, и частично сложенными крыльями, украшенными золотом. Это были кони самих богов, пытающихся вырваться из земных вод прямо в Рай, в бесконечность. Я взмолился, чтобы больше никогда не видеть вновь таких коней. Я бы этого просто не вынес.

В колеснице, одной рукой небрежно держа золотые поводья, а в другой повелительно воздев в воздух золотой трезубец, стояла колоссальная фигура человека, вернее, бога, спокойного и величественного, живого и свежего, точно роза. Его ноги были широко расставлены, а мускулистые руки и грудь прикрывал один-единственный развевающийся на ветру кусок ткани. Золотую бороду и длинные светлые локоны вьющихся волос трепал бушующий вокруг ураган, с которым бог и боролся. В его спокойном лице, в устремленных вдаль глазах, помимо величия и надежды, виднелись едва заметная грусть и тоска.

Тут и там в бурлящих волнах, цепляющиеся за черные спины дельфинов, плыли белые и золотистые женские фигуры, нереиды, прощающиеся со своим повелителем. Их лица, глядящие в середину композиции, сковала печаль, великая печаль, но в них также читались вера и надежда, те самые, что застыли в глазах бога морей, навсегда покидающего по зову Олимпа своих детей и свое царство.

ШЛЕМ ДОКА был уже снят, брошен и забыт, а он сам стоял перед плитой из светящегося металла высотой с человека и расположенной возле скульптуры. Я слышал, как док бормотал, частично про себя, частично обращаясь ко мне и к миру:

— По велению Посейдона, в дар детям Атласа в Начале, воздвигнутая по Его воле в Его храме в Юздрале, первом городе подземного мира, пятом городе Атлантиды со дня его Преобразования по гневной воле Зевса! Смотрите, сыны Атласа, смотрите и повинуйтесь!

Какое-то время он помолчал, затем добавил:

— «После Преобразования». Происходили и более странные совпадения, но ты только подумай... Это... Это же прекрасно!

Док встал вполуоборот ко мне:

— Джек, ты знаешь Платона? Читал «Тимея» и «Крития»?

— Нет, док. Простите. Студентам технических факультетов не полагается разбираться в древней культуре. Это не для них.

— Пожалуй. Обычно так и бывает. Но я рад, что кое-что читал, когда учился в колледже, несмотря на то, что меня называли в те времена зубрилой и переучившимся. Но про Атлантиду-то ты слышал?

— Да, конечно. Это же миф, разве нет?

— Много умных людей считает, что нет. И я один из них. Джек, кажется, мы были правы.

— Что вы имеете в виду, док? Думаете, этот храм как-то связан с Атлантидой? Как это возможно? Мне всегда казалось, что она находилась на Земле.

— Погоди! Дай, я тебе расскажу, о чем нам поведала история Платона. Потом сам можешь сделать выводы. Согласно «Критию» и, отчасти, «Тимею», существовала Атлантическая империя, островное государство, которое простиралось от Египта до континента, лежащего за западным морем» — похоже, имелась в виду Америка. Приблизительно одиннадцать тысяч лет назад они развязали войну с альянсом небольших средиземноморских государств и потерпели поражение, несмотря на свое могущество. Вскоре после этого, острова, где располагалась столица Атлантиды, исчезли, поглощенные морем, как сообщает Платон. В «Критие» он раскрывает эту историю во всех подробностях, но, после описания острова-материка Атлантиды и его столицы, Платон внезапно замолкает, словно совет богов, собранный Зевсом устроил уничтожение Атлантиды. «Критий» — это только фрагмент, но много лет назад я думал, что нашел остальную часть. Эксперты говорят, что это не так. Им лучше знать. Рукопись, которую я обнаружил, рассказывает о том, как Посейдон защищал своих детей от гнева Зевса в войне атлантов с греками, его собственными детьми. У жителей города-острова было странное новое оружие, которое поражало на расстоянии так же, как это делали молнии Зевса, и в том взыграла зависть. Поэтому Зевс разгромил Атлантов и обратил их оружие против их же столицы, разрушив ее, а «бог Посейдон своими волнами окончательно стер ее с лица земли». Афиняне с легкостью победили авангард, состоящий из рабов, у которых не имелось такого оружия, и греки приписали разрушение Атлантиды землетрясению и приливным волнам, которые, на самом деле, были вызваны гибелью острова. Только священники и несколько правителей и летописцев знали всю правду. Джек, в «Критие» упоминается неизвестный, чрезвычайно ценный металл, орихалк, который «испускает огнистое блистание». Нам такие металлы неизвестны. Словари называют его медью, но металл атлантов светился даже при дневном свете. Многие... н-ну, скажем, некоторые считают, что это был радиоактивный элемент или сплав, но ни у кого нет доказательств существования залежей материала, который соответствовал бы тому, что описан Платоном, а образцов у нас тоже нет. Так что студенты именуют его медью, даже хотя Платон, описывая город, намеренно указывает на различия между медью и металлом атлантов! Платон не упускает ни одной детали. Атлантида являлась разделенным на зоны островом с огромной столицей, построенной на холме или горе. Он приводит описания храма Посейдона и стен, разделяющих зоны...

Джек, это же описание города, где мы сейчас находимся, за исключением того, что тут разделен сам город, а не остров!

— Док! Почему...! Но... ! Высчитаете!..

— Я считаю, что это и есть Атлантида!

— Но как это возможно? Как она попала сюда? Ее жители одиннадцать тысяч лет назад были чуть ли не дикарями.

— Платон бы с тобой не согласился. Они ведь обладали орихалком. Джек, я думаю, что кто-то, какой-нибудь жрец, открыл принцип действия нашего резонатора, и построил громадный, возможно, в качестве оружия, может, из-за стремления людей во всем достигать максимального размера, и, с помощью такого устройства, перенес Атлантиду сюда! Может, это была чистая случайность, а возможно, это был жрец Зевса, фанатик, считавший, что бог открыл ему тайну метания молний для того, чтобы истребить распутный, погрязший в войне город. Перемещенный остров оставил после себя колоссальную яму, которую заполнил океан, поглотив последовавшими волнами остальные острова. Это была катастрофа, которая уничтожила жителей Средиземноморья. «Бог Посейдон своими волнами окончательно стер ее с лица Земли». Атлантида появилась где-то в этом мире, Джек, вся, кроме тех шестидесяти метров, которые оказались над поверхностью моря. Под водой очутились поля и кварталы бедноты. Атланты колонизировали надземный мир, поверхность этой планеты. Население росло, но пригодной земли они обнаружили мало, только суровый черный камень плато. С помощью резонатора, если он, конечно, остался цел, или чего-то подобного, они пробились сюда. Ученые атлантов должны были знать об этом месте. А возможно, они нашли естественный проход. В любом случае, они построили вентиляционные системы, и города, воссоздавая разделение на зоны и архитектуру родного острова, вероятно, ставшего уже мифом, сделали автоматические насосы, на основе каких-нибудь загадочных свойств орихалка и того кристалла, испускающего свет, и поющего пламени, которое играет главную роль в этом оркестре. Впервые за долгое время, атланты зажили счастливо. Думаю, они выращивали еду в свете искусственных ламп или в теплицах. Их наука об этом позаботилась. Затем, прежде чем истратить весь запас орихалка, они сделали мир единообразным, автоматизированным, и стали наслаждаться жизнью. Мы узнаем больше, когда я попаду в библиотеку, поскольку их письменность похожа на финикийскую. Книги, скорее всего, не тронуты, потому что их осквернение по закону каралось смертью. Очевидно, библиотека была тесно связана с храмом, и, следовательно, священна. Затем что-то произошло, не могу даже предположить, что именно, и их мир поглотили грибы. Возможно, атланты полностью вымерли. Может, нашли другую пещеру или даже другой мир. Со временем мы это узнаем. У нас полно дел — тут и в других городах. Теперь, давай где-нибудь отдохнем и подумаем, чем займемся дальше.

КОГДА МЫ УЖЕ собрались уходить, я случайно глянул вверх. Над воротами, на полпути до просвечивающего через дымку потолка, я увидел небольшой балкон из черного мрамора. Сказав доку, я нажал рычажок и полетел туда. Док, поняв, в чем дело, последовал за мной.

Мы не нашли ничего интересного, кроме одной вещицы, которая оказалась ценнейшей находкой. На полу балкона лежало квадратное, похожее на коробку приспособление с объективом. Выяснилось, что это камера, как мы сразу и подумали. Рядом была жалкая кучка серой пыли — все, что осталось от оператора.

Пока Док изучал устройство, я спустился вниз по коридору, ведущему с балкона. Проход был освещен, но, пройдя по короткой лестнице, я оказался в большом помещении, которое находилось между внутренним куполом здания и резной крышей, видимой снаружи. Через хрустальный потолок пробивалось сияние шара, подвешенного над ним и ярко освещавшего все помещение. Такие же, но не светящиеся, шары висели по всей его длине. Помещение тянулось по всему периметру здания, и имело проходы, ведущие в другие части строения и города. Повсюду были туго связанные рукописи и пергаментные свитки, а одна секция с сотней полок, полностью состояла из мотков пленки, такой, которую мы используем для записи фильмов, только металлической и очень тонкой. Широкая лестница вела от этой секции в темную комнату под самым куполом, заполненную кабинками, которые могли соединяться друг с другом, словно для того, чтобы устраивать тут вечеринки. Каждая будка была снабжена проектором, малым и большим экраном, которым, вероятно, пользовались, когда для совместного просмотра соединялись несколько кабин. Библиотека принадлежала жрецам, и, как мы позже узнали, знати из мраморной зоны.

Я поспешно вернулся к доку и обнаружил, что он тоже отправился меня искать. Он нес камеру и бобину с фильмом, вроде тех, что я видел в библиотеке.

— Найди проектор, — сказал мне док, как только увидел меня. — Этот фильм не нужно проявлять, и, думаю, мы узнаем из него много интересного.

— Уже нашел, — ответил я, — и, что более важно, я нашел библиотеку. Пойдемте, хочу узнать, что вы откопали.

Увы! Моим надеждам не суждено было сбыться. Док ринулся осматривать библиотеку, как только попал туда, а после настоял на том, чтобы мы сначала разобрали камеру и проектор, и узнали, как они устроены. Как он объяснил, свет и звук испускают какие-то лучи, которые, в свою очередь, неким образом оставляют след на тончайшей металлической ленте. Запись не нуждалась в проявлении, и являлась по своей природе гораздо более устойчивой к внешним воздействиям, чем наша пленка. Частота кадров была почти вдвое выше привычной, так что даже едва заметное движение или оттенок надежно мог запечатлеться. В проекторе, второй сканирующий луч управлял чем-то вроде микрофона и набором ламп разной частоты, которые испускали свет различных цветов на экран, обработанный специальным раствором. Это лишь основные детали, на самом деле, это оборудование было гораздо сложнее, чем казалось на первый взгляд, особенно проектор.

Мы устроились в довольно комфортных сетчатых креслах будки, и док вставил две катушки, которые вытащил из камеры. По отдельности, каждая представляла собой идеального качества запись, не отличающуюся от земных фильмов. Но запущенные одновременно, они создавали заметный эффект глубины, по-видимому, из-за необъяснимого интерференционного феномена, вызванного устройством экрана и ламп, что, в итоге, делало картинку поразительно реалистичной. Фильм запечатлел не все внутреннее убранство здания, да и панорама города также была заснята не полностью, из-за чего док в течение просмотра несколько раз куда-то выбегал. Кажется, я провел в библиотеке столько же времени, сколько и он, с тех пор, как я сообщил ему о своей находке.

В начальных сценах мы увидели город, похожий на тот, в котором находились, но значительно больше — почти тридцати километров в поперечнике. Нью-Йорк Атлантиды. Странные одно — и немногочисленные четырехколесные автомобили бегали тут и гам по наклонным дорогам. Аэромобили, почти такие же, как наши, летали над зонами туда-сюда, вертикально поднимаясь с крыш зданий. Панорама была снята с воздуха. Людей, которые толпились на улицах, нам разглядеть не удалось, в отличие от тех, что находились в ближайших машинах. Они оказались высокими и светлокожими, вероятно, из-за продолжительной подземной жизни в течение многих поколений.

Затем, прямо на наших глазах, город внезапно исчез! На его месте появилась огромная яма, шестнадцати километров в диаметре, вырезавшая гигантскую дыру в сердце мегаполиса. С одной стороны террасы остались нетронутыми до третьей зоны, где накренившиеся здания рушились и падали в облаках пыли, созданной разрушением планеты! На другой стороне ямы, которая больше чем на полтора километра вдавалась в поле, колосья которого прижимались к земле под силой поднявшихся ветров. С высоты, это напоминало затмение, огромная черная тень, закрывшая собой разноцветный диск города. Камера стала головокружительно быстро падать, затягиваемая мощным потоком воздуха, который свирепствовал в колоссальной яме.

Потом она остановилась в самый последний момент, и стала парить над шаром в нетронутой части города. Повсюду люди носились, как перепуганные муравьи: некоторые рвались к воротам, некоторые к яме, где чудовищный ветер обращал мраморные дворцы аристократов в руины! Меня интересовало, что удерживало камеру, но я так и не смог понять. Возможно, на нее каким-то образом действовал шар. Непреодолимой силы ураган засасывал в огромную черную пасть все: летательные аппараты, автомобили, людей!.. Мы приблизились, но поднялись выше, паря над вторым шаром. Оттуда мы смотрели прямо в яму, наблюдали, как она пожирает город уровень за уровнем, видели тускло освещенные пещеры, откуда рев механизмов пробивался сквозь бешеный вой ветра и пронзительные крики людей, там была огромная сеть разветвляющихся во все стороны туннелей пневматической железной дороги и, теперь обнажившиеся, жизненно-важные органы города. Аппарат, к которому крепилась камера, стал рассыпаться: его широкие крылья и шасси оторвало ураганом. Сила шара вновь ослабела, и нас швырнуло вперед... и вниз! Рев механизмов превратился в оглушающий лязг, который, немного спустя, стал затихать, вскоре вовсе исчезнув. Все быстрее и быстрее падали мы среди огромных стен из блестящего черного камня, из которого, казалось, была вся планета. Воцарилась почти полная тишина, — только лишь ветер продолжал монотонно выть. Стены ямы начали сужаться, образуя конус, чья высота, или, скорее, глубина составляла многие километры. Словно кто-то воткнул палку в сугроб и стал вращать, пробурив большую дыру, через которую целую вечность падали обломки снежных детских замков.

Наверху, над напрасно жужжащими лопастями вертолета, быстро исчезала в слабо освещенной розовой дымке яма, там погибал целый мир. Потом светящийся туман пропал, и мы падали в тусклых сумерках, наполненных лишь мерцанием огней. Наконец, далеко внизу, километры под нами, засиял еще один свет, но уже иной — бледный, оттенка индейского подъельника, растущего в медленно гниющих болотах. Там лежал иной мир, мир, где брала начало расколовшая город сила. Что это было? Кто жил там, и кто разрушил мир наверху? Мы с доком даже забыли, что всего лишь просматриваем запись. Экипаж аппарата с камерой, должно быть, испытал ни с чем несравнимый ужас и трепет, от которого стыла кровь в жилах.

Мы падали, по меньшей мере, час, камера, казалось, работала без участия людей. Мертвый белый свет шел из маленькой точки, освещая темноту, розовые сумерки вокруг нас исчезли. Затем ветер вдруг стих, и маленький вертолет понесло, как пушинку в воздушном вихре! Существа внизу закрыли проход, через который атмосфера засасывалась в их безвоздушный мир. Нас беспомощно мотало, как щепку в бурном потоке, голос ветра вновь стал ликующим криком до тех пор, пока черные ворота не закрылись до конца. Внизу было все завалено металлом и обломками хрусталя, и мы, кувыркаясь, спускались к бледному свету.

Должно быть, эту камеру, валяющуюся среди обломков верхнего мира, устилавших громадный хрустальный диск восемьсот метров в ширину и являющихся дном ямы, нашел экипаж какого-то другого вертолета... Нашел и вернул назад, чтобы фильм могли посмотреть другие. После коротких сцен, показывающих вздымающиеся воды светящегося моря, черную каменную пустыню с красными пятнами лишайника, покрытую обломками некогда могущественного города, перед нами предстала тьма, тьма, суть которой раскрылась позже.

Это был все тот же город, но разрушенный, руины великой столицы, с огромной зияющей ямой, провожающей нас мертвым взглядом. Дороги, ведущие к четырем внешним воротам, заполонил народ, превратив их в четыре разноцветные реки, текущие по равнине между бледно-зелеными полями. Автомобили, пешеходы и даже рикши, доверху набитые вещами и едой, бесконечным потоком тянулись из города, из дома, потерянного навсегда. Теперь камера находилась в закрытом аэромобиле, какие тысячами висели над улицами. Выше, в дорожных пробках, стояли более мощные грузовики, наполненные товаром и перепуганными людьми. Повсюду, как небольшими группами, так и длинными лентами, перемещались частные аэромобили. Наш, похоже, занимался съемкой новостей, показывая исход населения Атлантиды из разрушенной столицы, некогда красивейшего города империи.

ХОТЕЛ БЫ Я выразить то, что мы ощущали, когда наблюдали поток бездомных людей, покидающих разрушенный прекрасный город! Некоторые, кто тоже видел эту запись, наверняка тоже чувствовали это, но не так, как мы, поскольку у нас в памяти еще был свеж превратившийся в пыль город. Некоторые эпизоды, которые я выхватил из общей картины, когда камера пролетала низко над дорогой, не выходили у меня из головы. Я и теперь вижу их, как тогда: ребенок, одетый в рваную рабочую одежду, слепо бредущий позади старика, явно из знати, который прижимал к груди драгоценные свитки, один за другим выпадавшие из его слабеющих рук; ажурная розовая, костяная ваза, валяющаяся рядом с обочиной, но так и не раздавленная тысячами ног, стучащими вокруг нее; крошечный пушистый утенок, неистово кричащий, неуклюже идущий по твердым камням дороги, спотыкающийся, падающий, хлопающий неоперенными крыльями, в отчаянных попытках взлететь, кого-то жалобно зовущий слабым голоском, наступающий на разбитое стекло и скрученный металл кровоточащими лапками, пока, в конце концов, чья-то нога не наступила на него самого, оставив лишь пятнышко крови и кусочек золотистого пуха! Это всего лишь малая толика тех ужасов, что увидел я, но страдающие утята запали мне в душу сильнее всего, потому что я выращивал уток и умел им сопереживать.

Последний раз экран озарился светом. Мы смотрели с какого-то балкончика на громадный храм. Он был битком набит неистовой массой мужчин и женщин, в безумии затаптывающих друг друга. Они окружили великую статую Посейдона, хватаясь за нее руками, вымаливая прощение и спасение, убивая жрецов и стражей, пытающихся их отогнать. Потом посреди толпы появилась фигура, одетая в зелено-золотую мантию, — верховный жрец. Он поднял руки и заговорил спокойно и ясно. Как по волшебству, люди упали на колени и склонили головы. Даже когда в дверях появились первые смерчики кружащейся пыли, голос все звенел и звенел, успокаивая и утешая. Жрец замолчал, и толпа запела, наполняя весь храм хором голосов. Все громче и громче, чище и чище звучала песнь, заглушая агонию находящихся в ближних ко входу рядах. Точно огонь, несущие смерть грибы прожигали свой путь через молившуюся толпу, облизывая людей желтыми и фиолетовыми языками, не жалея ни крепкую молодежь, ни слабых стариков, извиваясь алыми щупальцами и червеобразными белыми руками! Теперь уже крики заглушили гимн, но никто даже не попытался убежать. Бесстрашная фигура, стоя рядом с золотой статуей, глядела на тающее море стоящих на коленях людей, и жрец продолжал петь, направляя и воодушевляя. Затем и он исчез в едва заметном облачке пыли, поднявшейся к балкону. Камера упала, экран погас. Док выключил проектор. У нас больше не было никакого желания изучать серую пустыню, которую теперь представлял собой город.

Больше месяца мы исследовали Юздрал — «Райский город», как его называли атланты. Из двух сотен городов и городов-государств подземного мира, он был первым, как по красоте, так и в хронологическом порядке. Только один город, столица империи, мог похвастаться более красивым храмом Посейдона, — который мы, правда, видели лишь в записи — Лудой, ставший местом чудовищных разрушений. Мы осторожно перенесли содержимое библиотеки, музея природы и искусств, а также Дворца Закона наверх и сложили все сразу за огромными воротами, вместе со множеством каких-то приборов и устройств, которые нашли в темных подвалах под городом. Помимо прочих вещей, когда пришло время, док отправил на Землю образец грибных спор. Мы отправили их не сразу, поскольку кому-то из нас нужно было находиться в лаборатории, чтобы получить их, а возвращаться мы пока не собирались. Не знаю почему, но, кажется, у меня появилось чувство, что, если мы покинем этот удивительный мир, возвращаться вновь нам не стоит. Особой причины для этого не было, но мы не вернулись. И не собираемся.

Среди прочих вещей, мы нашли на каждом уровне сотни аэромобилей, различного облика и устройства. Небольшие мы использовали для перевозки образцов наверх, потому что только эти длинные машины могли пройти двери там, где на дне шахты стояла бронзовая чаша. Пять таких транспортных средств, загруженные орихалком, мы оставили у входа в гигантское вентиляционное сооружение. Шестую машину — другого типа — более быструю, но слишком большую, чтобы пройти через тот же выход, мы использовали позже. Она была длинная, сигарообразная, с отгороженной хрустальной панелью, кабиной пилота и местами для пассажиров впереди и по бокам стремительного бронзового корпуса. Посредством мощного двигателя из орихалка, использующего какой-то вид атомной энергии, машина была способна достичь огромных скоростей. Мы выжали тысячу шестьсот километров в час, причем, тут, на Земле, куда мы смогли ее притащить после того, как узнали, что разрушающий луч подземного мира также пробил крышу пещеры над Лудой и открыл проход на поверхность планеты. Но эта машина была способна и на большее.

ЗАКОНЧИВ РАБОТУ, мы вернулись к Луде, которая, если верить картам, находилась в восьмистах километрах. Даже не разгоняя аэромобиль на полную скорость, мы прибыли на место через полтора часа. Перед нами предстал мертвый город, похороненный в ядовитой серой пыли, и в центре него также зияла черная дыра, пробитая через жизненно важные механизмы города из неизведанного сердца планеты. Пока мы приближались, нам казалось, что Луда купается в зеленом свете, причиной чему была расколотая крыша огромной шахты, через которую лился свет изумрудного солнца. Еще не закончив осматривать руины, мы подлетели прямо к яме и стали спускаться в темноту, а кабина пилота начала вращаться вместе с нами, как только нос корабля ухнул в бездну.

Двигались мы очень медленно, так что путешествие длиной в полторы сотни километров заняло у нас больше часа. Затем мы еще больше замедлили скорость и приземлились среди обломков на огромные хрустальные врата, перекрывающие дно ямы. Сквозь них мы видели бледное белое море, омывающее скалистые берега. Над этими суровыми черными берегами возвышалось скалистое плато, покрытое уродливыми клочками темно-красного лишайника, росшего повсюду в этом странном недружелюбном мире в глубинах планеты. Больше там ничего не было. Существа, чем или кем бы они ни являлись, очевидно, убрали все обломки, пригодные для изучения, и запечатали яму, чтобы избавить растения их почти безвоздушного мира от притока кислорода. Кажется, поверхность планеты их совсем не интересовала.

Какое-то время мы раздумывали о том, как попасть внутрь, чтобы не разбить хрусталь и не впустить воздух извне, подняв тревогу. Затем док обнаружил в стене ямы что-то наподобие переходной камеры, через которую один человек мог попасть в тот мир. Он прошел туда, и один вернулся. Под камерой был механизм, управлявший клапаном, и док решил, что сможет им воспользоваться, если я сяду за штурвал аэромобиля. Итак, синхронизировав наши часы, мы разошлись по местам. Медленно тянулись секунды. Затем, рывком, диск сдвинулся, и ураган потащил меня вниз, пока я не оказался в мертвенно-бледном море. Но аэромобиль был водо— и воздухонепроницаемым, и когда я вынырнул на поверхность, то увидел, что диск закрылся, ветер стих, а док торопливо гребет ко мне. Я быстро открыл люк, и через несколько секунд, уже с доком в кресле пилота, мы мчались над странным ландшафтом, лежащим в глубинах планеты.

Окружая бледное море, километров на тридцать протянулась пустыня, черная, с каменными холмами, покрытая участками красного лишайника, похожими на пятна засохшей крови. Повсюду были расщелины, в которых воду, как стоячую, так и проточную, окаймляла желтая пена, извивающиеся ручьи стекали в мертвые, серые водоемы. Не считая существ, которые могли тут жить, мы увидели лишь одно создание, не принадлежащее царству растений, диковинных растений разнообразных форм и размеров, приспособившихся к радиоактивной почве и воде, потребляющих разреженные газы здешнего воздуха, или паразитирующих друг на друге.

За горным регионом, где мы оказались, во все стороны шел спуск к непонятному, опасному лесу, заполнявшему большую часть внутреннего мира. В самом деле, почти вся земля, которую мы видели, за исключением узкой цепочки низких гор, располагалась ниже уровня бледного моря. Слабые ручейки, вытекающие из моря, питали водоемы жарких зловонных низин, плотные облака пара поднимались от многочисленных болот. Мы провели там много времени, пытаясь найти хоть один след, оставленный животными, затем обогнули гладкие скалы, служившие границей горной цепи. Растительность там была поистине неестественной и отвратительной. Из выпускающих пар, покрытых пеной водоемов торчали огромные деревья с гладкими, как рыбья чешуя стволами, и шевелящимися корнями. Листвы на них не было, но из вершин торчало множество склизких щупальцеподобных ветвей, оканчивающихся чашевидными оранжевыми отростками, сильно контрастирующими с мертвенной бледностью ствола и веток. С «плодов» свисали пучки, как свободно болтающихся, так и яростно извивающихся бледно-желтых пальцев. Пока мы смотрели, длинная ветвь метнулась в воду неподалеку от корней, затем поднялась, крепко обвив щупальцами небольшую безногую рептилию с большими белыми глазами, красными жабрами и гибким черным телом, заканчивающимся плоским хвостом. Спустя несколько секунд, найдя еще одну такую же рептилию на берегу, мы пронаблюдали на ней. Она вдыхала из воздуха определенные газы, а затем вновь и вновь пропускала их через радиоактивную воду, очищая как можно лучше. Мы отвернулись от хищного растения, пожирающего свою добычу. Раздавленное мягкое тело рептилии, капающий сок, жадно извивающаяся желтая пена — нас просто тошнило от всего. Неужели это было единственной формой жизни внутреннего мира?

СЛОВНО ОТВЕЧАЯ на наш вопрос, в скалах появился проход, открывая нашим взорам огромный амфитеатр. Его пол был гладким и черным, а в центре, примерно в пятнадцати километрах от нас, возвышался величественный город пирамидальной формы, как Юздрала и Луда. На его стенах и улицах мы не заметили признаков жизни, но между нами и ним стояло тонкое заграждение из бледно-голубого пламени, возвышаясь до самых светящихся облаков, которые заливали все вокруг неприятным белым светом. Док ткнул рукой вниз.

Проход в скалах когда-то закрывали врата. Но теперь все выглядело так, словно оплыло, как воск свечи. Кроме небольшого участка вздыбившегося каменного пола, ничего не говорило о том, что вход каким-то образом пробили или взорвали. Его проплавили! Через проход протянулась тонкая полоска орихалка, источника голубого барьера, но и она теперь была расплавленной и искорежена. Повсюду, в неестественных позах, лежали потемневшие тела — все, что осталось от стражи.

— Атланты, — сказал док. — Очевидно, выжившие, спустились сюда, чтобы отомстить за смерть своего народа. Они построили город-крепость, как базу для атак на существ, уничтоживших их цивилизацию. Судя по телам, они дышали при помощи респираторов. Они воевали с жителями этого мира, возможно, даже почти достигли успеха, но, наконец, тайное логово атлантов было найдено и атаковано, защитные барьеры сломлены, последняя крепость пала. Я только не понимаю, почему, столько лет спустя, заграждение все еще на месте. Возможно, оно автоматическое. Но...

— Док! Смотрите! — прокричал я. — Это происходит прямо сейчас! Они все еще здесь!

Позади стены пламени, выступая из-за стен города на несколько километров, черный камень накрывала огромная белая простыня. Через бинокль мы увидели, что крошечные трубки разбрызгивали на скалы белую эмаль. И теперь, хорошо заметное на светлом фоне, появилось закрывающее город, насыщенное, черное облако пара. Несмотря на то, что мы видели лишь его контуры, нам казалось, что оно медленно перемешивается и беспокойно двигается туда-сюда, словно ожидая чего-то. Внезапно, облако начало разрежаться. Прямо у нас на глазах, пар стал перетекать в огромную сферу, которая вскоре полетела к заграждению из пламени, пройдя от одного конца барьера до другого, касаясь его поверхности. Часть сферы отделилась и вернулась к основному облаку. В ответ, сфера поредела, но вдвое увеличилась в размерах. Справа она приняла форму усеченного конуса, из которого вытянулись крошечные струйки черного дыма, играя на поверхности стены огня. Вскоре все они направились в одно место прямо посередине стены, а потом вернулись. Конус стал короче, затем превратился в шар, стоящий на тонкой ножке, который вновь начал вытягивать черные пальцы, то неподвижно висящие, то едва заметно шевелящиеся. Вокруг появилось какое-то необъяснимое напряжение. Я ощущал его, даже на расстоянии чувствовал вызванное им беспокойство. Зрелище было нереальным и пугающим. Что представлял собой этот пар, двигающийся, казалось, сам по себе? Что управляло им? Что это — ядовитый газ или дымовая завеса? Я повернулся к доку, но он исчез. Затем, внезапно, он появился с другой стороны.

— Джек, попробуй резонатор, — он сказал. — Следи за паром.

Я подчинился. Город, равнина, наш корабль — все исчезло в знакомой игре красок, когда я медленно включил излучатель. Но цвет огромного облака газа не изменился ни на чуть. Оно осталось таким же черным, абсолютно черным. Выключив прибор, я вернулся.

— Док, в чем дело? — спросил я. — Облако бесцветно, но это еще не все. Оно словно живое.

— Так и есть. Это далеко не газовый шар, и даже не радиоуправляемое оружие. Это разумная форма жизни, такая же, как и мы, как и атланты, и вероятно, даже превосходящая нас. Но что она такое, на что она способна? Я не знаю, поскольку на Земле нет ничего подобного. Но это создание из бесцветного пара и есть то существо, которое уничтожило Атлантиду. Это необъяснимый враг, с которым сражались последние из атлантов, и который вероятно, полностью уничтожил их. Мы ничем не можем им помочь, Джек. У нас есть оружие — резонаторы, но нам нечем защищаться. Нам осталось лишь наблюдать с безопасного расстояния, как атланты встречают свою судьбу, поскольку это наш долг — выжить и предупредить наш мир о существовании такого создания. Этого требует наука.

— Да, наверное, нам нужно вернуться невредимыми, поэтому мы не должны совершать необдуманных действий. Но, несмотря на то, что мы ничем не можем помочь, трудно оставаться в стороне, когда подобное создание убивает людей. Трудно просто стоять и смотреть, док.

— Да, Джек. Мне это неприятно так же, как и тебе. Но, став учеными, мы обязались пренебрегать собственными интересами во имя процветания нашей расы, и должны придерживаться выбранного пути. Генерал не обязан сам вести войска в бой, ему нужно оставаться в безопасности, даже несмотря на то, что солдаты могут гибнуть тысячами. Смотри, оно нападает!

