Как известно, любая война завершается миром. Однако лишь победители в Первой мировой (Великой) войне впервые поставили в практическую плоскость вопрос о создании нового мирового порядка, который бы служил стабильности и предотвращению новых военных катастроф. Поэтому еще до формального окончания войны правящие круги будущих держав-победительниц пришли к выводу о необходимости создания именно такой системы международных отношений, которая позволила бы не только закрепить и упрочить их ведущую роль на мировой арене, но и предохранила бы от опасных потрясений в будущем, а также обеспечила бы им определенный контроль за положением в Европе и мире.

Союзники по Антанте впервые сформулировали политические условия будущего мира в коллективной ноте от 10 января 1917 года на имя президента США В. Вильсона, являвшейся ответом на его ноту от 18 декабря 1916 года, в которой предлагалось высказаться по поводу условий заключения мира. В ответной ноте союзников содержались требования о том, чтобы была признана ответственность Германии за войну и обеспечено возмещение понесенных ими убытков. Союзники также потребовали восстановления Бельгии, Сербии и Черногории, очищения Германией занятых территорий Франции, России и Румынии, возвращения областей, «ранее отнятых у союзников насильно или против воли их населения», освобождения итальянцев, южных славян, румын, чехов и словаков «от иностранного владычества», освобождения «нетурецких народностей, подчиненных кровавой тирании турок», и изгнания из Европы Оттоманской империи, «которая показала себя совершенно чуждой западной цивилизации»; проведения в жизнь царского манифеста об освобождении Польши[15]; избавления «всех стран Европы от грубого насилия прусского милитаризма»[16].

Другим знаковым документом, который должен был стать основой для мирных переговоров, явилась декларация президента США (так называемые четырнадцать пунктов Вильсона), изложенная в его послании Конгрессу 8 января 1918 года. Американский президент выдвинул принцип коллективной безопасности в качестве фундамента прочного мира. Определение того, был ли на деле нарушен мир, должно быть вменено в обязанность создаваемому в этих целях международному учреждению – Лиге Наций. Восемь пунктов декларации Вильсон назвал «обязательными». К ним были отнесены: открытая дипломатия, свобода мореплавания, всеобщее разоружение, устранение экономических барьеров, беспристрастное разрешение колониальных споров, воссоздание Бельгии, вывод войск с русской территории, учреждение Лиги Наций. Остальные шесть пунктов, с точки зрения Вильсона, не являлись абсолютно обязательными. Так, возврат Франции Эльзас-Лотарингии попал у него в необязательную категорию, несмотря на то, что цель вернуть этот регион доминировала во французской политике в течение полувека.

Несмотря на то что стержень программы Вильсона составляли принципы: «восстановление исторической справедливости» и «право народов на национальное самоопределение», тем не менее лишь в качестве «желательных» были включены пункты о предоставлении автономии для национальных меньшинств Австро-Венгерской и Оттоманской империй, пересмотре границ Италии, выводе иностранных войск с Балкан, интернационализации Дарданелл и создании независимой Польши с выходом к морю.

Шестой пункт декларации Вильсона посвящался России. Он предусматривал предоставление России беспрепятственной возможности принять независимое «решение относительно ее собственного политического развития и ее национальной политики» и обеспечить «радушный прием» в «сообществе свободных наций при том образе правления, который она сама для себя изберет»[17]. Однако в комментариях к декларации, которые были предназначены для руководства американской делегации на мирной конференции, этот пункт расшифровывался как проект ликвидации России как великой державы путем отторжения от нее Прибалтики, Украины, Кавказа, Средней Азии. «Основной вопрос заключается в том, следует ли считать русскую территорию равнозначной территории, принадлежавшей ранее Российской империи. Ясно, что это не так…»[18] – отмечалось в комментариях, составленных полковником Э. Хаузом, являвшимся личным представителем американского президента и членом делегации США на Парижской конференции.

Декларация Вильсона завершалась призывом к Германии – сделать все во имя умиротворения: «Мы не хотим наносить вред или ограничивать каким бы то ни было образом ее законное влияние и мощь… если она готова ассоциироваться с нами и другими миролюбивыми нациями мира посредством справедливых договоров, законных и честных сделок. Мы лишь хотим, чтобы она заняла равное место среди народов мира…»[19] – отмечалось в декларации.

«14 пунктов» Вильсона относительно новой организации мирового порядка появились отнюдь не только в связи со стремлением избежать повторения трагедии Великой войны, но главным образом были своего рода ответом на мирные инициативы, выдвинутые советским правительством после Октября 1917 года. Хорошо известно, что в числе первых декретов, принятых 26 октября (8 ноября) 1917 года II Всероссийским съездом Советов, был написанный В. И. Лениным Декрет о мире. В нем прозвучал призыв ко всем воюющим народам и их правительствам немедленно начать переговоры о справедливом демократическом мире – мире без аннексий и контрибуций[20]. Большинство тезисов этого документа почти полностью совпадало с принципами, провозглашенными Вильсоном: мир «без аннексий и контрибуций», равноправие и самоопределение всех народов, отмена тайной дипломатии. Кроме того, большевики приступили к публикации секретных документов из архива российского МИДа, вскрывая тем самым первоосновы «империалистического хищничества»[21]. Таким образом, нетрудно заметить совпадения между большевистскими и вильсоновскими внешнеполитическими представлениями о новом миропорядке.

По всей видимости, цель Вильсона, помимо всего прочего, состояла и в том, чтобы не дать Советской России захватить монополию на планы реконструкции послевоенного мира, а также ограничить влияние большевистских идей. Это был его принципиальный ответ на вызов большевиков, провозгласивших идею мировой революции. Поэтому можно считать, что «14 пунктов» Вильсона разрабатывались под мощным влиянием «русского фактора».

11 ноября 1918 года в Компьенском лесу в вагоне маршала Ф. Фоша германская мирная делегация во главе со статс-секретарем по иностранным делам Германии М. Эрцбергером подписала условия перемирия, предложенные военным командованием государств Антанты. Британский премьер-министр Дэвид Ллойд-Джордж отметил это событие следующими словами: «Надеюсь, что в это судьбоносное утро мы все вправе сказать, что пришел конец всем войнам». В действительности лишь два десятилетия отделяли мир от новой катастрофической войны.

Примечательно, что державы-победительницы в Компьенском перемирии в статье XII предусматривали, что Германия должна сохранить свои войска на Украине и в Прибалтике, пока страны Антанты и США будут считать это необходимым[22].

На Парижской мирной конференции (январь 1919-го – январь 1920 года) были разработаны условия Версальского мирного договора, который был подписан 28 июня 1919 года Германией и «союзными и объединившимися державами[23]. Версальский договор вступил в силу 10 января 1920 года после его ратификации Германией и четырьмя главными союзными державами (Великобританией, Францией, Италией и Японией). Сенат США под влиянием изоляционистов отказался ратифицировать договор ввиду нежелания вступать в состав Лиги Наций. Взамен Парижскому мирному договору США заключили с Германией в августе 1921 года особый договор, по содержанию почти идентичный Версальскому, но не имевший статей о Лиге Наций. Правительство Китая также не подписало мирный договор, выразив таким образом протест против передачи Японии своей провинции Шандунь. Версальский договор не подписала и Советская Россия. Тем самым изначально был поставлен под вопрос ключевой пункт всей системы обеспечения безопасности согласно Версальскому миру, предполагавший сотрудничество государств-победителей.

Условия Версальского мирного договора 1919 года оказались весьма тяжелыми в первую очередь для Германии. Они ставили ее в обособленное, униженное положение, отводя ей второстепенную роль в Европе. Германия обязана была отказаться почти от 13 % своей предвоенной территории. Верхняя Силезия отходила к Польше, которая также получала выход к Балтийскому морю и территорию вокруг Познани («Польский коридор»). Город Данциг (Гданьск) был объявлен вольным городом, город Мемель (Клайпеда) передан в ведение держав-победительниц (в феврале 1923 года присоединен к Литве[24]). Вопрос о государственной принадлежности Шлезвига, южной части Восточной Пруссии и Верхней Силезии должен был быть решен плебисцитом (северная часть Шлезвига перешла в 1920 году к Дании, часть Верхней Силезии в 1922 году – к Польше). Эльзас-Лотарингия (в границах 1870 года) возвращалась Франции. Левый берег Рейна и 50-километровая зона вдоль его правого берега получали статус демилитаризованных.

Исконные польские земли на правом берегу Одера, Нижняя Силезия, большая часть Верхней Силезии и другие остались у Германии. Саар переходил на 15 лет под управление Лиги Наций, а затем его судьба должна была решиться путем плебисцита[25].

К главным экономическим последствиям для Германии Версальского мирного договора можно отнести то, что расчет стран-победительниц на ограничение экономических возможностей этой страны путем лишения ее колоний привел к прямо противоположному результату. В итоге еще более возросло несоответствие между довольно высоким уровнем развития германской экономики и слабостью ее позиций на мировом рынке, а также в сферах приложения капиталов, что являлось одним из наиболее существенных противоречий, приведших к Первой мировой войне. Именно это стремление германских финансовых и промышленных кругов к беспрепятственному вывозу капитала не было удовлетворено, а их борьба за ведущую роль на мировых рынках и «место под солнцем» в дальнейшем должна была неизбежно обостриться. Таким образом, создатели Версальской системы заложили мощную «экономическую» мину в фундамент возводимого ими здания «справедливого и длительного мира».

Военные ограничения договора сводили численность германской армии (рейхсвера) к 100 тыс. человек, а военно-морской флот – к шести броненосцам типа «Deutschland» или «Lothringen», шести легким крейсерам, 12 эсминцам и 12 миноносцам. Германии запрещалось владеть наступательным оружием, а Генеральный штаб был распущен. Производство и импорт оружия запрещались[26]. Цифра репараций, налагаемых на Германию, была определена в 31,5 млрд долларов, при этом 5 млрд подлежали к немедленной выплате наличными или натурой. Франция должна была получить значительное количество угля в качестве компенсации за разрушение Германией во время оккупации шахт в Восточной Франции. Были арестованы и секвестрованы германские заграничные активы в размере 7 млрд долларов, а также взяты многие германские патенты[27].

Система мирных договоров в рамках Парижской мирной конференции вызвала новые территориальные и этнические споры и конфликты, особенно между малыми государствами Центральной и Юго-Восточной Европы. Декларированное право народов на национальное самоопределение натолкнулось в реальности на серьезные препятствия, с одной стороны – на различные интересы и соперничество внутри антантовского блока, а с другой – на противоречия этнотерриториального характера между народами, ранее входившими в состав четырех рухнувших империй: Российской, Германской, Австро-Венгерской и Османской. В результате распада Австро-Венгерской монархии Австрия признала отделение от нее Венгрии, Чехословакии, части польских территорий, сделала территориальные уступки в пользу Королевства сербов, хорватов и словенцев (СХС) (Сен-Жерменский мирный договор). К Польше была присоединена Западная Галиция. Румынии была передана Буковина, а позднее, в 1920 году, Бессарабия[28]. Венгрия потеряла Трансильванию, восточную часть Баната, которые были присоединены к Румынии. Словакия и Подкарпатская Русь вошли в состав Чехословакии (Трианонский мирный договор). Побежденная Болгария также потеряла часть территории: к Королевству СХС отходила часть Македонии; Западная Фракия объявлялась юрисдикцией «главных союзных держав», но вскоре была передана Греции; Добруджа была закреплена за Румынией (Нейиский мирный договор). Условия мирных договоров, вместо того чтобы способствовать установлению нового международного порядка, напротив, содействовали его дестабилизации.

Таким образом, декларированные державами-победительницами принципы восстановления исторической справедливости и репараций поставили Германию и ее союзников в ряд униженных и наказанных государств.

Версальская система не оправдала возлагавшихся на нее надежд и в результате создания универсальной международной организации – Лиги Наций, с помощью которой и провозглашенных правовых основ и принципов решения международных споров, по замыслу ее создателей, будто бы можно было предотвратить новые конфликты и гарантировать безопасность государств. При всем историческом значении создания этой организации следует отметить, что устав Лиги Наций не предусматривал никаких действенных мер в отношении тех государств, которые нарушали общепризнанные нормы международного права и проявляли агрессивные стремления.

Несомненно, что на состояние международных отношений и территориальные проблемы в соседних с Россией странах оказали влияние события Октября 1917 года. Так, принятая 2 (15) ноября 1917 года Декларация прав народов России, признавшая их право на самоопределение «вплоть до отделения и образования самостоятельного государства» явилась стимулом для образования самостоятельных государств на территории бывшей Российской империи, а также аннексионистских устремлений соседней Румынии и ранее зависимой от России Польши. Центральная Рада на Украине 20 ноября объявила о создании Украинской народной республики (УНР). На начавшихся 22 декабря 1917 года российско-германских переговорах в Брест-Литовске по требованию немецкой делегации представители УНР были допущены на переговоры. 20 декабря 1917 года (2 января 1918 года) Совет народных комиссаров (СНК) РСФСР предложил Центральной Раде начать переговоры об урегулировании отношений, которые так и не состоялись, поскольку Германия решила сыграть на противоречиях Петрограда и Киева. В итоге 9 февраля 1918 года был подписан отдельный мирный договор УНР со странами Четверного союза, согласно которому УНР получала Холмщину, а Австро-Венгрия брала на себя обязательство подготовить к 31 июля 1918 года проект выделения из состава Галиции ее восточной части, населенной украинцами, и присоединить ее в качестве коронной земли к Буковине[29].

Как известно, после отказа советской стороны подписать предложенный Германией текст мирного договора и заявления Л. Д. Троцкого о том, что «Россия мира не подпишет, а армию демобилизует», советская делегация покинула Брест-Литовск. 18 февраля германские войска возобновили наступление и заняли Прибалтику. В итоге советское правительство вынуждено было 3 марта 1918 года подписать в Брест-Литовске мирный договор, предложенный ей странами Четверного союза. Россия потеряла два миллиона квадратных километров территории – часть Белоруссии, Украину, Прибалтику, Бессарабию, Польшу и Финляндию. Согласно договору, РСФСР признавала независимость Финляндии и УНР и должна была вывести свои войска с их территорий, а также из Эстляндии и Лифляндии. РСФСР также надлежало вывести свои войска из округов Ардаган, Карс и Батум. Западная граница Советской России устанавливалась по линии Рига – Двинск – Друя – Дрисвяты – Михалишки – Дзевинишки – Докудова – р. Неман – р. Зельва – Пружаны – Видомль[30]. Тем самым РСФСР отказывалась от прав на Польшу, что было благоприятно воспринято в Варшаве[31]. Кроме того, Россия должна была незамедлительно произвести полную демобилизацию своей армии, включая и войсковые части, сформированные советским правительством[32].

Завоеванная слишком дорогой ценой так называемая «мирная передышка» оказалась для Советской России недолгой. Германия под разными предлогами стала занимать части российской территории и Украины. Поэтому не была проведена демобилизация армии.

Антанта не признала Брестского мира, и 6 марта 1918 года британские войска высадились в Мурманске, положив начало иностранной военной интервенции в Россию[33].

В этой неблагоприятной для Советской России ситуации правящие круги Польши все более стремились реализовать экспансионистскую программу территориального расширения государства «от Балтийского до Черного моря», возрождения Польши в границах бывшей Речи Посполитой, которая включала не только этнически польские, но и восточнославянские земли с украинским, белорусским и литовским населением. Поэтому справедлив вывод о том, что «намерение создать Польшу в границах Первой Речи Посполитой с неизбежностью должно было породить на окраинах межнациональные конфликты в самой острой форме»[34].

Примечательно, что на совещании союзников по польскому вопросу 2 ноября 1918 года накануне подписания перемирия с Германией Франция поддержала Польшу в ее требовании относительно границ 1772 года. Однако делала это она отнюдь не в интересах Польши, а в целях создания противовеса Германии и Советской России. Однако французский проект в отношении Польши, означавший, в свою очередь, усиление французского влияния в Европе, не был поддержан ни Великобританией, ни США. Великобритания придерживалась принципа включения в состав польского государства земель, населенных исключительно поляками. Поскольку полковник Э. Хауз от имени президента США Вильсона также поддержал английскую позицию, то пункт о польских границах 1772 года не был принят для внесения в условия перемирия[35].