Огромная черная сфера сжалась до половины своего прежнего размера. Теперь она начала вращаться, все больше сужаясь. Узкий черный поток газа вырос из ее основания и соединился с тонким кольцом дыма, окружающим город, словно кабель для передачи энергии. Он тоже становился меньше, пока сфера вращалась все быстрее и быстрее. Напряжение вокруг стало невыносимым. Затем, ни с того, ни с сего, оно исчезло, а маленькая черная сфера выросла до прежних размеров, но потом снова сжалась, превратившись в красный шар, в центре которого появилось разноцветное пламя, и росло оно до тех пор, пока не поглотило всю сферу, а кольцо над городом сузилось до толщины нити.

Пламя, в свою очередь, тоже начало уменьшаться, пока не превратилось в громадный опал, лежащий на черном бархатном основании. Напряжение атмосферы снова достигло критической отметки. Кровь в голове застучала в унисон с пульсирующим шаром света, из которого вытянулись тонкие языки яркого красного пламени, ударившие в голубую стену заграждения, утонув в ней. Все чаще и чаще живой самоцвет раздувался и вновь уменьшался, все чаще и чаще свет атаковал неустойчивую стену. Языки пламени больше не тонули в ней сразу, а растекались по дрожащей поверхности. Пламя, поглощающее пламя, в грандиозной битве света. Все быстрее и быстрее стучали светящиеся молотки по лазурной стене, пока, наконец, она не превратилась в водоворот танцующего лилового огня и вскоре не исчезла совсем, и тогда алое копье ударило по незащищенной полосе орихалка, превращая ее в фонтан золотистого сияния. На месте павшей стены лежали сотни крошечных опалов, рожденных в пылу битвы. Аэромобиль поднялся над обреченным городом, который вскоре пал, охваченный пламенем. Мы больше не видели черного пара, поскольку он растворился на фоне городских стен, но могли различить тысячи маленьких светящихся самоцветов, широкой рекой разливающихся над городом и мечущих смертоносное пламя, которое расплавляло здания, превращая их в одну большую темную массу холодного камня, камня, становившегося белым, когда существа до последней капли высасывали из него энергию. Как только вспыхнули маленькие огоньки, и огромное облако черного пара покатилось на нас, док развернул аэромобиль, и мы полетели к болотам. Затем, с предупреждающим криком, док врубил полный ход, скользя над самыми верхушками деревьев. В испуге я оглянулся. Существа заметили нас!

ВНИЗ ПО УЗКОМУ ущелью, над парящими болотами, увенчанная ярко светящимся шаром, неслась гигантская бесцветная туча. Перед ней, через топи и затем прямо в сердце леса, протянулась широкая полоса потемневшей растительности и кипящие воды, выжженная выплюнутым тучей пламенем в попытке догнать нас. Когда мы, наконец, оторвались, док замедлил нашу безумную скорость, чтобы не пропустить вход в яму и не остаться навечно в дикой местности внутреннего мира. До этого, мы обогнули лес, и теперь неслись напрямую к выходу, расположенному на другой стороне хищной чащи, где был хрустальный клапан и безопасность. Мы не смели лететь быстрее четырехсот пятидесяти километров в час, и черная туча, пятном выделявшаяся на фоне бледных болот, настигала нас с чудовищной быстротой.

Далеко слева, деревья уступали место царству гигантских грибов: алых, фиолетовых и ядовито-желтых, которые покрывали всю землю огромными кляксами отвратительных оттенков и бесформенными синими отростками. Над ним висело серое облако спор, которое принесли разрушение в верхний мир. И в самом центре этого дьявольского сада возвышался Алый Город, город, где жили эти разумные существа. Мы успели заметить немногое, пока проносились над ним с краю и на большой высоте, но увиденного нам хватило, чтобы поразиться странной красоте этого сказочного города демонов.

Бесчисленными шпилями, вытянувшимися более чем на полтора километра, пронзал он разреженный воздух. Там росли тонкие прямые пики, оканчивающиеся шарами. Там были спиральные башни, наподобие бивней нарвалов, увенчанные крышами из грибов и свисающими балконами. Там были огромные широкие пирамиды, на верхнем уровне которых находились лабиринты столбов. Там было множество колонн, подпирающих самое небо, заостренные верхушки которых держали разнообразные шары и эллипсы. Там были восточные минареты и заостренные купола неправильной формы. Там были невероятные бельведеры, каких никто не видывал на нашей планете, сумасшедшее сочетание пиков, шпилей и арок, соперничавшее с извивающимися грибами по чьей-то безумной прихоти. И повсюду гладкие стены алого мрамора заслоняли уродливые, колышущиеся облака пара, которые и являлись жителями этого мира. Удивительно, как такая красота может сочетаться с подобным злом.

Затем док передал мне свой собственный и два запасных резонатора, и отправил меня к люку. Я тут же понял его намерения. Вскоре мы уже мчались над скалами, между джунглями и морем, и объединенный луч всех резонаторов глубоко пробивал твердый камень, проделывая широкий разрез в горной цепи, освобождая из плена воду. Затем пропасть стала дорогой для бушующего потока, который обрушился на болотистые леса и красивый алый город жутких существ, глубоко погребая их под бледными белыми водами. На фоне бурлящего моря, я увидел черную тучу, которая, помедлив какое-то время, ринулась за нами с бешеной скоростью, разноцветная сфера, злобно мерцающая в гребне чернильной волны.

Затем, пробитая моим резонатором, хрустальная дверь открылась, и мы снова очутились в водовороте ветров, когда атмосфера верхнего мира устремилась вниз, чтобы уничтожить зловредную жизнь в глубинах планеты. Повисев в тисках ветра буквально секунду, разноцветная сфера разбилась о каменный пол, взорвавшись на миллионы огненных осколков, которые обрушились на суровые скалы, превратив их в гладкую дымящуюся равнину. В пенистой белизне моря метался одинокий клочок черноты, который вскоре унесло прочь.

Наконец, ураган стих, и мы пробрались сквозь удручающее разорение мертвого мира атлантов, очищенное ветром даже от мягкой смертоносной пыли, вихрем, несущим возмездие. Два резонатора, которые подпитывались от оставшихся светящихся шаров Луды, мы оставили внизу, чтобы охранять вход. Если они способны наносить вред существам, то верхние миры в безопасности от чернильных туч до тех пор, пока хрустальные шары Луды не перестанут сиять. Пыль исчезла, и если где-то еще остались атланты, они могут начать заново строить на зеленой планете великую империю — империю, защищенную знанием того, что в пределах досягаемости есть те, которые помогут в случае надобности. Если они все еще живы, есть вероятность, что будущее вновь увидит атлантов перед вратами Геркулеса, поскольку в разграбленной библиотеке мы оставили историю нашей экспедиции и секрет резонаторов. Время может стать очевидцем того, как империя людей охватит множество Вселенных, оба мира, и даже больше, если таковые существуют. Но мы с доком больше никогда не вернемся на Посейдон, планету атлантов. Мы увидели разрушение крепости внутреннего мира. Мы наблюдали затопление Алого Города.

Мы изучили мертвый верхний мир, мир Юздрала и Луды. И с нас достаточно.

Through the Vibrations, (Amazing Stories, 1931 № 5)

Пер. с англ. Андрей Бурцев и Игорь Фудим.

ЗАТЕМ ВЗОРВАЛАСЬ Луда, и серые облака смерти закружили над Юздралом Великолепным. Под трезубцем Посейдона стоял он, мой отец, и завел Песнь Первой Планеты, которой люди оплакивают погибших в бою. Перепуганный ребенок, кутающийся в длинную мантию, с хрустальным шлемом на голове, я выбежал на поверхность, крепко сжимая в руке драгоценный камень, который дал мне отец в последнюю секунду до того, как открыли врата обезумевшей толпе. Многие дни я несся в аэромобиле над бесконечным морем зеленых волн, пока белая точка на горизонте не превратилась в высящуюся над водой Кетцу. По тихим улицам между величественных мраморных дворцов шел я без страха и нес кроваво-красный камень ему, правителю с белоснежной бородой, принцу Кетцы. Он взял его из моей протянутой руки и долго глядел на переливающиеся грани.

— Когда-то он был одним из нас, — медленно произнес он. — Твой отец родом из древних эллинов — рабов Атлантиды, которые восстали против своих хозяев и, в конце концов, принесли спокойствие на ту планету. Думаешь ли ты, Клеон, плохо о нас, жестоких Повелителях, которые загнали ослабевших людей в пещеры, где те могли либо погибнуть, либо обрести новую силу и новую жизнь? Твой отец ненавидел нас, как мне кажется, и уходя, поклялся, что, когда вернется этот камень, по тому, кто его принесет, мы узнаем, ровня ли Атланты эллинским рабам. Хотя это был, наверное, отец твоего отца, а с ним ушел ребенок твоего возраста. А что, Клеон думаешь ты? Ты видел красоту Верхнего Мира. Должны ли города испортить ее? Должна ли вернуться Атлантида?

— Атлантиды больше нет, владыка, потому что Атлантида разрушена. Я ищу возмездие и знания о Подземном Мире, запечатанном много веков назад, откуда вырвалась серая смерть, сразившая детей Посейдона. Если ты все еще желаешь судить по мне о целой расе, то отомсти за тех, кто погиб!

— О! — резко и быстро выдохнул принц, словно всхлипнул. — Я ожидал... иного. Подземный мир все же напал. Опиши мне, что произошло.

И я рассказал ему о провале, поглотившем Луду, об урагане, который высосал воздух из наших огромных пещер, и о серых смертоносных спорах, поднявшихся из глубин чудовищным образом уничтоживших жизнь нашего мира. Он слушал, и на его лице был страх до тех пор, пока я не закончил.

— Клеон из Юздрала, — сказал он, наконец, — мы отомстим за Атлантиду. Мы, жители Тулы, познали долгую жизнь. Я видел подземный мир еще до того, как его запечатали. Если он каким-то образом нашел путь наружу, у нас есть лишь один путь — война. Подготовка займет много лет, поскольку мы уже разучились сражаться. Я умру задолго до нашей победы или поражения, но я покажу тебе вход, через который можно проникнуть туда незамеченным, и, Клеон, если ты начнем сомневаться в своем решении, послушай меня. Следуй тому, что считаешь правильным.

Тридцать лет — это долгий срок, и за это время было сделано многое. Стало ясным, что никто не выжил, кроме сотни тысяч жителей Тулы, четверть из которых готовилась к войне. В течение двадцати лет после того, как я достиг зрелости, мы усовершенствовали самих себя и наше оружие до такой степени, что стали надеяться победить существ, о которых знали только из заплесневелых, давно забытых записей. У нас был луч, пробивающий камень, инструмент, использовавшийся моим народом много лет назад, и заграждение из голубого пламени — творение Повелителей, но ничего больше. Я тщетно искал древние рукописи, в которых упоминалось о молниях Зевса, оружия с Первой Планеты, но все сжег фанатик, стремившийся к переменам. Итак, мы подготовились.

В небольшой пещере, прямо над проходом в подземный мир, мы построили нашу первую крепость и город, неподалеку от разлома глубиной восемьсот километров, который вел в опустошенный внутренний мир. Проход мы также укрепили, а затем вырезали вторую цитадель где-то в каменной пустыне среди гор, окружающих море Подземного мира. Если падет первый город, то выход на поверхность автоматически запечатается, дав передышку оставшимся жителям Тулы.

Я никогда не забуду, как впервые увидел Подземный мир. В огромной пропасти разлома парило множество аэромобилей, перевозящих пятидесятитысячную армию в обширный черный город, построенный в громадной пещере. Крепость окружала тонкая красная полоса орихалка, готовая разжечь пламя, через которое не пройдет ни одно живое существо известного нам мира. Вдалеке, по бокам огромной арки входа, стояли длинные низкие укрепления, а три гигантских стены голубого пламени запечатывали сам вход. Под городом, постепенно сужаясь, уходил в бесконечную тьму разлом. Он закрывался с обеих сторон: причем с одной — тройным заграждением.

Барьер опустился, и я медленно прошел сквозь арку между нависающими стенами фортов и попал в продуваемый ветрами проход в милю длиной, плавно уходящий вниз, на выходе из которого меня встретила скала и россыпь черных валунов, раскрошенных и развороченных, словно кто-то тут поработал огромным молотом. Вдалеке, слева, где-то за утесами, плескалось бледное море. Наверху нависали светящиеся облака, закрывая собой потолок огромной пещеры, который, судя по кривизне стен, должен быть, не так уж и высок — максимум в полутора километра. Справа перед глазами вновь представал разлом, на этот раз, расширяясь и ведя в недра планеты, он постепенно пропадал из виду вместе с отвесной дальней стеной пещеры.

До тех пор, пока мы полностью не подготовились, никто не смел покидать пределы гор. Затем, возглавив флот из сотни аэромобилей, я полетел над пустошью, следуя карте тех, кто тут бывал много лет назад. Пройдя черную каменную пустыню, мы понеслись над сплетенными джунглями ужасных растений: гладких щупальце-подобных деревьев, растущих из окутанных паром водоемов с расползающейся желтой пеной, склизких, извивающихся конечностей каких-то существ, бесформенных багровых грибов, оставляющих сочащиеся язвы на гладкой, похожей на кожу, коре деревьев, словом: адское живое болото. Огромные, похожие на орхидеи, гниющие цветы отвратительного пурпурного и ярко-красного оттенков цеплялись к стволам и веткам, раскачиваясь в поисках пищи, распространяя зловоние и запах гнили, поднимающиеся из болот. Повсюду в застойных водах, медленно дрейфующую желтую пену баламутили какие-то бесформенные существа. То одно, то другое щупальце взметалось из тины и возвращалось, капая какой-то гадостью с чашеобразного оранжевого конца ветки, медленно засасывая извивающееся в агонии создание. Один раз мы видели огромную бледную личинку больше человека, слепо рыщущую в клубке переплетенных корней, тело которой было полностью облеплено грибами. Отталкивающее, отвратительное зрелище, и мы с радостью обогнули крутой черный берег, низко летя в поисках природного амфитеатра, который лежал где-то за этими полными жизни топями.

Наконец мы увидели его: узкое, поднимающееся ущелье, ведущее в широкий овал с низкими стенами. Здесь мы построим нашу вторую крепость, где мы станем спокойно дожидаться, пока наши корабли не найдут неизвестно как выглядящий город существ, чем бы он ни был, как далеко в сердце болот он бы ни лежал. Мы были готовы к строительству, и скоро лучи начали резать камень, поднимая облака пыли, и мощный приземистый город стал расти на гладкой равнине — низкий, чтобы быть плохой мишенью для ракет, с толстыми стенами, с природной каменной крышей, с широкими входами для аэромобилей и многими рядами помещений, занимающих площадь почти равную любому гигантскому вентиляционному сооружению, сотнями каких были построены на поверхности. Вокруг крепости и на входе в ущелье протягивались тонкие полосы орихалка, служившие источником защитного пламени. И все это для обороны. Нам предстоит многое узнать о тех, с кем придется сражаться, прежде чем мы выберем подходящее оружие.

НАСМЕРТЬ ПЕРЕПУГАННЫЙ капитан грузового судна «Эспадрон» ворвался прямо в офис полковника Космического Патруля. Три венерианина, составляющие его команду, заперлись в грузовом отсеке и напились в стельку. Хэлл, лениво зевнув, подъехал к ним.

Когда подбородок вошедшего перестал дрожать, некоторые его слова стали понятны. Они видели Нечто. Оно было большое, как Луна... даже больше... с зияющей пастью и маленьким круглым телом. Единственный сверкающий глаз, располагающийся прямо над глоткой, злобно пялился на них. Кожа чудовища блестела, как холодная сталь. И пока они в ужасе таращили на него глаза, оно проглотило метеор величиной с полярную пирамиду, и равнодушно продолжало рассекать космос.

Именно тогда команда и заперлась в трюме. Они захлопнули люк прямо перед носом капитана.

Где-то в глубине души офицер Патруля ожидал подобного. Пастура только что выпустили новый каталог.

В двадцать втором веке братья Пастура руководили одним интересным учреждением. Еще в те времена, когда эра космических полетов только начиналась, и между президентом Земли и Советом планет шли переговоры, их дед решил попытаться сделать то, что Генри Форд совершил несколько поколений назад. Только в гораздо большем масштабе. «Эспадрон» был кораблем Пастуры. Так же, как и орбитальная сфера, где размещалась штаб-квартиру Патруля, носящаяся за Луной вокруг Земли на безопасном расстоянии. Так же, как и новая роскошная яхта марсианской делегации Совета, собравшегося на специальное заседание в одном из множества отдельных помещений полярной пирамиды. Так же, как и КД-1.

Новый каталог вышел из печати всего лишь неделю назад, и КД-1 являлась экспериментальным образцом, впервые показанным широкой публике. По своему обычаю, братья Пастура передали первый корабль Совету, который сразу отдал его в распоряжение космического Патруля для обычного тестирования.

Офицер Патруля только сейчас зашевелил своими тонкими губами. И резко нажал сигнал, вызывая дежурного.

— Отведите капитана Спрюэла куда следует и покажите ему КД-1, — приказал офицер. — Затем принесите мне отчет о «Люстрисе».

КОСМИЧЕСКАЯ ДРАГА ОДИН, благодаря своему пилоту, излишне одаренному воображением, больше известная как «Уроборос», рассекала своим широким корпусом шестой земной сектор, находясь на пару градусов выше плоскости эклиптики. В толстом кварцевом куполе, где находилась рубка управления, Резерфорд Бор Адамс блаженно храпел, закинув оба элегантных ботинка на стол с картами.

Ба-бах! Гонг ударил, как гром с небес. Одним прыжком Адамс вскочил с кресла. Метеоры прямо по курсу!

Он осмотрел показания приборов. Космос кружился на экранах, в то время как фотоэлементы группа за группой замыкали цепь. Он заметил мигающий блеск металла. Вот они где!

Корабль отклонился от курса на добрые полторы тысячи километров. Согласно приказу, он следовал устаревшим, составленному по старым картам, маршрутом, на котором нельзя было найти ничего лучше пары ношеных брюк. Но ученые Совета отвратительно смотрели на тебя, когда ты привозил назад только кучу космического мусора и пыль. В течение четырех коротких испытательных рейсов на «Уроборосе», Адамс приобрел кое-какую репутацию. В Патруле его называли «охотник за кометами». И, судя по приборам, в мешке № 4 еще осталось кое-какое место.

Встав поустойчивее, Адамс дернул рычаг. Накренившись, драга стала набирать скорость. Зияя пастью шириной в полтора километра, она боком двигалась сквозь пустоту навстречу приближающемуся метеоритному рою. Адамс напряженно вглядывался в карты. Несмотря на броню драги, метеор, попав в уязвимое место, может здорово навредить!

На экранах рой предстал белым расплывшимся пятном, медленно плывущим к крестику в центре, когда корабль менял направление. Спустя несколько секунд, метеоры стали отчетливо видны, как плотное ядро с ореолом из более мелких обломков. Затем, прямо курсу, сверкнул металлический отблеск, удар, от которого сотрясся весь корабль, и космос снова стал чист.

ТОЛЬКО БЛАГОДАРЯ появлению гибкого сплава, стала возможной постройка «Уробороса». Космическая драга была воронкой с толстой броней в полтора километра шириной, ведущей к восьмисотметровой глотке. За ней располагалась груша из прочнейшей стали, какую только можно найти на трех планетах, вдобавок покрытая слоями гибкого сплава. Это в буквальном смысле были мешки, которые Адамс должен был наполнять космическим «мусором».

Его интересовало, что же все-таки он собирал. За крупный мусор обычно доплачивали. Некоторые предметы в журнале отмечались, как «особенные». Он ловко стучал пальцами по клавиатуре, управляющей магнитными захватами. Мешок из гибкого сплава автоматически закрывался и отодвигался. Слой внутренней брони отъехал в сторону. С того момента, как прозвенел гонг, емкость номер четыре уложена рядом со своими товарками в отсек внутри корабля.

Адамс полез в свой космический костюм. Он думал не о метеорах. Прежде чем задремать, он читал «Убийство Плутонианина» — новую повесть о Биллингсли Шропфорде. С большим интересом он следил за поисками неизвестного убийцы плутонианского богача. А затем раздался знакомый сигнал:

ДУМАЙ!

Он просидел пять минут, уставившись на знакомые красные буквы. Это все, что он помнил, прежде чем отключиться.

Черт, он всегда засыпает, когда пытается думать!

Адамс устало спустился по лесенке, ведущей в отсек хранения мусора. В конце концов, он остановился там, где боковой проход вел вокруг горловины огромного мешка, и стал вглядываться в его темные внутренности. Там можно спрятать целый флот! КД-1 являлась самым большим искусственным объектом в космосе.

Мешок номер четыре перестал неистово греметь, катаясь по отсеку, когда его прижало к задней стенке. Адамс пробрался через переходную камеру и выругался от отвращения, раскрыв его. Мусор! В секторах рядом с Землей, он собирал в три-четыре раза больше за каждый пятичасовой рейс. Затем он заметил знакомые очертания.

Сигнальная ракета!

Она была сплющена массой металла, захваченной гравитацией. Хромированная броня оказалась покрыта вмятинами, а оксидная эмаль потрескалась. Адамс вытащил ракету и поставил ее вертикально. Каким-то чудом, одна лопасть стабилизатора осталась невредимой, и синие буквы на ней гласили:

«ЛЮСТРИС»

БОЛЕЕ ДЕСЯТИ ЛЕТ назад, «Люстрис» с пятьюдесятью пассажирами и большим экипажем вылетел с Марса к Венере. Земля в то время находилась в противостоянии с красной планетой. В десяти днях полета от Лаксы, «Люстрис» исчез.

Он был первым. И одним из самых маленьких. За последующие десять лет, пустота поглотила двадцать лайнеров и бессчетное множество кораблей поменьше. Более десяти тысяч человек пропали без следа. И никто не знал, как это случилось и почему.

Огонь вспыхнул в душе Резерфорда Бора Адамса. В инструкциях ничего не было сказано про изучение образцов, но любопытство оказалось сильнее. Перед его голубыми глазами всплыл Биллингсли Шропфорд, оставленный на улетающей комете с единственной зацепкой насчет того, кто же все-таки убил Даю Ток, прекрасную марсианскую куртизанку. Промедление смерти подобно! Загоревшись идеей, он поднялся по длинной лесенке и нырнул в закрытую кварцевым куполом рубку.

Адамс даже не стал снимать скафандр. Скинув шлем и вытряхнув руки из рукавов, он схватил монтировку и принялся рьяно выправлять корпус маленькой ракеты, возвращая ему былую форму. Нетерпеливо подковырнув крышку, он вытряхнул моток тонкой проволоки. Дрожащими руками вставил помятую катушку в проигрыватель.

Зазвучал голос! Пленка частично размагнитилась, и слова были тихими, металлическим, оборванными, но все же понятными!

— Барстоу, лайнер «Люстрис». Координаты 6Е-3-256... маневр коррекции вернет нас на курс в течение тридцати минут. На вид это как слабое золотистое свечение. Профессор Кейс запрашивает... может быть, это какой-то редкий субатомарный феномен. Но это не объясняет как необычное свечение, так и сильное влияние на приборы. Кажется...доклад будет, когда мы завершим исследования.

Адамс уставился на обрезанный конец пленки. Что это значит? Что случилось? Почему второй доклад так и не достиг Земли?

Он медленно присел. Его живой ум быстро работал. Он видел картины...представлял странный плоский корабль, висящий в пустоте и два блестящих электрода, торчащих на его концах. Золотистая дымка начала окутывать их...расширяясь...превращаясь в огромную золотистую сферу, окружившую пропавший из виду корабль.

Он увидел «Люстрис», медленно приближающийся к золотистой дымке. Людей, выползающих из шлюзов, и, точно мухи, цепляющихся к стальному корпусу. Других людей, подающим первым инструменты. И «Люстрис», плавно поворачивающий, и плывущий прямо в золотистой свечение!

Адамс увидел, как задвигались на пиратском корабле бронированные фигуры. Увидел, как через желтую дымку протянулись огромные абордажные крюки. Затем бандиты напали! Оторопевшие ученые стали падать, как подкошенные. Прежде чем успели закрыть шлюз, разбойники ворвались в обреченный корабль, оставляя его беззащитным перед смертельной пустотой.

Голубые глаза Адамса широко раскрылись. Вот и ответ. Маскирующиеся космические пираты, которые наносят удар под прикрытием золотистого облака, потрошащие добычу и оставляющие ее беспомощно дрейфующую к Солнцу. Где-то в этом секторе притаились хитроумные пираты, замаскированные дьявольским изобретением их извращенных мозгов. Биллингсли Шропфорд не единожды встречал — и побеждал — подобных демонов в человеческом обличье. Но на этот раз он, Резерфорд Бор Адамс, оказался единственным человеком во всем космосе, кто знает правду!

ВНЕЗАПНО ЕМУ в голову пришла одна идея. «Трикстон» может заметить его в любую секунду. Это был один из новых гигантов межпланетных рейсов — больше, чем орбитальная сфера, вмещающая штаб-квартиру Патруля, но намного меньше «Уробороса». На борту лайнера, считая, как пассажиров, так и экипаж, находилось более тысячи мужчин и женщин. Вот это будет добыча!

Адамс включил радиопередатчик и начал работать ключом. Затем отсоединил два ряда ламп, подсвечивающих карту космоса, и она практически полностью потухла. Если он намеревается поглотить «Трикстон» так близко к Солнцу, ему понадобится вся доступная энергия.

— «Трикстон». «Трикстон». КД-1 вызывает «Трикстон». Опасность. Опасность. КД-1 вызывает «Трикстон». Остерегайтесь пиратов...

Карта космоса перед ним засияла. На ней горел белый диск, окруженный бледным огнем. Адамс прикрыл рукой глаза и вслепую потянулся к рычагу. Кренясь, огромная драга свернула на девяносто градусов. Через кристаллический купол лился поток неприятного желтого света.

Золотистое свечение!

Вспыхнув, лампы перегорели, и карта вырубилась.

Адамс завороженно смотрел на светящийся диск. Окаймленный бледными огоньками, он мерцал желтым, словно вуаль закрывшая Солнце. Свечение было близко...очень близко...но «Уроборос», кренясь, уходил от него.

В беспокойном мозгу Адамса созрел план. Он был прав: «Трикстон» лакомый кусочек и его нельзя упускать. На его борту есть охрана, но она ничего не знает о золотистом свечении. Никто не знает... кроме него и тех, кого оно уже поймало. Только вот «Трикстон» будет не один!

Улыбаясь по-мальчишески, Адамс развернул большую драгу. Он равномерно давил на рычаг, пока ускорение не начало вдавливать в кресло его штаны. Свечение расширялось, становясь огромной желтой завесой, застилающей космос. С неумолимой точностью он направил пасть воронки на геометрический центр светящегося диска. Затем потянулся к клавиатуре регистратора и простучал по ней одним пальцем. Аппарат зажужжал и выплюнул металлическую табличку «Мешок номер пять, особенный». Адамс повесит эту табличку на шею убийцы десяти тысяч беззащитных мужчин и женщин!

Каждая струйка извергала горячий атомный огонь, «Уроборос» окунулся в золотистое свечение. Адамс ощутил странное пощипывающее напряжение по всему телу. Оно было внутри него. Хотелось резко закричать и замахать кулаками. Хотелось кричать, рубить и убивать. Он пинком сбросил с себя скафандр и большими шагами прошел по рубке. Затем опустил вниз здоровенный рубильник — с красный рычаг, который торчавший в центре пульта управления. Аварийный источник энергии! Ну, это на крайний случай. Он им всем покажет! Он...

Пространство вывернулось наизнанку.

Каждая клетка его тела закричала от боли. Голова Адамса закружилась в водовороте света и истерического хохота, он принялся извиваться в агонии. Все быстрее и быстрее он кружился и рос до тех пор, пока не занял собой весь мир...пока не стал больше, чем мир...пока не стал раем, адом, Богом и всем остальным! Затем уже не было ничего. Только черная пустота, в которую Адамс падал, падал, падал бесконечно долго. Из темноты появился красный шар и беззвучно взорвался перед его глазами.

Вселенная возникла рывком.

Свечение исчезло!

Адамс медленно поднялся на ноги. Стрелки десятка циферблатов двигались к красной зоне, потому что запасная энергия тоже оказалась израсходованной. Машинально он остановил их безумное восхождение. Поймать пиратов стоило немалых трудов! Что бы они ни использовали против него, это было нечто новенькое и чертовски эффективное! Но Адамс взял их — и сейчас они там, внизу!

Даже если разъемы не расплавились, на починку экрана у него уйдет больше часа. Хорошо еще, что глаза придумали раньше дисплея. Держа одну руку на рычаге, он повел корабль, глядя на звезды. Диск «Трикстона» уже должен быть виден.

В чернильном море плавало красное маленькое солнце. На нем было множество пятен. Язычки пламени лениво облизывали его сморщенную поверхность. И как за ним, так и вокруг него, звезды располагались совершенно неправильно!

На лице Адамса застыла глупая ухмылка, словно греческая маска. Выпученными глазами он смотрел на звезды, которых не существует и на Солнце, которое никак не могло тут находиться. Ноги его подкосились, и Адамс рухнул в кресло. Но грохнувшись на сидение, его пальцы стали нащупывать клавиши управления, а правая рука потянулась к рычагу.

Если заваривалась какая-то каша, то нужно набрать ход, и желательно приличный!

Глядя на приборы, он толкнул рычаг вперед. Ничего не произошло. Питание отключилось!

В его голубых глазах появилась озадаченность. Спина онемела, рот захлопнулся. Но он сможет с этим справиться.

Десятью минутами спустя Адамс передумал на этот счет. Что-то высосало всю энергию огромной драги. Что-то связало все приборы и инструменты пульта управления, словно их залило клеем. И если его увеличивающийся вес что-нибудь означал, то только то, что «Уроборос» тащат через пространство, как мелкую рыбешку леской!

БОЛЕЕ ЧЕМ две сотни лет, фанатов детективов интересовали действия, а теперь Адамс сам оказался действующим лицом. Когда жизнь стала легче, а кресла мягче, главные герои самых известных произведений покинули уединенные лаборатории и вышли на тропу войны с силами зла. Биллингсли Шропфорд был одним из таких — «ДУМАЙ» или не «ДУМАЙ», и он всегда находил тех, кого искал!

Адамс пристегнул один гамма-пистолет на пояс, а второй засунул во внешнюю кобуру скафандра. Затем отсоединил кислородный баллон и заменил его на полный. Стоило только понадобиться, как оказалось, что первый выпускает воздух. Герметично закрыв шлем, Адамс инстинктивно посмотрел на приборы. Драга все еще вращалась под действием момента, который он ей придал, прежде чем вырубилось питание. Карликовое солнце исчезло, и на его месте плавал громадный металлический космический город.

Человек создал этот металлический мир и подвесил его на орбиту сморщенной звезды. Человек придал ему форму пончика из сверкающей стали, с выпученными, блестящими кварцевыми глазами, и поставил его медленно вращаться вокруг столба желтого огня — золотистого свечения. Его размеры Адамс не мог определить, потому что не с чем было сравнивать, но Луна казалась меньше. Внезапно перспективы города исказились. Из золотистой сердцевины вдруг вырвалось копье полированного черного металла — длинный темный корабль, корабль, созданный для погонь и битв, направлялся прямо к «Уроборосу», по душу Адамса!

Мысли проносились в его голове, как суетящиеся мыши. Он не мог сражаться на поврежденной драге. Адамс знал корабль, как свои пять пальцев, но там не было уголка, где бы хороший детектор не обнаружил его. На раздумья оставалось лишь несколько минут. Тех, кто могут парализовать корабль размером с «Уроборос» и тащить его боком по космосу, не остановят такие простые вещи, как шлюз Пастуры. Адамс торопливо оглядел кабину, и лицо его засветилось от счастья. Он нашел, что искал!

Старый банальный трюк, сотню раз использованный каждым писателем трех планет, но, может в их дурацком бублике нет никаких книг. Три скафандра висели на стене кабины. Обычно экипаж «Уробороса» состоял из двух человек — пара скафандров для повседневной носки и два запасных. На корабле было две койки, два шкафчика — всего по двое. Человек со стороны не мог догадаться, сколько людей тут есть на самом деле: один или два, в этом и заключался смысл трюка.

Открылся аварийный шлюз, ведущий из купола. Адамс снял два пустых скафандра, повернул выпускные клапаны, чтобы надуть их, и опустил в шлюз. Как только он присел возле них в темноте, открывая внешний люк, раздался неприятный скрежет. Пираты пристыковались.

Холодный пот выступил на спине Адамса. Время помчалось еще быстрее. Он осторожно открыл люк и выглянул. Другого корабля не было видно за обводами корпуса «Уробороса». Один за другим, он вытолкнул скафандры в космос и проводил их взглядом. Оставив люк незапертым, он забрался обратно в рубку. Если хотят, пусть думают, что тут было два человека, которые теперь болтаются в космосе.

Упершись в стену, Адамс приподнялся и схватился перчатками за два крюка, торчащие слева и справа. Оттолкнувшись ногой и дернув всем телом, он забрался наверх и почувствовал, как баллон с кислородом у него за спиной ударился об стену, а затем он повис, как зарезанная свинья, подвешенная за кольцо в спине. Адамс быстро вытащил руки из рукавов и втянулся в скафандр, словно черепаха в панцирь. Теперь, — как он надеялся, — все выглядит так, будто экипаж покинул корабль и оставил два пустых скафандра висеть на стене рубки. Пальцы нащупали пистолет, который он засунул за пояс. Первый, кто решит проверить эти скафандры, сильно об этом пожалеет!

В КОСМОСЕ, где звук не распространяется из-за отсутствия воздуха, человек становится чувствительным к иным вибрациям. По едва ощутимым колебаниям, которые передавались к нему от корпуса корабля через крюк и кольцо, Адамс понял, что три человека топают по коридору, идя от главного шлюза, и что шли они медленно, готовые к неприятностям.

Гуськом они зашли в рубку. Руки Адамса чесались воспользоваться пистолетом. Он бы мог за секунду, прямо через скафандр, уложить всех троих... но что потом? Нет... план состоит в том, чтобы сидеть тихо.

Каждой клеточкой своего тела он «слышал», как они медленно обошли маленькую рубку, заглядывая в шкафчики и изучая пульт управления. Адамс ощутил, как захлопнулся аварийный люк, и предположил, что они впускали в корабль воздух. Это означало, что нежданные гости останутся здесь. И это еще не все. Воздух переносит звук, — они услышат его сдавленное дыхание, стук сердца, бьющегося о ребра, и предательское шипение воздуха, выходящего из выпускного клапана скафандра.

Капелька пота упала с его неподвижного подбородка. Ладонь, держащая рукоятку пистолета, сделалась скользкой. В скафандре стало душно. Адамс с трудом дышал. Может быть, это заело впускной клапан! Может...

Кончик носа мучительно зачесался. Адамс пошевелил им, но безрезультатно. Вскоре зуд стал перемещаться: медленно он прошел по щеке к левому уху, а затем назад к уголку подергивающегося рта. Адамс яростно прикусил губу, но потом, словно бес противоречия, зуд вдруг перескочил на поясницу и стал подниматься выше.

Адамс слышал, как шаги то приближаются, то отдаляются. Его гости были в рубке — на расстоянии вытянутой руки. Но он должен почесать свою спину, чего бы ему это ни стоило! Адамс медленно изогнул свободную руку и потянулся к месту, которое достать-то, в общем, не мог. Очень, очень осторожно он выгнул спину и затаил дыхание, как только услышал приближающиеся шаги.

Пальцы еще сильнее сжали рукоятку пистолета. Они знали, где он. Шаги затихли. В любую секунду его могут поджарить. Пусть только попробуют!

Адамс резко распрямился, его голова невольно пролезла в шлем. И он уставился на лицо человека.

Оно оказалось темным, с тонкими губами и узкими глазами, в которых читалось удивление. В скафандре появилась дыра — черный круг с неровными краями. Адамс ощутил, как пистолет ударил его в живот, раз и еще раз, а потом увидел, как вокруг лысой головы незваного гостя зашипел золотистый дымок, ноги его подкосились, и он рухнул на пол.

Адамс глядел на человека, которого только что убил. Черный человек со светлыми волосами, одетый в узкий шорты, короткую сетчатую красную рубашку и скафандр из какого-то гибкого, обтягивающего материала, прозрачного, как стекло. Он ощутил, как его скафандр провис, и почуял вонь жженой резины. Продолжать прятаться больше не имело смысла. Адамс подтянулся на крюке и мягко опустился на пол.

Воздуха на корабле уже хватало, чтобы скафандр перестал пропускать, но Адамс все же твердо решил обзавестись лучшей защитой. Он быстро надел второй скафандр и опустился на колени возле мертвеца.

Он был не негром, — ярко-желтые волосы подтверждали это, и черты лица оказались прямые, а нос длинный и тонкий. Подобное описание не подходило ни к одной из известных Адамсу рас и их сочетаний. Рядом с телом лежал пистолет с толстым стволом. Адамс подобрал его и с трудом нашел на необычной рукоятке спусковой крючок. Пистолет дернулся в руке, из него со свистом вылетела пуля, которая разлетелась на мелкие осколки, попав в кварцевый купол над головой. Бесшумный, но очень мощный! Адамс прицепил на пояс штуковину, а коробочку маленьких металлических кубиков, похожих на боеприпасы.

Резерфорд Бор Адамс, полный раздумий, поднялся на ноги. Ответ на эту безумную загадку — тайну золотистого свечения, маленького красного солнца и черного человека — крылся в пончике стального города. И именно туда он и собирался.

ОЧЕВИДНО, ОНИ все же следили за аварийным выходом, — в конце концов, Адамс сделал все, что мог, чтобы привлечь их внимание к тому месту. Но он хотел выяснить кое-что еще. Спустя полчаса, неуклюже таща за собой трехметровую ракету, Адамс вышел из зияющей пасти воронки «Уробороса» и стал мрачно вглядываться в открывшийся перед ним лабиринт сверкающих созвездий. Лишь полоса алмазной пыли Млечного Пути казалась знакомой. Значит, до дома очень далеко.

Если он останется здесь, то ничем хорошим это не закончится. Зафиксировав перекладину ракеты под правым коленом, Адамс ухватился за рукоятку и включил ручное управление. Первая порция тяги миниатюрных двигателей отправила его парить между металлическим городом и блестящим конусом драги, в пятнадцати километрах от каждого из объектов. Стальной тор, кажется, имел все тридцать километров в ширину. В таком может поместиться целую нацию. Обычные пираты могли бы основали подобную крепость.

Адамс нажимал на рычажок, пока нос ракеты не направился точно в центр города. Там была пустота — отверстие в стальном бублике — добрых восемь километров в диаметре. Из него выходили струи тумана, образовывавшие золотистое свечение. Через него «Уроборос» прошел, через него же, каким-то образом, уйдет и Адамс!

Скафандр был практически невидим на фоне черного космоса. Только огненный шлейф двигателей ракеты может выдать его, но если Адамс выберет идеальную траекторию, то пламя станет видимым лишь на мгновение. Он медленно обхватил пальцами пульт управления, но тут же выронил его, открыв рот от удивления.

Свечение исчезло. На его месте осталась лишь дыра в пространстве — темнота, пожирающая темноту. А из отверстия в бублике появился серебристый дротик — «Трикстон»!

Черные пираты опять растянули свои сети!

Вися над городом, Адамс все видел. Золотой огонь резко выдохнул, выплевывая «Трикстон» в космос. Мерцающий призрак дернул его назад — веревкой из пустоты, через которую далекие звезды казались пляшущими и выделывающими разнообразные пируэты. Складки космоса, которые невидимыми пальцами поманили серебристую рыбешку. Про «Уроборос» забыли, также как и про Адамса. У них была более вкусная добыча!

Свечение затухало, но в этот раз на его месте не осталось зияющей пустоты. Адамс увидел блестящие пятнышки, снующие в отверстии стального города, — кто-то затягивал попавшийся в сети «Трикстон» обратно в город. Массивный шлюз закрылся и скрыл корабль из виду, — лишь одинокая светящаяся точка и покойник, которого Адамс тащил за собой, двигались через пустоту от «Уробороса».

Несмотря на то, что Адамс был относительно небольшим объектом, хорошая сетка могла поймать его. Для этого они и создавались. Но, если бы он попал в огромный металлический город, его бы искали целую вечность. Нужно лишь дождаться еще одного выдоха золотистого тумана.

Обнимая ракету, Адамс наблюдал, как кольца светящихся иллюминаторов приближаются к нему. Были ли в этих окнах черные лица, — узкие глаза, следящие за дураком, плывущим к ним прямо в сеть на реактивной палке?

Нет, это оказались не они. Цепляясь магнитными присосками к одной из огромных кварцевых панелей неподалеку от края города, Адамс заглянул в закругляющийся коридор, на полу которого ровным толстым слоем лежала вековая пыль. Что бы ни оказалось рядом с отверстием в центре, внешняя часть города была заброшена столько лет назад, что уже и неважно, когда именно.

Адамс не являлся одним из тех, кого мог напугать недостаток инструментов. Он открыл головную часть ракеты и вытащил один из топливных элементов — круглый диск, заключающий в себе большую энергию, но требующий аккуратного обращения. Адамс тихонько потряс его, но ничего не произошло. Удача Адамса опять не отказала ему. Только вот каким, черт побери, образом прикрепить его к окну?

В голове замелькали заголовки : «Резня на Сатурне», «Смерть бродит по Деймосу», «Проклятие кометы». Биллингсли Шропфорд подавляет венерианское восстание. Биллингсли Шропфорд перехитрил жреца кометы Галлея. Биллинглси Шропфорд заблудился в замороженной гелиевой пустыне Плутона.

И тут до него дошло!

ОБВЯЗАВ СЕБЯ УЗЛОМ, Адамс поднес выпускной клапан скафандра к стальной раме окна. Влаги хватило, чтобы резкий поток теплого воздуха приморозил топливный диск к стеклу. Пальцы закрутили клапан, у него закружилась голова, когда воздух вырвался из шлема. Распрямившись, он с удовлетворением посмотрел на блестящую полоску льда. Так держать, Адамс!

К следующему этапу нужно было приступать без промедления, — до того, как лед испарится и топливная таблетка улетит в открытый космос. Адамс боком двигался по стальной поверхности города до тех пор, пока не увидел белое пятнышко. С дрожащими коленями, он поднял гамма-пистолет. Нечто чрезвычайно важное произойдет через секунду, но чутье не подсказывало ему, доживет ли он до того момента, когда все закончится. Адамс встал точно напротив белого пятнышка, зажмурился и выстрелил.

Чудо, что он вообще попал в окно. Струя звездно-белого пламени, вырвавшаяся в космос, содрала кусочек кожи с лица Адамса и оставила его без сознания на целых пять минут. Когда копья света перестали бить в глаза, он увидел, что пыль, копившаяся веками, выдувал через пробитое окно фонтан вырывающегося воздуха, с которым бы не справился и слон, застрявший в грязи.

В роду Адамса не было слонов. И его магнитные ботинки были в этом урагане столь же полезны, как и буксировочный трос из паутинки. К тому же, неизвестно, когда жители города узнают об утечке воздуха.

Раз в год даже самые очевидные вещи приходят Адамсу в голову не сразу. Сейчас был именно такой случай.

Оседлав свою ракету, как ковбой, он сделал петлю и нырнул головой вперед прямо в пылевую бурю. На секунду ему показалось, что ветер сорвет его с железного коня, но затем он врезался в стальную перегородку и, выругавшись, грохнулся на то, что осталось от ракеты.

Когда он смог сесть, воздух уже очистился. Но, скорее, его просто уже не осталось. Стальные двери опустились сверху, запечатав проем. Адамс оказался внутри, но, несмотря на это, оставался в таком же положении, как и на «Уроборосе».

С задумчивостью на своем красивом лице, последователь Биллингсли Шропфорда сидел, пытаясь понять, что же делать дальше. Довольно скоро ему показалось, что он нашел ответ. После того, как давление упало, должен быть способ открыть перегородку. Немного покопавшись, он нашел его — простой диск барометра заподлицо со стеной. С простительным ликованием, Адамс надавил на диафрагму, и увесистая переборка начала тут же подниматься. Как только между ней и полом появился расстояние, его закружила пыльная буря, и, прежде чем успел подняться, он услышал, как закрылась дверь следующей секции.

Это бессмысленное занятие явно ни к чему не вело. Так можно вечно открывать и закрывать двери. Должен быть другой выход, — и к своему стыду, Адамс понял, что ответ лежит на поверхности. Каждая секция города должна иметь свой собственный шлюз, через который рабочие приходят чинить утечки воздуха. Найти такой выход заняло лишь секунду, и вот Адамс уже стоит с другой стороны перегородки. В холодном свете потолочных ламп было видно множество аппарелей, ведущих прямо к центру тороидального города. Разветвляющиеся коридоры разделяли уровни на кварталы помещений со стальными дверями. Повсюду лежала пыль. Затем его блуждающий взгляд остановился на том, что заставило Адамса сильно насторожиться.

На полу неподалеку от него оставили следы чьи-то шаркающие ноги. Это были ноги человека... человека, который знает ответы. Не встретив больше препятствий, Адамс проследовал протоптанной дорожкой к истории двух миров.

ДОРОЖКА ЗАКОНЧИЛАСЬ перед огромной дверью, на которой были символы, принадлежащие неземной письменности, и Адамс вспомнил, что где-то уже видел их. Какой-то чокнутый археолог, копавшийся в гробницах и кучах мусора, показывал ему нечто похожее. Но где и когда? Перестав рыться в памяти, он осторожно нажал на дверь. Она поддалась. Затем, прямо за ним, раздались громкие шаги.

Мгновенно Адамс юркнул внутрь. Зажегся свет, и Адамс увидел обширную комнату со стальными стенами, заполненную многими ярусами наклонных полок. А на них, друг на друге, как забитый скот, лежали человеческие тела!

Каждый волосок на круглом черепе Адамса стал дыбом. Холодный пот побежал у него по спине. И он услышал, как за дверью, с ужасным грохотом, остановился целая армия.

Кроме стеллажей с телами, в комнате не было ничего. Даже крыса не нашла бы места, где спрятаться, да она бы и не стала тут этого делать. Как напуганный олень, Адамс бросился к мертвецам и попытался раствориться среди тел, но тут же, как тот самый олень, пополз назад, чтобы увидеть хоть что-нибудь.

Напротив двери стоял какой-то механизм, — большая, безумная штуковина, усеянная спиральными катушками и длинными стеклянными трубками, которая походила на результат совместных усилий свалки и лаборатории. Что-то подсказывало Адамсу, что эта штука расскажет ему о месте, куда он попал, больше, чем все, что он видел до сих пор.

Открывающаяся дверь напомнила, что его укрытие было не очень-то надежным. Подавляя тошноту, Адамс уцепился за заваленные телами полки и забрался на них. Верхнее место оказалось пустым, и, лежа там на животе, он мог рассматривать диковинный механизм... и тех, кто им управлял.

Внизу стояли люди. Они были, в чем мать родила, с бледно-белой кожей, морщинистые, а выступающие вены и расширенные зрачки сияли холодным мертвенным светом, похожим на морозный голубой блеск Сириуса. Их кожа было сухой и шелушащейся, а головы лысыми, как очищенные яйца. Один за другим, они проходили через открытый проем и ряд за рядом занимали места у аппарата, словно роботы из прозрачного гипса, освещенные изнутри голубым огнем.

Адамс завороженно наблюдал за каждым их движением. Бледнокожие люди гуськом проходили сквозь дверной проход, то сутулясь, то выпрямляясь и с гордым видом уходя прочь. Адамс подался вперед, кулаки его сжались, когда он увидел, что они складывают, словно дрова, у механизма. Это действительно была добыча с Трикстона и всех других кораблей, которые засосало золотистым свечением! Но не золото и не деньги, а человеческие тела!

Мужчин, женщин и детей, пассажиров и членов экипажа «Трикстона» принесли и положили штабелями у огромного аппарата. Ровными рядами все шли и шли отвратительные носильщики, — не делая ни одного лишнего шага, тщательно вымеряя все движения. Адамс увидел, что в основании каждого лысого черепа, где спинной мозг соединялся с головным, были прикреплены черные кубики, от которых в белесую плоть шли провода, словно ножки гигантского паука. Адамс решил, что именно в этих кубиках находилась сила, которая управляла зомби-армией и ставила перед ними такую нечеловеческую задачу.

ТРИ ЖИВЫХ МЕРТВЕЦА стояли у аппарата, их голые, светящиеся тела дергались в такт громко марширующим ногам. Раз-два-три-четыре. Из аппарата выскользнуло закостеневшее человеческое тело. Восковая бледность смерти не оставила на нем свой отпечаток: тело лежало с закрытым глазами, словно во сне, а на щеках виднелся слабый румянец, только вот дыхания не было. Первый робот схватил его, стащил с тела черно-серебристую форму, и передал второму. Адамс уставился на обращенное вверх лицо человека. Это оказался Эрик Хелм-Спаркс с «Трикстона»!

Мертвый ритм стучал в голове Адамса. Раз — два — три — четыре. Закостеневшее тело Хелма соскользнуло в катушку, которая занимала целиком одну сторону аппарата. Голова высунулась с другой стороны катушки, губы искривились, оскалились белые зубы, а мышцы шеи напряглись в муке. Пять! Рука скелета опустила рубильник. Изоляторы катушки затрещали, посыпались длинные фиолетовые искры. Тело Эрика Хелма ожило, глаза открылись и стали бешено вращаться, а из разинутого рота вырвался крик боли.

Шесть — семь! Светящиеся когти схватили Хелма за плечи. Блестящая игла, присоединенная к высокому стеклянному цилиндру вошла в его горло. Восемь — девять! Голубой огонь хлынул по его выступившим венам, опаляя запястья, бедра, впалые виски и зажигая выпученные глаза. Поршень поднимался и опускался, цилиндр наполнялся пузырящейся сапфировой субстанцией, в которой кружилось и растворялось ярко красное облачко.

Десять! Рубильник поднялся вверх, фиолетовое свечение катушки исчезло. Одиннадцать! Двенадцать! На пол шагнуло светящееся, голое нечто, которое только что было лейтенантом Эриком Хелмом. В основании его черепа виднелся черный кубик, а по венам струился холодный голубой огонь. Он неуклюже зашагал по проходу между рядами полок. Мертвая рука коснулась кубика, и Хелм стал падать вперед. Мертвые руки поймали его и подняли на стеллаж. Еще одно тело положили рядом с ним, — потом еще и еще — мужчин и женщин, окостеневших и слепых. Их нагие белые тела, тускло горящие голубоватым свечением, заполняли бесконечные ряды полок огромного мавзолея... но с какой целью?

Раз-два-три-четыре. Пять-шесть-семь-восемь. Девять-десять-одиннадцать-двенадцать. Нечеловеческий, механический ритм звенел в голове Адамса. Люди, которых он знал... люди, такие, как Эрик Хелм, которые были его приятелями по школе пилотов и в космосе... которые жили и сражалисьрядом с ним — превращались в голубых зомби, марионеток, находящихся между жизнью и смертью, танцующих, марширующих, работающих по воле какого-то черного Дракулы этого ужасного мира! Глаза Адамса вспыхнули от злости. Его правая рука схватилась за гамма-пистолет, и он пополз вперед, чтобы получше прицелиться, когда огромная дверь отворилась вновь.

Лежа на животе на полке, Адамс рассматривал стоявших в проходе. Там было шестеро таких же, как тот, которого он убил, и в руках у них виднелись короткие пистолеты с широким дулом. Они расположились веером у входом и замерли, когда за ними появился еще один человек, справа и слева от которого шли два здоровых черных охранника — белый человек.

Он был очень высоким и мог смотреть на сто восемьдесят два сантиметра Адамса сверху вниз. Голова у вошедшего была как перевернутая груша, а орлиное лицо напомнило Адамсу о египетских мумиях, которых он видел в музее на родной планете. Адамс также отметил его волосы, похожие на изящно закрученное стекло, белые и шелковистые, а пылающие черные глаза горели фанатичным блеском. Пальцы Адамса сжали рукоятку пистолета. Если он только осмелится выстрелить...

Белый гигант был явно тут главным, — он на всех смотрел свысока. Он выкрикнул приказ, и черные рассыпались среди стеллажей. Он снова что-то сказал, и зомби замерли. Но Адамс больше не наблюдал за происходящим. Он понял, что черные дьяволы разыскивают его.

НЕЛОВКО ОТПОЛЗАЯ НАЗАД, он постарался, чтобы стеллаж оказался между ним и дверью, а затем осторожно спустился на пол. Черные пропали из виду, методично осматривая полки. Проблеск надежды засветился в блуждающем взгляде Адамса, когда он обнаружил овальный проход в стене над ним — довольно большой, чтобы там можно было скрыться, если он только доберется незамеченным. Он медленно поднялся и нащупал рукой в перчатке кромку отверстия. Ухватившись покрепче, Адамс начал медленно подтягиваться, когда крик заставил его выпрямиться и выхватить пистолет.

По команде гиганта, все бледные зомби застыли на месте. Мертвая рука дернула рубильник и тоже замерла. Неистовая энергия хлынула мощным потоком по стройному белому телу, которое лежало в сияющей катушке аппарата, ужасный крик сорвался с ее губ, и Адамс увидел, как она освободилась от оков машины и встала лицом к лицу с грушеголовым повелителем роботов.

Адамс заметил, что пылающие глаза гиганта налились еще большим жаром, когда тот осматривал нагое белое тело, копну каштановых волос, красивые черты лица. Сердце Адамса сильно застучало. Он узнал ее!

Секунду они смотрели друга на друга — беловолосый гигант и стройная девушка. Затем она бросилась прямо по узкому проходу к стеллажу, где прятался Адамс!

Адамс услышал крик гиганта и крикнул в ответ. Сдвоенная вспышка голубовато-белого пламени вырвалась из его пистолета, и два черных стража упали замертво. Разряженный пистолет ударился об пол, когда Адамс прыгнул на стеллаж рядом с собой. Обвив правой рукой стойку, он наклонился и аккуратно поймал бегущую девушку за талию. Одно движение, и она оказалась рядом с ним. Ее глаза, наполненные ужасом, глядели на Адамса. Затем он помог ей залезть в отверстие в стене и забрался следом.

Перед ним открылся узкий туннель. Фонарик на шлеме освещал девушку, свернувшуюся тугим, испуганным клубком, и в ту же секунду она лягнула его обеими босыми ногами. Пятки сильно ударили по шлему, и нос Адамса врезался в твердое стекло, так что на глазах выступили слезы. Сила удара протащила ее на спине по туннелю. Затем она перевернулась и поползла на четвереньках так быстро, как только могла. Громоздкий скафандр только лишь застревал в узкой трубе, но Адамс полз за ней, ежеминутно ожидая получить пулю в спину.

Туннель внезапно свернул под прямым углом. Как только Адамс достиг поворота, впереди раздался грохот. Он услышал, как закричала девушка, и, рванувшись вперед, оказался в другом проходе, идущим поперек и более широким, чем первый. В его конце виднелось ухмыляющееся черное лицо.

Девушка оказалась прижатой к стене. Когда черный прицелился, пальцы Адамса схватили оружие, которое он забрал у своей жертвы. Промазать на таком расстоянии было невозможно. Ухмыляющееся лицо стало красным и исчезло, а свистящая пуля отскочила от потолка туннеля и, продырявив скафандр Андерсона, выпустила оттуда протяжно засвистевший воздух.

Адамс выругался. Без скафандра он был предоставлен на милость любому, кто догадается выпустить ядовитый газ или выкачать из вентиляции воздух. Он подтянул ноги ближе к телу и посмотрел через плечо, как тут же на фоне круга света из помещения, которое он недавно покинул, появилась еще одна голова. Адамс выстрелил в нее, затем рванулся вперед, схватил изящную лодыжку и подтянул к себе визжащую и извивающуюся девушку.

Страх и ярость превратили ее лицо в маску чистого ужаса. Глаза почернели от ненависти, а губы краснели на фоне пепельно-белого лица. Она колотила кулачками по шлему и изо всех сил брыкалась стройными ногами, а затем, как проколотый воздушный шар, сникла и упала в обморок.

Адамс по-отцовски улыбнулся. Бедное дитя! После того, что он пережила, все хотя бы отдаленно похожее на человека стало для нее врагом. Ну, для знакомства будет еще достаточно времени.

АДАМС ПОСВЕТИЛ в туннель перед ними. Через метра три тот заканчивался вертикальной шахтой с ведущей вверх лестницей. Он решил, что вот туда-то они и пойдут.

Порванный скафандр был бесполезен. Адамс отсоединил шлем, снял, потом вылез из костюма. Сложенный кучей, он могл послужить временной защитой от вражеских стрелков. Потом Адамс взял запасной гамма-пистолет, — тот, что лежал во внутренней кобуре, — но ему пришелся по душе неуклюжий, безмолвно изрыгающий смерть прибор, который он украл. В шлепке, раздающемся, когда летящая с высокой скоростью пуля попадает в того, кто тебе не нравится, было нечто успокаивающее.

Остальные вещи из снятого скафандра он распихал по карманам. Затем, примотав лампу со шлема себе на лоб, как у шахтера, переключил внимание на девушку.

Адамс знал ее. Где-то... когда-то... он ее встречал или она обращала на него свое внимание. Мужчина не забывает такие волосы, как у нее — пышные, теплого каштанового цвета с легким рыжим оттенком. Мужчина будет с удовольствием мечтать об ее пылких губах, о вздернутом носике и об игривом наклоне головы. Мужчина надолго запомнит блеск надежды в ее голубых глазах.

Он нащупал ее пульс и ощутил ровное биение, а, поскольку она частично лежала на нем, он чувствовал, как вздымается и опускается ее сердце. Адамс взял девушку под руки и стал пятиться к лестнице. Если город вращается вокруг своей оси, то «вниз» — это значит идти к его краю, туда, где он вломился, а «вверх» — это к центру. Без двух скафандров, им не выбраться тем путем, которым сюда попал Адамс. Идти вперед... вверх... означает переносить войну во вражеский лагерь, что он и собирался сделать десять минут назад. Но сейчас у него на руках девушка...

Она пошевелилась, а затем замерла, когда поняла, где находится. Адамс отпустил ее и направил свет лампы на свое улыбающееся лицо.

- Я не кусаюсь, — сказал он ей. — Я в той же лодке, что и ты. Резерфорд Бор Адамс, до недавнего времени — пилот отличного корабля «Уроборос», полностью к вашим услугам.

Краска залила ее лицо, она выхватила лампу из его руки и выключила ее. Он усмехнулся при мысли о том, что она прячет свою наготу в пятнадцати сантиметрах от него, но затем протрезвел. Сталь, должно быть, чертовски холодная!

-Послушай, — выпалил он. — Я... я лучше дам тебе чего-нибудь накинуть. А то простудишься или еще чего похуже. А потом нам надо выбираться отсюда.

Адамс расстегнул пуговицы кителя с черными и серебристыми нашивками, потом вылез из своих фасонистых брюк. Половиной буханки даме не поможешь, но, к счастью, ношение плотного нижнего белья входило в правила Космического Патруля. Адамс задрожал, когда холод стального пола добрался до него. Ему повезет, если он не получит обморожения. Сапоги девушке ничем не помогут, если только у нее не ласты вместо ног, но вот носки она может попробовать надеть. Адамс сунул ей в руки кучу одежды.

-Надевай, — сказал он, — и иди за мной. Я подожду тебя наверху.

Пятью метрами выше Адамс наткнулся на еще один перпендикулярно идущий туннель. В нем оказалась так темно, хоть глаз выколи. Если он тоже обеспечивал вентиляцию помещений, то в комнатах, к которым он вел, света не было. Это могло означать, что в них пусто, или кто-то сидел там, как кот у мышиной норки, и ждал, пока они высунут головы.

Шахта поднималась еще выше. Когда Адамс начал подниматься по лесенке, снизу раздался крик. Глянув под ноги, он увидел, что девушка бешено карабкается за ним. Он схватил ее за руку и подтащил к себе.

-Мертвецы! — выпалила она. — Идут за нами!

Из туннеля внизу высунулся блестящий череп, и в темноте на них уставились два горящих глаза. Синие губы вытянулись в жуткой улыбке, обнажив светящиеся зубы. Вторая башка появилась рядом с первой, а затем третья. Вздувшиеся вены светились холодным голубым светом, словно призрачная сеть, обжимающая черепа, как корни, скрытые под прозрачной кожей.

Адамс навел толстый ствол на первую злобную фигуру и надавил на курок. Смертоносный град просвистел по шахте и врезался в сияющую плоть, ломая хрупкие кости. Брызги голубой жидкости окропили стальные стены, — но светящиеся существа продолжали наступать. Чем бы ни была субстанция, подарившая им искусственную жизнь, но она давала этим существам что-то очень похожее на бессмертие.

Пистолет разрядился. Адамс кинул его в лицо ближайшему из преследователей и, нырнув в туннель, наткнулся на девушку. Он грубо схватил ее за руку и толкнул вперед.

-Послушай! — сказал он резко. — Эти синие демоны от нас не отстанут, а убить их не получается. Отдай мне лампу и уходи!

СЛОВНО ПЕРЕПУГАННЫЕ МЫШИ, они удирали по лабиринту пересекающихся труб, обеспечивающих город воздухом. Вверх — вниз, назад и вперед, с уровня на уровень, до тех пор, пока Адамс полностью не потерял ориентировку. Но сколько они ни продолжали бегать по туннелям, пытаясь попасть в центр, что было их единственным выходом, синие гончие смерти безмолвно ползли за ними, со сверхъестественной точностью следуя каждому изгибу и повороту.

Не имея своей воли, управляемые кубиками в основании черепа, роботы могли идти только туда, куда их направляют. Но кто руководит охотой на мышей по недрам металлического города? Как они могул безошибочно следовать за каждым шагом беглецов? Должно быть что-то, что как-то выдает их.

Прикосновение холодного воздуха к влажной коже внезапно подсказало ему ответ. Вентиляционные шахты, очевидно, были оборудованы сигнальными устройствами, предупреждающими охрану, когда газ или дым попадает в систему воздухоснабжения. Адамс посветил на стену. Это должно быть тут, неподалеку от пересечения туннелей. И он нашел, что искал — небольшие, черные блестящие диски, установленные в стальных стенах, а напротив — линзы, фокусирующие невидимые луч светочувствительного «глаза». Адамсу показалось, что он щекой почувствовал слабое тепло, когда припал к одной из линз.

-Мы идиоты! — сказал он девушке. — Мы сами докладывали всякий раз, когда проходили перекресток. Неудивительно, что они прицепились к нам, как банный лист! Нужно выбраться отсюда, прежде чем кто-нибудь включит мозги и додумается выпустить в туннели газ.

Адамс направил луч света вперед. Сразу за перекрестком оказался еще один выход. Там должны быть комнаты, где они смогут спрятаться.

— Идем! — приказал он.