В результате подписания Компьенского перемирия Германия отказалась от Брестского договора. Это позволило Советской России 13 ноября 1918 года также аннулировать этот договор, что сделало его установления несуществующими. 16 ноября того же года Ю. Пилсудский уведомил все страны, кроме РСФСР, о создании независимого польского государства. 26–28 ноября, в ходе обмена нотами по вопросу о судьбе находящейся в Москве миссии Регентского совета, советское правительство заявило о готовности установить дипломатические отношения с Польшей[36]. 4 декабря Варшава заявила, что до решения вопроса о миссии никакого обсуждения этой проблемы не будет. В ходе обмена нотами в декабре 1918 года советская сторона трижды предлагала установить дипломатические отношения, но Польша под разными предлогами отказывалась от этих предложений. 2 января 1919 года поляки расстреляли миссию Российского Красного Креста, что вызвало новый обмен нотами, на этот раз с обвинениями со стороны РСФСР[37].

Таким образом, Советская Россия признала Польшу и была готова нормализовать отношения с ней, однако польское руководство во главе с Ю. Пилсудским стремилось использовать ситуацию для реализации собственных проектов создания ряда национальных государств, своеобразной «конфедерации» под влиянием Варшавы. По идее Пилсудского, это территориальное образование от Черного моря до Балтийского моря служило бы барьером от доминирования как Германии, так и России.

Не успела Германия после подписания капитуляции в ноябре 1918 года вывести свои войска с оккупированных территорий бывшей Российской империи, как проживавшие в Литве и Белоруссии поляки создали так называемый комитет защиты восточных окраин. Новоиспеченная польская армия уже в январе 1919 года начала активные действия на всем восточном направлении от Литвы до Волыни, а в Галиции и Подолии – против Западно-Украинской Народной Республики (образована в 1918 года на бывших австрийских землях). Таким образом, обретшая независимость Польша отнюдь не собиралась признавать ее в отношении соседних народов.

Между Польшей и главными союзными державами 28 июня 1919 года был подписан особый договор, вводная часть которого устанавливала, что Польша осуществляет суверенитет «над частью бывшей Российской империи, населенной в большинстве поляками». На основе этого положения и 87-й статьи Версальского мирного договора Верховный совет Антанты принял 8 декабря 1919 года «Декларацию по поводу временной восточной границы Польши». В этом документе в основу определения восточной границы польского государства был положен этнографический принцип. «Декларация» не отразилась на политике великих держав, продолжавших активно содействовать антисоветской агрессии со стороны Польши.

Согласно статье 88 Версальского договора Верхняя Силезия не была передана Польше, а этот вопрос должен быть решен путем проведения плебисцита среди жителей о том, желают ли они «быть присоединенными к Польше или Германии»[38]. Результатом этого плебисцита впоследствии стал раздел Верхней Силезии между Польшей и Германией. 26 июня 1919 года по настоянию Франции Парижская мирная конференция уполномочила Польшу оккупировать Восточную Галицию, входившую до войны в состав Австро-Венгрии. Однако вопрос о государственной принадлежности этой территории не был решен, и восточные границы Польши не были определены ни Версальским, ни Сен-Жерменским договорами. Последний зафиксировал лишь отказ Австрии от каких бы то ни было прав на Восточную Галицию.

Правящие круги Польши, игнорируя решения Верховного совета Антанты и в то же время используя разностороннюю помощь Франции, Великобритании и других держав, упорно отклоняли предложения советского правительства о мире и об установлении советско-польской границы. В апреле 1920 года Польша возобновила войну против Советского государства: начался поход войск Ю. Пилсудского «на Советы» с целью захвата части украинских и белорусских земель. Польским войскам удалось оккупировать значительную часть Украины, включая Киев, и ряд районов Белоруссии.

После того как Красная армия перешла в успешное контрнаступление, 11 июля 1920 года министр иностранных дел Великобритании лорд Дж. Керзон направил советскому правительству ноту с предложением немедленно приостановить военные действия и заключить перемирие с условием, что линия, намеченная Верховным советом Антанты в Декларации от 8 декабря 1919 года в качестве восточной границы Польши, приблизительно проходит: Гродно – Яловка – Немиров – Брест-Литовск – Дорогуск – Устилуг, восточнее Грубешова, через Крылов и далее западнее Равы-Русской, восточнее Перемышля и до Карпат[39]. С этого времени восточная граница Польши, установленная Декларацией 1919 года, стала обычно именоваться «линией Керзона».

Советское правительство, отказавшись от посредничества Керзона, настаивало на непосредственных переговорах о мире с Польшей, соглашаясь отступить от линии Керзона в пользу Польши, например, в районе Холма (Хелма). В ходе советско-польской войны 1920-х годов после неудачного наступления Красной армии на Варшаву советская Россия по Рижскому мирному договору от 18 марта 1921 года вынуждена была признать границу, проходящую далеко к востоку от «линии Керзона». В результате восточная граница Польши была проведена по линии: Десна – Докшицы – р. Случ – Корец – Острог – р. Збруч. Западные земли Украины и Белоруссии отошли к Польше. Кроме того, Польша вероломно захватила часть Литвы с г. Вильно (Вильнюс). Советско-польская война породила еще одну проблему, которая на многие последующие десятилетия осложнила советско-польские отношения и до настоящего времени не получила удовлетворительного решения. Это судьба красноармейцев в польском плену[40].

Следует еще раз подчеркнуть, что Парижская мирная конференция начала свою работу, когда государства Антанты, реализуя англо-французское соглашение от 23 декабря 1917 года «о разделе зон влияния в России», уже осуществляли военную интервенцию на территории Советской России. В соответствии с этим соглашением Франция способствовала захвату Румынией Бессарабии, приступила к интервенции в Крыму и на Украине, а Великобритания совместно с Францией и США высадили свои войска (в марте 1918 года) в Мурманске и Архангельске под предлогом необходимости не допустить проникновения в мурманский край немцев[41]. С конца мая 1918 года Великобритания и Франция руководили восстанием чехословацких легионов, растянувшихся от Волги до Сибири и Дальнего Востока. В апреле 1918 года Япония начала военную интервенцию на Дальнем Востоке, а в августе 1918 года к Японии присоединились Великобритания, США и Франция.

В дальнейшем многоплановая поддержка государствами Антанты белого движения и вообще мятежей и акций, направленных против советской власти, длительное время не прекращалась[42].

Были и еще важные обстоятельства, которые стимулировали правительства государств Антанты к активному применению военной силы с целью содействия в ликвидации большевистской власти в России. Как известно, 21 января 1918 года ВЦИК РСФСР принял декрет, согласно которому аннулировались все государственные займы царского правительства, а также все гарантии, данные по займам различных предприятий и учреждений; «безусловно и без всяких исключений» аннулировались все иностранные займы вплоть до 1917 года. С первых месяцев 1918 года новая власть в России провела сплошную национализацию во всех отраслях промышленности и транспорта, включая собственность всех иностранных владельцев. К концу года была завершена ликвидация всех иностранных банков, независимо от национального состава их владельцев, акционеров или вкладчиков[43]. Такой ультрареволюционный способ обобществления промышленности и финансов вызвал состояние «шока» во всех зарубежных странах, особенно во Франции, Великобритании, Бельгии и США, потерявших многомиллиардные суммы.

Руководители Парижской конференции, ставившие перед собой задачи переустройства мира и перекройки карты Европы, не только не пытались стабилизировать ситуацию в послевоенной Европе, но практически поощряли вооруженную интервенцию в Советской России. Французский премьер-министр Ж. Клемансо как председатель Парижской конференции был сторонником всемерного усиления вооруженной интервенции в Советском государстве и исключал какую бы то ни было возможность соглашения с советским правительством, он первым в то время употребил термин установления «санитарного кордона» вокруг Советской республики.

В итоге Версальский мирный договор представлял собой попытку закрепить соотношение сил, установившееся в Европе в результате Первой мировой войны 1914–1918 годов. Вместе с последовавшими за ним Сен-Жерменским, Трианонским, Нейиским и Севрским договорами он создал целую политическую и экономическую систему, известную под именем Версальской. Эта система создавала условия для гегемонии Франции на континенте Европы, преобладания Великобритании на Ближнем Востоке и на морях, предоставляя одновременно Японии огромные преимущества на Дальнем Востоке. Что касается США, то хотя они и не приобрели никаких новых территорий, однако после окончания войны это государство заняло ведущее место в соотношении мировых сил. Сыграв решающую роль в разгроме Германии своим вступлением в войну на заключительном ее этапе, особенно после выхода из войны Советской России, США к 1918 году оказались основным кредитором стран Антанты, которым они предоставили 11 млрд долларов[44]. Накопив огромные военные и экономические ресурсы, США после Версаля могли претендовать на лидирующую роль в мировой политике.

Надежды держав – победительниц в Первой мировой войне с помощью Версальской системы раз и навсегда разрешить противоречия и предотвратить конфликты современного им мира оказались иллюзорными. Более того, весь версальский менталитет, основанный на праве сильного, на получении и сохранении односторонних преимуществ за счет побежденных или более слабых стран и народов, нес в себе семена новой мировой войны. Версальский мир вызвал значительные перемещения населения ряда европейских государств. Например, немцы покидали Верхнюю Силезию, сотни тысяч венгров были переселены из территорий, перешедших к Румынии, Югославии, Чехословакии. Несколько миллионов украинцев были поделены между Польшей, Румынией, Чехословакией.

В центре Европы напряженные отношения складывались между Германией и Польшей, Польшей и Чехословакией, Чехословакией и Австрией. Обострены были взаимоотношения чехов с венграми и поляками, румын с венграми, нарастали территориальные и этнические противоречия между народами балканских стран. Развивалось соперничество государств-победителей Великобритании и Франции из-за гегемонии в Европе, на Балканах и на Ближнем Востоке. Усугублялись противоречия между Францией и Германией, Италией и Францией. Чтобы укрепить Версальскую систему в 1920–1921 годах был создан военно-политический союз, в который вошли Чехословакия, Румыния и Королевство СХС (с 1929 года – Югославия), получивший название Малая Антанта. Наряду со стремлением к закреплению своих территориальных приобретений правящие круги Чехословакии, Румынии и Югославии рассматривали этот союз и как орудие борьбы против революции в Центральной Европе. В то же время, будучи одним из звеньев версальской системы европейских отношений, этот союз должен был содействовать обеспечению гегемонии Франции в Центральной и Юго-Восточной Европе и являлся важным звеном «санитарного кордона» против СССР. В июле 1921 года Румыния и Польша заключили военный союз якобы в целях обеспечения своих восточных границ, а в действительности с целью проведения антисоветской политики. В том же 1921 году был заключен франко-польский договор о союзе, гарантировавший границы Польши с Германией. В марте 1922 года не без участия Франции был создан польско-балтийский блок в составе Польши, Финляндии, Эстонии и Латвии.

Таким образом, территориальный передел на основе мирных договоров породил новые конфликты, вызвал рост реваншистских, ревизионистских настроений и стал главным козырем националистов и различных экстремистских сил в ряде европейских стран, не удовлетворенных итогами войны.

Урегулированию международных отношений в Азиатско-Тихоокеанском регионе служила конференция в Вашингтоне (12 ноября 1921-го – 6 февраля 1922 года)[45], на которой было зафиксировано новое соотношение сил на Дальнем Востоке. Россия не была приглашена на конференцию, в связи с чем народный комиссар иностранных дел РСФСР направил протест правительствам стран-участниц и заявил, что не признает никаких решений конференции. Хотя согласно подписанному Японией договору «девяти держав» по отношению к Китаю должна была проводиться политика «открытых дверей» и «равных возможностей», тем не менее были подтверждены японские «права» на Маньчжурию, что создавало условия для последующего наступления на Китай. Не устраивал правящие круги Японии подписанный в Вашингтоне под давлением США «договор пяти держав», по которому Японии запрещалось иметь линейные корабли в количестве, превышающем 2/3 от численности американских или английских кораблей того же класса[46]. Кроме того, Япония сделала заявление о намерении эвакуировать свои войска с Советского Дальнего Востока, однако это произошло только в конце 1922 года под давлением действий войск Красной армии.

Вместе с тем гарантами от японского экспансионизма могли быть только дальневосточные державы – СССР и Китай в сотрудничестве с США и Великобританией, но первые две были исключены из системы международных отношений.

В итоге в рамках послевоенного мирового порядка, который стал именоваться Версальско-Вашингтонской системой международных отношений, великие державы-победительницы преследовали собственные цели, колеблющиеся в диапазоне от полного изменения мирового порядка до его значительной трансформации.

Одной из преобладающих тенденций в развитии международных отношений после победы Октябрьской революции и окончания Первой мировой войны стало системное противоречие между Советской Россией – государством, осуществлявшим революционные преобразования во всех сферах общественно-экономических, идеологических и других отношений, и странами, принадлежавшими к старому миропорядку, основанному на капиталистическом способе производства.

Вместе с тем российские большевики после Октябрьской революции стремились строить свою внешнюю политику на достижении двух трудно совместимых целей: инициирования и поддержки «мировой революции» и выхода России из войны и установления для нее мира в той форме, в какой считало необходимым большевистское руководство[47].

Действительно, Первая мировая война вызвала большие социальные потрясения не только в государствах, принявших непосредственное участие в боевых действиях, но и во многих странах, прямо в войне не задействованных. Эти явления воспринимались лидерами большевиков, прежде всего В. И. Лениным, как признаки надвигавшейся мировой пролетарской революции. В 1920-е годы решение внешнеполитических задач по обеспечению международной безопасности Советской России (СССР) ставилось в расчете на революции в соседних странах, свержение в них правящих режимов и насильственное изменение политического строя.

На практике реализация данной утопической стратегии вступала в противоречие с объективными условиями международной жизни, реальными геополитическими, стратегическими, экономическими и прочими интересами как самого СССР, так и других государств.

К началу 1920-х годов в основном сформировались направления, формы и методы, а также организационные структуры, с помощью которых советские руководители собирались воплощать в жизнь задуманные идеи «мировой революции». Организационным центром такой деятельности стал Коминтерн, который виделся как своего рода политический и военный штаб мировой революции. В Манифесте Коммунистического Интернационала (Первый конгресс Коминтерна – март 1919 года) ставились задачи «опрокинуть» буржуазный миропорядок и воздвигнуть на его месте «здание социалистического строя». Эти цели могли быть достигнуты лишь «путем насильственного ниспровержения всего современного общественного строя[48]. VIII съезд РКП(б) (18–23 марта 1919 года), принявший новую программу партии, в специальной резолюции выразил готовность всеми силами и средствами «бороться за осуществление великих задач III Интернационала». Например, в манифесте второго конгресса Коминтерна (июль-август 1920 года), проект которого написал Л. Д. Троцкий, провозглашался тезис о всемирной гражданской войне[49].

В 1920-е годы на этой идее формировались концепция безопасности советского государства и его военная доктрина. При этом советское военно-политическое руководство исходило из того, что между пролетарским государством и всем остальным капиталистическим миром неизбежно будет продолжаться состояние войны, как писал председатель Реввоенсовета Советской республики М. В. Фрунзе, «не на живот, а на смерть», будь то состояние «открытой войны» или какая-либо форма «договорных отношений, допускающих до известной степени мирное строительство враждующих сторон. Но основного характера взаимоотношений эти договорные формы изменить не в состоянии…»[50].

Можно возразить, что такая концепция формировалась под влиянием иностранной военной интервенции и действительных попыток зарубежных государств уничтожить Советскую республику. Но, к сожалению, принцип «революционной целесообразности», «революционного права» был перенесен и на международные отношения, что способствовало формированию в зарубежных странах «образа врага» в лице СССР и подчас русского народа и позволяло агрессивным, империалистическим силам реализовывать свои внешнеполитические цели под предлогом борьбы против «угрозы большевизма».