Потушив свет, он высунул ноги в проход, брыкаясь какое-то время в пустоте, а затем грохнулся на пол с трехметровой высоты. Через секунду девушка приземлилась на него, и они, покатившись, ударились о стену.

На противоположной стене появилась полоска света. Лежа на боку, Адамс тяжело дышал, а его пальцы сжимали рукоятку оставшегося гамма-пистолета. Рядом он слышал затаенное дыхание девушки. Секунды превратились в минуты, и его глаза привыкли к темноте комнаты. Адамс выдохнул с облегчением. Толчок от их падения открыл незапертую дверь.

Ситуация показалась знакомой. Поразмышляв секунду, он вдруг вспомнил — «Смерть под землей». Биллингсли Шропфорд, преследуемый подземными чудовищами Меркурия, без предупреждения ворвался в центр их тайного города. Шропфорду пришлось соображать быстро...

Адамс резко осмотрелся. Они оказались в маленькой кладовой, заваленной ящиками с захваченных кораблей. Его пальцы снова ухватились за пистолет. Если оружие не поможет, они обречены.

Распахнув дверь, Адамс оглядел коридор. Тот оказался пуст. Отлично! Когда он шагнул назад в кладовую, девушка очутилась рядом с ним. Он заметил, что она достаточно высокая — стоя рядом с ним, ее голова оказалась на уровне его глаз.

-Прежде, чем пойдем дальше, мы должны узнать друг друга получше, — сказал он. — Я скажу тебе мое имя, — парни в штаб-квартире для краткости зовут меня Атомом. А как твое?

-Не слишком ли ты оптимистичен? — вместо ответа спросила она. — Они знают, где датчики засекли нас в последний раз. Синие существа, вероятно, уже где-то рядом.

Адамс улыбнулся ей. Голос девушки ему тоже понравился, как и ее глаза, волосы и все остальное.

-Верно, — одобрительно кивнул он. — Лишняя осторожность не повредит. Сделаем все по высшему разряду, а затем ляжем на дно и познакомимся поближе.

ОТОДВИНУВ ящики от стены, Адамс устроил местечко, где они могли спрятаться и следить за открытой дверью. Едва они залезли в укрытие, как услышали тихий звук из вентиляционной трубы, проходившей над ними. Мышцы Адамса напряглись. Что-то свалилось на пол — еще и еще. По их следам шло шестеро существ!

Неприятное голубое свечение их голых тел проникало через щели заграждения из ящиков. Адамс ерзал, пока не нашел трещину и не получил возможность наблюдать за комнатой. Светящаяся башка, на которой виднелись ужасные следы от пуль, истекающие синей кровью, пересекла поле зрения Адамса. Вторая, затем третья — все шестеро существ бесшумно прокрались мимо него и исчезли в открытой двери. Прежде, чем Адамс осмелился пошевелиться, прошла минута, а потом и вторая. Отодвинув ящик, Адамс высунул нос и заглянул в дверной проем. Волосы девушки щекотали его подбородок, пока он осматривал коридор.

Растянувшись от стены к стене, шесть мертвецов брели к аппарели, ведущей в сердце города. Словно марширующие марионетки, они поднялись по ней и исчезли.

Адамс вытер лоб шерстяным рукавом.

-Фу-ух! — выдохнул он. — Хорошо, что они такие болваны.

Он услышал позади смешок. Вопросительно подняв брови, он обернулся, и в этот момент девушка взорвалась смехом. Она схватилась за бока, нагнулась и принялась хохотать. Слезы покатились у нее по щекам, она нервно шагнула в сторону. Адамс медленно осмотрел себя и почувствовал, как его уши краснеют.

Космический Патруль утверждает, что старое доброе шерстяное белье — единственное, что надежно защитит нежную кожу молодых дарований от космического холода. У него длинные шерстяные рукава, такие же штанины и все остальные приспособления для соответствующих анатомических особенностей. Качества его были подтверждены на практике еще пару веков назад. Ветераны космоса называют его джи-джи, как их когда-то назвал молодой инструктор с совиными глазами, когда ему не хватило букв в алфавите.

Среди более старых членов Патруля популярна противоборствующая школа мысли , которая считает, что мужские джи-джи должны быть белыми, или настолько близкими к этому цвету, как это позволяют обстоятельства. С другой стороны, большое число молодежи полагает, что все, у кого растут волосы на груди и щетина на подбородке, должны носить только красное.

Джи-джи, которое носил Адамс, по цвету были где-то между закатом в пустыне и переспелым томатом. Рукава оказались короткими, а вытянутые колени исчезли, поскольку он заправил штанины в расшнурованные сапоги. Нос и лицо Адамса были обожжены мощным потоком ультрафиолета, когда он устроил взрыв, чтобы попасть в город.

Адамс сердито посмотрел на девушку.

-Думаешь, ты одета с иголочки?! — прищурился он. — Вещи, которые сейчас на тебе, вообще-то были моими! И, если тебе не нравится, как я выгляжу, я заберу их обратно и дам тебе пару булавок, чтобы прикрыться!

Глаза девушки гневно блеснули, но тут же гнев сменился на милость.

-Прости, — извинилась она. — Я, правда, тебе благодарна, но ты так смешно выглядишь, знаешь ли. Я видела такую одежду на старых фотографиях, но не думала, что мужчины до сих пор носят ее. — Она протянула руку. — Я Патрисия Нортон, друзья зовут меня Пат. Сойдет, Атом?

-Конечно!

Адамс охотно пожал ей руку. И изумленно застыл, когда глаза ее вдруг закрылись, лицо побледнело, и девушка осела на пол.

Он опустился на колени и подхватил ее под талию. Видимо — это всего лишь обморок. В конце концов, ей с самого начала пришлось туго. Он был бы последним мерзавцем, если бы потащил ее дальше. Только вот бросить ее Адамс тоже не мог. Не в этом волчьем логове. Если бы только у них были скафандры! Будь это в старом добром «Уроборосе», он бы просто переждал, пока все не закончится.

ПАТРИСИЯ ПОШЕВЕЛИЛАСЬ у Адамса на руках, и медленно открыла глаза. Адамса интересовало, заметила ли она тревогу на его лице. Он придвинулся, собираясь что-то сказать.

-Пат, — выпалил он. — Ты слышишь меня?

Она села и взяла Адамса за руку.

-Я в порядке. После всего... на «Трикстоне» и потом... все остальное — только легкая прогулка. Возьми меня с собой... пожалуйста. .. и, — в ее глазах появилась ярость, — мы покажем этим черным дьяволам, что их ждет!

Адамс почесал голову.

-Патрисия, — медленно сказал он медленно. — Ты была на «Трикстоне». Что там случилось? Вообще где мы?

-Что ты имеешь ввиду?

-Когда мы прошли через желтое свечение, то попали в... другое место, — пояснил Адамс. — Звезды здесь расположены совершенно не так. На месте Солнца какой-то красный карлик. Я думал, может «Трикстон» проходил золотистую дымку медленнее, и ты успела что-нибудь заметить, что могло бы нам помочь.

— Я была в своей каюте, переодевалась. А потом... потом словно земля ушла из-под ног. Как падение, но бесконечное. Я почувствовала сладковатый запах — какой-то газ. Наверное... А когда я очнулась, один из желтоволосых стражей вставлял иголку мне в руку. Когда я снова очнулась, я оказалась там... там, где ты нашел меня.

Адамс кивнул.

-Свечение какое-то ненатуральное. Как ни крути, этого просто не может быть. Когда я думаю об этом, у меня начинает болеть голова. Полагаю, нам даже не стоит и пытаться об этом размышлять.

-Есть идея, как нам отсюда выбраться?

-Хм-м-м...даже две. Мой корабль неподалеку, только вот без скафандров мы не сможем покинуть город. Здесь где-то должны быть костюмы... либо те, которые они взяли с захваченных кораблей, либо их прозрачная, похожая на кожу, одежда и есть скафандры. Если мы найдем парочку и выясним, что здесь происходит, то сможем разрушить их маленькую игру раз и навсегда.

-Это одна идея, — сказала Пат. — Мне нравиться. А другая?

-Вообще-то это сразу обе, — ответил Адамс. — Для начала нам нужно достать костюмы. Тут я не вижу ничего подходящего, но должны быть и другие кладовые. Затем мы выйдем прямо через парадный вход, — если сумеем. И если у нас получиться узнать, из-за чего появляется золотистое свечение, то воспользуемся им, чтобы попасть туда, где все началось. Согласна?

Пат не слушала. Она пристально вглядывалась в коридор за спиной Адамс. Ее пальцы сжали его руку.

-Атом, — прошептала он, — повернись... медленно.

Он повернул голову. Коридор оказался пуст.

-Что там было? — потребовал он.

Девушка покачала головой.

-Я не знаю. Я видела... что-то. Не могу описать. Оно просто... мерцало... как мираж в пустыне. Прозрачное, но когда двигалось, я его замечала. Оно ушло туда... вверх.

Адамс внимательно посмотрел на нее.

-Мне кажется, тебе почудилось, — сказал он, — такое бывает при долгом нахождении в космосе. Другие видят розовые фигуры с пятнами — так на глаза влияет отсутствие земной гравитации. Через все, что я вижу насквозь, я могу пройти... как, например, через эту дверь. Идем.

Город казался покинутым. Эффект центробежной силы снижался по мере того, как они приближались к оси вращения, и приходилось идти все медленнее, чтобы ненароком не взлететь, как воздушные шарики. И что более важно — все двери, на которые они натыкались, были заперты.

Наконец, Пат остановилась.

-Наши дела не слишком-то хороши, — сказала она. — В случае чего, нам здесь и спрятаться будет негде. Почему бы не вернуться и не поискать незапертую комнату, и затем попробовать пробраться в другую кладовую через вентиляцию? Да, они снова узнают, где мы, но, возможно, нам удастся раздобыть скафандры и скрыться к тому времени, как они доберутся до нас.

-Ну... а что, если не выйдет? Ладно, попробуем так, если не найдем вариант получше.

Они стали возвращаться к аппарели, по которой только что поднялись. Та шла от нижних уровней до пересечения проходов. Адамс добрался до нее и резко остановился. Проход перегораживала стальная дверь.

Девушка встала рядом.

-Атом... они знают, что мы здесь! Что нам делать?

-Думать! — сказал он резко. — У нас же есть мозги, вот и давай их использовать. Если тут хоть где-то есть незапертая дверь, мы можем забраться в вентиляцию и сделать, как ты сказала — поискать кладовую, найти скафандры и прорываться к «Уроборосу». Если входа мы не найдем... у меня есть идея. Сначала на нас натравят мертвецов, и, когда это сделают, целься в черные кубики у них на шеях. Эти штуки управляют ими, и, может, без них они остановятся.

АДАМС И ПАТ осторожно шли по коридору, дергая ручки дверей по обеим сторонам. Проход шел дугой, так что и сзади, и спереди обзор был небольшой.

-Куда ведут проходы, идущие поперек? — спросила Пат. — Возможно, есть еще аппарели.

-Есть, — согласился он. — Полно. Но если они могут отследить нас здесь, то сумеют и там. Надо их перехитрить. Это как в шахматах — они пытаются перекрыть нам все ходы... только вот мы не знаем, что за фигуры у нашего противника, и не видим его ходов.

-Прислушайся! — она дернула его за руку.

Адамс едва расслышал звук, больше похожий на вибрацию, — топот марширующих ног. Роботы! Они были где-то впереди.

-Атом! — с ужасом вскрикнула девушка.

Адамс тут же развернулся. Стальная переборка тихо перегородила путь назад.

— Атом — смотри!

Что-то показалось у прохода рядом с металлической дверью. Нечто похожее на бесцветное пламя, — облако кружащегося газа, — светящееся и вращающееся в тусклом свете. Оно остановилось и исчезло. Где оно только что было, он теперь видел лишь холодную серую сталь. Затем Адамс заметил его снова, — но уже ближе.

Лучше известное, чем неизвестное! Он медленно поднял пистолет, но облако снова остановилось. Замерло. Пусть только двинется, и Атом его размажет!

Босая нога шлепнула по стальному полу. Он развернулся, закрывая девушку собой. Они стояли там — ухмыляющиеся синие ряды, перегородившие проход от стены до стены.

-Пат, — позвал Адамс, — беги к проходу, который идет поперек. Там мы их задержим.

Они были близко. Адамс прижался к левой стене. Только стреляя по касательной, он на таком расстоянии мог попасть в кубики... или пробивая их тощие шеи навылет. Хорошенько прицелившись, он нажал курок. Один готов! И еще один. И еще. Их стало меньше!

Потом Пат закричала:

-Атом! Атом!

-Пат!

К черту мертвецов! Он побежал по коридору. Перед дверью стояла небольшая группа черных охранников. С ними был беловолосый гигант. И они схватили Пат!

Она им не достанется! Он поднял пистолет.

-Адамс! Ты заденешь ее! Пойдем, — раздался мужской голос, говорящий по-английски.

Но здесь же никого не было. Что-то промелькнуло у Адамса перед глазами, — чья-то рука схватила его за плечо и развернула, прижимая к стене.

-Тихо! — прошипел голос.

Черный занавес опустился перед глазами Адамса. Он оказался в кромешной темноте — тьме чернее всего, что он когда-либо мог себе представить. Тем не менее, он мог слышать и чувствовать — глухой звук приближающихся шагов, холодную сталь, прижатую к спине, руку, схватившую его. Что-то задело его, затем стало медленно толкать по коридору. Роботы маршировали где-то впереди, за темной завесой. Пат... где она?

Адамс попытался высвободиться. Пальцы свирепо сжали его руку, голос прошипел прямо в ухо:

-Дурак! Если они увидят нас, то поймают обоих! Сейчас ты ей не поможешь. У тебя еще будет такая возможность, позже, у Балдара, когда ситуация станет к этому расположена.

Спиной Адамс почувствовал наличник двери. Когда его плечи прижались к стальной панели, та открылась, и вскоре он услышал, как она захлопнулась прямо перед его носом, затем завеса тьмы поднялась, оставив его недоуменно озираться по сторонам.

ПОМЕЩЕНИЕ ОКАЗАЛОСЬ частично лабораторией, частично жилой комнатой. Складная койка была поднята, а на металлическом столе стояли консервные банки и цилиндр с водой. Самым удивительным оказался стоящий на коротеньких ножках у дальней стены свинцовый предмет, похожий на гигантское яйцо. Его открытая дверь напоминала те, что используются в шлюзах, и внутри было видно сложный пульт управления и большой набор различных шкал и циферблатов.

Человека, который притащил его сюда, Адамс тоже увидел. Он оказался ниже Атома, и значительно старше. На плечах у него была большая черная накидка с металлическими нитями, вшитыми в ткань, на ней лежал откинутый капюшон, обнажая седую голову.

Богатое воображение Адамса заработало в полную мощность. Вот кто заправлял тут всем — безумный ученый — вероломный перебежчик, руководящий менее опасными злодеями, которых он уже победил. Вот кто оказался гончей, охотившейся за ним!

Человек широко улыбался. Он протянул свою большую руку.

-Мистер Адамс, не так ли? — вежливо поинтересовался он.

Адамс побелел.

-Крыса! — проревел он и замахнулся.

Три глухих удара прочистили ему мозги. Первый был столкновением кулака с его челюстью. Вторым стал стук от удара головы Адамса о стальной пол. Третий раздался, когда его подняли за пояс и бросили в свинцовое яйцо. Он смутно помнил, как другой человек залез в аппарат следом и закрыл массивную дверь. Затем, второй раз в жизни, пол ушел у него из-под ног, и он помчался так, словно катился на американских горках, не пристегнутым и без тормозов.

Адамс попытался встать, но ноги его не держали. Он лежал лицом вниз и мечтал, чтобы настал конец света. Сначала все дребезжало, потом наступила долгая блаженная тишина, а затем что-то ткнуло его в ребра.

-Поднимайся, — сказал голос.

Адамс стал отбиваться. Он сумел нанести один удар, который задел скулу противника, но затем здоровенный правый кулак снова прилетел ему в челюсть, он упал и отключился.

ВСЕ КИПЯЩИЕ ВНУТРИ человеческие чувства покинули Резерфорда Бора Адамса, который несколько часов спустя угрюмо стоял у окна, разглядывая удивительный ландшафт. Огромные древесные папоротники и растения, похожие на пальмы со стволами толщиной с бочку, в изобилии росли на берегах маслянистого моря. На них лежало покрывало тумана них, скрывая солнце. Рассматривая необычный пейзаж, Адамс вдруг заметил, как над джунглями появилось что-то большое, черное, хлопающее крыльями. Оно пролетело почти что над его головой, и он успел разглядеть огромные кожистые крылья и разинутую пасть с острыми зубами, прежде чем нечто унеслось в сторону красных скал, окаймляющих море.

Место, где оказался Адамс, было построено, как крепость, с красными каменными стенами полутораметровой толщины, и располагалось на вершине скалы, что давало прекрасный обзор низин. Возможно, ее построили еще на заре цивилизации, но внутри она выглядела, как несбыточная мечта ученика школы искусств, помешанного на футуризме. От этого места у Адамса шли мурашки по коже. Ему хотелось выбраться отсюда.

В десятый раз он вытягивал шею из окна, чтобы получше все разглядеть. До верхушек деревьев было более десяти метров.

Кроме того, внизу, в тени одного из огромных папоротников, виднелось нечто, что можно было бы принять за груду выветренных камней, если бы оно не передвинулось дважды за прошедший час. Предположительно, у него были ноги, голова и приличный аппетит. Выяснять, что это такое, Адамсу совсем не хотелось.

Он продолжал размышлять, хотя голова отчаянно трещала. Если бы только добраться до здоровяка с мощным правым хуком... хотя бы разок! Этот удар он больше не пропустит. Хотя, может, в его положении лучше поискать иной вариант? Но какой?

Только одна вещь в этой комнате была съемная и довольно компактная — небольшая яркая лампа, которая прекрасно ложилась в руку и давала определенное чувство превосходства. Подтащив стул к двери, Адамс сел и стал ждать, держа светильник на коленях. Вихрь мыслей в его голове постепенно стихал, боль прошла. И он погрузился в сон.

Адамса разбудил скрип двери. С быстротой кошки он вскочил на ноги. В проходе стоял здоровяк. С ним была женщина — высокая, с блестящими черными волосами и горящими темными глазами, в облегающем серебристом платье. За ними виднелась группа людей с орлиными лицами — людей с белоснежными волосами и грушевидными головами, — таких же людей, как светловолосый дьявол из металлического города!

На этот раз Адамс точно не ошибся! Он выяснил, откуда растут ноги!

С яростным криком он вскочил и замахнулся лампой. Но в ту же секунду обмяк. Сила покинула его руки, колени дрогнули и подогнулись, и он бесформенной кучей упал к ногам женщины. Она нагнулась и подняла его, словно маленького ребенка — его, Адамса! —перенесла его на другой конец комнаты и бросила на диван.

-Террри, — сказала она, — подойди и расскажи ему все.

Здоровяк подошел к нему с важным видом. В руке у него был маленький черный цилиндр, а на удивительно моложавом лице —улыбка.

-Моя жена считает, что мы должны тебе кое-что объяснить, — заявил он. — Будешь вести себя хорошо, если я дам тебе сесть?

АДАМС ЛИШЬ СЕРДИТО посмотрел на него. Пожав плечами, Терри плюхнулся на стул, маленький цилиндр все еще беззаботно болтался в руке откинувшегося на спинку надсмотрщика.

-Хорошо, — сказал он. — Я говорю лучше, когда никто меня не перебивает. Когда я закончу, можешь думать, что хочешь. Полагаю, ты желаешь знать, какого черта тут происходит. Ну, сейчас ты на Земле, там, где должен быть Канзас, только вот время немного другое — примерно шестьдесят миллионов лет до твоего рождения. А металлический город построили через шестьдесят миллионов лет после твоего времени. Будущее и прошлое... и наша задача держать их порознь! Вся эта чертовщина началась, некоторым образом, по моей вине. Я был физиком — Терренс Майкл Алоиз Донован, доктор наук — в 1930-ые годы. Я разработал теорию о том, как работает время, и изготовил прибор, который доказал эту теорию. Оно закручено — время, я имею ввиду, — как спиральная пружина, с витком в шестьдесят миллионов лет. Можно просто ползти по пружине, делая круг за кругом, до самой старости, а можно перескочить на следующий виток и преодолеть шестьдесят миллионов лет за один миг. Вперед или назад — без разницы, — но не меньше одного витка за раз. Расписав все это на бумаге, я создал нечто, похожее на свинцовое яйцо, которое будет перемещать меня с одного витка на другой легким нажатием кнопки. Ты, кстати, побывал в одном из его прапраправнуков. Так вот, я залез внутрь и — вуаля! — попал в середину мелового периода, с динозаврами, птеродактилями, и всем таким. Там я наткнулся на Лану. Она и ее народ родом с Марса. На Марсе две расы: черные и белые, и на всем протяжении их истории, белые доминировали. Полагаю, политика везде одинакова. В любом случае, отец Ланы, который был наследным правителем белых, умер, и Лана заняла его место. Только вот она женщина, а женщин-правителей на Марсе не было с тех пор, как построили каналы. Политики сообща выдвинули на престол ее сводного брата — Балдара, а Лану попросили снять с себя полномочия. Но она отказалась. Так вот, Балдар — здоровенный парень, которого ты видел в городе, наобещал много всего черной расе, таким образом, подготовив отличную почву для межрасовой войны. И тут появился я. Лана и несколько ее доверенных людей скрывались на Земле, пытаясь сплотить остатки белых. Когда революция вышла из-под контроля Балдара, — что случилось довольно скоро, — он стал умолять о новом договоре, и вскоре присоединился к Лане. Тут и вышел на сцену Донован из двадцатого столетия, попав прямо в гущу событий. Я не говорил на их языке, но помог Лане и ее людям разделаться с черными, которые их обнаружили, и затем попросил их отпустить меня, чтобы успеть встретиться с профессором, не верящим в машину времени. Так как они знали меня недолго и только что потеряли значительное число людей, пытаясь сохранить убежище в секрете, то сказали, что «так не пойдет». Будучи твердолобым ирландцем, я не принял отрицательный ответ. Я захватил Лану в заложники и направился к Яйцу Времени. Ее люди залезли в свою ракету и последовали за мной, именно тогда Балдар окончательно определился, на какой он все-таки стороне, и попытался убрать нас обоих со сцены. Мы добрались до Яйца в целости и сохранности, и я вернулся в 1937-ой год, собрал необходимые вещи и встретился с профессором Белденом, чтобы взять с собой и его. Видишь ли, первый аппарат был просто экспериментальной моделью и вмещал только одного человека. Я вернулся к Лане, а Балдар нашел нас. Через пару секунд от Яйца осталась лишь лужа горячего свинца, и мы побежали, очертя голову, спасая наши жизни. Затем одно из милых созданий матушки природы примчалось на шум, чтобы выяснить, в чем тут дело. Итак, мы — Лана и я — оказались на открытом берегу с несущимся за нами горгозавром, и Балдаром с тепловым излучателем в небе, пытающимся поджарить нас при первом же удобном случае. Нас спас Занар, который теперь с нами. Будучи гораздо моложе, чем сейчас, он пробрался в кабину пилота по каналу для силовых кабелей, вырубил Балдара и использовал его оружие против чудовища, которое нас преследовало. Я застрял в меловом периоде без Яйца и не имел ни малейшего понятия, что там происходит и как оттуда выбраться. Вот так я и оказался во всем этом замешан. Балдар смылся и вернулся к черным, но Лана была в порядке, и мы смогли собрать подкрепления и задать им жару. Спустя какое-то время я уже говорил на их языке, и, на основе моей теории, мы создали золотистое свечение. Это еще один вид пространственно-временного поля, которое я использовал в Яйце, для соединения витков времени. Часть поглощаемой им энергии утекает в космос в виде желтого света. С преобразователем материи в энергию и обратно, который был у народа Ланы, и некоторыми из моих небольших устройств, мы окружили черных и отправили их вперед во времени на два полных витка спирали. Я полагал, больше они нам не встретятся, как и тем, кто займет наше место. Если они все же выжили, то, может, оно и к лучшему, — в следующий раз подумают дважды, прежде чем сделать какую-нибудь глупость, если, конечно, хотят жить. Это было две сотни лет тому назад. Знаю, это звучит как сон, но у народа Ланы есть некая радиоактивная смесь, которую они впрыскивают себе в кровь, что сохраняет их клетки молодыми и здоровыми. Посмотри на меня, — мне скоро стукнет двести сорок пять лет, а я чувствую себя на тридцать. Лана же вообще не говорит, сколько ей лет.

ДОНОВАН УЛЫБНУЛСЯ.

— Это лишь первая часть истории, — сказал он. — Полагаю, нам следует объявить перемирие, прежде чем я расскажу остальное.

Он положил маленький цилиндр на стол, рядом с локтем. Адамс стащил ноги на пол и сел на кушетку.

-Продолжай, — сказал он. — Я слушаю. Будь так добр.

-Для Балдара и его людей все обернулось не так уже и плохо, — серьезно ответил Донован. — Вместе с черными он попал в будущее, и, конечно, никто не предполагал, что он станет опасен на таком расстоянии. Я все еще не могу понять, как им удалось выжить. Некоторые из черных были умны, и как только в голову им взбредала какая-нибудь идея, — если у них полно времени, — они добивались своего. Как мне кажется, они где-то высадились и окапались там, пока не обрели уверенность, что уже не вымрут. Затем построили металлический город. Он находится на троянской орбите — на равном удалении от Венеры и Солнца. А потом они задумались над тем, как попасть назад, к нам. С постоянно науськивающим их Балдаром, они не могли оплошать. Во всяком случае, в конце концов, они открыли Свечение и стали собирать армию, которая бы стерла нас из анналов истории. Судя по тому, что я видел в городе, они, видимо, долго разбойничали в вашем мире. Они используют то же голубое вещество, которое продлевает жизнь нам, чтобы делать из мужчин и женщин лишенные собственной воли бессмертные машины из плоти и крови. В их нервную систему встроено что-то, что позволяет Балдару и его команде головорезов управлять ими с помощью радиосигналов. Их там тысячи, и у Балдара достаточно кораблей, чтобы вместить их всех. Сегодня, завтра или через неделю они нападут, пройдя через Свечение, и у нас не будет ни единого шанса их остановить.

Донован задумчиво почесал подбородок.

-Вот как все обстоит, — закончил он. — Балдар один раз воспользовался Яйцом, чтобы разведать ситуацию. Кое-кто его узнал, и я пошел за ним в другом Яйце, которое может перемещать объекты, как во времени, так и в пространстве. Можно попасть куда угодно, в определенных пределах. Я обнаружил город, забрался в него и спрятался в пустой комнате, откуда я мог наблюдать, не опасаясь, что меня увидят. С помощью плаща невидимости и пары шпионских устройств, я разобрался в том, что тут происходит, а потом появился ты и эта девушка. Теперь я не знаю, что делать дальше. Есть идеи?

Адамс удивленно посмотрел на Донована. Витки времени... поля невидимости... динозавры... От этого же с ума можно сойти! Но в этом был какой-то странный смысл. Он откашлялся.

-Ну, я даже не знаю, — робко сказал он.

Женщина Лана стояла рядом с мужем, пока он говорил. Теперь она резко подалась вперед. Ее голос был низкий, и от него у Адамса по спине побежали мурашки.

-Мисстер Адамс, вы из далекого будущего, из будущего Террри. Ваша наука продвинулась далеко вперед, возможно, дальше, чем наша. Есть ли у вашего народа что-нибудь, что остановит Балдара и его аррмию мерртвецов? Это должно стать и вашей забботой тоже, потому что Балдар не остановится на одном мире или одном времени. Когда он разберется с намми, он возьмется за вас... Умоляю, скажите, что у вас есть, чем нам помочь.

Адамс покачал головой.

-У нас много чего есть ...но ничего подобного тому, чем располагает Балдар. Живые мертвецы... парализующие лучи, корабли, разрезающие время... он обошел нас на много веков. Но я помогу вам сражаться тем, что есть у вас.

Донован мрачно улыбнулся.

-Спасибо... но этого вряд ли хватит. Мы можем убежать, я полагаю, — в ваше время или туда, где все началось, — но Балдар все равно продолжит нас преследовать. Это вечная битва. Я лишь однажды вырвался вперед, после того, как мы победили черных, и я построил еще одно Яйцо, но все, кого я знал, уже умерли, а остальные лишь посмеялись, когда я рассказал им о путешествиях во времени. Старина Белден никогда не говорил о том, что знал, как мне кажется, или, может быть, он просто не поверил своим глазам. Ладно... нам придется держаться за то, что имеем и сражаться тем, что есть. И пусть дьявол будет на нашей стороне!

Но Адамс не слушал его. Он вспоминал высокую, голубоглазую девушку, в мужской форме, пытающуюся вырваться из рук черных. Он слышал ее голос, в отчаянии выкрикивающий «Атом! Атом!»

-Я возвращаюсь, — сказал он. — Там осталась там Пат. Я обязан ее вытащить. Она ждет меня.

-Она много для тебя значчит, эта Патт? Она твой оччень хороший друг? — раздался полный сочувствия голос Ланы.

Адамс покраснел.

-Ну, в каком-то смысле... она просто девушка, которую я подобрал в городе. Балдар преследовал ее, а такой женщине, как она, невозможно не помочь. В любом случае, она хороша... чертовски хороша! Я возвращаюсь!

Лана положила руку на плечо Донована.

-Помоги ему, Террри. Ради меня.

Здоровый ирландец приобнял ее за талию.

— Конечно, дорогая, сделаю все, что смогу. Он болван, но таким, как мы, иногда везет.

ЧАСЫ АДАМСА ОТСЧИТАЛИ пятьдесят часов с того момента, как он впервые услышал голос Донована. А теперь он висел, невидимый, над металлическом городом, наблюдая, как собирается армия мертвецов Балдара. Поле невидимости Донована искривляло волны видимого света так, что они огибали того, кто носит плащ. Только небольшое искажение, возникающее при движении, могло выдать обладателя такой накидки. Но это работало в обе стороны: его нельзя было заметить, но и он не мог видеть. Поэтому Адамс носил небольшой телевизор разработки Донована, который показывал все, на что был направлен.

Космическая броня Донована обладала автономным питанием — настоящий миниатюрный корабль, в котором можно прожить несколько дней. Он работал на принципах яйца времени, перемещаясь в пространственно-временном континууме, как комета по своей орбите. Ракетного шлейфа, по которому его могли бы заметить, аппарат не оставлял, — ничего такого, что выдало бы его, так что теперь Адамс висел прямо над собирающимся флотом, наблюдая и ожидая.

Один за другим угнанные корабли вылетали из металлического города. «Уроборос» был среди прочих, его неуклюжие обводы безошибочно угадывались рядом с более изящными кораблями. Адамс отметил, что, в отличие от многих других кораблей, Балдар никак не переоборудовал драгу. Может быть, у него не хватило времени, а, может, он решил, что броня, которая может отразить удар метеора, не нуждается в укреплении.

Балдар использовал все корабли. Старые, как «Люстрис», самые дряхлые грузовые и даже новейший «Трикстон» с его супермощными двигателями — все сверкали новой, толстой броней, через которую проглядывали лучевые установки и сотни живых мертвецов. Рассматривая их через телевизор, Адамс заметил, что даже в кабинах управления находились только роботы, замершие и ждущие приказов, которые оживят их и отправят вершить возмездие Балдара.

Адамс нигде не видел ни черных, ни Пат или самого Балдара.

«Какой же я дурак!» — подумал он про себя.

Вполне вероятно, что Балдар отправил ее обратно, чтобы пополнить ряды живых мертвецов. Но... что, если нет? Что, если она еще жива? Он больше ее не подведет. Только не Пат!

Затем он увидел его.

Он был намного больше, чем все, о чем Адамс когда-либо мечтал. Он выходил из центрального отверстия города и медленно двигался через рой более мелких кораблей. Длинный, конусообразный, покрытый светящимися точками лучевых установок, флагман Балдара являлся самым величественным космическим кораблем из всех, когда-либо созданных человеком. У него, должно быть, имелся пространственно-временной двигатель, поскольку ничего другое не могло обеспечить подвижность в бою такой громадине.

Адамс лихорадочно настроил телевизор так, чтобы рассмотреть внутренности корабля. Причина, по которой тот имел сигарообразную форму, сразу стала очевидной. Переборки разделяли его на отдельные секции — каждая со своим собственным двигателем и вооружением. Как гидра из древности, которую можно было разрубить на части, но все равно она продолжала бы биться.

Имея более полутора километров в диаметре в средней своей части, флагман сужался до тупоконечных конусов спереди и сзади. И в переднем отсеке Адамс нашел, что искал.

Балдара... и Пат!

ГИГАНТ С ОРЛИНЫМ ЛИЦОМ стоял, широко расставив ноги, перед огромной приборной панелью, и наблюдал за тем, как собирается флот. Трое черных, сидящих за низкими клавиатурами, были рядом, но Адамса они не интересовали. Он видел только Пат, которая в отчаянии закрыла лицо руками и, сгорбившись, сидела у стены. Она взглянула вверх — прямо на Адамса, и, казалось, ее лицо покрылось морщинами, а в глазах сквозила бесконечная усталость и безнадежность. Вся стройность юности словно покинула ее изящное тело, и внезапно она безвозвратно постарела.

Рука Балдара взметнулась вверх. Флот выстроился в цилиндр по оси города, а флагман оказался торцом геометрической фигуры. По сигналу вождя, трое черных яростно застучали по клавишам, и флот пришел в движение.

Из центра города вылетело облако золотистого свечения. Оно прошло мимо цилиндра флота транспортов, почти туда, где находился огромный флагман, и внезапно изменилось!

Кружевные нити темноты потянулись из желтого тумана. Они срастались, вились и переплетались, пока чернильная сеть не окутала золотистую пену, — окутала, поглотила и полностью впитала. Казалось, что в космосе образовалась черная дыра, — туннель пустоты, через который проглядывала бесконечность, туда и летели корабли, летели вереницей и... исчезали!

Получается, что у Балдара было не одно Свечение. Как и Донован, он мог проводить транспорты, как сквозь время, так и пространство, что позволяло ему без предупреждения обрушиться на ничего не подозревающую Землю, находящуюся в сотнях миллионов километров и сотнях миллионов лет. Его армия зомби нападет на крепость Ланы и сокрушит ее, во много раз превосходя защитников численностью. И предотвратить это Адамс никак бы не сумел. Ему оставалось только стоять и смотреть!

Донован обожал хвастаться своей ирландской удачей. У Адамса же была своя собственная. Но Адамс не мог сказать, была ли это пожилая леди Удача с игральным кубиком, которая шепнула ему на ухо, или дух Биллинглси Шропфорда, сошедший со страниц ненаписанного рассказа, ткнул его в бок. Но Адамс вдруг понял, что нужно делать.

ПОСЛЕДНИЕ КОРАБЛИ проходили через паутину. Оставался старина «Люстрис» и за ним неуклюжий «Уроборос». Не просто же так Донован вложил все свое умение в костюм, в который облачился Адамс. Только что созданное пространство-время понесло его за драгой, словно падающую звезду. Его можно было заметить, пока волны пространства расходились от него, но никто не смотрел. А потом он уже оказался в безопасности внутри зияющей воронки огромного корабля, когда «Уроборос» начал длинный, извилистый спуск по склону длиной сто двадцать миллионов лет.

В четвертый раз Адамс проходил сквозь время. Пока его голова кружилась, а живот крутило, он отчаянно пытался прийти в чувства, жадно глотая частички океана света и звука, у которого не было дна. Затем все закончилось, и перед ним предстала Земля, материки которой имели необычную форму и омывались теплым морем мелового периода... Землю, где Донован, Лана и горстка белых марсиан решили биться до конца.

Адамс стал пробираться по бронированному пищеводу драги, чтобы спрятаться в огромной груше. Он добрался до двери в грузовые отсеки, через которую сбежал два дня назад. Как только он попадет внутрь, начнется самое веселье!

В день, когда Адамс принял командование драгой «Уроборос», огонь его юношеского воображения пылал полной силой, а в шкафчике была спрятана целая полка подвигов Биллингсли Шропфорда. Гибкий ум Адамса представлял себе определенные улучшения, на которые братья Пастура посмотрели бы с пренебрежением, и в свободное время, пока драга шла на автопилоте, Атом колдовал над своим кораблем.

Когда разношерстный флот Балдара стал собираться в небе над одинокой крепостью Донована, Адамс ползком пробирался между внешней и внутренней броней, направляясь в потайное место прямо под полом рубки управления. Он не видел, как из кораблей вытекает армия живых мертвецов, не видел, как они пробираются в крепость через заслоны Донована. Они не умирали, — их можно было только уничтожить, — и пока мрачные сородичи Ланы уничтожали их одного за другим, нос мощного флагман Балдара появился из черного туннеля канала времени и обрушил на крепость всю мощь гигантских генераторов.

Силы оказались равны. Будь у Балдара время завершить вооружение роботов и превратить захваченные корабли в настоящие боевые машины, все могло быть по-другому. К тому же он не заметил присутствия на драге «Уроборос» Резерфорда Бора Адамса.

Словно клещ под толстой кожей корабля, Адамс пробирался к командному центру, пока решалась судьба миров. За секунду до того, как Балдар появился на сцене, он передал питание драги на потайную панель управления. Зомби-экипаж все еще послушно следовал импульсам, переданным черным кубикам, которые соединялись с их мозгами, но рычаги управления в их руках превратились в муляжи. Уютно устроившись в норе у них под ногами, Резерфорд Бор Адамс снова стал хозяином «Уробороса»!

Экран, который он собрал из запасных деталей, показывал ему Балдара, рвущегося к осажденной крепости, пробивающего себе путь ослепительным потоком энергии. С улыбкой до ушей, Адамс направил массивную драгу флагману наперерез. Устройство, которое управляло его скафандром, — супердвигатель Донована — было снабжено дистанционным управлением, и, пока не нарушится связь, на Земле будет весело!

В БРОНИРОВАННОМ УБЕЖИЩЕ глубоко под крепостью, Донован увидел, как драга свернула с курса, и на зов ирландца, Лана и остальные присоединились к нему. Они наблюдали, как встретились два корабля, — нос чудовища Балдара застрял в зияющей глотке драги. Они увидели, как из воронки «Уробороса» вырвался столб пламени, который врезался в корпус флагмана и оставил его покалеченным, безносым, а ударная волна от взрыва придала ему вращение.

Адамс пробирался по извилистым внутренностям драги, цепляясь за свою любимую жизнь, когда включился геодезический двигатель. Атома бросило взрывом на какую-то балку, он ударился головой и почувствовал, что треснуло ребро. Но сейчас им двигало что-то, не подчиняющееся рассудку.

Пасть Уробороса поглотила корабль Балдара так же, словно серебристая ящерка оказывается заглоченной гигантской лягушкой. Когда мощное маленькое устройство Донована достигло своих пределов, высосав всю энергию силовой установки драги, из него вырвался фонтан уничтожающей все на своем пути материи, который аккуратно отрезал передок корабля Балдара и снес три последующих секции. Зажатый в бронированном животе Уробороса и заваленный обломками гигантской воронки, Балдар мог лишь тащить покалеченный обломок своего корабля вперед, пробивая дорогу оставшейся энергией луча. Один из трех его помощников лежал на полу с пробитой головой, а двое других глядели на Балдара с побелевшими от страха лицами. В корпусе флагмана пара десятков черных офицеров отчаянно пытались отдавать приказы оставшимся в живых подчиненным, напрочь забыв, что их солдаты — это синие зомби, у которых нет собственной воли.

Балдар видел, как его грандиозное летающее сооружение разваливается на куски и, под огнем лучей Донована, дождем обломков падает на верхушки деревьев. Он смотрел, как живые мертвецы беспомощно ходят кругами или стоят на месте в ожидании приказов. И Балдар потерял самообладание.

Во время столкновения, Пат Нортон отбросило к противоположной стене рубки. Она поднялась и увидела перекошенное от гнева лицо Балдара, стоящего над одним из своих офицеров. На его больших руках была кровь, а зрачки суженных глаз багрово светились, как тлеющие угли. Она увидела, как второй офицер пытался нащупать пистолет, когда Балдар пристрелил его и продолжал всаживать пулю за пулей в бездыханное тело. Затем он зашагал к ней, а на лице у него застыла маска безумия.

Именно тогда Адамс вторично ударился головой.

Первый залп лучевой установки почти разрушил его планы. Энергия пробила отверстия в двойной броне шлема Адамса, и его обрызгало расплавленным металлом, когда он лежал среди обломков флагмана. Затем, как только луч погас, Атом схватил и потащил за собой стальной стержень, затем, спустя, как ему показалось, целую вечность, яростно вонзил его в ближайшую амбразуру излучателя, пробивая линзы, фокусирующие катушки и все остальное, и проворачивая его до тех пор, пока оттуда не вырвалась струя горячего воздуха.

Они уже были так низко, что не имелось заметной разницы между давлением в корабле и внешней атмосферой. Адамс просунул в раз рушенную амбразуру голову, затем втиснул плечи. Он нашел место для колена, а потом и для всей ноги, и вскоре уже лежал вниз лицом на полу рубки управления флагмана, а толстоствольный пистолет валялся у самого его носа.

Задыхаясь от боли, причиняемой сломанным ребром, Адамс с трудом встал на колени. Сквозь красную дымку он увидел Пат, которая молотила руками по жестокому лицу Балдара. Пальцы гиганты сжимались на ее шее, губы его искривились, а черные глаза налились яростью. Адамс схватил пистолет, и, что есть сил, швырнул его в огромную белую голову, потом заковылял следом.

Не причинив никакого вреда, пистолет отскочил от плеча Балдара и ударился о стену. Гигант обернулся, едва успев приготовится к следующему удару. Адамс пнул его стальным ботинком, и они свалились на пол. Пальцы марсианина пытались разорвать броню соперника. Они перекатились к стене и поднялись на ноги. Раскачиваясь, они смотрели друг другу в глаза, потом Балдар схватил Адамса и стал колотить его шлем о стальную стену комнаты. Пена выступила на тонких красных губах гиганта, в безумных глазах горело адское пламя. Атом вывернулся, и когда, его соперник обернулся, со всей силы ударил металлическим кулаком прямо между глаз марсианина.

Грушевидный череп лопнул, как сырое яйцо. Адамс уставился на поверженного гиганта, с его перчатки капала кровь и ошметки мозгов. Он знал, что девушка — Пат — дергает его за руку и пытается что-то сказать. Затем он почувствовал мощный удар, когда лишившийся хозяина корабль воткнулся в почву. Долгое, долгое время спустя Адамс увидел улыбающуюся ирландскую физиономию Терри Донована, волнистые черные волосы Ланы и ничего не выражающие лица гигантов с серебристым волосами, словно издалека услышал их приглушенные голоса...

РЕЗЕРФОРД БОР АДАМС стоял, не шевелясь, в личном кабинете офицера Космического Патруля. Его светлые кудри были взлохмачены, шея и уши — красными, а на губах виднелись недостойные следы красной помады. Он неподвижно стоял, но весь извертелся в душе, пока офицер Патруля говорил ему все, что думает о нем и его безумном предприятии по разрушению самого большого и новейшего корабля братьев Пастура. Адамсу не было веселее от того, что седой ирландский здоровяк, загадочно улыбаясь, стоял за креслом офицера, или от того, что высокая женщина с очень белой кожей и очень темными волосами увлеченно наблюдала за ними. И уж точно не помогало ему то, что стройная, голубоглазая, с алыми губами и волосами цвета старой темной древесины, девушка сидела на подлокотнике кресла офицера и обвивала рукой его толстую шею, небрежно покачивая изящной ножкой.

Офицер Патруля прекратил разглагольствования и решил перевести дыхание. Лиловый оттенок постепенно сходил с его полных щек. Его лицо стало почти добродушным.

-Ну, Адамс, — проскрипел он, — говорите же! Что вы можете сказать в свое оправдание?

Резерфорд Бор Адамс весело улыбнулся. Он с самого начала знал, что его ждет. В «Смерть бродит по Деймосу» Биллингсли Шропфорд вот так же стоял перед президентом Земли...

-Да, в общем-то ничего, сэр, — признался он. — Полагаю, вы не упустили ни одной детали. Хотя есть кое-что... Я хотел бы получить отпуск прямо сейчас, чтобы мы... я имею ввиду вашу дочь и себя... успели слетать в путешествие по Солнечной системе, прежде чем Пастура спустят со стапелей новую драгу. Знаете... я имел в виду, в свадебное путешествие. — И Адамс расплылся в улыбке: — Это... это была идея Пэт.

Он увидел, как фиолетовая краска вновь стала заливать щеки офицера, но в одной руке Адамса появилась ладонь Пат, а другая комфортно устроилась на ее талии. Он спокойно слушал, как старина Нортон выпускает пар. В «Смерть бродит по Деймосу» Биллингсли Шропфорд презрительно отказался от предложения руки дочери президента Земли и полумиллиона долларов. Ему нужно было думать о работе, а человек действия не может одновременно строить карьеру и возиться с женой. Кроме того, уже почти два десятка томов Шропфорд хранил память о своей единственной любви, женщине, которая ушла к другому, пока он преследовал негодяев на Юпитере Девять. Биллингсли Шропфорд был таким... классным парнем.

Но, черт возьми, — не могут же детективы разбираться во всем!

Coils of time, (Astounding Science Fiction 1939-05)

Пер. с англ. Андрей Бурцев и Игорь Фудим...

КАК ВСЕГДА, стояла жара. Пот ручейками бежал по щекам Джо Гилдера, пробирался сквозь густые рыжие усы и капал с небритого подбородка. Пот собирался в мешочках под его глазками кофейного цвета, а когда те переполнялись, стекал по носовым морщинам и, затем, мимо уголков кривившихся губ.

Но Джо не возражал. Жара ему нравилась.

Кроме того, совсем не жара делала Венеру невыносимой для большинства людей. Не жара, а влажность. Лучи палящего солнца успешно пробивались сквозь мили густых облаков. Планета буквально тушилась на медленном огне. С каждой лужицы поднимались клубы пара. Окутывающий джунгли зловонный туман смешивался с вонью гниющей растительности. Гудели пролетающие мимо громадные насекомые — почти все: пожиратели падали, — следующие за свежатинкой до самого ее конца.

Стоял конец зимы, и люди, привыкшие работать на снегу и сильных ветрах, тосковали по звездным ночам, и проклинали свою дурость, заманившую их на Венеру. Но Джо Гилдер сидел, развалившись, в своем видавшем виды шезлонге, и болячки, лихорадка и прочие напасти постепенно покидали его, пока он, полуприкрыв глаза, наблюдал за тем, как ходит по комнате местная девчонка с золотистым телом, его нынешняя рабыня.

Она отличалась от других, которые были у Гилдера за последние несколько месяцев. Он предполагал, что у нее было имя, но так и не удосужился узнать его. Он звал ее Энни, и она быстро научилась откликаться на него. И вообще, зачем изучать этот лепет с прищелкиванием и подхихикиванием, который у местных сходил за язык, когда проще учить их нормальному английскому? Км все равно знали его, а если нет, то быстро учились.

Гилдер уже три месяца жил в местной деревушке, где являлся царем и богом. Именно так и должно быть. Таково бремя белого человека — править всеми остальными, только на Земле они заразились вредными идеями о мировом братстве и равенстве, и только на аванпостах у вас еще оставались преимущества перед туземцами. У км Джо Гилдер был главным. А лето еще только начиналось.

Джо вытянул свои толстые ноги и свесил руки с подлокотников кресла. Одним своим свинячьим глазом он наблюдал за похождениями ярко-фиолетовой мухи по складкам его живота, затем молниеносным, как бросок змеи, движением поймал ее и сжал между большим и указательным пальцами. Это движение вывело его из дремотного состояния. Он поднял голову.

— Энни!

Она тут же подскочила к нему, ее круглое личико сияло. Она была чертовски симпатичная, ничем не хуже земных девчонок, но гораздо более услужливая. Джо испытывал к ней своего рода нежность, что не чувствовал ко всем предыдущим. Бывали периоды, когда он почти что соглашался с мнениями биологов, что км, несмотря ни на что, все же люди, но потом они делали очередную проклятую глупость, и Гилдер ставил их в один ряд с лягушками.

Энни была совсем как женщина, если не слишком придираться. У нее были перепончатые руки и ноги, и влажная, золотисто-желтая кожа, что для профессоров было доказательством их непосредственного происхождения от земноводных — или чего-то в этом духе. Гилдер прилетел сюда с таким профессором, который не делал ничего, только говорил и говорил, час за часом, пока вконец остервеневший Джон, чтобы избавиться от его общества, не вступил в игру с парочкой истекающих потом мошенников из Восточной Европы и вторым инженером, и проиграл все, вплоть до последних штанов.

— Энни... теперь гула!

Она сделала реверанс, которым Джо обучил всех распутных девок кру. Все они были язычниками, пока Джо не приехал сюда и не обучил их хорошим манерам. Было бы время, он не постыдился бы даже представить их самой Старой Королеве!

Он взял большой розовый фрукт, который принесла ему девушка, и вонзил сильные зубы в его сочную, ароматную мякоть. Зачавкал, медленно и задумчиво, кусочки молочной мякоти прилипли к его усам. Сразу под восковой кожицей лежала медовая сладость, но из глубины плода шел сильный, пряный запах, придающий ему пикантный вкус.

Он протянул Энни немного мякоти гула, она счастливо заворковала и заработала сильными челюстями. Джо задумчиво провел рукой по подбородку. Пора было бриться. Он был человек занятой и не мог позволить себе валяться так весь день.

РОКОТ БАРАБАНОВ из бычьих шкур пульсировал в мокрой темноте. Моран сильнее прижал ухо к покрытой травой земле и прислушался.

БУМ, бум, бум, бум. БУМ, бум, бум, бум.

Теперь они били с трех сторон. На востоке, юге и севере от него шаманы синекожих с вызывающими усмешками били в барабаны, плясали свои бешеные пляски, обещая своей молодежи, что череп его, Морана, украсит деревенскую пирамиду, а кожа будет натянута на барабан, который будет рокотать, бушевать и бахвалиться, как любой другой барабан в вонючих джунглях Танталуса.

На востоке, юге и севере рокотали барабаны, так что не оставалось выбора, куда нужно бежать. Там высились большие, дотягивающиеся до неба вершины Ночных Гор, постоянно скрытые облаками, прорезанные бездонными пропастями, пропитанные бесконечными дождями, они стояли по колено в болотной жиже, в которой лежал сейчас Моран, слушая шум верхушек деревьев над головой. И где-то там была таинственная Черная Дыра, бесследно засосавшая бессчетное множество эфирных кораблей с тех пор, как нога человека ступила на эту проклятую Богом планету. Здесь...

Где-то впереди застучал еще один барабан. Taп, тап, тап. Маленький барабан, визгливый барабан, барабан из натянутой человеческой кожи. Tап, тап, тап. Глумящийся, насмехающийся барабан, бросающий ему вызов, подстрекающий идти и сражаться. Тап, тап, тап. Моран знал этот барабан. Знал он и синекожего дьявола, который снял кожу Пита Дэвиса с побелевших костей Пита Дэвиса, и оставил свой знак, о котором Морану рассказал один старый валлагаш. Высохшее ухо, прикрепленное к стене лачуги в Талусе, вот был его знак. И это ухо скучало одно, ждало себе пары, уха того, кто лежал сейчас в темноте, слушая стук барабана из кожи Пита, загорелой кожи с живота Пита. Пит Дэвис умер. А Моран сейчас лежал, вглядываясь в кромешную темноту, злой и усталый. Барабаны рокотали на севере, юге, востоке и западе. Моран попался, и они знали это. Ну, что ж, клянусь Небесами, они узнают, что такое настоящая схватка\

Шесть футов шесть дюймов роста Морана поднялись из зловонной жижи. Черная грязь испятнала его рыжую бороду и рыжую гриву волос. Черный ил медленно стекал по его белой бочкообразной груди. Он стиснул кулаком толстую, шипастую ветку и рванул ее вниз. Затем переломил через колено и одобрительно осмотрел.

С такой дубинкой в руке Падди Моран может разбивать головы, пока из него не выпустят кишки, а может, еще немного и после этого.

БУМ\ бум, бум, бум. БУМ, бум, бум, бум.

Они не натянут мою кожу на барабан, клянусь всеми святыми! Они не вырежут непристойных знаков на моих отбеленных золенных костях, чтобы творить заклинания против белых людей с Земли. Да, они прикончат его, но то, что останется от него при этом, не хватит и кошке на ужин\ Так подумал Моран и содрогнулся, вспомнив легенду, где говорилось, что у Морана, как и у любого другого, есть свой баньши, который прилетит, когда настанет время, к Месту его Гибели и станет рыдать, оплакивая его. Но вот интересно, как он не заблудится, ведь ему придется преодолеть множество миллионов миль космического пространства. Сириус был не самой далекой звездой, когда земляне начали межзвездные перелеты, но все же находился достаточно далеко, а Танталус стоял в длинной очереди наименее приятных планет.

Теперь Моран не пытался таиться. Это надо было делать раньше. Он ломился через мокрый подлесок к насмешливо бьющему на западе барабану. По мере приближения, барабан рокотал все громче, и Моран уже слышал эхо, отражающееся от отвесной скалы откоса. Затем барабан неожиданно замолчал.

Моран застыл неподвижно, точно прислушивающийся олень. Далеко на севере все еще рокотал один-единственный барабан, затем прервался на половине удара, и все стихло, лишь дождик барабанил по листьям, да в болотную жижу шлепались крупные капли. Моран так стиснул свою дубину, что чуть не порвалась кожа на костяшках пальцев. Иголочки страха пробежали по позвоночнику. Что за дьявольщина там происходит?

И затем он услышал.

Скорее, почувствовал. Земля задрожала от медленных, ритмичных шагов. Раз-два, три-четыре. Словно отряд солдат. Как медлительная поступь гигантской кошки. Как...

Великие святители! Как ловчие\

Бусинки пота выступили на лбу. С синекожими можно сражаться. Синекожие такие же, как люди. Но ловчие были самой ужасной легендой здешних мест!

Моран прислушивался, затаив дыхание. Они ходили, как кошки, с кошачьей хитростью и кошачьей жестокой уверенностью. Они были черными, как чертова яма, совершенно невидимыми ночью. Они были людоедами, демонами, вампирами. Они были самой Смертью!

Где-то позади в ужасе закричал синекожий — высокий, безумный вопль перепуганного животного. Кричали слишком далеко, должно быть, ловчий был не один. Легенда гласит, что они бродят парами. По ногам, от дрожащей трясины и дальше по синапсам до самого мозга передавалось эхо медленно приближающихся шагов. Раз-два, три-четыре...

Справа затрещало дерево, полетели, шлепаясь в грязь, сломанные ветки. Моран вертел головой, безуспешно вглядываясь в окружающую черноту. Он там?

Сверху появился лучик света. Серебристо блеснули раскинувшиеся далеко по сторонам корни лесного гиганта. Моран медленно, с бесконечной осторожностью опуская поочередно ноги в болотную жижу, передвинулся к ним. Втиснувшись в щель между корнями, он уставился на призрачный столбик света, пробивавшийся сверху. Ловчий должен непременно пересечь его. И Моран увидел бы это чудовище, хотя бы в виде контуров на фоне серебристого столбика. Усиленные резонирующими корнями, в которых он прятался, шаги сотрясли напряженное тело Морана. Бух! Бух! Бух!

Затем они замерли. Грязная, животная вонь буквально задушила его. А затем когти толщиной с человеческое тело, сомкнулись на Моране и вытащили, отбивающегося и дергающегося, из сплетения корней.

МОРАН ПРИШЕЛ в чувства. Сильный мускусный запах все еще забивал ему нос. Воздух буквально был насыщен им. От него плыла голова. Моран неподвижно лежал в темноте, пытаясь понять, где находится. Под его пальцами был какой-то бархатный ковер. Сухой и горячий, он колебался в медленном ритме, соответствующем бухающим шагам.

Моран неуверенно поднялся и широко расставил ноги, чтобы удержать равновесие. Затем протянул руку и коснулся чего-то живого и морщинистого, отскочившего с воплем. Что-то метнулось мимо него в темноте. Что-то прошелестело позади. Потом раздалось медленное, методическое сосание, от которого все волоски встали дыбом на теле. Моран сделал один осторожный шаг...

Нога ударилась обо что-то, что, вертясь, отлетело в сторону. Он наклонился и пошарил рукой. Это была его дубинка. Затем Моран вспомнил о сумке на поясе. В ней была зажигалка. Пальцы нашарили и открыли сумку, нашли металлический цилиндрик с пьезоэлементом. И когда вспыхнуло крошечное пламя, его челюсть отвисла от изумления.

Он находился в узкой комнате без окон, застеленной черным бархатом. Весь дальний конец занимало алое яйцо вдвое выше его самого. А к его основанию прижималось такое сборище, какое могли породить лишь безумные черные джунгли Танталуса.

Две небольшие тварюшки, больше всего похожие на розовых плюшевых мишек, дружно жались к алой оболочке яйца. Их громадные переливающиеся глаза искрились в ярком свете слепым ужасом. А за ними мрачно стояло на одной ноге подобие бескрылого аиста, с колючими, ярко-голубыми усами, окаймляющими его клюв, и косилось на Морана единственным глазом. Еще тут был плоский, пятнистый диск с короткими красными ручками по краям, который пытался спрятаться под яйцом. А почти у самых его ног тварь, напоминающая гигантскую черную ласку с трубчатой глоткой, впилась в горло синекожей женщины и жадно высасывала ее.

Очевидно, некое шестое чувство предупредило Морана. Он отпрянул, и тут же восьмидюймовый стеклянный дротик пролетел мимо его уха и разбился об яйцо. Моран развернулся на полусогнутых ногах, поднимая дубинку. У стены скорчился старый валлагаш, с оскалом на морщинистом лице и красным огнем ненависти в единственном скошенном глазу. В его когтях было что-то вроде стального вертела три фута в длину и острого, как игла. Издав кудахчущий звук, он прыгнул, но в это время Моран опустил дубину.

Рука шамана упала, поврежденная в локте. Тут же Моран ударил его кулаком в подбородок. Второй удар попал в живот, а третий — в оскаленный рот с черными губами. Затем Моран схватил его за тощее горло и стал трясти, как собака дичь.

Валлагаш обмяк. Моран нагнулся и подобрал упавшую зажигалку. Старый урод! Все синекожие были уродливы, с острыми ушами и раскосыми глазами, со скалящимися, острозубыми ртами и телами, слепленными словно в насмешку над человеческими. Ходили слухи, будто они были творением какого-то сумасшедшего ученого, который первым высадился на эту планету, поименованную в космических лоциях Танталусом. Грязный пучок волос висел на поясе мертвого вождя и шамана. Белокурых волос. Женских волос! Моран тут же узнал эти обесцвеченные волосы — он знал их очень хорошо. Так вот почему Пит Дэвис начал свой безумный крестовый поход против синекожих. Моран только пожал плечами. Ну, и что из этого получилось? Можно найти другую женщину, но вот шкура у человека только одна.

Моран повернулся спиной к тому, что осталось от валлагаша. Здесь была и другая опасность. Эта ласка... Моран уже слышал о таких. Ходили слухи, что могут выслеживать человека, дожидаясь, пока тот ляжет и уснет, а затем высасывают из него жизнь в то время, как он видит чарующие сны. Моран научился с уважением относиться к подобным слухам. Он взял острый меч мертвого синекожего...

— О, человек!

Голос раздался где-то сверху. Он походил на карканье марсианского ворона. Моран завертел головой. На верхушке великолепного алого яйца сидело создание, превосходящее все, что он когда-либо видел.

Оно было величиной с бульдога, с лицом вампира и копной колючих, темных волос, растущих между длинными ушами. Оно было черным, как грех, покрытым странной короткой шерсткой, покрывающей все его пузатое тельце до самых лодыжек феноменально гибких ног. Ноги были с когтями, обтянутые голой, черной кожей и, казалось, совсем не имели костей. Кроме того, существо завернулось, как в плащ, в огромные крылья, как у летучих мышей, а над головой, точно свернутые флаги, торчали крючковатые запястья.

И еще его глаза, точно кроваво-красные бусинки, острые, как булавки, прячущиеся в глубоких глазных впадинах. Один глаз развернулся вверх, рассматривая тени над головой, а другой оценивающе уставился на Морана.

— Меня зовут Шаг, я мюрат, — прокаркало существо.

МОРАН УЖЕ слышал о мюратах. Они были истинной туземной расой Танталуса, томящейся в рабстве у полуцивилизованных синекожих, которые обитали в черных каменных городах в обширных болотах за Ночными Горами. Немногие из людей побывали там, и еще меньше вернулись, потому что, хотя у синекожих из городов и отсутствовали некоторые дурные привычки своих более диких собратьев, но они были раздражительны и имели тенденции к атавизму.

— Не трогай шитага, — прокаркало существо. — Он закричит и разбудит ловчего. Я могу выбраться отсюда. Я могу привести помощь.

Шитаг и был существом, похожим на ласку. Но какое отношение эта обитая бархатом комната имела к ловчим? Что вообще происходит?

— Где мы? — резко спросил Моран. — Что все это значит?

Маленькое существо нетерпеливо зашелестело крыльями.

— Нам непременно нужно говорить? — спросила оно. — Ладно. Это — яйцо ловчего. Оно лежит в его инкубационной сумке. Может, детеныш ловчего вылупится из яйца и сожрет нас. Может, сделает что-то еще. Я не знаю. И никто не знает. Я только знаю, что могу выбраться, если ты поможешь. Пожалуйста, залезь сюда.

Моран пожал плечами. Половина его жизни прошла в космосе и на планетах чужих звезд. Его давно уже перестали удивлять странные ситуации. Он с трудом втиснул плечи в узкое пространство между красным яйцом и стеной комнаты, потом сунул туда колено и стал подниматься.

Шикарная черная стена комнаты, в которую упиралась его стена, пульсировала в ритме, отличавшемся от того, что он чувствовал прежде. Это походило на большую артерию, живую, непрерывно пульсирующую. А что, если это и есть артерия? Что, если это действительно инкубационная сумка ловчего, о которой говорил Шаг? Но, во имя Небес, на что тогда походит ловчий?

Мюрат протянул ногу с длинными пальцами и помог ему выбраться на закругленную вершину яйца. Рук у него не было, только два больших крыла, в размахе не меньше двадцати футов. А грудь этого странного создания походила на киль яхты.

Морану пришлось пригнуться, чтобы не удариться головой о потолок. Колени упирались в черный мех. Наверху черная кожа покрывала два ряда мышц, запиравших сумку. Моран поднял руку. Они были теплыми, точно живые. Но они и были живыми!

Отвратительное личико мюрата повернулось к нему.

— Ты можешь открыть его, — бесстрастно сказал Шаг. — Ты сильный. И я вылезу наружу. Я маленький. Я приведу помощь. Я умею летать.

Коготком он ударил в полосу мышц над головой.

— Вот здесь сумка слабее. Ты сильный. Ты заставишь ее открыться. И будешь держать, пока я не вылезу. Я полечу и приведу помощь.