В стране, измученной революцией, гражданской войной и разрухой, Политбюро РКП(б) определило бюджет Коминтерна на 1922 год более чем в три миллиона рублей золотом[51]. Известная ныне структура Коминтерна свидетельствует, что в 1921–1922 годах в состав его Исполнительного комитета (ИККИ) входили представители коммунистических партий почти всех стран мира и всех континентов, включая не только Европу, но и Азию, Африку, Австралию, Америку[52].

Хотя в силу исторической неизбежности преодоления изоляции Советской России и развития экономических отношений с другими странами советское руководство вынуждено было публично отмежеваться от Коминтерна, тем не менее осуществлялась поддержка революционного движения в других странах (Ноябрьской революции в Германии в 1918 году, революционных выступлений в Венгрии, Баварии и Словакии в 1919 году, коммунистических партий и массовых выступлений трудящихся Европы в начале 1920-х годов, поддержка революционных выступлений в Китае). Эта политика встречала решительное противодействие со стороны ведущих политических партий и правительств капиталистических государств, которые изначально не приняли социальный эксперимент, начатый большевиками в России. Советская страна и капиталистический мир оказались в жестком идеологическом и политическом противостоянии. Немаловажное значение имели и экономические трения[53].

В то же время кризисные явления, внутренняя нестабильность и социальные конфликты в послевоенной Европе, а также неблагоприятная внешнеполитическая ситуация заставляли властные круги ряда европейских стран искать выхода в ограничении гражданских свобод, для упрочения своего положения идти на союз с реакционными движениями, прибегать к их помощи, что в конечном итоге вело к установлению авторитарных, диктаторских режимов. Такие режимы в разных формах, с различной идеологией в 1920-е – начале 1930-х годов были установлены в значительной части государств Центральной и Юго-Восточной Европы: в Венгрии (1920), Болгарии и Испании (1923), Албании (1924), Греции (1925), Литве, Польше и Португалии (1926), Югославии (1929), Латвии и Эстонии (1934).

После Первой мировой войны практически одновременно в Италии и Германии возникли движения и организации фашистского толка. Подобные движения появились и в ряде других европейских стран: в Венгрии – под названием «Скрещенные стрелы», в Румынии – «Железная гвардия», в Испании – «Испанская фаланга» (с 1937 года во главе с Ф. Франко), в Великобритании – «Британский союз фашистов» во главе с О. Мосли, в Хорватии – усташи (повстанцы) А. Павелича и пр.

Однако прежде всего в Италии и Германии фашизм победил на государственном уровне и получил государственное оформление в форме открытой террористической диктатуры. Досконально изучено происхождение термина «фашизм». Действительно, как справедливо отметил германский историк В. Випперман, «само по себе это определение ничего не говорит о духе и целях» этого движения и лишено содержания, «в отличие от таких понятий, как, например, консерватизм, либерализм, социализм, коммунизм»[54]. Хорошо известно и значение итальянского слова «Fascio» как «объединение» или «союз»[55].

Создание итальянской фашистской партии и само движение неразрывно связаны с именем Б. Муссолини, чья личность, несомненно, наложила существенный отпечаток на всю историю этого первого в Европе фашистского режима. Он начинал свою политическую карьеру еще до Первой мировой войны как социалист, но когда разразилась война и Италия вступила в нее на стороне стран Антанты, он перешел на националистические позиции, служил в армии и стал ратовать за установление диктатуры.

Итальянская фашистская партия была создана на базе «Союза революционных действий» («Fascio d’azione rivoluzionari», 1915 год) и организованного Бенито Муссолини в 1919 году «Союза ветеранов войны». С 1921 года эта партия получила название Национальной фашистской партии (НФП, Partito Nazionale Fascista)[56]. В это время в ней насчитывалось до 200 тыс. членов[57]. В мае 1921 года новой партии удалось провести в итальянский парламент 35 своих представителей, среди которых был и Муссолини. Именно с этого времени слово «фашизм» как новое понятие входит в лексикон международной политической жизни.

В Италии это движение было весьма разнородным. В нем активно участвовала молодежь, как правило, представленная бывшими фронтовиками, мелкая буржуазия, его поддерживали промышленники и землевладельцы, а также значительное количество тех обнищавших в результате войны и экономических трудностей слоев общества, которые утратили веру в способность государства решить их проблемы[58]. На рост националистических настроений среди итальянцев во многом повлияли последствия для Италии Первой мировой войны. Хотя эта страна вошла в число стран-победителей, однако создатели Версальской системы оставили ее без колоний и практически без сырья. По результатам Парижской мирной конференции Италия получила лишь Южный Тироль – Трентино и Истрию с Триестом, которые оказались бесхозными после развала Австро-Венгерской империи. Подобный итог Парижской конференции воздействовал на национальные чувства большинства итальянского населения, что в сочетании с тяжелыми экономическими последствиями войны и кризисом государственной власти, неспособной справиться с возникавшими проблемами, стало благодатной почвой для деятельности фашистских организаций и распространения ими идей воинствующего национализма под прикрытием мифа об «украденной победе». Муссолини и сгруппировавшиеся вокруг него сторонники, умело используя общественные настроения, в своей пропаганде озвучивали требования восьмичасового рабочего дня, расширения системы социального страхования, введения прогрессивного налога и пр. Привлекательным для итальянцев было то, что фашисты выступали в качестве новой силы, оппозиционной, с одной стороны, либералам, с другой – коммунистам и социалистам, а также существовавшим общественным порядкам. Из молодежи, учащихся и студентов, крестьян-собственников, бывших офицеров создавались военизированные отряды – «сквадры», устраивавшие общественные беспорядки с применением насилия, нападая на своих политических оппонентов, прежде всего социалистов, лидеров профсоюзного движения и пр. Сквадристы стали носить черные рубашки военного образца как обязательную форму и приняли приветствие поднятием руки. Вскоре отряды сквадристов были реорганизованы в фашистскую милицию.

Фашисты в Италии пришли к власти 30 октября 1922 года в результате так называемого «похода на Рим», организованного фашистами в ночь с 27-го на 28 октября. Король Виктор-Эммануил III, признавая авторитет фашистской партии, назначил ее руководителя Б. Муссолини премьер-министром, который позднее, в 1932 году, возглавил и министерство иностранных дел.

В 1925 году были приняты «высшие фашистские законы», расширившие полномочия Муссолини как главы правительства, затем распущены местные собрания депутатов, отменены свобода собраний и объединений, свобода печати, началось увольнение политически неблагонадежных граждан и пр.[59]

В то же время итальянские фашисты, представляя себя как силу, действующую в интересах народа, в соответствии с названием «связка», «союз» и согласно теоретическим взглядам Муссолини, демагогически провозгласили идею национального и государственного единства в качестве альтернативы марксистскому учению о классовой борьбе, а также создание корпоративного государства, построенного не на партийном принципе, когда партии участвуют в выборах, а на корпорациях, формирующихся на основе производственной, профессиональной общности людей. Действительно, в области внутренней политики у итальянских фашистов имелись попытки решать социальные вопросы путем построения «корпоративного государства» и осуществления крайних форм политики экономической автаркии.

Однако все эти меры в конечном итоге были маневром для обмана народных масс. В составе фашистской правящей элиты решающее преобладание имелось у финансовой олигархии. По данным на 1932 год, 112 сенаторов, 175 депутатов и значительное число членов Большого фашистского совета, а также руководителей фашистской партии, входили в состав руководящих органов банков и крупных акционерных компаний[60].

Следует отметить, что первоначально во внешнеполитических концепциях Муссолини явно не просматривалась их агрессивная направленность, хотя уже в 1925 году на съезде фашистской партии он заявил о плане создания Итальянской империи. В основе его идей лежал принцип универсализма итальянского фашизма, его превосходства над всеми другими политическими течениями, подразумевавший «историческую неизбежность» распространения фашизма по всему миру. 27 октября 1930 года Муссолини заявил: «Я утверждаю, что фашизм в своей идее, доктрине, осуществлении универсален. Поэтому можно предвидеть фашистскую Европу, Европу, следующую в своих учреждениях доктрине и практике фашизма»[61].

Если в Италии фашисты пришли к власти практически сразу же после создания своей партии, то в Германии для этого потребовался более длительный период. Фашистское политическое течение и идеология (национал-социализм) были вызваны к жизни обстановкой общественно-политического кризиса после Первой мировой войны, когда авторитет традиционных институтов власти упал и у немецкого народа усилилась тяга к радикальным идеям и экстремистским теориям. Вместе с тем благоприятной почвой для этого в Германии было то, что еще во время Первой мировой войны представители крайне правых сил объединились в «Обществе Туле». Это общество стояло у истоков нацизма, пропагандировало расизм и антисемитизм в традиции созданной в Лейпциге в 1912 году секты «Германен-Туле», члены которой должны были быть «арийских кровей». Своими экстремистскими лозунгами общество «Туле» нагнетало атмосферу расовой ненависти. Уже в октябре 1918 года в его кружках вынашивались планы правого переворота. Это общество способствовало объединению многих будущих сторонников и последователей Гитлера. Оно имело связи с русскими эмигрантскими кругами и их штаб-квартирой в Мюнхене, в поддержке которых большую роль сыграл бывший студент-архитектор из Прибалтики, будущий главный «теоретик» нацизма Альфред Розенберг, который после российской революции бежал в Германию, став непримиримым врагом «большевизма» и России[62]. В 1921 году он занял должность редактора в газете «Фёлькишер беобахтер», связав свою судьбу с Гитлером.

Установление Веймарской буржуазно-демократической республики в Германии (1919) было воспринято в штыки лагерем реакции. Именно активность представителей консервативной части буржуазии, отстраненной от власти и использовавшей в пропаганде псевдореволюционную риторику, способствовала активизации деятельности консервативно-фёлькишеских[63] обществ и союзов, которые еще до выхода на историческую арену национал-социализма развернули антисемитскую кампанию, устраивали еврейские погромы и акции устрашения. Возникло множество милитаристских союзов и незаконных вооруженных экстремистских организаций, которые своими действиями провоцировали конфликты. Большую роль в этом сыграл «Немецко-фёлькишеский союз защиты и отпора». Он стремился возглавить фёлькишеский фронт борьбы против демократии. Этот союз был также связан с аналогичными фёлькишескими организациями, в том числе и с «Обществом Туле».

В январе 1919 года, за шесть месяцев до подписания Версальского мирного договора, возникла небольшая политическая партия, практически малочисленная группа, под названием Германская Рабочая партия.

12 сентября 1919 года в партию был зачислен Адольф Гитлер (Шикльгрубер[64]). Появление Гитлера в партии не было его собственной инициативой. Этого ефрейтора 2-го полка, бывшего фронтовика, после разгрома Баварской советской республики, в котором он также принимал участие, командование направило в качестве осведомителя для изучения обстановки в различных политических группах и партиях. Гитлер совершенно случайно оказался на собрании упомянутой партии; его привлекли некоторые партийные идеи националистического толка и вождизма. Командование разрешило Гитлеру вступить в эту партию с целью выяснения возможности установления контроля рейхсвера над этой организацией. Гитлер получил билет № 7[65]. В том же году к партии примкнул капитан Эрнст Рем (Рём), который постепенно вовлек в нее многих своих сослуживцев из рейхсвера. Таким образом, костяком новой партии стали солдаты и офицеры рейхсвера и полиции. Кроме того, к нацистскому движению примкнули члены «Немецко-фёлькишеского союза защиты и отпора» после запрета его властями (1922).

Уже на первом открытом собрании Германской рабочей партии 24 февраля 1920 года Гитлер объявил партийную программу, остававшуюся в неизменном виде до конца Третьего рейха. Она имела 25 пунктов, из которых большинство содержали военно-реваншистские, националистические, расистские, антисемитские положения. Уже в этом документе было выдвинуты требования «жизненного пространства» – «земли и территории для существования нашего народа и для колонизации их нашим избыточным населением»; «объединения всех немцев в великую Германию на основе права народов на самоопределение», а также «отмены Версальского и Сен-Жерменского мирных договоров».

Содержались пункты, которые составили важнейшую основу нацистской расистской идеологии, пропаганды и политики. Так, в четвертом пункте указывалось: «Только тот, кто принадлежит к германской расе, может быть гражданином; только тот принадлежит к германской расе, в чьих жилах течет германская кровь, независимо от вероисповедания. Следовательно, ни один еврей не может принадлежать к германской расе». А в шестом пункте говорилось: «Право участвовать в управлении и законодательстве государства может принадлежать только гражданину государства. Поэтому мы требуем, чтобы на все должности во всех государственных учреждениях любого рода, будь то в империи, земле или общине, назначались только граждане государства»[66]. В программе также было заявлено, что партия ведет борьбу «против еврейско-материалистического духа внутри нас и вне нас»[67].

Для вовлечения в партию представителей различных слоев немецкого населения в программе наряду с антисемитскими и реваншистскими лозунгами имелись демагогические параграфы с «антикапиталистическими» требованиями. Так, например, выдвигались требования о том, чтобы государство взяло на себя «обязательство в первую очередь заботиться о заработке и пропитании граждан», о наделении всех граждан «равными правами», о «полной конфискации всех военных прибылей» и пр.

Таким образом, в самом начале возникновения национал-социализма в программе были сформулированы его основные цели: требования территориальных приобретений и отмены решений Версаля должны были служить для оправдания германской внешней экспансии и завоевания «жизненного пространства», а исключение лиц, не принадлежавших к «единству германской крови», из числа граждан явилось идейно-политическим обоснованием антисемитизма и политики геноцида в отношении других народов. Так что этот документ был рассчитан на представителей различных слоев населения, далеких от политики, но в то же время недовольных порядками, существовавшими в Веймарской республике.

Общее недовольство в стране усиливалось под воздействием послевоенного экономического кризиса, особенно в условиях выплаты Германией значительных репараций, что привело к невиданной инфляции, безработице и катастрофическому падению жизненного уровня населения. «Умирающие от голода инвалиды войны – это немецкая реальность начала двадцатых годов прошлого века. Нетопленые дома, полуголодные дети, волна самоубийств. Слабые духом люди выход из окружающего кошмара видели в открытии газового краника или хорошо намыленной веревке. Иногда кончали с собой целые семьи»[68] – так описывал послевоенную обстановку в Германии один из биографов, знавший лично Гитлера. Недовольство Республикой у большинства немецкого населения выливалось в осознание, что именно эта форма государственного правления была неспособна защитить немецкий народ от тягот и унижения «позорного» Версальского мира. К таким настроениям у обывателей добавлялся страх перед возможным повторением событий Ноябрьской революции и захватом власти левыми силами.

29 июля 1921 года партия, переименованная ранее в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию (НСДАП), была реорганизована, и Гитлер стал ее первым «председателем». Нацисты для привлечения широких слоев немецкого народа в свои ряды, используя популярность социальных идей, не только включили в название партии слово «социалистическая», но выбрали партийным символом красный флаг с черной свастикой в белом круге.

В том же году были основаны штурмовые отряды, получившие окончательное название – СА (Sturmabteilungen), во главе с Гитлером, являвшиеся полувоенными отрядами личной охраны, которые предназначались якобы для защиты руководителей НСДАП от нападения со стороны соперничавших с ней политических партий и для поддержания порядка на митингах НСДАП, а на самом деле использовались для борьбы с политическими противниками. Главное, что эти военизированные формирования должны были стать орудием господства Гитлера над НСДАП. Согласно сформулированному Гитлером предназначению штурмовые отряды «должны быть не только орудием защиты движения, но в первую очередь школой для грядущей борьбы за свободу внутри страны», а также должны быть готовы «в любой момент перейти в наступление»[69].

По данным германского историка В. Мазера, в середине 1922 года среди членов НСДАП 27,91 % составляли служащие (в том числе с высшим образованием), 27 % – ремесленники и квалифицированные рабочие, 15 % – торговцы, остальные проценты приходились на преподавателей (6,74 %), студентов (4,83 %), крестьян (1,56 %) и прочие категории населения Германии[70].