Моран покрепче уперся ногами и ухватился обеими руками за те места, на которые указал мюрат. Он был уверен, что сумеет открыть их — если они вообще открываются. Что же касается предложения этой крыски выпустить ее — а что еще оставалось делать? Моран стиснул зубы и стал распрямляться. К его удивлению, створки мышц довольно легко разошлись. Моран протолкнул в разрыв плечи, уперся коленями в стенку и оттолкнулся.

Вокруг светили звезды. Футов на пятьдесят ниже крутились какие-то облака. А над ними громадное черное тело постепенно закрывало звезды. Это и был ловчий\ Эта тварь шла куда-то в горы!

Голова мюрата протиснулась у его ног. Шаг вылез наружу и залез на выступ сумки, озирая высившиеся вокруг громадные скалы. Ловчий был в сердце каких-то гор и с каждый шагом уносил их все дальше. Затем внизу раздался вдруг пронзительный, полный гнева крик. Шитаг! Ловчий остановился.

Раскинув два широких крыла летучей мыши, Шаг взмыл вверх. Его крошечное тельце раскачивалось, как виноградина на ветке, между большими черными крыльями. Крылья медленно махали и поднимали его все выше, выше и выше, унося с каждым взмахом от колоссального тела ловчего. Затем из крутящегося моря облаков вынырнула кошмарная фигура — еще один ловчий\

Двести, триста футов в высоту — как можно точно измерить его в этом призрачном свете? Только Танталус с его слабым притяжением мог создать таких чудовищ. Туман кипел на его плечах, окружал талию, тащился за ногами. А сами ноги были, как столбы вековых деревьев. Тело было широким, точно эфирный корабль, изогнутым на фоне неба. Искривленные желтые глаза сияли, точно круглые луны. А руки, как цепы Смерти, били по воздуху, стараясь попасть по крошечной летящей фигурке.

Коготь пролетел совсем рядом с ней... и промахнулся. Крылатая фигурка ловко увернулась. Черные крылья свернулись, и Шаг упал, как камень, с кипящий туман. Только борозды, оставленные крыльями, указывали, где он летит.

Спазмы встряхнули стенки мышцы, в которых был зажат Моран. Он вылетел наружу и полетел вниз, в туман, кружась, как оторвавшийся с дерева листик. Но тут, откуда ни возьмись, появился гигант и поймал его громадной ручищей, сдавил так, что Моран потерял сознание...

Моран плыл в какой-то непостижимой глубине. Гладкая стена простиралась перед ним, закрывая от света. Он бил в нее кулаками, орал изо всех сил, надсаждая легкие. Ноги его твердо стояли на твердых камнях, и Моран кричал, проклиная Бога, людей и вообще всю Вселенную.

Затем он увидел город ловчих.

Каменная стена раскололась и взлетела вверх, в облака. Моран стоял на тысячефутовой высоте над долиной, а там, на каменной террасе, было гротескное сборище лачуг, словно детские кубики, кучей набросанные на стол. Серые гранитные плиты, наваленные в кучу, перемежались с блоками более мягкого камня. Кучи грязных валунов образовывали целые холмы. А кругом были растрескавшиеся, пронизанные ущельями скалы. И этот бесконечный лабиринт блоков, остатков разрушенных некогда величественных зданий, тянулся по дну долины на много миль.

Город... вернее, одни воспоминания, оставшиеся от города.

Гиганты создали его тогда, когда Танталус был еще юн. Гиганты жили теперь в лачугах, скопившихся в тени его колоссальных стен. Гиганты, более громадные и ужасные, чем любые творения человеческого разума, когда-то славное племя, но воспоминания об этой славе были давно забыты и мертвы.

Из долины вели вверх ступени, каждая ступень высокой в три человеческих роста. А у подножия этой чудовищной лестницы стояли ловчие. Их было не очень много — все, что осталось от расы, построившей некогда этот громадный город. Тела их были пародиями на человеческие: по-обезьяньи свисающие, длинные руки с тремя когтистыми пальцами, странно вывернутые ноги с раздвоенными копытами. Головы походили на перекрученные клинья бразильских орехов, плоские кривые тела были нагнуты немного вперед, а по их спинам тянулись зубчатые, костяные гребни. Обращали на себя внимание наклоненные лица с большими желтыми, фасеточными глазами, глядящими из углублений эластичной черной плоти. Остальное лицо представляло собой клин, на вершине которого торчал похожий на клюв рот, из его алых губ раздавался гул, словно утробное рычание гигантской кошки.

А сзади раздалась трель ответа — пронзительная, сладкая... и ужасная!

МОРАН РЕЗКО повернулся. Каменные опоры поддерживали с обеих сторон громадный проход в утесах. А за ним, отгороженная от остального города, была яма, перегороженная от стены к стене. Яма... И в яме сидела жаба!

Большие перепончатые лапы прятались под обесцвеченным, белым брюхом. Плоская бородавчатая голова поднялась на один уровень с террасой, где стоял Моран. Золотистые глаза сонно замигали, гипнотически воздействуя на маленькую группу существ, сжавшихся на краю террасы — тех, кто прежде находился в сумке ловчего.

Страх заморозил кровь в их жилах, страх от этих удивительных горящих глаз. Они начали раскачиваться, в такт к бормотанию ловчих и пронзительным трелям чудовищной жабы. Но вот трели резко прекратились. И тут же один из розовых медвежат развернулся и побежал. На мгновение мелькнул бледный язык жабы, мелькнул с быстротой молнии и исчез. И вместе с ним исчез пытавшийся убежать плюшевый медвежонок. В долине снова раздалось радостной бормотание ловчих.

В голове Морана промелькнула цепочка образов. Земля, мальчик, лежащий в прохладной зеленой траве возле небольшого ручья и наблюдающий, как жаба ест муравьев. Раз за разом мелькал с быстротой молнии язык, и всякий раз исчезал муравей. И это всегда был бегущий муравей!

Муравей, который бежал\ Мышцы Морана напряглись. Миллиарды миллиардов километров отделяли это чудовище от маленьких, безопасных жаб Земли, но, очевидно, эволюция, которая порождала их, действовала одинаково на Земле и в этом безумном, черном мире. Возможно, и эта жаба видела лишь то, что двигалось.

Медленно, очень медленно пальцы Морана поползли по бедру за спину, где был кинжал. Стиснув его, рука медленно поползла обратно. Моран не сводил глаз с ярких, выпуклых глаз жабы и ждал тот момент, когда прекратится ее смертоносная трель. Вот сейчас...

И прежде, чем трель прекратилась, Моран метнул кинжал. Тот полетел по широкой дуге и воткнулся в пушистое плечо существа, похожего на ласку, Шаг назвал ее шитагом. С гневным криком та повернулась и метнулась черной стрелой к Морану, но жаба оказалась быстрее. Мелькнул ее язык, исчез — а вместе с ним и шитаг. И в тот же момент Моран рванулся вперед.

Пять больших шагов — и он уже на краю ямы. Ноги, которые могли устоять при гравитации в пять «же», бросили его в воздух. И, падая сверху, Моран ударил ногами прямо между большими, пристальными глазами жабы. Поскользнулся, рухнул на колени, но, прежде чем медлительный мозг чудовища успел осознать, что происходит, он уже снова был на ногах, прыгнул и очутился на скалистом дне ущелья. Позади него мурлыканье ловчих превратилось в сердитый гул. Моран услышал стук их копыт по громадным ступенькам, удары перепончатых лап жабы по стенкам ямы, когда она поворачивалась, и тут же вскочил на ноги.

Ущелье винтом уходило вверх между чистыми, твердыми скалистыми стенами. Пол был отполирован бесчисленными ногами в течение бесконечных лет. В сотне метров над головой он увидел черную полосу, образовавшуюся в том месте, где поколения ловчих терлись грязными плечами о камень. Ниже, на высоте человеческого роста, были еще полосы, которые проделали какие-то существа гораздо меньших размеров. Что или кто произвел их здесь, в пустынном сердце гор?

По мере подъема по ущелью Моран почувствовал ветер. Долина ловчих была защищена от ветров, но теперь, когда он поднялся выше уровня ограничивающих утесов, под самыми облаками, ветер стал усиливаться, пока не превратился в воющую бурю. Снова пошел дождь, неторопливый дождь, и капли ужалили лицо и полураздетое тело Морана, смывая засохшую на них грязь.

К тому времени, как он достиг вершины прохода, он уже полз на четвереньках, вонзая пальцы в трещины скалы, прижимаясь к краям ущелья в поисках укрытия. Теперь он был среди облаков, отыскивая путь наощупь в непроницаемой вуали, освещенной сверху странным голубым светом далекого Сириуса.

Он полз все дальше и дальше, полностью доверившись слепому инстинкту, ведущего его среди тумана и бури. Но что бы ни случилось, Моран не вернется. Что-то манило его, звало вперед, как звало в течение невообразимого числа веков множество других существ из иных миров.

Наконец, путь пошел под уклон. По углублению, протоптанному в мягком сланце множеством ног в течение многих лет, бежал ледяной ручей. Вскоре Моран снова оказался ниже уровня облаков, ущелье расширилось и превратилось в каньон, рифленые стены которого стали громадной арфой и на ней играли печальные песни ветры. Моран не знал, насколько отдалился от долины ловчих и их чудовищного живого идола-жабы. Но об этом он и не думал. Там, впереди, уже близко — что-то было.

ВПЕРЕДИ В УЩЕЛЬЕ появился естественный сводчатый проход. Он образовал шлюз, где выл встречный ветер, окно, выходящее в пустоту, откуда струились потоки фиолетового света. Борясь с бурей, где каждый шаг давался с трудом, Моран прошел этот шлюз и осмотрелся.

Внизу лежала другая долина, вырезанная яростными ветрами в разноцветном песчанике. Странные красные и оранжевые столбы поднимались с каменистой, бесплодной почвы, черные разрезы высохших русел ручьев образовывали на нем замысловатый рисунок. Дамбы их вулканических пород образовывали здесь безумный лабиринт, напоминающий рухнувшие крепостные валы циклопического города. Города ветров.

Но Моран не замечал странной красоты этого искусственного сада. Не видел он и черных точек, лежащих у основания скал. Он смотрел дальше, в Черную Дыру Танталуса, — и на то, что породило ее.

Напротив него вырезанные ветрами минареты стояли по бокам дороги из фиолетового кварца, которая образовывала медленно поднимающийся скат через дно долины. Восточный конец долины упирался в утес из черного обсидиана, расколотый на несметное количество заостренных сегментов потрясающими силами, которые подняли его из глубин планеты. А у его подножия зияла пропасть.

Между обсидиановой стеной и ближайшим выступом скалы было, должно быть, миль десять. И оттуда лился поток фиолетового света, бьющий бесконечными сияющими копьями в и без того уже разбитый обсидиановый утес. А наверху облака кружились в могучем водовороте Черной Дыры, через которую космические силы потока могли спокойно засосать в пропасть целый корабль. Туда и вела аметистовая дорога, и конец ее поднимался осью из прозрачного кристалла, шестигранной, с тупым концом, футов в тридцать длиной, через которую и бил с ослепляющей яркостью свет из самого сердца планеты. Это был гигантский кристалл из чистого, прозрачного кварца, у основания которого виднелась полость, пузырь, с черной точкой внутри... точкой, которая и являлась кем-то...

Путь вел вниз, через лабиринт скал с острыми шпилями. После первого же поворота пропасть скрылась из виду. И тогда Моран увидел обитателей здешних пещер.

Вероятно, их было особей тридцать, разных рас, с десятков различных миров. Были тут синекожие из местных, вонючих джунглей Танталуса, и карлики с кожаными животами из красных марсианских пустынь. Был трехглазый, шестирукий дрогас из двойного мира Альфы Центавра и осьминогорукие ящерицы, населявшие последнюю из шести планет, вращавшихся вокруг Сириуса. Была крошечная фигурка мюрата, одно крыло которого было сожжено лучом бластера. А также были люди с Земли, старые и молодые, низкие и высокие!..

Они стояли на склоне перед пещерами, изможденные, молчаливые, и строго глядели на Морана. Моран подтянул пояс, на котором должен висеть пистолет, и расправил обнаженные плечи. Никто не выглядел счастливым при виде новичка. Вероятно, здесь было недостаточно еды, а он был лишним ртом, который сократит их порции. Ладно... они уже убили бы его, если бы захотели!

Когда Моран спустился со скал, они разомкнули ряды, пропуская его. Проходя между ними, Моран чувствовал колкие взгляды в спину, но никто даже не шелохнулся, чтобы притронуться к нему. У входа в самую большую пещеру Моран развернулся и, скрестив руки, прислонился спиной к самому большому упавшему каменному блоку.

— Ну, ладно, — сказал он. — Давайте поговорим.

ВПЕРЕД ВЫШЕЛ один, негр с мелкими чертами лица и шелковистыми волосами, показывающими, что в нем было немного венерианской крови.

— Ты здоровяк, — сказал он без всяких эмоций, — и, вероятно, считаешь себя очень сильным. Если у тебя появятся мысли о том, кто здесь должен верховодить, то я, на твоем месте, не стал бы пытаться провести их в жизнь.

Усмешка появилась на бронзовом лице Морана. Слышал он уже такие разговорчики.

— Вполне возможно, — кивнул он. — И что, господа, вы сделали бы тогда?

К негру подошли еще трое. Один был марсианином с широченными плечами и по-обезьяньи свисающими руками. Двое других были людьми, мужчинами ростом с Морана, а то и выше.

— У нас здесь существуют законы, — прошипел марсианин, — и есть средства проводить их в жизнь. Мы, четверо, присматриваем за этим. Ты будешь есть, когда мы скажем и что скажем. Будешь спать, где мы укажем, и делать, все, что мы велим. Таков закон, и ты должен повиноваться ему.

— Вот как? — Моран сунул большие пальцы за пояс и принялся раскачиваться с носков на пятки и обратно. — Значит, вы делите все излишки на четверых. — Он повел пристальным взглядам по угрюмым лицам толпы и снова уставился на четверых, стоявших напротив него. — А как вам мысль о том, что теперь их можно делить на пятерых?

Ответил более высокий из двух белых землян. У него на щеке был шрам от ножа, а одно ухо наполовину сожжено бластером.

— Парень, ты здесь новичок, — усмехнулся он. — На твоих костях еще есть мясо, в жилах еще течет кровь. Мы примем тебя в свою компанию, когда сами решим это вместе с боссом. А пока что делай то, что тебе скажут, а то мы порежем тебя на ремешки.

Моран оскорбляюще усмехнулся ему прямо в лицо.

— Ну, ну, — проговорил он. — Неужели люди теперь ведут себя неспортивно? Вы четверо против одного, вы и в придачу ваши хмурые дружки. Тьфу! — Моран демонстративно плюнул себе под ноги. — Ну, давайте, все четверо! Да я согну вас в бараний рог голыми руками и завяжу узлом! Я сделаю всех четверых, и ваших дружков заодно, и покажу вам, кто теперь станет здесь устанавливать законы! Покажите же мне вашего трусливо прячущегося босса, и, клянусь всеми святыми, я...

— И что ты сделаешь?

У входа в пещеру появился человек, старик с седыми волосами и бородой, ростом выше Морана. На нем были шорты и короткая кожаная куртка, а рука сжимала эфес внушительно выглядевшего двуручного меча.

Моран повернулся к нему лицом. Это был человек иного вида, человек, с которым Моран мог биться на равных.

— Значит, ты здесь босс? — усмехнулся он. — Но твои лучшие года уже пролетели. Скорее всего, было не так уж сложно подчинить эту толпу оборванцев.

— Ты так думаешь?

Глаза старика странно блеснули. Взгляд у него был острый, из-под белоснежных бровей глаза буквально впивались в лицо Морана. И когда старик ответил, в его голосе прозвучала сталь.

— Наверное, у тебя есть имя? Как ты звался в кругу друзей?

— Друзей? — фыркнул Моран. — Да ты еще слабее, чем эти мальчики. Ты должен быть иным, чтобы управлять этой сворой тюремных крыс, которые понятия не имеют о накрахмаленных воротничках. Имя мое не секрет, и друзья, и враги зовут меня одинаково — Моран.

— Дэнни! Мой мальчик! — Палаш выпал из его руки, лязгнув о камни. — Дэнни Моран... ты что, забыл своего отца? — В глазах старика стояли слезы, он протянул к Морану руки.

Моран схватил его за плечи, усмешка стала еще шире.

— Меня зовут Пэдди Моран, — сказал он, — а не Дэнни. Патрик, Теренс Алоизиус Моран — таково мое полное имя, и оно отлично известно отсюда и до Капеллы, а, может, и дальше. Дэнни Моран был моим отцом, Господи, упокой его душу, но он слишком уж предался возлияниям и погиб на Плутоне в одиночестве, из-за навигационной ошибки. Может ли быть так, что ты, старый трезвенник-конокрад, волдырь на теле Космоса, старый бродяга и подонок, и есть мой уважаемый дедушка?

Но еще не закончив вопрос, Моран уже понял, что так оно и есть. Там, под белой бородой, скрывалось лицо Морана, и глаза старика были глазами Морана, и мышцы Морана вздувались по его руками, держащими за плечи старика, которому было не меньше восьмидесяти лет, а то и больше. Тридцать лет назад Майкл Моран канул в черную межзвездную пропасть и исчез, как космическая пылинка. Тридцать лет назад Патрик Моран сверкнул перед родными, как вспышка, и помчался исследовать симпатичных девчонок Дублина. Он слышал байки о непьющем гиганте с всегда готовыми к драчке кулаками и острым языком, в бумажнике у которого был сертификат капитана межзвездного флота, а на широких плечах золотые звездолеты, но тот давно исчез где-то в космической пустоте. Старый Майкл Моран был легендой у космических волков, а другой Моран имел все шансы стать тем же.

НА ЛИЦЕ СТАРИКА появилась усмешка. Его старческий кулак ударил Морана в грудь с силой, которая сбила бы с ног вола. Рукой он обвил Морана за плечо и развернул лицом к своим людям, глядящим на эту картину.

— Вот, поглядите на Морана, вы, ублюдки! — взревел старик. — Это кровь от моей крови и кость от моей кости! Да он побьет сразу пятерых из вас со связанными руками и вылакав кварту ликера, но Богом клянусь, если он вздумает посягнуть на мою власть, я сам сдеру с него шкуру! Загар, Мозес — идите сюда. Вы волки, но теперь появился волчара получше любого из вас, и если потребуется, вы испробуете его клыки, как в свое время испробовали мои! Да, он новичок, но он — Моран, мы зажарим в его честь упитанного тельца, и черт с ним, что будет завтра!

Лицо марсианина помрачнело еще больше.

— Порции и так теперь слишком маленькие, — прошипел он. — А еще десять дней до того, как мы получим еще. По какому праву ты нарушаешь закон ради новичка?

Моран почувствовал, как напрягся стоящий рядом старик. Он поставил одну ногу на меч, так что тот лязгнул о камни.

— Закон создал я, — спокойно сказал старик. — И создам новый, если будет такая нужда. Но, может, вы хотите вершить над ним суд?

Загар опустил глаза.

— У тебя меч, — пробормотал он.

— Да, у меня меч.

Старик поднял меч и выпрямился, стискивая обеими руками его длинную рукоять. Меч был выкован из странной серой стали, отливающий голубым на режущих кромках, и шириной с человеческое бедро.

— Я своими руками сделал его из упавшей звезды, и вы прекрасно знаете, что я умею им пользоваться. Или кто-то из вас считает, что мне стало тяжело махать им?

— Закон провозгласил ты сам, а не мы, — сказал негр Мозес. — Ты подогнал его под себя, но теперь хочешь нарушить, чтобы закатить пирушку для человека, который пока что вообще не нуждается в еде. Ты выдаешь нам порции, на которых сдохла бы и собака. Ты держишь нас слабыми и больными, чтобы мог помыкать нами своими громкими речами и большим мечом. Нас тут тридцать голодных человек, а ты хочешь вылакать наше пойло!

— И что ты сделаешь?

Моран почувствовал, как старик подтолкнул его коленом, отодвигая назад.

— Мы с голыми руками, а у тебя есть меч. Ладно. Ты сам спросил, не сомневаемся ли мы в том, что ты еще в силах махать им. Ну, а ты в силах?

Негр был быстр, как пружина, но старик оказался еще быстрее. Большое лезвие сверкнуло голубой дугой. Мозес был брошен наземь с разрубленной грудиной. Но прежде, чем старик успел освободить меч, на него бросился марсианин.

Глаза старика сверкнули яростью битвы. Он схватил приземистого марсианина обеими руками, поднял над головой, раскрутил и швырнул в толпу. Рядом с ним Моран уже бился с тем дружком Загара, что был покрупнее. Под его ударами хрустнули ребра противника, ярко-красная кровь хлынула из его рта. Моран перешагнул через его рухнувшее тело и встретил атаку обезумевшей стаи.

На них явно сказались месяцы голодовки. С кровожадным ликованием Моран разбивал им лица, ломал руки, пока толпа не захлестнула его. Он вдавил большие пальцы в горло рычащего синекожего, еще более уродливого, чем старый шаман валлагаш. Затем поднырнул под шесть молотящих воздух рук центаврианина и стал заламывать за спину его чешуйчатый, трехглазый череп, пока не сломал ему бычью шею. Затем вокруг горла Морана обвилось и принялось душить щупальце толщиной с руку, а когда Моран поднял руки, чтобы оборвать его, другое щупальце обхватило ему запястья. Перед глазами стал сгущаться кровавый туман. Легкие горели от недостатка воздуха. А затем где-то рядом лязгнула сталь, щупальца обмякли, и Моран упал на колени. Он услышал ревущий поблизости голос. Туман в глазах рассеялся, и Моран увидел старика с красным от крови мечом, стоящего над разрубленным телом человека-ящерицы и ревущим толпе:

— Ну, идите сюда! Покажите, из чего вы сделаны! Нас здесь всего лишь двое, а я уже старик! Вы спрашивали, в силах ли я еще махать мечом? Могу ли я защитить установленный мною же закон? Крысы вы, вот и все! Пищащие крысы! Вы требуете еды? Так вот вам падаль! Можете набить себе животы, заползти в свои крысиные норы и мечтать о том дне, когда сумеете свалить с ног Майкла Морана! Или вы хотите пойти к ней и сполна получить все, что она вам даст?

Все испуганно стояли перед ним. Шестеро были уже мертвы, а Загар лежал, корчась со сломанным хребтом. Все отступили, когда старик шагнул к мучившемуся марсианину.

— Вам всем известен закон, — тихо сказал он. — Ты заслужил смерть, и у тебя есть лишь выбор, от чего умереть — от меча или от нее?

Моран увидел черную ненависть в глазах Загара. Коричневое его лицо скривилось в дикой усмешке.

— Я хочу, чтобы было по закону, — прошипел марсианин. — Отдай меня ей\

После его ответа наступила мертвая тишина. Облокотившись на меч, старик глядел в заполненные ненавистью глаза. Затем встряхнулся, точно огромный пудель.

— Возьми его, Пэдди Моран, — велел он. — Теперь ты с нами надолго и все равно, рано или поздно, узнаешь все. А сейчас иди за мной и помни, что семья мы или нет, но босс — я!

Вскинув на плечо окровавленный меч, как винтовку, старик пошел вниз по склону к пещерам. Подняв Загара, Моран последовал за ним. У него возникло острое желание выдавить жизнь из тела этого карлика и зашвырнуть его в скалы, но его остановил шепот марсианина:

— Я требую все по закону!

СЛЕДУЯ ДОРОГОЙ, которую старый Майкл явно отлично знал, они прошли по лабиринту, созданному ветрами из скал, пробиваясь среди завывающих порывов, неожиданно ударяющих с любой стороны. Потом они вышли к небольшому ручью, простой струйке ледяной воды, текущей по канаве, пробитой в мягком камне, и остановились смыть кровь с лиц, тел и двуручного меча. Наконец, через проход в скалах, Моран увидел высившуюся впереди аметистовую дамбу, вершина которой на пятьдесят футов высилась над скалистым дном ущелья. Крутой путь к вершине ее загромождали разбитые каменные блоки, и они пробирались среди них, пока не очутились на пустой вершине этой плотины, которая тянулась на восток, как большая, дымная фиолетовая дорога.

Здесь, на открытом месте, они полностью вкусили силу ветра. Плотина была очень гладкой, и Моран изо всех сил старался не упустить опору под ногами, когда следовал за стариком по ее вершине к пропасти. Он попытался что-то сказать, но открытый рот тут же забил ветер. Тогда Моран наклонил плечи над потерявшим сознание марсианином и упрямо шел дальше.

Прямая, как стрела, фиолетовая дорога разделяла долину на две части. Пока они шли, борясь с ветром, впереди маячил гигантский сияющий кристалл, а за ним еще более яркое сияние пропасти, которое становилось все более ослепительным, пока они не были вынуждены прикрыть глаза. Внезапный порыв ветра развернул Морана и бросил на колени, но он поднялся и продолжал упорно шагать.

Старик шел, покачивая на руках меч, точно ребенка, склонив свою седую голову. Моран чувствовал, что свет жжет его кожу, буквально вгрызается в нее. Он вырывался из скалы под ногами и бил во все стороны, так что Морану казалось, что он идет по полосе фиолетового льда, протянувшейся над пропастью.

Старик остановился. Плотина стала совсем узкой, всего восемь футов в ширину, и вой ветра утих настолько, что Моран уже смог услышать его голос:

— Положи его там, у подножия.

Моран сделал вперед шаг, два, три и положил тело марсианина у подножия хрустального вала. Затем шагнул назад и осмотрелся.

И увидел, что сюда плывет она.

Она была женщиной, высокой, выше большинства людей, и очень стройной. Ее волосы красным водопадом спадали по нагим белым плечам, окутывая все тело завесой шелковистого пламени. Руки были прижаты к телу и, казалось, светился каждый розовый ноготок. Голова чуть опущена, красные губы приоткрыты. Глаза закрыты, а тени длинных темных ресниц лежали на щеках, нежных, как белый бархат.

Она плыла в пустоте, в полости кварца, точно в овальной шкатулке, заполненной фиолетовым сиянием, окружавшим ее ореолом. Сияние из пропасти, казалось, как-то собралось, свернулось, сжалось в неосязаемую среду, в которой плыла она, прижав друг к другу маленькие ножки и всеми десятью пальчиками ступая по пустоте. Это была женщина, о которой мечтали все мужчины с начала времен, и Моран почувствовал, как горячая лава желания покатилась по его жилам, и вся дикая ярость любви собралась в вырвавшемся у него мощном крике.

Рука деда легла на его плечо, но Моран сбросил ее. Негнущимися ногами, как робот, пошел он вперед. И услышал безумное, ликующее кудахтанье марсианина.

И увидел, как открылись ее зеленые глаза и глянули на него сверху вниз.

В мире исчезло все, кроме ее любви и сияния. В мире исчезло все, кроме ее полураскрытых алых губ и теплой нежности пламенных волос. Душу Морана залило сияние ее глаз цвета морской волны, зовущих, вытягивающих из него жизнь, чтобы смешать ее со всеобщей жизнью Нирваны, доселе неизвестной человеку.

В МИРЕ, ГДЕ трава металась всполохами изумрудного пламени, где деревья склонялись, отягощенные жемчугом плодов и проливались потоками жидкого сапфира, бродил он рядом с ней под кипящими фиолетовыми небесами и пил из серебряной чаши, какую она подносила ему, чувствуя, как пламя бежит по его жилам, когда он опускался в объятиях с нею в глубины фиолетового тумана, из которого она черпала бессмертие свое... и его.

В мире, где нежный, ароматный бриз срывал морскую пену с нефритовых яблок, и медлительные волны набегали на коралловый песок, лежал он, полный сновидений, под серебристой луной и темно-фиолетовым небом, усеянным ромбами звезд. В полутьме, образованной покрытыми пленкой ветвями гигантских папоротников, возлежал он на упругих мхах и играл в любовь с девами, приходящими к нему из пульсирующей темноты и из серебряных лунных лучей, они насмешливо звали его, соблазняли его на холмах и в долине вплоть до самых серых, холодных лучей рассвета, а он натыкался на них среди просыпающихся орхидей и смотрел, как они сливаются и объединяются в божественную Ее.

Плоть от плоти ее, он висел в пустоте над Вселенной и видел под своими ногами яркие облака, видел, как он ступает по остриям туманного света, и бежит в непроницаемую космическую тьму, одновременно находясь в объятиях ее тонких теплых рук, купаясь в пламени ее волос, вкушая сладостный напиток ее темно-красных губ — пока во всей Вечности не остались они вдвоем, только они, утоляющие голос любовным пиршеством, они, мужчина и женщина, пара и нечто единое, до скончания времен.

Душа в душу, плавали они там, где горели огоньки светящихся пятнышек, откуда-то приплывали и крутились вокруг него, как ароматный дымок. Он поймал один такой огонек, зажал между большим и указательным пальцами, полюбовался им и понял, что это Вселенная Вселенных, бесконечно маленьких, бесконечно далеких, где время жизни всех миров длится лишь один удар его пульса. И одновременно он жил в том микромире, как жил в пламени ее волос, как жил в ней самой, ловя зеленое обещание ее полуприкрытых глаз, сплетая медную паутину ее волос, и опускаясь все ниже и ниже в беспредельную тьму, где светились лишь два огонька ее глаз, пристальных, глядящих на него из небытия.

А затем ее нежная рука взяла его за пальцы и повлекла туда, где была лишь она и ее красота, красота, как живая вещь, как дыхание, а он был лишь голодом, страстно желающим хотя бы атом ее существа, он был в ней, глядел ее глазами на мир безумных, искаженных форм, заполнявших его страхом и ненавистью, ненавистью, которая вдруг переполнила его, ослепив гневом, затмившим все, кроме улыбки на ее мягких губах и в полуприкрытых глазах, ненавистью, разорвавшей его на две части, где одна часть сражалась и убивала, а другая лишь смотрела на это.

Он увидел того, кто вырвал громадный меч из рук старика и ударом сбил того на землю. Он видел, как один с яростью берсеркера налетел на целую толпу, врубаясь в нее, как дровосек в дерево, скашивая их, точно стальным цепом, управляя ими, как стадом овец. И он почувствовал злую радость, вскипевшую в ней при виде смерти, висевшей в воздухе, и смерть заиграла в ее глазах, и ему показалось, что это он, бывший в ней, рубил и убивал.

Это он сам стоял на фиолетовой дороге с двуручным мечом в окровавленных руках, и лицо его было покрыто кровью убитых людей. А сзади, где плавала в своей хрустальной гробнице женщина-ведьма, он слышал хриплое, мстительное кудахтанье марсианина Загара.

Все жажда была высосана из его тела пристальным взглядом ведьмы — жажда мужчиной женщины, жаждой землянина золота и кровавая жажда мужчины войны и смертей. Вся жажда исчезла, и Моран стоял, холодный, опустошенный, глядя на старика, своего деда, лежавшего без сознания на краю пропасти. Потом он увидел марсианина, корчившегося от боли у основания хрусталя. И снова увидел женщину, плавающую в тумане, и темное Зло, сверкающее в ее зеленых глазах.

Окровавленный меч взлетел стальной дугой и ударил в поверхность хрусталя. Он бил снова и снова, и весь мир заполнился звоном металла о закаленный хрусталь. Стены полости, внутри которой плавала она, были прочны, но после третьего удара не выдержали и пролились дождем прозрачных ледяных игл. Моран снова поднял меч, с которого все еще капала кровь, и... встретился с ее ясными зелеными глазами.