В литературе подробно описана первая попытка захвата власти нацистами, которая вошла в историю под названием «Пивной путч». Так, в ночь на 8 ноября 1923 года в Мюнхене (Бавария) Гитлер и несколько его сторонников ворвались на митинг в погребке «Бюргерброй», на котором выступал генеральный комиссар Баварии Густав фон Кар, с намерением добиться от него решения идти на Берлин. Однако утром 9 ноября население не оказало им поддержки, а нацистская демонстрация была встречена вооруженными частями рейхсвера и полиции. Как зафиксировано в Приговоре Нюрнбергского трибунала, «после нескольких залпов, в результате которых несколько десятков сторонников Гитлера были убиты, сам он убежал, спасая свою жизнь. На этом демонстрация закончилась»[71]. Герман Геринг был тяжело ранен. Другие сподвижники Гитлера: один из идеологов расизма и антисемит Ю. Штрейхер; ближайший друг фюрера в первые годы борьбы за власть и в последующем рейхсминистр внутренних дел В. Фрик; известный «нацист номер три», заместитель Гитлера по партии Р. Гесс – также принимали участие в этой попытке к восстанию. Гитлер позднее предстал перед судом по обвинению в государственной измене, был осужден и приговорен к тюремному заключению. СА были объявлены вне закона. Однако вскоре, в 1924 году, Гитлер был освобожден из тюрьмы, а уже в 1925 году были созданы охранные отряды», или СС[72].

В том же 1925 году Гитлер опубликовал книгу «Майн Кампф» («Моя борьба»)[73], в которой он изложил свои политические взгляды и цели. Эта книга стала рассматриваться впоследствии в качестве первоисточника нацистской доктрины. Известно также, что в тюрьме Ландсберг Гитлер диктовал свой труд Р. Гессу. Многие исследователи именно его считают соавтором «Майн Кампф», так как Гесс ранее учился в университете и был более образованным человеком, чем Гитлер. К тому же он был лично знаком с некоторыми философами и теоретиками 1920-х годов, в том числе с геополитиком К. Хаусхофером[74], который передал ему в тюрьму «Политическую географию» Ф. Ратцеля, одного из основоположников геополитики и теории «народа без жизненного пространства», положившей начало географическому оправданию политики экспансии и захватов[75].

В новейших отечественных исследованиях нацизма появилась версия о том, что Гитлер создал свой «труд» не без влияния Эрнста Ганфштенгля, немца по происхождению и гражданина США, связанного с американской разведкой. Позднее он написал две книги мемуаров под названием «Мой друг Адольф, мой враг Гитлер» и «Гитлер. Потерянные годы». Судя по этим воспоминаниям, Гитлер, даже не закончивший средней школы в Линце и увлекавшийся лишь рисованием и спортом, именно Ганфштенглю во многом был обязан своему «образованию» и помощи по целенаправленному подбору соответствующей литературы, на основе которой были сформулированы идеи «Майн Кампф»[76]. Тот же Ганфштенгль одним из первых оказывал значительную финансовую помощь Гитлеру и нацистской партии в их первоначальной пропагандистской деятельности. В литературе есть и другие сведения о контактах Гитлера с представителями американской разведки[77].

В «Майн Кампф», несмотря на беспорядочный разброс и компиляцию различных реакционных теорий и идей как германского, так и зарубежного происхождения, в 1-й и 2-й книгах сконцентрированы все развитые в последующем, но по сути неизменные постулаты нацистской идеологии: борьба за завоевание «жизненного пространства» для Германии, расовое превосходство арийцев над другими «неполноценными» представителями «низших рас» (согласно терминологии нацистов – «недочеловеках»: Untermenschen), антисемитизм и антимарксизм, борьба против унизительных для Германии положений Версальского мира, возвращение утраченных территорий в результате внешней экспансии и покорение другие народов.

В книге содержались не только эти идеи, но и конкретные предложения и рекомендации о характере нацистской внутренней и внешней политики, пропаганде и методах борьбы для достижения экспансионистских целей. Гитлер также утверждал, что лично способен осуществить эти планы.

Знаменитая 14-я глава, гитлеровской книги называется «Восточная ориентация или восточная политика». Именно в этой главе Гитлер выдвинул альтернативу «буржуазной национальной политике», целью которой, по его словам, «было восстановление границ 1914 года», что является «бессмысленным и катастрофическим». «Это волей-неволей вводит нас в конфликт со всеми государствами, которые приняли участие в Мировой войне. Таким образом, гарантируется продолжение коалиции победителей, которая медленно удушит нас». По словам Гитлера, подобная германская политика «всегда гарантирует Франции благоприятную официальную точку зрения и в других частях мира для ее вечных козней против Германии. Даже если бы они были успешными, это не будет означать ничего вообще для будущего Германии по своим результатам и все-таки заставит нас вести борьбу кровью и сталью. Кроме того, она вообще не позволяет, в частности, какой-либо стабильной немецкой внешней политики»[78].

Гитлер прямо указывал на цель завоевания Германией «жизненного пространства» как на единственное средство ее превращения в «мировую державу»: «Дело обстоит так, что Германия либо будет мировой державой, либо этой страны не будет вовсе. Для того же, чтобы стать мировой державой, Германия непременно должна приобрести те размеры, которые одни только могут обеспечить ей должную роль при современных условиях и гарантировать всем жителям Германии жизнь».

И далее он писал о том, что стало квинтэссенцией всей будущей нацистской военно-политической стратегии: «Мы, национал-социалисты, совершенно сознательно ставим крест на всей немецкой иностранной политике довоенного времени. Мы хотим вернуться к тому пункту, на котором прервалось наше старое развитие 600 лет назад. Мы хотим приостановить вечное германское стремление на юг и на запад Европы и определенно указываем пальцем в сторону территорий, расположенных на Востоке. Мы окончательно рвем с колониальной и торговой политикой довоенного времени и сознательно переходим к политике завоевания новых земель в Европе.

Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, конечно, можем иметь в виду в первую очередь только Россию и те окраинные государства, которые ей подчинены. Сама судьба указывает нам перстом. Выдав Россию в руки большевизма, судьба лишила русский народ той интеллигенции, на которой до сих пор держалось ее государственное существование и которая одна только служила залогом известной прочности государства. Не государственные дарования славянства дали силу и крепость русскому государству. Всем этим Россия обязана была германским элементам – превосходнейший пример той громадной государственной роли, которую способны играть германские элементы, действуя внутри более низкой расы. Именно так были созданы многие могущественные государства на земле… В течение столетий Россия жила за счет именно германского ядра в ее высших слоях населения. Теперь это ядро истреблено полностью и до конца. Место германцев заняли евреи. Но как русские не могут своими собственными силами скинуть ярмо евреев, так и одни евреи не в силах надолго держать в своем подчинении это громадное государство. Сами евреи отнюдь не являются элементом организации, а скорее ферментом дезорганизации. Это гигантское восточное государство неизбежно обречено на гибель. К этому созрели уже все предпосылки. Конец еврейского господства в России будет также концом России как государства. Судьба предназначила нам быть свидетелем такой катастрофы, которая лучше, чем что бы то ни было, подтвердит, безусловно, правильность нашей расовой теории. Наша задача, наша миссия должна заключаться прежде всего в том, чтобы убедить наш народ: наши будущие цели состоят не в повторении какого-либо эффективного похода Александра, а в том, чтобы открыть себе возможности прилежного труда на новых землях, которые завоюет нам немецкий меч»[79].

Таким образом, в «Майн Кампф» ясно просматривались основные черты гитлеровской внешнеполитической концепции, главное в которой составляла идея очередного «Дранг нах Остен», то есть великого похода Германии на Восток, в сторону российских территорий, и планы создания огромной континентальной империи. Именно эта цель в дальнейшем становится стержнем всей внешней политики нацистов.

Таким образом, западным странам, бывшим членам Антанты и авторам Версальского мирного договора уже в 1925 году был дан четкий ориентир, против какой страны будет в дальнейшем направлена германская экспансия. Вероятно, поэтому правящие круги западноевропейских стран так спокойно отнеслись к возникновению национал-социализма и НСДАП во главе с Гитлером и в дальнейшем оказывали всестороннюю помощь в возрождении милитаризма и военной мощи нацистской Германии.

Итак, в результате Первой мировой войны, ее итогов, зафиксированных системой мирных договоров, Октябрьской революции 1917 года в России был сдвинут целый цивилизационный пласт, на карте появились новые государства, на 1/6 части земной суши укрепился новый общественный строй. Все это обусловило складывание принципиально новой геополитической ситуации в Европе и мире.

Во-первых, Первая мировая война привела к существенному перераспределению сил в капиталистическом мире. Сформировалось несколько групп государств, различавшихся по уровню суверенитета и влиянию на процессы мирового развития. Первую из них составляли державы-победительницы: Великобритания, Италия, США, Франция и Япония. В Европе в лидеры вышли Великобритания и Франция, которые стали определять основы послевоенных международных отношений. Их преобладающее политическое и экономическое положение стало неоспоримым, и именно они намеревались диктовать свои условия остальным народам. Вторую группу образовали страны, потерпевшие поражение в войне: Германия, осколки Австро-Венгерской империи, длительное время игравшей заметную роль в европейской политике, – Австрия и Венгрия, а также воевавшие против Антанты Болгария и Турция. Они в значительной мере утратили прежние экономические и политические позиции. Германия перестала считаться ведущей политической силой в Европе, а Турция лишилась своего былого влияния в районах Черного моря, Восточном Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Третью группу сформировали страны, находившиеся в той или иной степени политической и экономической зависимости от великих держав: Бельгия, Греция, Португалия, Румыния и другие, которые вели войну против Четверного союза, а также вновь созданные государства – Польша, Латвия, Литва, Финляндия, Чехословакия, Эстония, Югославия и страны, сохранявшие нейтралитет в период войны, – Люксембург, Швейцария, Швеция.

Во-вторых, в системе европейских стран возникло новое государство – Советская Россия, приступившее к коренным общественно-политическим преобразованиям. Это оказало решающее влияние на доминирование идеологических мотивов в отношениях между страной Советов и государствами остального мира, принадлежавшими к старому миропорядку. Хотя идеологизация международных отношений по линии «антикоммунизма» и «антиимпериализма» скрывала в той или иной мере более прагматические и реальные интересы и цели, тем не менее взаимная конфронтация и формирование «образа врага» шли на основе классового противостояния социализма и капитализма.

В-третьих, в определенном смысле изгоями в международных делах оказались две бывшие великие державы: Германия и Россия. Первая расплачивалась за свое поражение в войне, а национальное «унижение» как последствие Версальского мира явилось благоприятной предпосылкой для возникновения национал-социализма как наиболее реакционной идеологии и движения. Советская Россия не признавала Версальскую систему мирных договоров, рассматривая их как «империалистический, грабительский передел мира». Устранение странами Антанты России как субъекта международных отношений при решении послевоенных территориальных проблем в Европе и формировании нового миропорядка, ликвидация ее статуса великой державы привели к серьезному нарушению европейского баланса сил.

Европа, так и не найдя решения политических и территориальных проблем, замерла в ожидании новых конфликтов и войн.

Современные знания о формировании и реализации внешнеполитического курса советского государства в 1920-х годах свидетельствуют о том, насколько сложным и противоречивым был этот процесс и какие серьезные изменения претерпевал механизм принятия соответствующих внешнеполитических решений на протяжении этих лет[80].

После победы Октября в капиталистическом мире весьма отчетливо выявились две основные тенденции по отношению к советскому государству. Одна из них отражала позицию откровенно враждебно настроенных представителей зарубежного капитала, которые понесли в результате революции в России значительный ущерб из-за аннулирования внешних займов и национализации промышленных предприятий, банков и т. п. К тому же некоторые из них стали приобретать в лице Советской России серьезного конкурента на мировом рынке, в частности в области вывоза нефти, сырья и т. п.

Другая тенденция выражалась в признании возможности компромиссов и расширения политических и деловых связей с советским государством и отражала позицию тех финансово-экономических и политических сил в капиталистических странах, которые были заинтересованы в импорте советского сырья, а также представителей ряда отраслей тяжелой индустрии, начавших получать весьма крупные заказы из России на промышленные изделия и рассчитывавших на их увеличение в будущем, наконец, связанных с ними банковских учреждений и т. д.[81]

Что касается Советской России (СССР), то в начале двадцатых годов два главных приоритетных направления в ее внешней политике заключались в борьбе за создание благоприятных международных условий для дальнейшего укрепления и развития Советского государства и всемерное содействие мировому революционному процессу. В соответствии с конкретной политической целесообразностью и потребностью советское руководство каждый раз определяло приоритеты во внешней политике того или иного направления. Но нередки были и периоды, когда оно стремилось действовать в обоих направлениях одновременно. Эти обстоятельства в основном обусловили двойственный характер внешнеполитической деятельности советской державы в 1920-е годы.

В то же время в начале 1920-х годов внешняя политика советского руководства сводилась к поискам выхода из тяжелого экономического положения. Поэтому оно вынуждено было искать компромисса с ведущими капиталистическими державами. Еще 28 октября 1921 года советское правительство обратилось к правительствам Великобритании, Франции, Италии, Японии и США с нотой, в которой выразило готовность обсудить вопрос о признании довоенных долгов России при условии возмещения ущерба, причиненного Советской республике интервенцией, предоставления займов и юридического признания советского правительства. Одновременно Страна Советов высказывалась за созыв международной конференции для обсуждения взаимных претензий и выработки условий восстановления экономических отношений[82].

10 апреля 1922 года в Генуе открылась международная конференция по экономическим и финансовым вопросам с участием представителей всех европейских государств и Советской России. Делегацию от РСФСР возглавлял нарком иностранных дел Г. В. Чичерин. 11 апреля представители западных стран вручили советской делегации меморандум, в котором выдвигались многочисленные требования: признание всех долгов царского и Временного правительств, финансовых обязательств всех бывших до 1922 года в России властей; возвращение всех национализированных предприятий иностранным владельцам и пр. Хотя в самом меморандуме не была названа возможная сумма по старым долгам и обязательствам, однако в иностранной экономической печати были опубликованы подсчеты, согласно которым сумма долгов должна равняться приблизительно 18,5 млрд золотых рублей, что составляло около 80 % всего государственного бюджета России того периода[83].

Для Советской России большинство из этих «предложений» было совершенно неприемлемо, ибо принятие их означало не только новые экономические трудности, но и перевод всей жизни страны под контроль иностранных государств[84]. 15 апреля на очередном заседании экспертов советские представители объявили о контрпретензиях советского правительства западным странам. По подсчетам советской стороны, убытки, причиненные экономике Советской России в результате интервенции и блокады, организованных иностранными государствами, исчислялись в 39 млрд золотых рублей[85]. Никакого компромисса в ходе переговоров достичь не удалось.

В условиях отсутствия взаимопонимания советская дипломатия успешно использовала противоречия между державами-победительницами и побежденной Германией. В местечке Рапалло (пригород Генуи) 16 апреля 1922 года был подписан советско-германский договор (вошедший в историю как Рапалльский договор), в соответствии с которым обе стороны взаимно отказывались «от возмещения военных расходов, равно как и от возмещения военных убытков, которые были причинены им и их гражданам в районах военных действий вследствие военных мероприятий»[86]. Германия отказывалась от претензий в связи с национализацией собственности своих граждан в России. Обе стороны договорились о расширении своих экономических и торговых отношений на взаимовыгодной основе.

Таким образом, план по изоляции Советской России западным сообществом был благополучно провален. Появление Рапалльского договора означало прорыв Версальской системы, когда два крупнейших государства Европы, поставленные творцами этой системы в положение «изгоев», разорвали кольцо экономической и политической изоляции.

Заключение Рапалльского договора вызвало резкое недовольство правящих кругов в ряде стран Западной Европы. В то же время на конференции в Генуе 20 апреля был оглашен меморандум советской делегации, который содержал изложение мотивов, по которым советское руководство решительно отвергло претензии западных держав к РСФСР[87].

После переговоров в Генуе по инициативе российской стороны была созвана конференция в Гааге (15 июня – 19 июля 1922 года) с участием представителей деловых кругов Великобритании, Франции, а также Латвии, Польши, Финляндии и Эстонии. Однако она окончилась для РСФСР безрезультатно, так как представители капиталистических стран отвергли все предложения советской делегации о предоставлении кредитов и настаивали на возвращении национализированного в России имущества. На Лозаннской конференции (20 ноября 1922-го – 24 июля 1923 года) западные державы практически не приняли ни одного предложения, выдвинутого Москвой относительно режима международного судоходства в районе проливов Босфор и Дарданеллы. Советский представитель в Италии В. В. Воровский, весной 1923 года одновременно представлявший советскую сторону и на конференции в Лозанне, на каждом шагу сталкивался с большими трудностями. Швейцарские власти отказывались обеспечить советскому делегату и сопровождавшим его сотрудникам соблюдение элементарных дипломатических норм, в том числе права личной безопасности и дипломатической неприкосновенности. В конце концов все обернулось трагедией. 10 мая 1923 года Воровский был убит в гостинице белогвардейскими эмигрантами Б. Конради и А. Полуниным. В итоге советская делегация не согласилась с условиями принятой конференцией конвенции о режиме Черноморских проливов, и СССР отказался от ее ратификации, так как она предусматривала свободный проход в Черное море военных кораблей любой страны, поскольку это создавало угрозу безопасности СССР на юге[88].

Важной вехой в развитии внешнеполитических связей страны Советов стал сам факт образования СССР 30 декабря 1922 года. Как отмечалось в Декларации об образовании Советского Союза, одним из обстоятельств, «повелительно требовавших» объединения советских республик в одно союзное государство, была «неустойчивость международного положения и опасность новых нападений», что делало неизбежным «создание единого фронта советских республик перед лицом капиталистического окружения»[89].

В соответствии с Договором об образовании СССР ведение всех внешнеполитических дел республик переходило в компетенцию верховных органов власти СССР и общесоюзного Наркомата иностранных дел. Был образован также единый общесоюзный Военный и морской наркомат, а также единый Наркомат внешней торговли. После вступления в силу в июле 1923 года Договора об образовании СССР ЦИК СССР утвердил 12 ноября 1923 года новое положение о НКИД, определившее его основные задачи, главными из которых были защита внешнеполитических и внешнеэкономических интересов Союза ССР, выполнение постановлений о заключении договоров и соглашений с иностранными государствами и пр.[90]

1923 год начался с резкого обострения международной обстановки в Западной Европе. 11 января Франция и Бельгия ввели свои войска на территорию Рурской области в Германии с целью заставить немцев более исправно платить репарации, определенные в Версале в пользу Франции и Бельгии. Оккупация Рура и Рейнской области франко-бельгийскими войсками усугубила и обострила и без того тяжелую ситуацию в Германии.

Советский Союз был единственным государством, которое сразу же, вслед за Германией, заявило решительный протест в связи с оккупацией Рура. Уже 13 января ВЦИК РСФСР выступил с Обращением к народам всего мира, в котором от имени Советской России выразил негодование и протест «против совершаемого правительством Франции преступления» и что вместе с Францией ответственность за эту акцию несут и другие империалистические державы[91].

В августе 1923 года под влиянием обострявшейся внутренней обстановки в Германии ушел в отставку правительственный кабинет во главе с В. Куно, который в большей мере был склонен к сотрудничеству с Москвой. Новое правительство во главе с Г. Штреземаном стремилось к укреплению связей с Великобританией и Францией. Когда в Москве стало известно о новых «внешнеполитических веяниях» в Германии, то советское руководство стало искать свой путь «решения германской проблемы». Несмотря на наличие Рапалльского договора, одним из главных пунктов которого было взаимное обязательство подписавших его сторон ни под каким видом не вмешиваться во внутренние дела друг друга, в августе-сентябре 1923 года руководство СССР совместно с руководством Коминтерна начало готовить революционный переворот в Германии с целью захвата власти германским пролетариатом.

Решением Политбюро ЦК РКП(б) от 4 октября 1923 года была создана специальная «четверка» в составе члена ЦК РКП(б) Г. Л. Пятакова, члена Исполкома Коминтерна К. Б. Радека, наркома труда В. В. Шмидта, советского полпреда в Германии Н. Н. Крестинского, которая командировалась в Германию для подготовки и непосредственного руководства восстанием. Кроме того, на 500 тыс. золотых рублей увеличивался «особый фонд» для финансирования германской революции[92].

Германские власти, резко протестуя против «большевистского вмешательства» во внутригерманские дела, все же не пошли на разрыв дипломатических отношений.

21 октября по приказу германского президента Ф. Эберта части рейхсвера вступили в Саксонию, а 2 ноября – в Тюрингию. 22 октября под руководством КПГ началось вооруженное восстание рабочих и портовиков Гамбурга. Однако оно не было поддержано в других землях Германии и к 25 октября было жестоко подавлено армией и полицией. Указами германского президента 29 октября было распущено «социалистическое правительство» Саксонии, а 12 ноября – «рабочее правительство» Тюрингии. 23 ноября официально была запрещена деятельность КПГ.

Параллельно с этим власти Германии сумели оперативно подавить и нейтрализовать «пивной путч», организованный 9 ноября 1923 года в Мюнхене национал-социалистической рабочей партией (НСДАП) во главе с А. Гитлером. «Пивной путч» стал одной из первых совместных попыток германских нацистов и реакционных генералов захватить власть путем государственного переворота.

Несмотря на то, что планы руководства СССР и Коминтерна осуществить «пролетарскую революцию» в Германии в ноябре 1923 года потерпели полный провал, в одобренных Политбюро ЦК в декабре 1923 года тезисах «Уроки германских событий и тактика единого фронта», подготовленных Г. Е. Зиновьевым, был сделан вывод, что КПГ ни в коем случае не должна снимать с повестки дня вопрос о вооруженном восстании, поскольку «пролетарская революция в Германии неизбежна»[93].

В этот же период в особое поле зрения руководства Коминтерна попал балканский регион как зона наиболее острых национальных и социальных противоречий и возможная база для революций. В Москве рассчитывали взорвать сложившуюся после Версаля под эгидой Франции систему союзов, прежде всего Малую Антанту в составе Югославии, Румынии и Чехословакии, путем образования новых самостоятельных государств с последующим их объединением в Балканскую социалистическую республику. Центрами подготовки революции на Балканах провозглашались Болгария и Сербия[94]. Одним из основных объектов деятельности Коминтерна в тот период стал также Китай.

Тем не менее период 1924–1925 годов вошел в историю СССР как «полоса признания» Советского государства капиталистическими странами. Так, в феврале 1924 года лейбористское правительство Великобритании, официально признав СССР, установило с ним дипломатические отношения. В итоге на неопределенное время были сняты взаимные финансовые претензии (по поводу компенсации потерь от национализации и интервенции). Вслед за Италией, Норвегией, Швецией, Австрией, Грецией и другими странами на путь нормализации отношений с СССР вступило французское правительство. Его глава Э. Эррио 28 октября 1924 года направил председателю ЦИК СССР М. И. Калинину телеграмму, в которой сообщалось, что правительство Франции признало де-юре правительство СССР и готово установить с ним дипломатические отношения путем взаимного обмена послами[95]. В Москве придавали большое значение факту нормализации отношений с Парижем, что получило подтверждение на II сессии ЦИК СССР второго созыва 28 октября 1924 года в выступлении Г. В. Чичерина, расценившего это событие как «серьезный сдвиг для всей европейской политики по отношению к Советской республике»[96].

Вместе с тем со стороны Великобритании и США начался активный процесс включения Германии в систему международных отношений и ревизии Версальских соглашений. Первым шагом в этом направлении явился репарационный план директора чикагского банка Ч. Дауэса, принятый на Лондонской конференции в августе 1924 года. Он предусматривал обеспечение уплаты Германией репараций на основе ее хозяйственного восстановления. Для этого было решено оказать ей содействие со стороны англо-американского капитала. План значительно снижал немецкие выплаты по репарациям и урезал возможности французских санкций через репарационную комиссию. По существу, план Дауэса явился победой англо-американского экономического партнерства над Францией. Основы будущей милитаризации создавались прежде всего благодаря развитию германской тяжелой промышленности, в которую вкладывались крупные американские и английские капиталы.

Международная конференция в Локарно (5–16 октября 1925 года), созванная по инициативе Великобритании, должна была служить подрыву советско-германских отношений и созданию антисоветского блока. СССР не был приглашен на эту конференцию, целью которой было приблизить Веймарскую республику к объединенному фронту «цивилизованных стран». В поднятой западной прессой шумихе по поводу этой конференции она представлялась как шаг на пути «умиротворения Европы». Однако Локарнские соглашения, состоявшие из нескольких документов, главным из которых был общий гарантийный пакт между Германией, Францией, Бельгией, Великобританией и Италией, предусматривал лишь гарантии границ западных держав, оставив без гарантий границы на востоке. Это дало СССР повод усмотреть в этом пакте антисоветскую направленность. Германия, Франция и Бельгия обязались не прибегать к нападению, вторжению или войне друг против друга. Великобритания и Италия выступили в качестве гарантов западных границ и демилитаризованной Рейнской зоны[97].

Участием в Локарнских соглашениях Германия сделала первый шаг на пути ревизии Версальского мирного договора. Ей удалось добиться «равноправия» среди европейских держав в ущерб создаваемой Францией системе военных союзов. Локарнские соглашения вступили в силу с принятием в 1926 году Германии в Лигу Наций, где она заняла место постоянного члена Совета Лиги.

В свою очередь, чтобы нейтрализовать отрицательные для СССР последствия Локарнских соглашений, советское руководство решило подписать серию соглашений с рядом соседних стран, которые содержали бы их обязательство воздерживаться от нападения на СССР, а в случае нападения какой-либо третьей стороны – сохранить нейтралитет. Первым таким договором стал советско-турецкий договор о дружбе и нейтралитете от 17 декабря 1925 года. Аналогичные договоры были подписаны с Афганистаном, Литвой, Ираном, Латвией, Эстонией, Польшей, Финляндией. Эти договоры демонстрировали стремление СССР преодолеть изоляцию страны и в определенной степени обеспечить ее безопасность.

Советская дипломатия продолжала свою линию, намеченную в Рапалло. На переговорах в Берлине в начале октября 1925 года Г. В. Чичерину удалось достичь принципиальной договоренности о заключении нового советско-германского политического соглашения, а также о подписании советско-германского торгового договора. Тогда же в Берлине немецкий банковский консорциум по соглашению от 3 октября 1925 года в виде обмена письмами между «Дойче Банк», Госбанком СССР и советским торгпредством предоставил СССР краткосрочный кредит в размере 75 млн марок (сначала речь шла о стомиллионном кредите) для закупки в Германии товаров. 12 октября того же года в Москве был подписан советско-германский торговый договор, который создавал основу для развития торговли между двумя странами на основе принципа наибольшего благоприятствования[98]. В соответствии с достигнутыми договоренностями на территории СССР были организованы военные учебные центры рейхсвера: военно-воздушная школа под Липецком (1924), танковая школа под Казанью (1926), аэрохимическая станция под Саратовом (1927), получившая название «объект Томка»[99]. Несколько позже эти договоренности легли в основу совместных секретных документов, которые закрепили начавшееся сотрудничество в военной области. Одновременно развивалось и военно-промышленное сотрудничество[100]. В период 1925–1930 годов в СССР находилось приблизительно 200 немецких военных специалистов, после 1930 года их численность возросла до 300 человек[101].

В конце 1920-х годов участились визиты руководителей рейхсвера в Советский Союз. Чаще всего они проходили в форме инспекционных поездок по германским военным школам, тренировочным базам и присутствия на маневрах Красной армии. Как правило, визиты сопровождались встречами с представителями высшего командования Красной армии. Генерал рейхсвера X. Шпейдель, проходивший подготовку на военно-воздушной базе в Липецке, отмечал, что выгоды рейхсвера, по его мнению, состояли прежде всего в практической области[102].

В то же время с согласия германской стороны командиры Красной армии обучались в академии германского генерального штаба и военно-учебных заведениях рейхсвера – в Берлине, Дрездене и других городах. Из представителей высшего комсостава Красной армии курс высшей военной академии германского генштаба прошли И. П. Уборевич и Р. П. Эйдеман (1927/28), И. Э. Якир (1928/29) и др. В те же годы в Германии учились И. Н. Дубовой, П. Е. Дыбенко, Э. Ф. Аппога, ставший затем начальником управления военных сообщений РККА. В 1930 году с группой высших командиров выезжал в Германию К. А. Мерецков[103]. В рамках военно-технического сотрудничества в Германию еще в 1927 году был командирован заместитель начальника управления ВВС РККА Я. И. Алкснис. Цель командировки заключалась в ознакомлении с германским самолето– и моторостроением.

Советские и немецкие военные специалисты посещали учения и маневры, проводившиеся в 1920-х годах в СССР и Германии. О результатах сотрудничества между Красной армией и рейхсвером полпред СССР в Германии Н. Н. Крестинский 28 декабря 1928 года подробно докладывал И. В. Сталину. В частности, он указывал, что ежегодно с советской стороны в течение трех или четырех лет группы красных командиров присутствовали на германских маневрах, «группы ответственных командиров направлялись в германскую военную академию для прохождения практического и теоретического курса». Отмечалось также, что германский рейхсвер «организовывает на нашей территории военно-технические школы» такого типа, которые «в Германии на основании Версальского договора существовать не могут»[104]. Полпред затем подробно освещал все виды военного сотрудничества двух стран. Он писал, что советские военные «получают в Германии современную военную школу», а немцы, приезжая в СССР, «убеждаются в силе нашей армии»[105].

Сотрудничество подобного рода, несмотря на его секретный характер, не было чем-то необычным в практике международных отношений того времени. В обход Версальского договора военно-технические связи с Германией поддерживали также США, Япония, Италия и другие страны[106]. Так, уже в 1920-е годы будущий руководитель немецкого абвера В. Канарис стал искать пути для восстановления флота с помощью фирм за пределами Германии. В Испании он наладил связи с промышленниками и политическими кругами, организовал производство торпед и кораблей, а также деятельно участвовал в различных проектах строительства подводных лодок по немецкому образцу в Голландии, Испании, Финляндии, был осведомлен о наличии подобных планов. В Финляндии строились 250-тонные подводные лодки, а самые крупные – 740-тонные подлодки строились в Испании[107].

К концу 1920-х годов экономические связи между СССР и Германией продолжали развиваться. М. М. Литвинов, ставший наркомом иностранных дел вместо Г. В. Чичерина в 1930 году, отмечал: «Чем шире идет процесс реконструкции и технического перевооружения нашей промышленности, тем больше увеличивается необходимость приобретения машин, точных приборов, аппаратов и технических материалов. Германия занимает первое место в советском экспорте… Наличие торгового соглашения с Германией создает возможность нормального развития деловых взаимоотношений»[108]. В 1931 году Германия для стимулирования своего экспорта предоставила СССР очередной кредит в 300 млн марок. Во время первой пятилетки СССР получил из Германии более 50 % всех закупленных машин и оборудования. А в 1932 году она экспортировала в СССР почти все производимые ею паровые и газовые турбины, прессы, краны и локомобили, 70 % станков, 60 % экскаваторов, динамомашин и металлических ферм, половину никеля, сортового железа, воздуходувок и вентиляторов[109].

В отличие от государств – творцов Версальской системы, для СССР военно-техническое сотрудничество с Германией являлось единственной возможностью выйти из международной изоляции, ознакомиться с передовыми достижениями в военной промышленности за границей. Западные же страны, проводя курс на ограничение экономических связей с СССР, в то же время, с одной стороны, стремились не допустить укрепления советско-германских военно-экономических отношений, а с другой – «не замечали» реальных целей союза военных и промышленников Германии по возрождению германской военно-экономической мощи.