Руки его медленно опустились, меч выпал из них и ударил его по ногам, чего Моран даже не заметил. Ее маленькие босые ноги изящно ступали среди острых осколков. Ее рыжие волосы стекали на круглые белые плечи, обнажая все очарование тела ведьмы, а две тонких руки тянулись к нему и манили к себе.

Морану показалось, что ледяной ветер пронесся в его груди, когда он тронул эти руки. Непонимающими глазами он смотрел на длинные белые рубцы, появившиеся там, где прикоснулись ее тонкие пальчики. Теперь ее руки лежали на его руках и вытягивали их силу, ее красные губы тянулись к его губам, и между острыми белыми зубками высовывался влажный язычок. Запах шел от ее тела, острый, пьянящий аромат, затуманивший ему голову и спутавший мысли. Моран чувствовал, как ее тело прижалось к нему, и от него катилась ледяная волна, замораживая все, лишь в самой глубине его души горело негасимое ядро неукротимого огня. Глаза ее были прикрыты, но начали медленно открываться, и Моран утонул в них, безнадежно утонул в их зеленой, бездонной глубине.

А потом что-то взорвалось в нем. Атом белого огня вспыхнул в его голове, обжигая и очищая. Моран взглянул в стальные глаза своего деда через бескровное тело женщины-ведьмы, разрубленное пополам единственным ударом большого серого меча. Обеими руками он поднял это тело над головой, и оно оказалось легким, как шелуха тени и холода, как прикосновение Смерти. И он швырнул тело в море фиолетового пламени и увидел, как оно плывет, вращается, постепенно опускаясь, точно перышко, в пропасть. Затем яростный ветер ударил в него, и Моран распростерся на краю пропасти, цепляясь кончиками пальцев за острый, зубчатый край разбитой хрустальной гробницы.

Дюйм за дюймом он пополз назад по аметистовой ленте, туда, где он мог попытаться найти убежище среди скал. И там оказался его дед вместе с остальными — теми, кто был еще жив. Рука старика железной хваткой стиснула его руку.

— Ты сделал это, мой мальчик! Ты сделал то, что все мы безуспешно пытались сделать с тех пор, как попали в этот ад! Ты освободил и уничтожил ее, а вместе с ней и ее адскую силу. Теперь нам осталось разобраться только с ловчими, но когда больше нет ее, я думаю, это будет возможно.

Моран весь дрожал. Если бы не сильная рука старика и не его властные глаза, то ее полные алые губы выпили бы его до дна. И он даже не смел предполагать, что было бы потом. Чем же она была — она, с телом женщины, очарованием женщины, теперь высохшая и бескровная, как сухая змеиная кожа? Что за сверхъестественная сила поддерживала в ней жизнь в хрустальной гробнице, и даже потом, когда она вышла наружу? Какова была бы расплата за ее прощальный поцелуй? Расплата или награда?

— Расскажи мне об этом, — хрипло сказал Моран. — Чем была она?

— Она была ключом ко всему, — ответил старик. — И на это есть причина. Они были очень умны, эти древние ловчие, которые построили этот город и поместили ее здесь. Они знали, что делали, но теперь, — он высокомерно сплюнул, — теперь они совсем деградировали, одичали, и то, что делают сейчас, делают лишь по привычке, потому, что это делали их отцы и отцы их отцов, а у самих нынешних ловчих мозгов не осталось ни пинты. Они просто делали то, что и всегда. Может, они считали ее богиней, если у этих тварей вообще могла быть богиня. Но, так или иначе, все обстояло так, что всякий раз, когда Сириус светил прямо в Серную Дыру, они приносили пищу и оставляли ее перед хрустальной гробницей. Этим мы здесь и жили, и жили люди до нас, Бог знает, сколько времени. Она же никогда не прикасалась к еде — это было не для нее. Мы были пищей, которой она жаждала! Я не знаю, где они взяли ее, те древние ловчие. Может, нашли здесь, а может, она прилетела с другой звезды или даже из иной Вселенной, но они заперли ее в хрустальную гробницу, чтобы не дать добраться до них самих. Она уничтожила бы их всех. Она не проводила никаких различий. Она забирала всех, до кого могла дотянуться. И, возможно, именно ты знаешь, почему они умирали с улыбкой на губах. Таков был выбор, который мы тут предоставляли нарушителям закона — быструю смерть от меча или неизвестную судьбу от ее рук! Некоторые выбирали ее... Я думаю, именно для этого и была посажена жаба. Ей были нужны сильные мужчины, крупные мужчины, мужчины с мозгами, которые могли бороться, чтобы она играла с ними, как с рыбой, прежде чем вытянуть из них жизнь. Ловчие приносили то, что могли поймать, и те, кто сумел пройти мимо жабы, годились для нее. Чтобы обмануть жабу, нужен быстрый ум и сильное тело, так что она получала лучшее из имеющегося.

— Но почему вы оставались здесь? — спросил Моран. — Должен же отсюда быть какой-то другой выход!

— Черт побери, мы пробовали все, — воскликнул какой-то, весь в шрамах, метис с одной из земных колоний. — Отсюда нет пути, кроме того, каким мы попали сюда, но там жаба и ловчие. А теперь, когда мертва она, ловчие перестанут носить сюда еду. Так что убить ее было самой большой глупостью!

Моран прищурился.

— Готовы ли вы рискнуть с ловчими, если я разберусь с жабой? — спросил он.

Все пустыми глазами уставились на него.

— Ловчие громадные, но глупые, — продолжал он. — Некоторые из нас сумеют пройти мимо них. Но хватит ли у вас мужества попытаться?

Они выходили вперед, один за другим, пока все не столпились вокруг него.

— Ладно, — сказал он им, — у вас есть шкуры — сделайте мне две веревки, крепкие и длинные, какие только сумеете. А мы с дедом проделаем все остальное.

БЫЛА УЖЕ ночь, когда они пересекли вершину подъема и, крадучись, стали спускаться по ущелью — десяток мужчин, вооруженных лишь камнями, кремниевыми ножами и голыми руками. Впереди шел Моран, настороженно глядя по сторонам и чутко прислушиваясь, чтобы вовремя заметить малейшие признаки опасности, а рядом с ним шагал старик, покачивая и баюкая свой любимый меч.

Вскоре после рассвета Моран отдал приказ. Они крепко привязали его тело веревками и закрепили концы на выступах утеса. Моран медленно подошел к краю ямы. Жаба ждала. Потом неторопливо начала подниматься ее плоская голова, мигнули золотистые глаза, и из ее раздувшегося горла вырвались гипнотические трели. От ужаса ледяной пот покатился по телу Морана. А что, если веревки не выдержат?

Он был на привязи и зачарованно уставился на отвратительную жабью морду, появившуюся над краем ямы. Стиснув зубы, Моран взмахнул руками. Трели тут же смолкли, мышцы гигантской жабы напряглись. Моран с криком бросился назад.

За ним мгновенно метнулся бледный язык. Моран ощутил, как его обволокла липкая масса, почувствовал, как кожаные веревки впились в тело, когда его попытались сдернуть с края ямы. Он задыхался, хрипел, в легких совсем не осталось воздуха. Затем он услышал стук шагов по камням, это к нему бежал старый Майкл. Раздался лязг стали о камень, и к его ногам упал отрубленный язык. Второй удар перерезал веревки, и они оба прыгнули в яму, оказавшись прямо на широком черепе жабы. Перехватив у старика меч, Моран высоко поднял его над головой и ударил изо всех сил. Кровь и мозги брызнули из пробоины в черепе чудовища, в предсмертных судорогах жаба сбросила их с себя. Затем все стихло. Два новоявленных Ионы взобрались по колоссальной туше мертвой жабы и выбрались из ямы с другой стороны. За ними уже спешила вся их команда.

И тут проснулись ловчие. В рассветных лучах Моран увидел, как их неуклюжие фигуры бредут меж холмами, перекликаясь странными, мурлыкающими звуками. Он увидел глаза наследников некогда великой расы, светящиеся во тьме, как золотистые луны, услышал, как топочут они, взбираясь вверх по гигантской лестнице.

Моран взглянул на деда. Старик стоял, прочно уперев ноги в каменистую землю, его белые волосы развевались на ветру. Позади стояли десять человек с мрачными лицами, вооруженные камнями, ножами и дубинами, готовые умереть в битве с нечеловеческими гигантами величиной раз в тридцать больше них. Они могли бы еще убежать в пустынном городе, прячась в обломках разрушенных зданий. Но здесь, на узком уступе, они не имели такой возможности. Даже двуручный меч ничего бы не смог сделать с телами гигантов.

Моран осторожно взял старика за руку.

— Отдай мне меч, — сказал он. — Ты достаточно поразвлекся. Позволь теперь Пэдди Морану оказать подобающий прием этим тварям.

Покачивая меч в руках, точно младенца, как делал его дед, Моран стоял, глядя, как приближаются чудовища. Их головы уже нависали над ним, они были почти в пределах досягаемости. Моран бросил через плечо:

— Ждите... А затем бегите у них между ног. Они будут немного заняты, и, возможно, вам удастся убежать.

Опустив меч вниз, он приготовился к первому бесполезному удару.

И тут что-то черное с воплем появилось в его поле зрения. Большие, широкие крылья... и длинные, ослепительные копья боевых лучей, летящие струями белого огня. Это сотнями и тысячами падали с облаков мюраты.

Изумленные ловчие столпились на лестнице, подняв вверх свои уродливые головы, и тут они попали под обстрел. В панике они ринулись бежать вниз по лестнице и потом по разрушенному городу, но бесполезным было это бегство, их уже взяли в клещи и им на головы падал настоящий ливень ослепительных лучей и острых копий. Пятеро ловчих упали мертвыми, другие, шатаясь и хромая, пытались сбежать, но тоже падали один за другим и оставались неподвижно лежать на мертвых камнях.

Потом от крылатой орды отделилась маленькая фигурка и подлетела к замершим людям. Она ловко затормозила и приземлилась у самых ног Морана.

— Поздравляю тебя, о, человек! — прокаркала она. — Шаг сдержал свое слово. Жизнь за жизнь — таков закон.

Это действительно был мюрат Шаг, и он показал им путь через горы перед тем, как вернуться и закончить резню, начатую его крылатыми легионами. С незапамятных времен ловчие и мюраты враждовали друг с другом, и много родичей Шага пошли на прокорм гигантской жабе в яме ловчих. И никто из них прежде не сумел сбежать, чтобы привести всю расу в скрытую цитадель гигантов. И только Шаг спасся при помощи Морана и сумел воздать ловчим по заслугам.

Trouble on Tantalus, (Astounding Science jFiction, 1941 № 2)

Пер. с англ. Андрей Бурцев.

Длиной пещера была менее сотни футов.

Вход ее находился у подножия известнякового гребня, который торчал из пустыни, точно гигантская овальная пластина. Вход был овальным, похожим на нишу, выбитую в мягком камне ветром и песком. От хода в глубину гребня шел туннель с гладкими стенами. А, пройдя футов двадцать, он резко сворачивал вправо, а еще через несколько футов — влево, словно пытался лечь на прежний курс. Дальше он расширялся и становился высотой не менее четырех футов. Это и была основная камера пещеры.

Большое помещение, как и вся пещера, было когда-то давно выщелочено из известняка проточной водой. Вода размывала менее стойкие жилы в скале, низкий потолок упирался в более твердый слой. Пол был ровный, в некоторых местах отполированный водой, а в других покрыт прекрасной желтой глиной. Чуть дальше середины помещение превращалось в своего рода перевернутую воронку, где даже высокий человек мог встать во весь рост, этакий конический дымоход, быстро сужавшийся, так что дальше в него могла пройти лишь человеческая рука. Дальше дно пещеры шло вниз, стены сближались, и появлялась некая терраса маленького водопада.

За дымоходом потолок внезапно спускался к самому полу, оставляя расщелину в пару десятков сантиметров. Худой человек, вероятно, мог бы пролезть там, лежа плашмя на полу и извиваясь, точно змея. Проползя примерно, три своих роста, человек мог бы встать на колени или с трудом принять сидячее положение, упершись спиной в стену, которой заканчивалась пещера, а голову и плечи просунуть в щель, которую образовывали сужавшиеся наверху стены. Эта щель проходила под самой высокой частью гребня и тянулась куда-то в темноту, вверх и в обе стороны. Должно быть, здесь когда-то текла вода, так как твердые силиконовые слои выделялись на стенах загадочным барельефом. Но теперь даже воздух тут был неподвижен.

Итак, двадцать футов по извилистому проходу, по шесть-восемь футов на каждый изгиб, еще тридцать до дымохода и пятнадцать-двадцать до задней стены. Это была небольшая пещера. А также очень старая.

Известняк, из которого состоял гребень, был, вероятно, самой древней скалой на поверхности этого маленького древнего мира. Сформировался он глубоко в воде в те времена, когда на том месте, где сейчас была лишь пустыня, расстилались моря. В морях была жизнь, ветер или вода растирали в мягкую известь получавшиеся из здешних существ окаменелости. Были здесь крошечные существа с блестящими, черными, рифлеными панцирями самых фантастических форм, с большими глазами и тонкими, длиной в руку, щупальцами. Росли здесь также морские растения, и в известняке и по сей день можно было встретить иногда тускло-фиолетовые останки таких существ, как панцирные рыбы с тупыми головами. Они жили, роились и размножались в здешних мелких морях еще в те времена, когда Земля была всего лишь безжизненным шаром медленно остывающего огненного желе.

Сама пещера тоже была очень древней. Ее проделала проточная вода, и на это ушло много времени, но в то время в постепенно умирающем мире было еще много воды. Вода, насыщенная кислотой из почвы черным перегноем травяного покрова, просачивалась вниз через сеть трещин, пересекавших плоское ложе известняковой кровати, съедала мягкий камень, превращая трещинки в широкие трещины, а те — в высокие камеры. Вода текла по твердым слоям, проникала сквозь более мягкие, и, в конечном итоге, вырывалась, наконец, на волю у основания мшистого холма и текла дальше по камням, чтобы впасть в ручей, реку или море.

Миллионы лет прошли с тех пор, как на Марсе были реки и моря.

Под землей все меняется гораздо медленней. После того, как пещера погибла — когда сменил русло или высох продолжавший расширять ее источник воды, — она могла оставаться без изменений в течение многих веков. Человек мог наступить на глину ее пола и уйти, а потом прийти другой — через сто, тысячу, десять тысяч лет, — и обнаружить, что все тут осталось так, словно было сделано вчера. Человек мог что-нибудь написать на потолке дымом факела, и, если в пещере еще оставался чуток жизни и влаги, то, что написал, будет постепенно покрываться пленкой прозрачного камня и сохранится навсегда. Вода могла бы вернуться и смыть то, что было написано, или покрыть надпись слизью. Но если пещера умерла — если вода перестала течь и стены с потолком оставались сухими, — тут мало что изменится.

Большая часть планеты была пустыней уже много миллионов лет. От входа в пещеру дюны и каменные гребни тянулись вдаль, как темно-красные волны, остающиеся на пляже после того, как уходит волна. Но пустыня была покрыта не песком, а пылью: красной, железистой, земляной пылью, веками дробящаяся от трения частицы о частицу. Эта пыль постепенно забивалась во вход и струилась дальше в пещеру. Первый двадцатифутовый проход она устлала словно полосой из красного бархата, и немного задуло за угол в более короткий проход. Только самый тонкий порошок, почти невесомый, мог висеть в неподвижном воздухе достаточно долго, чтобы преодолеть второй изгиб и проникнуть в большое помещение, покрыв все горизонтальные плоскости пещеры тонким, ржавым покрывалом. И даже в черноте самой глубины пещеры, где воздух был миллионы лет неподвижен, лежала на желтой глине мягкая, красная пыль.

Пещера была очень древняя. В ней находили убежище животные. На сухой глине у стен остались следы, сделанные прежде, чем глина высохла. Когда ходили животные, тут еще не было никакой пыли. Зато было много стеблей и листьев каких-то растений, забившихся в трещины в камнях. Были кучки останков, в основном, хитиновые панцири существ, напоминающих насекомых, и с трудом перевариваемая целлюлоза некоторых растений. Под дымоходом потолок был черен от копоти, здесь лежали кусочки древесного угля и обломки костей, смешанные с пылью на полу. Местами глина была здесь выкопана и унесена, чтобы дать больше простора или сделать ровнее полку, куда можно поставить миску. Были и некоторые другие признаки, что это место когда-то являлось обитаемым.

Грак добрался до пещеры чуть позже рассвета. Всю ночь он трудился, а когда поднялось солнце, увидел тень гребня, протянувшуюся длинной черной полосой по темно-красным дюнам, и направился к ним. Он бежал неутомимым широким шагом жителей пустыни, его скошенные подошвы погружались лишь чуть в мягкую пыль там, где человек его веса проваливался бы по лодыжки.

Был грак молодым мужчиной, выше ростом, чем большинство его соплеменников, более толстый и мускулистый. Мех у него был густым и гладким, черным, как уголь, с ярко-коричневым рисунком. Разноцветные пятна на его щеках были яркими и свежими, а круглые черные глаза сияли, словно диски из отполированного угля.

Он был охотником еще меньше одного сезона. Племя его являлось одной из мародерствующих банд, уходивших на лето в северные оазисы и совершающих набеги на низменность зимой, когда сухое плато становилось слишком холодным и пустынным даже для этого выносливого вида. Этот грак жил лучше, чем большинство, потому что еще почти не встречался с человеком. У грака был нож, который он сделал сам из восьмидюймовой полосы сплава меди с бериллом, которую захватил при первом набеге. Ручка ножа была костяная, с вырезанными на ней символами его родного клана, а отполированное лезвие остро заточено с обеих сторон. Это был самый прекрасный нож, который грак когда-либо видел у жителей пустыни, и ему уже несколько раз приходилось драться за него. Племена пустыни сохранили древние навыки работ по металлу, которые были давно утрачены живущими в лучших условиях обитателями зеленых равнин, а его племя, бегар , считалось лучшим среди кузнецов сухих земель.

Нож он носил в складках короткой клетчатой юбки, сплетенной из кожи, которая являлась его единственной одеждой. Эту юбку ему выдал в родном клане Старый в тот день, когда он стал охотником, и мог больше не работать, как ребенок. Юбка была мягкая и гибкая от долгого пользования, а смазанная соком красного дерева, стала коричневой, почти черной, покрытой узорами почти так же, как его грудь. Грак знал, что черные узоры на нем были сделано кровью, потому что Старый являлся самым жестоким убийцей клана, а клетчатая юбка перешла к нему от еще более великого воина, когда Старый был юнцом. Сами рисунки, в которых скрывались тонкие полоски зек , давно потеряли свое значение, хотя, несомненно, являлись знаками больших достижений и гордости.

В тени гребня было холодно, и длинный мех грака встал дыбом, обеспечивая дополнительную изоляцию. Он стал похож на большую черную сову, когда поднял голову и поворачивал ее, принюхиваясь к ветру клювообразным носом. У самого горизонта виднелась желто-коричневая полоска, которая расширялась по мере того, как восходило солнце. Еще ночью грак ощутил приближение бури, поскольку обладал странным чувством погоды, имевшимся у всей его расы, и был чувствителен ко всем тонким изменениям в атмосфере. Он сразу же направился в ближайший рукав зеленых земель, намереваясь потребовать гостеприимства в первой же встреченной деревушке, но полоса бури приближалась быстрее, чем он мог бежать. Так что гребень встретился ему своевременно.

Приблизившись, грак узнал это место, хотя никогда не видел его, и никто из его племени уже много сезонов не посещал эту часть пустыни. Такие ориентиры являлись частью образования всех детей сухих земель, и, пока они не врезались в молодую память, грак не мог надеяться пройти испытания и завоевать право называться охотником. Так что он знал, что здесь должна быть пещера, и тихонько замурлыкал от удовольствия, заметив старинный символ, вырезанный в камне у ее входа. Обитатели пустыни давно позабыли искусство письменности, не нуждаясь в нем, но значение определенных знаков передавалось, как часть обязательных практических знаний. Это была пещера, которую знали и отметили собственные предки грака.

Он изучил следы в пыли возле входа в пещеру. Он был не первым, кто искал здесь приют. Роговая оболочка открыла перистые мембраны его носа, улавливая слабые запахи, которые все еще висели в разреженном воздухе. И они подтвердили то, что подсказали глаза. Пещера была занята.

Ветер быстро усиливался. Красные пылевые смерчики крутились перед надвигающейся пыльной стеной. Сделав знак мирных намерений, грак наклонился и вошел в пещеру. После второго изгиба прохода была темнота, проникнуть сквозь которую не могли даже его совиные глаза, привыкшие к ночам в пустыне. Однако, ему и не нужно было ничего видеть. Чувствительные осязательные органы, находившиеся под пятнами на щеках, уловили бесконечно малые колебания тихого воздуха и подсказали ему, где есть препятствия. Уши грака улавливали малейшие звуки. В нос ударила смесь ароматов — его собственный характерный запах, чужой и чуть заплесневелый запах самой пещеры и запахи других существ, с которыми граку предстояло делить пещеру.

Грак определил их одно за другим. Здесь было четыре-пять маленьких пустынных существ, которые боялись его больше, чем он их. Была одна ящерица, которая при других обстоятельствах могла быть опасной, и все еще могла стать опасной, если нарушить ее покой. И был зек.

Этот хищник был почти таким же большим и почти столь же умным, как и соплеменники грака. Его раса вела бесконечную войну с племенами людей зеленых земель, и редко посещала оазисы пустыни, но когда уж кто-то из них появлялся в пустыне, то становился самым страшным врагом жителей сухих земель. Зек крал их детей от походных костров и мог безнаказанно напасть даже на взрослого охотника. Его пятнистая шкура была высшим призом, который охотник мог принести в качестве доказательства своего мастерства. Для некоторых варварских племен севера это было не просто животное, это были Его представители.

Внезапный порыв ветра, ударивший в спину из входа, подсказал граку , что буря уже пришла. Через несколько минут воздух снаружи станет непригодным для дыхания. Тихонько, чтобы не разбудить подозрения зверя, грак принялся бормотать ритуальную формулировку мира. Когда он начал, то стискивал пальцами рукоятку ножа, но постепенно, когда мурлыкающие слоги звучали в полной темноте, ноздри подсказали ему, что запах страха начал уменьшаться. В темноте заскребла по сухой глине когтистая лапа, и ударил мгновенный запах страха от мелких созданий, но зек не собирался нападать. Он был удовлетворен сохранением мира. Осторожно сделав пару шагов, грак нашел нишу в стене возле входа и сел там, прижав колени к пушистому животу и напрягая спину. Нож он положил на пол возле руки, чтобы можно было мгновенно схватить его в случае надобности. Какое-то время все его чувства были лихорадочно возбуждены, но постепенно напряжение спадало. Все они здесь были грекка — существа, объединенные в общей борьбе за жизнь против жестокой, безжалостной Природы. Они знали законы братства и будут поддерживать перемирие, пока не пройдет буря. Постепенно глаза его закрылись, и он погрузился в полудрему.

Харриган наткнулся на пещеру по чистой случайности. Он ничего не знал о Марсе и его пустынях, кроме того, что Компания сочла нужным вставить в свое руководство, а это было чертовски мало. Харриган был крупным, сильным мужчиной, привыкший к жизни в высокогорье, но и он был вынужден провести в куполе почти неделю, прежде чем его перевезли на восточный Сэбеус. Он выполнял то, что ему говорили, но не более того, и копил еженедельные получки, в ожидании одного бурного пиршества, и испытывал к туземцам-марсианам одно лишь презрение. Их называли грекка , и это было все, что Харриган знал и хотел знать о них. Ему они казались животными, да они и были животными, несмотря на то, что умели разговаривать, строить здания и пасли стада чудищ, которые являлись здесь крупным рогатым скотом. Черт побери, говорить умеют и попугаи, а скотину пасут муравьи! Но от этого они не становятся людьми.

На Земле Харриган был шахтером. Шахтером он был и здесь, но не мог привыкнуть к тому, что растительность может быть более ценной, чем медь, вольфрам и карнотит. Пустыня рычала на него безжизненными красными губами-холмами, и всякий раз, улучая свободное время, Харриган исследовал ее. То, что он находил лишь скалы да песок, не уменьшали его угрюмое убеждение, что где-то там спрятаны бесчисленные сокровища, и если бы только проклятые туземцы могли рассказать, а Компания выслушала бы человека, который разбирается в полезных ископаемых лучше, чем важные шишки в бедрах своих секретарш.

Конечно, тот факт, что Компания прекрасно была осведомлена о том, что марсианские месторождения полезных ископаемых были исчерпаны до донышка марсианской цивилизацией, что и привело ее к неизбежному краху, еще в те времена, когда у Адама и Евы были хвосты. То, что потомки этой цивилизации все еще были живы, хотя и совершенно одичали, говорило красноречивее слов о стойкости этой расы. Однако, это ничего не значило для такого человека, как Харриган. На Земле были шахты. На Луне были шахты. Так что должны быть шахты и на Марсе!

На этот раз Харриган упустил свою удачу. Низкая желтая стена облаков на западном горизонте показалась ему далекой горной грядой, которую можно было посетить, и где наверняка можно отыскать богатство. А богатство означало для Харригана море ликера на всю оставшуюся жизнь. Ночь он провел в кабине своего пескохода, и лишь когда тучи стали застилать небо, Харриган понял, куда направляется. Он развернул машину и стал возвращаться, но было уже поздно.

Когда налетела буря, день превратился в ночь. Воздух стал почти твердой массой, через которую пескоход пробивался вслепую, только по приборам, показывающим нужное направление. Пыль быстро забила воздухозаборник, и Харриган был вынужден снять фильтры и надел маску в надежде на лучшее. Но лучше не стало. Через пару секунд воздух в кабине превратился в красноватый туман, а пыль засыпала, словно тонким красным перцем, все плоские поверхности. Ветер бил в приземистую машину и раскачивал ее, как ялик во время тайфуна, но Харриган крепко держался за рычаги управления, красными, полными пыли глазами таращился на покрытые красной пылью приборы и пытался понять, куда нужно ехать.

Раскачивающийся пескоход с трудом поднялся на вершину чудовищной дюны, высунул тупую морду над песком и покатился вниз. Харриган отчаянно дергал рычаги, но они были забиты пылью и отказывались перемещаться. Он не увидел гребня, пока пескоход не врезался в него. Двигатель отчаянно забулькал, поврежденные подшипники в последний раз проскрипели, и пескоход умер. И тут же вокруг него стали расти песчаные холмы. Харриган, выскочив из кабины, понял, что если бы не поторопился, то был бы сейчас погребен под песком вместе со своей машиной.

Буря впивалась в него ледяными кинжалами. Он сделал лишь шаг, и уже потерял пескоход из виду. Пыль забивалась во все швы и отверстия в одежде, пробиралась через края маски. Она забивала ему рот, нос и глаза. Она была повсюду и грозила его задушить.

Пескоход он уже потерял, хотя тот был где-то шагах в десяти. Ветер ликующе выл, рвал одежду и старался его заморозить. Харриган сделал полдесятка неловких шагов по колено в мягкой пыли, споткнулся и упал на колени у подножия утеса. Его выставленные вперед руки наткнулись на твердую скалу. Харриган пополз вперед на коленях, с трудом что-то различая, потому что забитые песком глаза жгло, как огнем. Но он все же узнал известняк, а где известняк, там может быть пещера. Встав на ноги, он пошел вдоль гребня, опираясь о камень рукой, затем рука провалилась, он потерял равновесие и рухнул на четвереньки в пещеру.

Падая, он ударился головой о низкий, нависающий край, и пару минут не мог понять, куда попал. Почти машинально Харриган пополз вперед, но врезался головой в другую стену. Он осторожно попятился, схватившись руками за маску. Она была забита пылью и совершенно бесполезна. Харриган сорвал ее с лица и сделал осторожный вдох. В воздухе было много пыли — но он дышал!

Он стал шарить руками в полной темноте и нашел в правой стене узкий проход. Через несколько шагов проход сделал крутой поворот, затем другой и вдруг открылся сразу в обе стороны. Харриган присел у входа, поняв, что перед ним большое помещение.

Харриган слишком хорошо знал пещеры, чтобы бездумно рисковать. Да, это могло быть помещение, но могла быть и яма, ведущая на более низкий уровень. У него возникло чувство, что помещение впереди немаленькое. Он нашел то место, где левая стена сворачивала, шагнул вдоль нее, прижался спиной к камню, облизнул губы распухшим, сухим языком и крикнул:

— Хой!

Эхо прогрохотало, как орудийный выстрел. Да, помещение было большим, но не слишком. Теперь ему нужна была вода и свет.

У Харригана было и то, и другое. Пыль забила пробку фляги, и лишь его мощные пальцы сумели, хотя и не сразу, отвинтить крышку. Воды было немного. Он позволил паре маленьких глотков смочить его язык и прокатиться вниз по горлу, вытер затвердевшую пыль с горлышка и завинтил крышку. Бури иногда длились по многу дней, а это была единственная вода, до которой он мог добраться в этом мире.

Теперь свет. Харриган изрядную часть своей жизни провел в подземельях и не боялся темноты, но простой здравый смысл требовал увидеть, куда вы попали. Харриган ненавидел тайны. Если бы он знал, что перед ним, то мог бы пройти дальше. А идти куда-то наощупь ему совершенно не хотелось.

За ту минуту, что Харриган держал фляжку открытой, из нее испарилось достаточное количество воды, чтобы повысить влажность воздуха и сделать ее непривычной для марсиан. Для них это было эквивалентом тяжелой, удушливой вуали. В нескольких метрах от Харригана в темноте проснулся грак. А еще дальше нетерпеливо зашевелилось в пещере одно из мелких животных. И чихнул зек.

Неловкое появление Харригана разбудило обитателей пещеры, и все глаза, уши и носы были наставлены на него. Одно похожее на грызуна существо рванулось в панике, почуяв незнакомый запах и тут же в ужасе застыло, чуть не врезавшись в зека . Перемирие было нарушено появившимся новым фактором, и нужно было немедленно установить новое равновесие. Все бесшумно ждали, как развернуться события дальше.

Харриган пропустил все предварительные действия в усилиях понять, куда он попал, протереть глаза от пыли и смочить парой глотков воды горящий пищевод. Но когда зек чихнул, это прозвучало, как взрыв. В последовавшей тишине Харриган услышал чье-то тихое дыхание. Оно было очень близко, и доносилось из разных мест. Нужно немедленно добыть свет!

В кармане комбинезона должен быть фонарик. Но его не оказалось. Харриган потерял его или оставил в пескоходе. Однако, у него была зажигалка. Харриган лихорадочно раздернул застежку-молнию. Она скользнула на несколько дюймов с легким треском и застряла. Мотая головой, чтобы стряхнуть текущий по лбу пот, Харриган неуклюже полез во внутренний карман. Наконец, ему удалось сунуть туда два пальца и нащупать зажигалку. Протянув руку в черную пустоту, он поднял зажигалку над головой и откинул колпачок.

Длинный желтый огонек показался ему прекрасным. А затем Харриган увидел десятки маленьких, зеленовато-красных искорок глаз, следящих за ним из темноты. А когда его собственные глаза чуть привыкли к свету, он увидел грака , как неясную черную горгулью, притаившуюся в углу. Огромные круглые глаза марсианина пусто смотрели на него, усмехающийся рот был чуть приоткрыт, обнажая ряд острых зубов, а уши были раскинуты в стороны, чтобы улавливать малейшие звуки. Блестящий, похожий на клюв нос и щеки с красными пятнами придавали ему вид полупроснувшейся совы. А в руке был зажат выглядящий очень опасным нож.