Вторая половина 1920-х годов для СССР на международной арене, помимо позитивных тенденций, была отмечена новым обострением отношений с ведущими странами Европы. Так, следуя принципам пролетарского интернационализма, СССР в 1926 году по линии Коминтерна оказал материальную помощь бастовавшим в Англии шахтерам. Это вызвало ответную реакцию со стороны английского правительства, за которой последовали в мае 1927 года активные поиски «агентов Коминтерна». Английской полицией был совершен налет на советскую контору «Аркос» в Лондоне, в результате которого найденные при обыске документы якобы свидетельствовали об участии советской стороны в антиправительственной деятельности. Обвинив СССР во вмешательстве во внутренние дела Великобритании, правительство консерваторов разорвало дипломатические отношения с СССР и аннулировало торговое соглашение 1921 года. В июне 1927 года русский эмигрант Б. С. Коверда застрелил в Варшаве советского посла П. Л. Войкова. Советское правительство расценило это убийство как часть «международного империалистического заговора», чтобы спровоцировать войну против СССР. Тем не менее польское правительство не пошло на обострение отношений с СССР, поскольку опасалось, что страна будет втянута в военный конфликт (Коверда был осужден к длительному тюремному заключению).

Параллельно с нападками на СССР Великобритания и Франция стали активно содействовать пересмотру Версальских соглашений, решив свернуть свою контрольную деятельность в Германии. Необходимо заметить, что к этому времени в Германии явно наметилась активизация деятельности нацистов. Так, в 1927 году в НСДАП насчитывалось уже 100 тыс. членов и она становилась массовой партией немецкого народа[110].

Фактически после прекращения в 1927 году работы франко-английской контрольной комиссии в Германии осенью 1928 года германское правительство одобрило первую программу вооружений, выделив на оснащение рейхсвера 250 млн марок. Еще 80 млн марок было выделено на развитие «рейхсмарине». Главной целью программы было создание соответствующих прототипов современных самолетов и танков. Уже к 1929–1930 годам фирмы «Крупп», «Райнметалл», «Даймлер-Бенц» подготовили модели тяжелого и легкого танков[111]. В 1929 году репарационный план Ч. Дауэса был переработан комитетом финансовых экспертов во главе с американскими бизнесменами О. Юнгом и Д. Морганом. Новый репарационный план определил более низкую сумму платежей и изменил порядок взимания репараций. В 1931 году в соответствии с объявленным мораторием Германия вообще прекратила репарационные платежи. Это позволило ей восстановить свой промышленный потенциал.

Обострение международной обстановки в 1927 году было воспринято советским руководством как реальная угроза войны против СССР. 28 июля 1927 года в «Правде» была опубликована статья И. В. Сталина «Заметки на современные темы», в которой, в частности, говорилось: «Едва ли можно сомневаться, что основным вопросом современности является вопрос об угрозе новой империалистической войны. Речь идет не о какой-то неопределенной и бесплотной «опасности» новой войны. Речь идет о реальной и действительной угрозе новой войны вообще, войны против СССР – в особенности»[112]. Этот тезис нашел отражение в решениях XV съезда ВКП(б) (декабрь 1927 года). Был сделан вывод, что для Советского Союза это означало «прежде всего нарастающую напряженность отношений с буржуазными государствами, политика которых… становится все более и более враждебной по отношению к СССР и создает прямую угрозу империалистического нападения извне»[113]. Съезд одобрил проведенную Политбюро ЦК ВКП(б) работу по подготовке страны к обороне. Хотя развернутого постановления по этому вопросу съезд не принимал, в выступлении Наркома по военным и морским делам К. Е. Ворошилова установка на всестороннюю милитаризацию экономики СССР в связи с приближением войны была изложена достаточно четко[114].

Штаб РККА, анализируя тенденции развития военно-политической обстановки, в 1928 году делал вывод о неизбежности в ближайшем будущем агрессии против Советского Союза[115]. В зависимости от степени враждебности капиталистических стран по отношению к Советскому Союзу расстановка сил к концу двадцатых годов Штабу РККА представлялась следующим образом. Первую группу составляли государства, которые были отнесены к явно враждебным по отношению к СССР: Англия, Франция, Польша, Румыния, Финляндия, Эстония, Латвия, Литва. Сюда же причислялась и Италия, которая, несмотря на отсутствие враждебности к СССР, «из соображений своей общей политики готова поддерживать антисоветские планы Англии». Ко второй группе относились страны, которые могли бы примкнуть к антисоветскому фронту: Германия, Чехословакия, Венгрия, Болгария, Югославия, Греция, Бельгия, Япония и США. Третью группу образовывали государства, не заинтересованные в войне с Советским Союзом по географическим, экономическим и политическим причинам: Швеция, Норвегия, Дания, Швейцария, Австрия, Албания, Персия и страны Латинской Америки. В четвертую группу включались государства, которые, по мнению Штаба РККА, были дружественно настроены по отношению к СССР: Турция, Афганистан, Китай (потенциально), страны арабского Востока и Африки, Индонезия и Британская Индия, Монголия[116].

Политическая линия Германии оценивалась как стратегия лавирования между Западом и Востоком с расчетом укрепления собственного международного положения и постепенного возрождения германского военного могущества. «Такая позиция Германии, – отмечалось в материалах Штаба РККА, – в потенции создает перспективы осуществления европейского антисоветского блока». Следует отметить, что в этом анализе особое место занимала оценка позиции Германии. В частности, подчеркивалось, «что в силу нынешней ситуации в Европе Германия явится важным (если не важнейшим) звеном в цепи этого предполагаемого блока». Штаб РККА полагал, что империалистическая интервенция в СССР без участия Германии (по крайней мере без ее нейтралитета) немыслима, так как главный противник на западных границах – Польша не рискнет на войну без обеспечения своего тыла со стороны Германии[117]. Одновременно Штаб РККА считал, что «в основном вопрос о создании антисоветского военного кулака на наших западных границах уже решается позицией Польши и Румынии, то есть теми государствами, которые принадлежат к числу наиболее враждебно относящихся к нам»[118]. Поэтому правильно будет сигнализировать непосредственную угрозу войны именно в тот момент, когда к антисоветскому блоку примкнет Германия[119]. По расчетам заместителя начальника Штаба РККА В. К. Триандафиллова, предполагалось, что вероятные противники СССР (лимитрофные государства – Польша, Румыния, Прибалтийские страны: Финляндия, Эстония, Латвия, Литва) могут выставить 106 перволинейных[120] дивизий. Из них одна только Польша способна выставить 48 таких дивизий[121].

Вместе с тем все же в конце 1920-х годов при определении степени военной угрозы советским политическим руководством и военными теоретиками роль Германии в антисоветском блоке оставалась в тени. Доминировало предположение, что война против СССР его будущими противниками планировалась как война коалиции при ведущей роли в ней Англии и Франции, а главной ударной силой в ней будут Польша и Румыния, а также белогвардейские формирования из эмигрантов, находившихся в различных странах[122]. Так, Б. М. Шапошников, являвшийся в 1928–1931 годах начальником Штаба РККА, в своем ответе на записку А. А. Свечина «Будущая война и наши военные задачи» отмечал: «…Со стороны коалиции план войны должен иметь целью – решительный удар по пролетарскому государству. Главное направление этого удара по нашей экономической базе. В нем принимают участие Румыния, 40 польских дивизий – для наступления к Днепру к югу от Полесья. Франция высаживает десант в Крыму… Английский флот с грузинской эмиграцией на борту захватывает Закавказье… Всего на европейском театре коалицией будет брошено в бой более 140 стрелковых дивизий…»[123].

Этот период вошел в советскую историографию как «военная тревога 1927 года». Несомненно, что партийные установки о нарастании военной угрозы служили внутриэкономическим и политическим целям советского руководства по мобилизации масс для проведения ускоренной индустриализации страны[124]. Именно в этот период И. В. Сталин выступил с известным тезисом: «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут»[125].

Состоявшийся в ноябре 1928 года очередной пленум ЦК ВКП(б), отметив необходимость «догнать и перегнать в технико-экономическом отношении капиталистические страны», подчеркнул, что «международная обстановка, крупнейшие технические успехи капиталистических государств, военная угроза… делают осуществление этих задач совершенно неотложными»[126].

Такая линия, несомненно, отражала реалии того времени. Вместе с тем руководящая группа ЦК ВКП(б) во главе со Сталиным использовала тезис о нарастании военной угрозы не только как пропагандистский лозунг для мобилизации масс для проведения ускоренной индустриализации страны, но и для концентрации единоличной власти, расправы с оппозицией под предлогом ложных обвинений в пособничестве «классовым» врагам и в шпионаже в пользу капиталистических государств.

Конечно, враждебность и неприятие большевистского режима правящими кругами ведущих капиталистических государств являлись неотъемлемыми чертами их позиции по отношении к СССР. Тем не менее подход к международным событиям, определявшим внешнеполитический курс советского руководства в этот период, затруднял проведение гибкой прагматической дипломатической деятельности в отношении отдельных стран, что в конечном счете не отвечало интересам безопасности СССР и поиску союзников за рубежом.

Далеко не лучшим образом на внешнюю политику СССР влияла деятельность Коминтерна с его установками на «вызревание объективных и субъективных предпосылок» пролетарских революций в зарубежных странах. VI Всемирный конгресс Коминтерна, открывшийся 17 июля 1928 года, принял Программу и Устав Коммунистического Интернационала, где говорилось, что эта организация представляет собой «единую мировую коммунистическую партию». Грядущий исторический период рассматривался как «приближение нового тура революций и войн»[127]. В тезисах конгресса содержались две противоречивые установки: с одной стороны, ставилась задача бороться против новой войны, с другой – указывалось на создание предпосылок «превращения пролетариатом капиталистических стран империалистической войны против Союза Советских Социалистических Республик в гражданскую войну против своей же буржуазии»[128].

VI конгресс одобрил стратегическую установку, согласно которой в капиталистических странах коммунистам противостоят две в одинаковой степени враждебные политические силы: открыто реакционная (фашизм) и демократически-реформистская (социал-демократия). В соответствии с этой линией отвергалась возможность союза коммунистов с социал-демократическими партиями и таким образом закреплялся раскол в мировом рабочем движении. 6 ноября 1929 года Политсекретариат ИККИ подчеркивал наличие «обстановки растущего революционного подъема»[129].

В секретном циркуляре Коминтерна в ноябре 1930 года всем компартиям определялась общая задача коммунистов: «переломить хребет социал-демократии и практически приступить к завоеванию большинства пролетариата», «во всеоружии встретить надвигающиеся бои»[130].

Вместе с тем советское правительство не игнорировало и главные события международной политики, например, проблему заключения Пакта Келлога – Бриана, предполагавшего отказ от войны как орудия национальной политики[131]. Отмечая определенные слабости этого документа, советская сторона тем не менее приняла решение о присоединении СССР к этому пакту. Соответствующее Постановление Президиума ЦИК о присоединении СССР к пакту было принято 29 августа 1928 года. А 31 августа М. М. Литвинов уведомил французского посла о согласии присоединиться к пакту[132].

Формальное присоединение состоялось 6 сентября 1928 года. По инициативе СССР еще до официального вступления пакта в силу 9 февраля 1929 года в Москве был подписан протокол о досрочном введении в действие Пакта против войны между СССР и соседними государствами – Эстонией, Латвией, Польшей и Румынией. Чуть позже к ним присоединились Литва, Турция и Иран. 24 июля 1929 года пакт Келлога – Бриана вступил в силу. К этому времени к нему примкнули уже 44 государства[133].

Последние месяцы 1929 года были ознаменованы началом мирового экономического кризиса, разразившегося сначала в США и Германии, а затем охватившего Великобританию, Францию, Японию и другие капиталистические страны. Сообщения о кризисе были восприняты советским руководством как подтверждение главных постулатов марксистско-ленинской теории о неизбежном углублении всеобщего кризиса капиталистической системы. В политическом отчете И. В. Сталина на XVI съезде ВКП(б) в июне 1930 года был сделан вывод о том, что стабилизации капитализма приходит конец и мировой экономический кризис в ряде стран будет перерастать в кризис политический. Из этого следовало, что буржуазии придется искать выход из трудного положения в дальнейшей фашизации внутренней политики, а также в новой империалистической войне. В то время как пролетариат, борясь с капиталистической эксплуатацией и военной опасностью, будет искать выход в революции[134].

Следует признать, что в странах капиталистического мира экономический кризис действительно вызвал рост социальной напряженности и одновременно укрепление авторитарных режимов (Югославия, Румыния, Венгрия, Польша), дальнейшую фашизацию общественной жизни (Италия, Германия), усиление агрессивных милитаристских тенденций во внешней политике (японская интервенция против Китая осенью 1931 года). Однако прогноз руководства ВКП(б) о революционном взрыве не сбылся ни для одного из капиталистических государств.

Напротив, провозглашенная в СССР «военная тревога 1927 года» закончилась в отношениях с Великобританией, когда в ноябре 1929 года в этой стране к власти пришли лейбористы, которые восстановили дипломатические отношения с СССР. Расширялись дипломатические и торговые контакты с США. Продолжали сохраняться связи СССР с Германией, предусмотренные Рапалльским соглашением. 24 июня 1931 года на пять лет был продлен договор о нейтралитете 1926 года; не прекращалось, хотя и в сократившихся объемах, германо-советское сотрудничество в военной области[135].

В 1930–1932 годах получили дальнейшее развитие отношения с Францией. В 1931 году она предложила СССР заключить пакт о ненападении, который был подписан в следующем году. В 1932 году двусторонние договоры о ненападении были также подписаны с Финляндией, Латвией, Эстонией, Италией и Польшей. Велись переговоры о таком же соглашении с Румынией, но они не увенчались успехом.

Таким образом, в начале 1930-х годов международное положение СССР по сравнению с 1920-ми годами значительно укрепилось. К этому времени, несмотря на сложный и неоднозначный характер внутренней и внешней политики, советское руководство проведением индустриализации, коллективизации, культурной революции пыталось ликвидировать вековую отсталость России от Запада, повысить военную мощь государства и его обороноспособность. Поэтому оно было чрезвычайно заинтересовано в целом в сохранении мира, как в Европе, так и на Дальнем Востоке. Рост агрессивных устремлений империалистических кругов в Германии, Италии, Японии настоятельно требовал от советской внешней политики шагов, направленных на ослабление конфронтации с капиталистическими государствами – творцами Версальской системы.

Начало 1930-х годов ознаменовалось новым витком нестабильности в международных отношениях, когда наиболее реакционные силы в ряде государств стремились использовать ситуацию для осуществления своих экспансионистских замыслов, а другие страны оказались перед драматическими альтернативами определения своего места на международной арене в целях обеспечения собственной безопасности.

Вызревание кризиса международных отношений началось исподволь. Сначала возник очаг войны на Дальнем Востоке. Японские правящие круги взяли курс на насильственное включение азиатских народов в сферу господства Японии. В 1931 году японская армия оккупировала северо-восточную часть Китая, создав там в начале марта 1932 года марионеточное государство Маньчжоу-го, которое стало плацдармом для подготовки нападения на Монгольскую Народную Республику, расширения агрессии против Китая, а также для организации враждебных действий против СССР. Этот регион тем не менее затрагивал интересы США и Великобритании.

Обсуждение агрессивных действий Японии в Лиге Наций сразу зашло в тупик, хотя вслед за оккупацией Маньчжурии были осуществлены бомбардировки Шанхая. Призывы Лиги Наций к мирному урегулированию с Китаем японская дипломатия проигнорировала. 27 марта 1933 года Япония официально объявила о выходе из Лиги Наций, нанеся тем самым удар по престижу этой организации и показав ее полное бессилие.

Захват Японией Маньчжурии продемонстрировал, что Версальско-Вашингтонская система и Лига Наций не представляют никакого реального препятствия для развязывания агрессии. Начав насильственный передел мира и планируя захват новых районов Китая, а в дальнейшем и Советского Союза, японские агрессоры создали очаг войны на Дальнем Востоке.

В обстановке нового обострения противоречий активизировались силы реакции и фашизма в Европе. Важным фактором этого процесса явился тяжелейший экономический кризис 1929–1933 годов, охвативший все капиталистические страны. Особенно острый и глубокий характер принял экономический кризис в Германии. Поражение страны в Первой мировой войне, закрепленное Версальским диктатом, поставило германскую промышленность в зависимость от западного капитала. Это отразилось на экономике, и прежде всего на промышленном производстве, которое сократилось с 1929-го по 1933 год на 20,6 %, производство средств производства – на 53 %, а производство предметов потребления – на 25 %[136].

Для немецкого народа кризис имел катастрофические последствия. К середине 1932 года армия зарегистрированных безработных и частично безработных превысила 5 млн человек. К этому времени приблизительно каждый четвертый рабочий или служащий был безработным, жил в нужде. Кризис в промышленности сопровождался глубоким аграрным кризисом, который вел к разорению миллионов крестьян, ремесленников, мелких предпринимателей и торговцев. Последствием кризиса явилось ухудшение положения средних слоев населения, так как имущество мелких лавочников, ремесленников скупалось за бесценок мощными корпорациями, владельцами более крупных предприятий, магазинов и пр.

Стремление германских правящих кругов переложить экономические последствия кризиса на плечи трудящихся привело к обострению социальных противоречий, к забастовочной борьбе и резкому росту антикапиталистических выступлений. Все это вызывало у представителей крупного капитала и властей Веймарской республики страх перед новыми революционными потрясениями. Они все в большей мере стали склоняться к поддержке нацистов, надеясь с помощью их силовых методов подавить выступления недовольных, в первую очередь левых сил во главе с коммунистами. В стране были значительно ограничены права парламента, в конституцию внесены поправки, позволявшие президенту Веймарской республики управлять на основе чрезвычайного законодательства, то есть не считаясь с парламентом. Таким образом было введено президентское правление. Если раньше рейхсканцлером мог стать лишь лидер парламентского большинства, то с марта 1930 года, согласно поправкам к Конституции, рейхсканцлера стал назначать президент страны. Поэтому вполне справедливым является вывод о том, что свертывание демократических институтов в Германии началось еще до прихода Гитлера к власти[137].

До захвата власти нацистам удалось создать своего рода «теневое государство», например, в НСДАП были внешнеполитический отдел, отделы правовой и военной политики. Другие отделы занимались вопросами расы, пропаганды, аграрной политикой и пр.[138]

Германская крупная буржуазия и юнкерство, а также ведущие представители генералитета видели единственный путь преодоления кризисной ситуации в установлении диктатуры нацистов во главе с Гитлером. Это, по их расчетам, являлось не только гарантией выхода из кризиса и предотвращения социальных протестов, но одновременно казалось единственным способом для обеспечения подготовки реванша и новых захватнических войн. В начале экономического кризиса резко возросло число членов НСДАП: с 108 тыс. в 1928 году до 178 тыс. в 1929 году[139].

Поворотным пунктом в судьбе Веймарской республики стали парламентские выборы 14 сентября 1930 года, когда за НСДАП проголосовало 18 % участников выборов, и эта партия получила вместо 12 – 107 мандатов. Таким образом, НСДАП заняла второе место после СДПГ, что содействовало превращению Гитлера в ключевую фигуру в германской политике[140]. Именно с этого времени финансирование нацистской партии германскими финансово-промышленными кругами приобретает регулярный характер. Доказано, что именно Э. Кирдорф, Ф. Тиссен, Ф. Флик, Г. Крупп и другие выступали за тотальное вооружение Германии, развязывание агрессии с целью завоевания господства в Европе, захвата колоний, источников сырья. Например, глава Рейнско-Вестфальского угольного синдиката Кирдорф после своего знакомства с Гитлером в 1926 году стал активным пропагандистом идей нацизма и инициатором отчислений фирмами синдиката денежных средств в кассу НСДАП. С января 1931 года эти отчисления составили 6 млн марок в год[141]. 24 марта 1931 года председатель наблюдательного совета «ИГ Фарбениндустри» и член президиума Имперского союза немецкой промышленности К. Дуйсберг заявил: «Узкие национальные границы должны быть упразднены в интересах экономической деятельности стран путем создания наднациональных экономических сфер… Лишь сплоченный экономический блок от Бордо до Софии придаст Европе основу, в которой она нуждается для утверждения своей мировой роли»[142]. В 1932 году начал действовать так называемый «кружок Кепплера», организованный экономическим советником Гитлера из видных деятелей германской промышленности.

Несомненно, что возрождению военной мощи Германии способствовала политика ведущих западных держав в рамках Локарнского договора, планов Дауэса, Юнга и пр. Следует особо отметить роль США и прежде всего американского капитала в содействии нацистам. Семейство Рокфеллеров, владевшее корпорацией «Стандарт ойл», контролировало германскую корпорацию «ИГ Фарбениндустри», участвовавшую в финансировании избирательной кампании нацистов в рейхстаг в 1930 году. Американский автомобильный концерн «Дженерал моторс», принадлежавший семейству Дюпона, который не только материально, но и идейно помогал Гитлеру и создавал в США националистические организации, с 1929 года стал осуществлять свой контроль над германской автомобильной корпорацией «Опель» и пр.[143]

В современных исследованиях имеются сведения о поездке главы Рейхсбанка Я. Шахта осенью 1930 года в США. В ходе встречи с представителями американского бизнеса немецкий банкир познакомил их с планами прихода Гитлера к власти и перспективами реализации им стратегии «борьбы с большевизмом»[144].

В работе отечественного историка и журналиста Л. А. Безыменского приводится красноречивый факт, что 23 сентября 1930 года американское посольство в Берлине сообщало в государственный департамент США: «Нет сомнения в том, что Гитлер получает значительную финансовую поддержку от крупных промышленников… Как раз сегодня получены сведения из обычно хорошо информированных источников, что представленные здесь различные американские финансовые круги проявляют большую активность именно в этом направлении»[145].

19 ноября 1932 года промышленники, банкиры и крупные аграрии направили президенту Паулю фон Гинденбургу секретное заявление, под которым стояли подписи двадцати представителей финансово-промышленных кругов, среди них – Шахт, Шредер, Тиссен, Верман, Оппен, Кастль, Ростерг и другие. В нем практически выражалось их согласие на передачу руководства страны «кабинету во главе с фюрером»[146].

12 ноября 1932 года Шахт писал Гитлеру: «Я не сомневаюсь в том, что настоящее развитие событий может привести только к тому, что вы станете канцлером. Как мне кажется, наша попытка собрать подписи в деловых кругах с этой целью в общем не была напрасной…»[147].

Банкир барон Курт фон Шрёдер на Нюрнбергском процессе по делу концерна «ИГ Фарбениндустри» в 1947 году раскрыл причины, побудившие магнатов капитала поддержать Гитлера: «Общие устремления… сводились к тому, чтобы получить сильного фюрера… Когда… НСДАП потерпела свое первое поражение и миновала свой зенит, поддержка ее со стороны немецких экономических кругов стала особенно важной. Общий для этих кругов интерес обусловливался страхом перед большевизмом и надеждой, что национал-социалисты в случае их прихода к власти создадут устойчивую политическую и экономическую базу в Германии. Другой общий интерес определило желание осуществить экономическую программу Гитлера, причем существо вопроса заключалось в том, что экономические силы должны были сами направлять дело к решению проблем, поставленных политическим руководством. Кроме того, ожидалось, что возникнет подходящая экономическая конъюнктура благодаря размещению крупных государственных заказов»[148]. Решающую поддержку нацистам промышленные монополии стали оказывать тогда, когда убедились, что в новых условиях именно фашисты способны лучше других служить их целям.

Определенную роль в успешной реализации планов Гитлера сыграл раскол в германском рабочем движении. Исторические документы свидетельствуют, что Коминтерн и ВКП(б) оказались неподготовленными к приходу к власти в Германии национал-социалистов. Например, в феврале 1930 года состоялось расширенное заседание Президиума ИККИ, обсудившее отчет компартии Германии и ориентировавшее ее «на беспощадное разоблачение социал-демократии как главной опоры и основной силы для установления фашистской диктатуры и как главного организатора войны против Союза Советских Социалистических Республик»[149]. В первые месяцы 1933 года руководство Коминтерна вместо пересмотра отношения к социал-демократам продолжало призывать коммунистов готовиться «к решительным боям за диктатуру пролетариата»[150]. Однако ошибки Коминтерна и ВКП(б), которые, безусловно, способствовали расколу германского рабочего класса, не стояли в ряду решающих причин прихода нацистов к власти. Национал-социализм был порождением внутренних противоречий и исторических предпосылок, связанных с итогами Первой мировой войны для Германии.

В обстановке кризиса и обострения всех противоречий германского общества начала 1930-х годов нацисты умело использовали идею национального единства, основу которой в 1928 году Гитлер определил как «борьбу за жизненное пространство»[151]. Кроме этого, нацистская пропаганда постоянно муссировала тезис о «несправедливости» Версальского мирного договора[152].

30 января 1933 года Гитлер стал 15-м канцлером (рейхсканцлером) Германии. В новый кабинет министров помимо Гитлера от НСДАП вошли всего два человека: министр внутренних дел В. Фрик и министр без портфеля Г. Геринг (позднее министр ВВС). Однако практически с этого момента в стране была установлена диктатура фюрера и НСДАП. 28 февраля 1933 года президент Гинденбург подписал декрет «О защите народа и государства», который «временно» отменял все гражданские права, однако продолжал действовать в течение всех лет существовании Третьего рейха. Этот декрет стал активно использоваться гестапо для арестов и заключения всех противников нацистского режима. Это позволяло Гитлеру править страной в условиях своего рода непрерывного чрезвычайного положения[153]. Нацистский режим окончательно утвердил свои позиции приблизительно к осени 1934 года, после смерти президента П. фон Гинденбурга. 2 августа того же года посты рейхспрезидента и рейхсканцлера были объединены. Гитлер получил титул «фюрер и рейхсканцлер», и рейхсвер[154] присягнул германскому диктатору, а не конституции, как это было ранее. 19 августа 1934 года в стране прошел референдум по поводу закона «О главе Германского рейха»; 90 % участвовавших в нем избирателей проголосовали за Гитлера[155].

Установление национал-социалистической диктатуры в Германии знаменовало образование второго очага войны в центре Европы.

Известно, что весь нацистский «континентальный план» завоевания Европы, как и его конечная цель – завоевание мирового господства, был заимствован из пангерманских идей, получивших распространение еще до Первой мировой войны. Именно тогда родилась внешнеполитическая концепция – «натиск на Восток» (нем. Drang nach Оsten), трактовавшая необходимость территориальных захватов для продвижения германского империализма. В конце 1880-х годов политик и философ Эдуард фон Гартман опубликовал проекты по разделу России. Предлагалось «из российских территорий, расположенных к западу от Москвы и прилегающих к Балтийскому морю», образовать «Балтийское королевство». Юго-запад России с Украиной и Крымом мыслился как «Киевское королевство»[156]. В 1891 году представители реакционных кругов германской промышленной и финансовой олигархии создали шовинистическую организацию «Пангерманский союз», провозгласившую идеи создания «Великой Германии». Документы, обнаруженные в Государственном политическом архиве Бонна в семидесятые годы XX века, подтверждают наличие в Германии в начале прошлого века планов создания «Срединной Европы», расчленения России и присоединения ее частей к будущей «Великой германской империи»[157].

Профессор Гамбургского университета Ф. Фишер в своих работах «Рывок к мировому господству», «Альянс элит: Непрерывность структуры власти в Германии 1871–1945» и др. на основе архивных источников убедительно доказывал завоевательные цели Германии в Первой мировой войне, взаимосвязь и преемственность экспансионистских программ от кайзера Вильгельма до Гитлера, включая перенесение границ России до Урала[158].

3 февраля 1933 года Гитлер первый раз после прихода к власти выступил перед командованием армии и флота во время посещения генерала пехоты барона Э. Гаммерштейна[159]. Именно тогда рейхсканцлер изложил главные черты программы внутренней и внешней политики государственного руководства нацистской Германии. Во внутренней политике это «истребление марксизма огнем и мечом», «смертная казнь за измену», «строжайшее авторитарное государственное управление», «устранение раковой опухоли – демократии». Содержались задачи военизации экономики, создания мощного вермахта, введение всеобщей воинской повинности как важнейших предпосылок «для достижения цели – завоевания политического могущества». Во внешней политике ставилась задача борьбы против Версаля и за «равноправие в Женеве». Главная цель после завоевания политической власти, как указывал Гитлер, – это «завоевание нового жизненного пространства на Востоке и его безжалостная германизация»[160].

Таким образом, с самого начала существования Третьего рейха его генералитет был осведомлен о главных целях внутренней и внешней политики своего фюрера.

Завесой подготовки войны становится борьба против «угрозы большевизма». Другим средством стало использование в своих интересах этнических, национальных проблем, манипулирование принципом «права наций на самоопределение» и требованием восстановления «исторической справедливости», ревизии существующих договоров и границ. Особенностью этого явления накануне и в годы Второй мировой являлась поддержка фашистской системы широкими слоями немецкого населения. Крайний национализм проявлялся в глубоко укоренившейся враждебности по отношению к другим нациям. Экономические и социальные лозунги «сотрудничества» различных классов и слоев, которые демагогически провозглашали фашисты, усиливали его притягательную силу.

Вождь нацистов А. Гитлер являлся порождением эпохи, и на историческую арену его привели определенные силы, заинтересованные именно в подобных «лидерах».

Однако преимущественно на Западе распространены концепции, упрощенно трактующие фашистские системы, дающие лишь социально-психологические объяснения причин появления фашизма. Например, ряд исследователей изображает фашизм как прорыв на историческую арену групп авантюристов, воспользовавшихся забвением духовных ценностей и психологической дезориентацией населения, и как коллективный психоз[161]. Другие сводят причины появления национал-социализма исключительно к одной «демонической личности» Гитлера и к таким его чертам, как «чудовищная воля», одержимость, гипнотические способности, благодаря которым он будто бы воздействовал на германское население и увлек страну на путь катастрофы[162].

Одной из составных частей идеологии нацизма являлся расизм, то есть утверждение об исключительности своей расы или народа, их превосходстве над другими расами или народами и о праве более «сильной» не только господствовать над «слабыми» расами, но и физически ликвидировать их. Расовая теория являлась идейным, пропагандистским и мобилизующим инструментом для объединения немцев в борьбе за внешнеполитические цели завоевания жизненного пространства. Именно расизм, мифы о мнимом превосходстве «арийской расы» заняли ведущее место в идеологии и программных установках нацистов в целях оправдания «права» Германии на мировое господство. К представителям высшей, «арийской» расы были отнесены германцы, которые наделялись всеми добродетелями, в то время как низшими расами были объявлены все цветные народы, прежде всего евреи, славяне, цыгане.

Поэтому внешнеполитическая программа тесно переплеталась с расово-идеологическими установками, а главное – с тезисом о господстве в России «еврейского большевизма» как результата прихода к власти в этой стране «большевиков-евреев». Эта установка сочеталась с другим постулатом, принадлежавшим к той же категории, – борьбой против «еврейского капитализма». Для подключения немецкого населения, в том числе и рабочего класса, к экспансионистским целям национал-социализма нужен был «образ расового врага», представляющего «неполноценную» расу, противостоящую «полноценным» арийцам (или германцам). С другой стороны, образ «расового врага» – еврея полностью отвечал целям и практическим задачам внутриполитической борьбы. Поэтому антисемитизм стал стержнем всей системы обработки массового сознания большей части населения Германии, зараженной бытовым антисемитизмом.

В октябре 1933 года нацистская Германия, обвинив западные державы в нежелании признать германское равноправие, покинула Международную конференцию по разоружению и объявила о выходе из Лиги Наций. Эти акции активно поддерживали германские монополисты. Глава военного концерна Г. Крупп направил Гитлеру телеграмму, в которой от имени «германской промышленности» выразил ему благодарность за решение, открывшее Германии прямой путь к вооружению[163]. В конце 1933 года в Германии началось формирование 21 дивизии, которые должны были составить костяк 300-тысячной сухопутной армии[164].