Харриган повел глазами и увидел вокруг глядящих на него животных. Харриган ничего не знал о марсианских животных, не считая нескольких одомашненных обитателей зеленых земель. Здесь же, главным образом, собрались маленькие, крысоподобные зверушки с большими глазами и перистыми антеннами вместо носа. Некоторые были покрыты мехом, другие в роговой или чешуйчатой броне. И все они были по-разному украшены фантастическими узорами из цветных пятен, каких-то рогатых выступов и фасеток, которые, очевидно, служили для привлечения их партнеров по спариванию. В дальнем конце пещеры на охапке сухой травы свернулась пятнистая тварь, величиной почти что с маленького туземца, и злобно сверлила его маленькими глазками, близко посаженными над ухмыляющимся крокодильим рылом. Когда Харриган взглянул на него, оно ужасно зевнуло и уронило голову на скрещенные передние лапы, похожие на когтистые руки. Прищурившись так, что глаза его превратились в две темно-красные щелки, тварь нагло изучала Харригана из-под бледных век. Вид у него был противный, и пальцы Харригана невольно потянулись к рукоятке оружия.

Его остановило протестующее кудахтанье грака. Единственное слово, которое Харриган сумел разобрать, было белла — мир. Он запомнил это слово, потому что в Нью-Йорке у него была когда-то женщина по имени Белла, еще до того, как он заключил контракт с Компанией. Кроме того, это было начальное слово формулы, которую вы должны оттарабанивать всякий раз, когда начинаете разговор с этими мелкими крысенышами. Это слово и было все, что он знал из марсианского языка, так что он произнес его, бдительно следя за другим животным.

Это был первый человек, которого когда-то видел грак. Настоящее чудовище, обернутое в многослойную плетеную ткань, которую наверняка много лет плели его партнерши по спариванию, даже если их неуклюжие пальцы были столь же ловки, как у обитателей зеленых земель, которые иногда создавали подобные вещи. И тут же в голове у молодого грака закрутилась одна взволнованная мысль. Был или не был этот человек грекка ?

На марсианском языке слово грекка означает буквально «живые существа». Представитель любого вида из населяющих планету — грак. Но они вместе являются грекка. Первые люди, которые вступили в контакт с марсианами, услышали это слово, которым марсиане назвали себя, и решили, что это марсианский эквивалент слову «человек». Разумеется, знаменитый антрополог Грациани быстро понял, как обстоит дело в действительности — было уже поздно, налепленный на слово ярлык прилип намертво. При этом все это было не так уж и важно, поскольку в грекка действительно входило понятие человек в отношении туземцев. Но упускалось то значение, что это слово являлось ключевым ко всей тщательно продуманной структуре марсианской психологии.

Миллионы лет борьбы с силами ненасытной среды обитания на умирающей планете твердо внушили марсианской расе — обитателям и зеленых, и сухих земель, — что Природа — их вечный враг. Вся жизнь — это тяжелая борьба со всемогущим противником, который станет использовать все средства, чтобы погасить искру разума в каждой круглой, пушистой марсианской голове. Это можно найти в самых древних легендах: коварный герой всегда обманывает — и для него не существует никакого иного пути — злые силы персонифицированной, злой Вселенной.

Грекка — окончательное выражение этой мрачной философии. В сражении за жизнь все живые существа — весь грекка — являются братьями. Ни один марсианин не станет сомневаться в теории эволюции — основой его существования, — что все животные — братья. На деле это несколько упрощенное утверждение, потому что дальше понятие грекка помещается в сложнейший лабиринт квалификаций и исключений, которые лишь цивилизованная раса способна создать за миллионы лет развития. Марсианин, — не важно, из зеленой ли он земли или из сухой, — станет помогать брату-животному всякий раз, когда тот явно терпит поражение в битве с Природой, но в определенных ситуациях человек имеет право позаботиться о себе, если не должен при этом своими поступками удовлетворять Его — Великое Зло, — персонификацию универсальной гибели, которая грозит всем входящим в грекка.

Это разичие — одно из тех, которых никогда не сможет решить ни один логик. Оно едино для племен пустыни и для обитателей зеленых земель. Бегар отличается в том, что любой горуб сочтет своим священным долгом, хотя эти два племени много поколений живут бок о бок в дружеских отношениях. Один клан, — одна большая семья, — может и должен жить и действовать так, как не будет жить ни один другой клан на Марсе, вечно теряя очки в игре с Ним и его Помощниками.

Так что молодой грак в пещере стал думать, является ли человек Харриган грекка. Если да, то он урожденный участник братства живых существ и подвластен его законам. Если же нет, значит, он может быть лишь расширенным понятием враждебного Первого Принципа Его, а, следовательно, врагом. Со времен Грациани и экспедиции Флеминга, каждый отдельный марсианин, как и каждое племя, должны были сами решать, как им строить дальнейшие отношения с человечеством. Бегар слишком мало контактировали с людьми, чтобы принять такое решение всем племенем. И теперь молодому граку предстояло выработать суждение, чем является этот человек и каковы должны быть дальнейшие действия по отношению к нему.

Разумеется, Харриган понятия не имел обо всем этом. Вероятно, было бы совершенно неважно, даже если бы он знал. Плевать ему было, что именно какое-то проклятое животное думает о Вселенной.

На мгновение в воздухе повисла смерть. Но тут же угроза исчезла. Маленькие зверушки стали опять успокаиваться, грак усмехнулся и кивнул, сидя на корточках в углу. И только сощуренные глаза зека все еще изучали его с холодной бесстрастностью. Этот проклятый кошмар лежал в том единственном месте пещеры, где человек мог выпрямиться во весь свой рост! Харриган взглянул ему в глаза, и все маленькие пушистые и чешуйчатые создания подняли головы и посмотрели на них, а грак встревоженно мигнул. Зек снова зевнул, обнажив злой двойной ряд острых клыков и белую гортань, затем напряг могучие мышцы плеч, которые стали тверды, как сталь. Харриган хмуро остался сидеть на месте, упираясь спиной в холодный камень, положив оружие возле руки и стараясь втиснуть ноги в трещину в скале.

А наверху все ярилась буря. Отдаленные вопли ветра эхом доносились до большого помещения. Смерчики красной пыли вырывались из темноты и плясали в свете зажигалки, заставляя ее пламя дрожать и метаться. А когда все затихало, единственным звуком в пещере было ровное дыхание. Харриган знал, что все не сводят с него глаз. Он мешал здесь, они боялись его. Ну и черт с ними! Человека должны бояться в этом проклятом, иссушенном мирке!

Он с негодованием повертел головой, думая о странных особенностях их жизни. Среди людей расползалось немало необычных историй об обычаях марсиан. Харриган сардонически усмехнулся маленькому граку , потому что вспомнил одну особенно возмутительную выдумку. Грак успокаивающе улыбнулся в ответ. Человек был просто отвратительной пародией на живое существо, но он сохранял мир.

Харриган осмотрел пещеру. Совсем неплохая, по сравнению с теми дырами, что он знал раньше. Сухая, извилистый проход предохранял ее от пыли, и достаточно большая, чтобы человеку было куда вытянуть ноги. С огнем и водой он может продержаться, пока не продет буря.

Тут когда-то горел костер — Харриган заметил в дальнем конце пещеры дымоход, а потолок был покрыт сажей. Но там было слишком близко от хищной твари, чтобы чувствовать себя уютно. Никогда еще Харриган не встречал такую свирепую на вид скотину. Лучше оставить его в покое... Но если он попробует что-нибудь выкинуть, то Джеймс Алоизий Харриган покажет ему, кто тут самый жестокий!

Порыв сильнее прежних заставил тонкое пламя зажигалки так затрепетать, что огонек чуть было не погас. Харриган тут же пригнулся и прикрыл его ладонями. Теперь он показался более коротким и тусклым, чем в самом начале. Харриган потряс зажигалку возле уха. Она была почти пустой! Тогда он мгновенно опустил колпачок.

В пещере упала удушливая тьма. Невидимые стены, казалось, сближались, сжимая разреженный воздух так, что трудно стало дышать. Пыль залезала в горло и нос. У нее был сухой металлический привкус. Ну, да, в ней же много железа! Она сушила его слизистую оболочку. Харриган шумно откашлялся, и провел языком по распухшим губам. Ему нужна была вода. Хотя бы несколько капель. Он достал фляжку, отвинтил крышку и поднес фляжку к губам.

Что-то зашевелилось в темноте. Едва слышимый звук, скрежет коготочков по камням, но Харриган услышал его. Он тут же насторожился. Так, вы хотите поиграть? Ну же, давайте! В такой темноте они были такими же слепыми, как и он, однако, недалек тот день, когда любое животное сможет перехитрить его!

Он закрутил крышечку и аккуратно положил фляжку между камней. Там она была в большей безопасности. Держа пистолет в левой руке, Харриган стал осторожно перемещаться вдоль стены, останавливаясь через каждые несколько дюймов, чтобы прислушаться. Но он слышал только ровный, призрачный шепоток находившихся здесь созданий. Кто бы там ни двигался пару минут назад, теперь он явно замер.

Пальцы нашарили первую упавшую плитку известняка, которые лежали, полузасыпанные глиной, вдоль правой стены. Плитки доходили почти до самого дымохода, но футах в пятнадцати от того места, где он находился, в стене была неглубокая ниша фута в два высотой. Там Харригана со всех сторон окружала бы твердая скала, а он сидел бы как раз напротив груды сухой травы, на которой лежал зек. Там можно было бы без промаха выстрелить в уродливую скотину между двумя упавшими камнями.

Шарившая вокруг рука Харригана наткнулась на что-то холодное и чешуйчатое, что, извиваясь, поспешно уползло под камни. Раздался ответный взвизг ужаса и скороговорка бегущих лапок, когда охваченные паникой существа разбежались перед ним. И тут же что-то тяжелое прыгнуло ему на спину, словно кошка, и вцепилась в комбез, невнятно бормоча. Харриган ударил наугад и сбил существо на пол. Затем, в нескольких футах впереди, в темноте снова послышалось скрежетание когтей по камням. Зек!

Нужен свет! Это просто самоубийство — сидеть возле хищника в кромешной темноте! Харриган сунул руку во внешний карман комбеза, пошарил. Но там ничего не было!

Харригана охватила паника. Он откинулся на пятках, и пальцы сомкнулись вокруг рукоятки пистолета. Харриган сразу почувствовал облегчение. Зажигалка, должно быть, выпала из кармана, ее можно найти, стоит лишь как следует пошарить рукой вокруг. Она не могла затеряться. Но зажигалка ему и не нужна. Темнота не враг ему, а защита. Его ведь тоже не видно в темноте.

Он опустился на четвереньки. Все снова притихло. Харриган услышит, если они что-нибудь попытаются предпринять. Он был уже почти в нише. Они не смогут подкрасться к нему сзади. А он сможет отстреливать их одного за другим.

Глина на полу была твердая, как кирпич, и полная острой щебенки, которая спивалась ему в колени даже сквозь толстый костюм. Потолок тут был ниже, и Харригану пришлось опуститься на колени, чтобы ползти вперед.

Сердце бешено колотилось в груди. Тяжело было что-то делать в таком разреженном воздухе. Харриган повернулся на бок, спиной прижался к одному из больших камней и уставился в темноту. Он чувствовал, что ему нужен перерыв. У него должен быть ясный ум. Харриган уже не в первый раз проклял себя за то, что имел глупость не захватить с собой из пескохода кислородный баллон. Один лишь глоток кислорода, и он мог бы передушить тут всех голыми руками!

Когда Харриган немного передохнул и продолжил движение, что-то звякнуло о камень возле него. Он пошарил рукой — это была зажигалка. Все это время она находилась у него в заднем кармане. Харриган опять выругал себя, темнота пугала его! Все животные боятся огня. Он может выгнать их отсюда в любое время, когда захочет. Довольная усмешка расползлась по его грязному лицу, и Харриган снова двинулся вперед на локтях и коленях.

Одна большая плита почти закрывала нишу, которую он искал. Было трудно, но он протиснулся мимо нее, и за ней оказалось довольно много места. Он нащупал трещину между камнями, осторожно вставил в нее дуло пистолета, затем включил зажигалку. Ну!..

Ложе из сухой травы было пусто. С проклятием Харриган развернулся в другую сторону. Пламя зажигалки осветило другой конец пещеры, грака , сидящего на корточках в своей нише у входа, и — зека"!

Тварь сумела проскользнуть мимо него в темноте. Она стояла там, где совсем недавно сидел он сам. Оглянулась через плечо — отвратительная тварь, похожая на громадную ласку с мордой рептилии, покрытая серыми пятнами, точно проказой. Тварь глянула на него насмешливыми красными глазками, затем протянула лапу, очень похожую на руку, и достала спрятанную фляжку!

Первые выстрелы Харригана выбили град камешков над самой головой монстра, вспышки выстрелов ослепили его. Но последующий попал в густую гриву у самого основания шеи. Тварь молниеносно ринулась вперед, обнажив острые клыки и рыча. Зажигалка полетела, вращаясь, по полу пещеры, а руку Харригана схватили острые когти и стиснули, словно стальные зажимы.

Спас его камень у входа в нишу. Тварь схватила его за руку, но тело было еще защищено. И пистолет оставался у него в руке. Он вывернулся из захвата зверя и отшвырнул его в темноту. Рука освободилась. Там, где когти зека впивались в кожу, рука кровоточила. Затем в щель с правой стороны Харриган увидел, как вспыхнуло полотнище белого пламени там, где упавшая зажигалка подожгла бывшую постель хищника из сухих листьев.

Пещера осветилась ярко, словно в ней наступил день. Харриган увидел зека. Кровь струилась из неровной раны на его широкой груди, морда представляла собой кровавую маску ярости. Один из выстрелов пропахал длинную борозду на его голове. Зек присел на напружиненных задних лапах, схватил за угол каменный блок передними лапами, очень похожими на человеческие руки, и потянул. Мышцы, как веревки, выступили на его руках и плечах, камень зашатался. Затем глина, в которую было впаяно его основание, треснула, и каменный блок медленно наклонился. Путь был открыт. Убежище Харригана оказалось взломанным.

Был лишь один выход, и Харриган воспользовался им. Он отчаянно бросился из трещины вперед, прямо в лапы чудовищу. Обеими руками он стиснул узкую нижнюю челюсть и завел слюнявую пасть себе за спину. Затем приподнялся, крепко обнимая его, затем рухнул, перекатился, не обращая внимания на лягающиеся задние лапы хищника, и оказался внизу. Стиснув зубы, Харриган старался удержать зверя. Перед глазами стоял красный туман, но сквозь него Харриган все же увидел, как через плечо монстра на него уставились совиные глаза грака , увидел медно-красный отблеск на полированном лезвии ножа. Затем почувствовал, как вздрогнул зек , когда острое лезвие вонзилось ему в спину. Потом он то ли взревел, то ли закашлял. Когтистые задние лапы, словно ножи, терзали Харригану спину. Затем они медленно стали слабеть. Зверь умирал.

Сухая трава прогорела, лишь слабо светились еще угольки. Пыль, поднятая их борьбой, повисла в воздухе, как красное марево. Харриган смерил взглядом своего неожиданного союзника, мучительно стараясь забрать побольше разреженного воздуха в огнем пылающие легкие. Эта маленькая крыска-марсианин спасла ему жизнь. Рукавом он вытер кровь с лица, затем медленно поднялся. Ему пришлось наклониться, чтобы не удариться головой о низкий потолок. Этот нож... Это же земной нож. Интересно, где грак взял его...

Харриган сделал шаг к граку. Но сделать второй не успел — нож мягко вошел ему в живот под самой грудиной, нацелившись вверх, к сердцу...

Сидя в темноте на корточках и слушая отдаленный гул бури, грак думал о том, что произошло бы в пещере, не появись в ней человек. Зек был очень ненадежным союзником и, рано или поздно, он нарушил бы перемирие. Конечно, было необходимо убить его, как только в нем проснулась жажда крови. Но если бы не появился тут человек, то такой необходимости могло и не быть.

Человек был умен. Грак не сомневался, что он умен именно настолько, насколько и претендовал. Но как всегда, была одна маленькая деталь, предавшая его. Он не знал закона воды.

И грак самодовольно подумал, что в каждой критической ситуации Источник Зла или Его эмиссары непременно выдадут себя. Непременно появится какая-то мелочь, в свете которой истина грака будет ясно отличима от сил Природы, против которой грак должен всегда бороться. Нужно обладать острым умом, чтобы увидеть это несоответствие — и быстрой реакцией, чтобы успеть начать действовать.

Закон воды является самым основным, фундаментальным законом, согласно которому существуют грекка — все живые существа. Без этого закона не может быть жизни. С этим законом каждое живое существо обретает силу для борьбы со своим вечным противником.

Человек принес в пещеру воду. Согласно закону, все грекка должны совместно использовать ее, согласно их потребности. Но когда зек пошел, чтобы взять свою долю, человек напал на него и попытался убить. И этой мелочью он выдал себя — никакой он не грак , а просто один из Помощников Зла. Поэтому он умер. Вот так, еще раз, была одержана победа ради братства всех живых существ и против Вселенной.

Теперь грак должен сложить песню об этом и спеть ее перед кострами своего племени. После того, как закончится буря, он должен вырезать у входа в пещеру еще один знак, чтобы все, кто придет сюда, узнали о нем. И сама пещера, где жили когда-то его предки и зажигали свои костры, сохранит тела зека и человека, лежащие рядом, как вечные свидетельства победы Жизни.

The cave, (Astounding, 1943 № 1)

Пер. с англ. Андрей Бурцев

Ну, откуда мне было знать, спрошу я вас? Как бы там ни было — это моя вина. Если бы я не устроился на эту работу, мы бы не жили в городе, где едят на золотых тарелках, обрамленных изумрудами, и ставят себе платиновые коренные зубы. Если бы я не стал важной шишкой, то Элеонору не попросили бы участвовать в Красном Кресте, Гражданской Обороне, Бюро благосостояния семьи и Обществе Девочек-скаутов. И если бы я не был таким дураком, чтобы разговаривать за ужином о том, сколько получают женщины на заводе, Дорис все еще была бы на кухне, а не встала бы за токарный станок.

Я выслушивал все это большую часть ночи и весь завтрак. Потом Элеонора отвезла детей на детскую площадку по-соседству, а сама отправилась на заседание очередного комитета, так что, вернувшись домой, я взял удочку, сапоги и поехал немного порыбачить.

Лучше всего форель ловится в Мэдисонвилле — в старом ручье Брик-ярде. Сам ручей проходит возле железнодорожной сортировочной станции, где, вроде бы, надеяться поймать форель можно не больше, чем найти там хорошего повара. Впрочем, повара найти оказалось проще, и я нашел его, когда в моей плетеной корзинке для рыбы была уже парочка, а третью я как раз водил и готовился подсечь.

В устье ручья, там, где он впадает в реку, к востоку от железнодорожного моста, есть место, где любят ночевать бродяги. Собственно, и о том, что в этом ручье можно что-то поймать, я узнал, когда гулял по берегу и увидел, как бродяги жарят на костре двенадцатидюймовых красавиц.

Парень, которого я увидел, походил на среднестатистического бродягу, и я не особо обратил на него внимание. Костер у него уже прогорел, и он что-то готовил на углях.

Я вытащил третью рыбу, которая так и просилась на сковороду, и подумал, что неплохо бы попробовать познакомиться с этим парнем. Сам я могу стряпать только-только чтобы не отравиться, а тащить эту рыбу домой Элеоноре, значило, рисковать остаться голодным, поскольку она как раз лишилась лучшей поварихи, что мы когда-либо имели.

Да перестаньте, этот парень был весьма неплохо одет и казался бродягой не больше, чем любой менеджер в старой одежде. У него была мелкая сковородка из какого-то блестящего белого металла, и что бы он там ни готовил, пахнуло это просто божественно. Он обернулся, услышав, как я поднимаюсь от воды. Был он молод — около тридцати, как мне показалось. Интересно, подумал я, почему он не в армии и не на войне?

— Привет, — сказал я, — а вы не хотите поджарить рыбки? — И я протянул ему самую большую из трех форелей.

Он улыбнулся. Привлекательная у него оказалась улыбка. Я подумал, что он мог быть уклоняющимся от военной службы — большинство бродяг нигде не зарегистрировано, — но я не собирался идти на попятную.

— Спасибо, — сказал он. — Я люблю рыбу. Она пойдет мне на завтрак.

Я протянул ему рыбу. Я так и не понял, что именно он сделал. Как-то по особенному повернул запястье, и форель оказалась вывернутой наизнанку. Он сделал пару разрезов маленьким блестящим ножичком, и положил внутренности в ямку, которую тут же прикрыл куском заранее вырезанной формы. Еще один поворот запястья, и рыба обрела прежний вид. Он повесил ее на кусте, заметил, что я наблюдаю за ним, выпучив глаза, и лицо его моментально залилось краской.

— Простите, — пробормотал он. — Я перенял этот прием от лесоруба в Юме. Он был индеец, ну, вы же знаете этот народ. Дети природы...

Я сел на бревно по другую сторону костра и стал набивать трубку. До меня донесся аромат того, что жарилось на сковороде, смешанный с дымком углей гикори. Никогда еще я не чувствовал такой пленительный запах.

— Что это? — спросил я, указывая на сковороду черенком трубки. — Гуляш?

Он опять улыбнулся.

— Отчасти, — сказал он. — Просто что-то приготовил. Присоединитесь ко мне?

Думаю, я надеялся на это приглашение с того момента, когда впервые почуял запах из его сковородки. Я отказал ему из вежливости — а вдруг он был более голодным, чем я думал, — но на второе приглашение все же согласился, причем с удовольствием. Его рюкзак висел на дереве позади, он повернулся, протянул руку — и в ней оказалась коробка из того же блестящего белого металла, что и сковородка, величиной не больше шестидюймового куба. Из коробки он достал тарелки, вилки, ножи и чашки. Потом раздвинул угли и достал из них какую-то хитрую штуковину наподобие фляжки, из которой налил в чашки горячий кофе. Все произошло так быстро, что я успел лишь похлопать глазами, когда можно было приступать к еде.

Мы вернулись домой раньше Элеоноры. Он поставил рюкзак в бывшей комнате Дорис и пошел осматривать кухню, а я пошел на площадку за детьми. Детей у нас было двое, трех и девяти лет, девочка и мальчик, Пат и Майк. Пат вырвала у меня руку, как только я открыл парадную дверь, и, по привычке, бросилась прямиком на кухню. У Дорис всегда был припасен для нее кусочек кекса, несмотря на строгие правила насчет кусков до еды, которые Элеонора пыталась наводить. Пат распахнула дверь кухни и застыла. Затем повернула голову, точно сова, и уставилась на меня.

— Кто он? — спросила она.

Я замялся. Я как-то не озаботился узнать его имя. Я вопросительно взглянул на него над головой Пат. Он занимался плитой, по-прежнему в клетчатой рубашке и выцветших штанах. Несколько секунд он колебался, глядя на нас троих.

— Смит, — внезапно сказал он. — Да, Смит. Смитти.

— Он Смитти, — сказал я детям. — Он будет готовить для нас еду. Потому что Дорис ушла.

— И больше не будет кексов? — протянула Пат со слезами в голосе.

Я потрепал ее по голове.

— Смитти завтра приготовит тебе кексы, — сказал я ей. — Только пусть мама не слышит, как ты выпрашиваешь их.

Смитти как-то странно взглянул на нас.

— Минутку, — сказал он. — Мне кажется, я могу...

Он отвернулся, так что я не увидел, что он делает. Когда он повернулся снова, в руках у него была сковородка, полная свежих кексов, горячих, только что из духовки. Я, как и дети, тут же почувствовал их божественный аромат. Дети бросились в кухню, но Смитти поднял сковородку у них над головами и вопросительно взглянул на меня. Я кивнул. Тогда он подошел к столу, заставил детей сесть, и выложил кексы на тарелку. На вид они были точно такие же, какие стряпает Элеонора, хотя я никогда не видел, чтобы такие делал кто-то еще.

Я бросил взгляд на плиту. Кексы были горячие, только что из духовки... вот только духовка не была включена. Смитти поймал мой пристальный взгляд и опять покраснел.

— Ну.. я... они... — пробормотал он. — Оказывается, они просто были у меня.

Было в этом нечто странное, но какое мне дело, если парень умеет так божественно готовить? Я забрал кексы, детей и покинул кухню. Один кекс я чуть ли не силой вырвал у Майка. Он был горячий и приготовлен точь-в-точь по рецепту Элеоноры.

Когда Элеонора вернулась домой и переоделась, то не была уверена, что жаждет видеть на кухне молодого человека. Ее возражения были, отчасти, чистым предубеждением против мужчин, занимающихся женской работой, отчасти потому, что, по ее мнению, парни призывного возраста должны непременно ехать в кого-то стрелять, а отчасти из опасения, что подумают соседи, увидев в доме такого красивого парня, как Смитти. Вместо того, чтобы позвать его и мучить вопросами, я решил, что нужно позволить его кулинарным талантам готовить самим за себя, и после ужина Элеонора решила, что пусть соседи думают себе, что хотят. Зато у нас был настоящий повар.

Забегая вперед, должен сказать, что приобрели мы не только повара. В лице Смитти мы получили мастера на все руки, бармена и няню. А, кроме того, водителя, портного и садовника. В коробке Смитти оказались инструменты на все случаи жизни, и он умел ими пользоваться. Если Смитти замечал утечку в газопроводе или грозящее короткое замыкание в проводке, он знал, что с этим делать. Инстинктивно, что ли? Дети вились вокруг него, как осы над патокой. Смитти чинил им штаны и делал всю домашнюю работу — или заставлял ее делать их самих. Он побывал повсюду. Он знал, как выглядят люди в Сурабайе или на Гуадалканале, что они едят на ужин, и как приготовить еду, которая выглядела бы, пахла и была на вкус точно такой же, как у них. Когда Майк стал учить про арабов, Смитти приготовил тушеное мясо по-арабски и ел его правой рукой так, как едят арабы, а мы все смотрели и завидовали. Когда Пат рассказали об эскимосах, Смитти вручил ей кусок замороженной ворвани, который нужно был жевать, и по какой-то причине Пат даже не стошнило прямо на пол. Смитти учил детей таким приемам с числами, что арифметика перестала походить на саму себя. Он мог свести такие пятна с одежды, какие никто не мог свести. И, — Боже! — как он умел готовить!

Я боялся, что с первым ужином будут проблемы. После ужина Элеонора отправилась на кухню и внимательно осмотрела стоящую на столе тарелку с кексами. При этом что-то ворчала себе под нос. Плохой признак.

— Откуда взялись эти кексы? — потребовала она затем. — Это те самые кексы, что я потеряла на прошлой неделе. Те, что просто растворились в воздухе. Я тогда наказала Майка, подумав, что их стащил он.

Смитти замялся и засмущался.

— Я.. ну... нашел их, — промямлил он. — Они были... ну... тут, неподалеку.

Элеонора не попалась на эту удочку. Она всегда могла различить виноватый взгляд. Думаю, и вряд ли ошибаюсь, что она тут же предположила, будто Смитти прокрался к ней на кухню, украл кексы и хотел удрать с ними, когда я нашел его. Слово Богу, она еще не знала о горячих кексах. Божьей милостью, Пат выбрала именно этот момент, чтобы в очередной раз упасть на передней лестнице. Она постоянно делала это и никогда ничего не ломала, зато выла, как баньши[1] в глухую полночь. Элеонора пошла к ней, чтобы сделать то, что должно было сделать, а я одарил Смитти пристальным взглядом.

— Успокойся, — посоветовал я. — Не нужно никого волшебства. Никаких чудес. Готовь для начала достаточно хорошо, но простенько, чтобы не вызвать у нее зависть. Тогда она быстро оставит тебя в покое, и затем можешь готовить все, что захочешь. О’кей?

Он усмехнулся и показал мне двумя пальцами колечко. Затем открыл горячую воду и принялся за посуду.

Все шло своим чередом. Я занимался своими делами. Элеонора тоже. Вскоре она узнала, что Смитти превосходно управляется с детьми, и, поскольку не знала, что я плачу ему как первоклассному мастеру, то без сомнений разрешила ему работать сверх того, за что платили. Она вступила еще в парочку комитетов. У Майка исправились оценки в школе, — хотя иногда он затруднялся объяснить, откуда взял такую, хотя и подлинную, но слишком живую информацию в своих ответах, а Пат принялась толстеть и наращивать жирок. В общем, мы были счастливой семьей.

Не знаю точно, с чего начало становиться слишком уж хорошо, чтобы быть правдой. Наверное, с детей. Они всегда были возле Смитти, на кухне, в саду ли, постоянно бомбардировали его безумными вопросами и получали серьезные ответы. Никогда не забуду то утро, когда я спустился к завтраку и увидел Майка, жонглирующего яйцами. Элеонора, слава Богу, осталась в постели, так как у нее болела голова. У Майка были четыре яйца, и он подбрасывал и ловил их так квалифицированно, словно делал это уже много лет. Услышав шарканье моих шлепанцев по деревянным ступенькам, он упустил первое яйцо. Я закрыл глаза. Поп-поп-поп — застучало что-то, словно запрыгали шарики пинг-понга. Я открыл глаза и протянул руку к Майку. Он увернулся. И в эту секунду я все понял. Яйца были пустые.

Майк боязливо улыбнулся мне. Его улыбка походила на улыбку Смитти. В руках он держал пятое яйцо.

— Видишь? — спросил он.

Я взял у него яйцо. Оно оказалось легким — одна скорлупа. Но в ней не было никаких дырочек. Я раздавил яйцо в руке. Оно было совершенно пустым.

— Что случилось с яйцом? — спросил я.

Не нравится мне, когда мои дети знают что-то, чего не знаю я.

Майк кивнул на стол. Там ждала к завтраку яичница-болтунья.

— Вот, — сказал он. — Это... Смитти просто выворачивает их.

Я открыл было рот, но тут же снова закрыл его. В конце концов, есть предел тому, что родители должны выслушивать от своих отпрысков. Но тут я вспомнил рыбу, и то, как обошелся с ней Смитти, — и не стал задавать неприятные вопросы.

Fricassee Four Dimensions, (Astounding, 1943 № 12)

Пер. с англ. Андрей Бурцев

СОДЕРЖАНИЕ

От составителя

ПЕСКИ ВЕКОВ … 3

МИР ЮЗДРАЛА

ЧЕРЕЗ ВИБРАЦИИ. Повесть.

(Пер. с англ. Андрей Бурцев и Игорь Фудим) … 7

Through the Vibrations, (Amazing Stories, 1931 № 5)

КЛЕОН ИЗ ЮЗДРАЛА. Повесть.

(Пер. с англ. Андрей Бурцев и Игорь Фудим) … 47

Cleon ofYzdral, (Amazing Stories, 1931 № 7)

И ДРУГИЕ ИСТОРИИ

ВИТКИ ВРЕМЕНИ. (Пески веков — 2). Повесть.

(Пер. с англ. Андрей Бурцев и Игорь Фудим) … 85

Coils of time, (Astounding Science Fiction 1939 №5)

СТАРЫЙ, ДОБРЫЙ ЛЕТНИЙ СЕЗОН

(Пер. с англ. Андрей Бурцев) … 129

In the good old summertime, (Astounding, 1940 № 3)

ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ НА ТАНТАЛУСЕ

(Пер. с англ. Андрей Бурцев) … 149

Trouble on Tantalus, (Astounding, 1941 № 2)

ПЕЩЕРА

(Пер. с англ. Андрей Бурцев) … 177

The cave, (Astounding, 1943 № 1)

ФРИКАСЕ В ЧЕТЫРЕХ ИЗМЕРЕНИЯХ

(Пер. с англ. Андрей Бурцев) … 197

Fricassee Four Dimensions, (Astounding, 1943 № 12)