Одновременно развернулось строительство крупных военно-воздушных и военно-морских сил. 16 марта 1935 года был принят «закон о строительстве вермахта», согласно которому число дивизий должно было возрасти до 36, а общая численность сухопутной армии – достичь 500 тыс. человек. Была введена всеобщая воинская повинность[165].

За первые три года нахождения у власти нацистов в Германии вступили в строй более 300 военных заводов, в том числе около 60 авиационных, 45 автомобильных, 70 военно-химических, 15 военно-судостроительных и 80 артиллерийских. Военные расходы возросли в 1932–1936 годах с 2 % до 21 % национального дохода.

В исторических исследованиях убедительно раскрыты основные этапы подготовительного периода развязывания новой войны и названы конкретные соучастники этого процесса. Например, в сентябре 1934 года министр экономики и глава Рейхсбанка Я. Шахт лично представил Гитлеру меморандум под названием «Доклад о ходе работ по экономической мобилизации», в котором сообщалось о создании имперского совета обороны. При этом указывалось: «Имперское министерство при основании имперского совета обороны и его постоянных комитетов получило задачу экономически подготовить ведение войны»[166].

В августе 1936 года Гитлер, основываясь на подготовленных концерном «ИГ Фарбениндустри» рекомендациях, издал секретный «Меморандум о задачах четырехлетнего плана». Этот документ в целом основывался на исходных «теоретических» положениях, провозглашенных Гитлером ранее. Их смысл вновь сводился к доказательствам необходимости для Германии расширения «жизненного пространства», так как она перенаселена и не может обеспечить себя, опираясь лишь на свою территорию. Отсюда следовали непосредственные задачи: «1. Немецкая армия за четыре года должна быть готова к бою. 2. Немецкая экономика в течение четырех лет должна быть готова к войне»[167]. С 1 октября 1936 года «четырехлетний план» был введен в действие[168].

Основное внимание нацистского руководства в 1933–1935 годах в области внешней политики было направлено на ликвидацию установленных Версальским договором военных ограничений. Решение этой задачи облегчалось тем, что еще в декабре 1932 года правительство Веймарской республики добилось подписания Великобританией, Францией и Италией секретного соглашения о признании принципа «равноправия» Германии в вооружениях и необходимости руководствоваться этим принципом при выработке международной конвенции о всеобщем сокращении вооруженных сил. 16 марта 1933 года тогдашним премьер-министром Великобритании Д. Макдональдом был представлен проект конвенции («план Макдональда»), который предусматривал увеличение численности германских сухопутных войск (которые, согласно Версальскому договору, не должны были превышать 100 тыс. человек) до 200 тыс. человек[169].

Значительная часть правящих кругов стран – победительниц в Первой мировой войне не могли не видеть сущности фашизма и национал-социализма, тем не менее они оказывали материальное содействие фашистским государствам в восстановлении их экономической и военной мощи, прежде всего в возрождения германского милитаризма. Во многом это было обусловлено структурой монополистических связей. Авангардную роль в милитаризации Германии играли американские монополии. К середине 1930 года в германскую промышленность в форме долгосрочных и краткосрочных займов было вложено 27 млрд марок иностранного капитала, 70 % которого принадлежало американским фирмам[170].

Монополии США не только широко предоставляли Германии кредиты, но и обеспечивали ее стратегическим сырьем, военной техникой и военной информацией. Германия ввозила из Соединенных Штатов нефть, каучук, алюминий, никель, бензин, сотни первоклассных авиационных моторов. Американские фирмы предоставили в распоряжение нацистской Германии патенты, лицензии на производство дефицитного стратегического сырья, в том числе синтетического каучука, смазочных масел и авиационного бензина. Они знакомили представителей немецких фирм с технологией производства самолетов, моторов, зенитных орудий, оптических приборов военного значения. Филиалы американских фирм в Германии активно участвовали в перевооружении нацистского рейха: обеспечивали вермахт танками, грузовиками и другими видами поставок. Например, половину всех немецких автомобилей выпустили накануне войны предприятия, контролируемые «Дженерал моторс». Участие американских бизнесменов в создании военной мощи Германии происходило с ведома и одобрения президента Рузвельта[171].

Что касается СССР, то к началу 1930-х годов И. В. Сталин как генеральный секретарь фактически закончил консолидацию власти в партии и государстве в своих руках. Последним этапом на этом пути стало устранение с руководящих постов деятелей так называемой «правой» оппозиции в лице Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова, М. П. Томского и их сторонников.

В условиях складывания новой конфигурации политических сил в Европе, связанной прежде всего с приходом к власти в Германии национал-социалистов и установлением фашистского режима, в советской внешней политике произошел существенный поворот, выразившийся в отходе от политики изоляционизма, восприятия и интерпретации «капиталистического окружения» как некоего монолитного союза империалистических государств. Кроме того, советское руководство и прежде всего И. В. Сталин внесли определенные коррективы в идеологические установки, отойдя от курса поддержки мировой революции.

В феврале 1933 года в Женеве на Конференции по сокращению и ограничению вооружений СССР подписал декларацию об определении агрессии, но отклика со стороны западных держав не последовало. Тогда советское правительство предложило подписать протокол об определении агрессии между СССР и соседними с ним странами Восточной Европы, а также некоторыми другими государствами. В начале июля конвенцию об определении агрессии подписали, кроме СССР, еще Эстония, Латвия, Литва, Польша, Чехословакия, Румыния, Югославия, Финляндия, Турция, Иран и Афганистан. Бесспорно, это был успех советской дипломатии, ее вклад в выработку международных правовых норм, призванных содействовать предотвращению войны.

М. М. Литвинов в своем докладе на IV сессии ЦИК СССР шестого созыва 29 декабря 1933 года, анализируя состояние международной обстановки, отметил, что разразившийся экономический кризис еще больше заострил существовавшие противоречия, прибавив к ним новые, и что к окончанию эры «буржуазного пацифизма» и буржуазная пресса ряда стран «вместо проблем мира стала открыто обсуждать проблемы войны»[172]. Вместе с тем он специально подчеркнул, что «не все капиталистические государства стремятся сейчас к войне и непосредственно ее подготовляют…»[173]. На основании этого был сделан принципиально новый вывод о том, что советская дипломатия будет уделять особое внимание укреплению отношений и максимальному сближению с теми из них, которые, как и Советский Союз, давали «доказательство своего искреннего стремления к сохранению мира»[174].

На этом этапе Сталин и его сторонники поддержали отмеченное концептуальное видение окружающего мира, выдвинутое Литвиновым и его единомышленниками. На практике это проявилось в том, что в конце 1933 года, в соответствии с постановлением ЦК ВКП(б), HКИД разработал развернутый план создания системы коллективной безопасности в Европе, который 19 декабря 1933 года был одобрен Политбюро ЦК ВКП(б). При этом учитывалось, что начало перевооружения Германии, ее открытые призывы к пересмотру Версальской системы изменили политический климат в Европе. Нужна была серьезная система безопасности для предотвращения новой войны.

В этом отношении интересы Франции совпадали с предложениями советской дипломатии. Осенью 1933 года французский министр иностранных дел Ж. Поль-Бонкур в ходе встреч с советскими дипломатами неоднократно подчеркивал мысль о необходимости для СССР и Франции подумать о контрмерах в связи с возраставшей агрессивностью нацистской Германии, для чего он предлагал дополнить франко-советский пакт о ненападении от 29 ноября 1932 года заключением двустороннего пакта взаимной помощи. Положительно реагируя на предложения Поль-Бонкура, советское руководство в то же время считало, что решение вопроса о безопасности следовало бы искать на более широкой общеевропейской основе[175]. Так, в Москве родилась идея о выработке вышеупомянутого плана создания системы коллективной безопасности в Европе.

Стержневыми пунктами этого плана являлись: согласие СССР на вступление в Лигу Наций и на заключение в рамках этой организации регионального соглашения о взаимной защите от агрессии со стороны Германии; участие в этом соглашении Бельгии, Франции, Чехословакии, Польши, Литвы, Латвии, Эстонии и Финляндии, или некоторых из этих стран, но с обязательным участием Франции и Польши; согласие СССР на переговоры об уточнении обязательств будущей конвенции о взаимной защите по представлении проекта соглашения со стороны Франции. Кроме того, план предусматривал, что независимо от обязательств по соглашению о взаимной защите участники соглашения должны взять обязательство оказывать друг другу дипломатическую, моральную и по возможности материальную помощь также в случаях военного нападения, не предусмотренного самим соглашением[176]. В связи с этими предложениями начались переговоры о заключении так называемого Восточного пакта, продлившиеся до середины 1935 года.

8 сентября 1934 года Ассамблея Лиги Наций вынесла решение принять СССР в состав организации и включить его представителя в Совет Лиги Наций в качестве постоянного члена.

Советское решение о создании системы коллективной безопасности в Европе означало осознание советским руководством необходимости конструктивного сотрудничества с рядом западных государств в условиях вооружения Германии и подготовки ее к войне.

В свою очередь, в условиях советско-французского сближения по инициативе Муссолини начались переговоры о заключении пакта между Италией, Германией, Великобританией и Францией. Переговоры велись без участия СССР, имели явно антисоветскую направленность и, естественно, вызывали беспокойство советского руководства. 15 июля 1933 года в Риме Великобританией, Францией, Германией и Италией был подписан «Пакт согласия и сотрудничества» – «пакт четырех». Он предусматривал согласование политики этих держав по всем спорным международным вопросам в Европе и вне ее. По существу, создавался европейский директорат четырех держав, рассчитывавших по своему усмотрению решать судьбы народов Европы. В Советском Союзе отчетливо представляли опасность идеи «пакта четырех» и всячески стремились ему противодействовать. В итоге Франция не ратифицировала «пакт четырех», и он не вступил в силу. Свою роль в этом сыграло налаживавшееся сотрудничество между СССР и Францией.

В 1933–1935 годах советская дипломатия выступила с рядом инициатив. Советское руководство придавало особое значение защите Прибалтийских государств от возможной германской агрессии, чтобы обезопасить собственные границы. Поэтому 14 декабря 1933 года СССР предложил Польше подписать декларацию, гарантирующую сохранение независимости и неприкосновенности Прибалтийских государств[177]. Однако 26 января 1934 года в Берлине была опубликована германо-польская Декларация о необращении к силе. Это соглашение было подписано сроком на десять лет и, в отличие от двусторонних пактов о ненападении, не содержало статьи об утрате им силы, если одна из сторон вступит в войну с третьим государством[178]. У советской дипломатии возник вопрос, не означало ли это согласие Польши соблюдать нейтралитет в случае военных действий Германии против третьей стороны?[179] Подписание этого документа могло быть расценено как начало устранения Польши от предполагаемой системы коллективной безопасности в Европе. После этого Польша не считала уже нужным вести переговоры с СССР о сотрудничестве по вопросам безопасности. В итоге 3 февраля правительство Польши сообщило в Москву, что считает вопрос о советско-польской декларации отпавшим.

В конце 1933 года начались советско-французские переговоры о заключении Восточного регионального пакта – соглашения между государствами Восточной Европы, участники которого должны были взаимно гарантировать нерушимость границ и оказывать друг другу помощь в отражении агрессии. Все участники пакта в случае нападения на одного из них должны были автоматически оказывать стороне, на которую напали, военную помощь. Франция, не подписывая Восточного пакта, брала на себя гарантию его выполнения. Это означало, что в случае, если бы кто-либо из участников пакта отказался выполнить постановление о помощи стороне, на которую напали, Франция обязана была бы сама выступить. Одновременно СССР брал на себя обязательство гарантии Локарнского пакта, в котором он не участвовал. Это означало, что в случае его нарушения (имелось в виду нарушение со стороны Германии) и отказа кого-либо из гарантов Локарнского пакта (Великобритании и Италии) выступить на помощь стороне, подвергшейся нападению, СССР должен был выступить со своей стороны[180]. При наличии такой системы для Германии была бы затруднительной попытка нарушить свои как западные, так и восточные границы. Франция настояла, чтобы участниками соглашения были не только СССР, Польша, Чехословакия, Прибалтийские государства и Финляндия, но и Германия. В Советском Союзе приняли эти предложения.

Однако переговоры зашли в тупик и фактически были свернуты из-за решительного возражения Германии и Польши против пакта. Гитлер и польский министр иностранных дел Ю. Бек утверждали, что «Восточный пакт» якобы преследует цель «окружить» Германию и «изолировать» Польшу. Германия категорически отказывалась принять участие в проектируемом пакте, ссылаясь на свое неравноправное положение в вопросе о вооружениях. Оба лидера заявляли о своей решимости «не допустить обесценивания германо-польского протокола от 26 января 1934 года коллективными договорами»[181]. Таким образом, с помощью польского руководства Германия торпедировала идею создания Восточного пакта.

Негативное влияние на международный климат в Европе оказало подготовленное германскими нацистами и осуществленное в 1934 года хорватскими националистами убийство министра иностранных дел Франции Л. Барту и югославского короля Александра. Новый французский министр иностранных дел П. Лаваль взял курс на сближение с Италией и Германией. Подписанный после гибели Барту 2 мая 1935 года советско-французский договор о взаимной помощи, по настоянию Франции, имел ряд «ограничительных» статей. Накануне заключения договора Литвинов 22 апреля в сообщении в Политбюро ЦК ВКП(б) писал, что договор «имеет преимущественно политическое значение, уменьшая шансы войны как со стороны Германии, так и Польши и Японии. Кроме того, пакт может оказаться препятствием осуществления стремлений Польши к созданию антисоветского блока из Польши, Германии и Франции плюс некоторые другие страны»[182]. Тем не менее Советский Союз и Франция взяли на себя обязательство консультироваться между собой в случае опасности и оказывать друг другу немедленную помощь при неспровоцированном нападении на одну из них какого-либо европейского государства[183].

Вслед за подписанием советско-французского договора о взаимной помощи через две недели, 16 мая, последовал аналогичный договор СССР с Чехословакией[184]. Однако в договор с Чехословакией по инициативе чехословацкой дипломатии была внесена оговорка, что обязательства сторон вступают в силу только в том случае, если помощь жертве агрессии будет оказана со стороны Франции. Естественно, что такая оговорка ослабляла тройственную советско-франко-чехословацкую систему договоров, равно как ослабляло систему безопасности и отсутствие военных конвенций, которые конкретизировали бы обязательства сторон.

Вместе с тем после подписания советско-чехословацкого договора о взаимной помощи военные руководители Чехословакии сразу же поставили вопросы взаимодействия с Красной армией в случае нападения на их страну. Так, начальник Генерального штаба РККА, Маршал Советского Союза А. И. Егоров, посетивший Чехословакию летом 1936 года, докладывал 7 июля наркому обороны Маршалу Советского Союза К. Е. Ворошилову следующее: «Надо отметить особый интерес, проявленный чехами к нашей авиации, что видно из заявления Л. Крейчи (министр обороны Чехословакии. – Прим. авт.), который сказал, что если на пропуск через Румынию частей Красной армии надо добиваться согласия румын, то для авиации этого не потребуется. Она воздушным путем прилетит прямо на нашу территорию. По его словам, они подготовили уже аэродромы для приема наших 18 эскадрилий и дополнительно подготавливают еще на 16 эскадрилий»[185].

Далее Егоров изложил основные положения чехословацкой концепции возможного будущего конфликта, которые сводились к следующему:

«1. Франция после занятия немцами Рейнской зоны поставлена в стратегическом отношении в крайне тяжелые условия. Поэтому, по мнению чехов, нельзя исключать возможность того, что с приходом к власти соответствующего кабинета французы сговорятся с немцами.

2. Наиболее реальной силой, могущей спасти страну, чехи считают Красную армию, для прохода которой на территорию Чехословакии планируется осуществить ряд мероприятий: организовать круговую оборону, способную сдержать натиск немцев и поляков, а на румынском участке остановить „открытые ворота“ для пропуска войск Красной армии и собственной эвакуации в случае неблагоприятного развития событий.

3. Предполагается, что позиция Польши вначале будет неясной. В целях обеспечения безопасности польский участок границы будет прикрыт укреплениями. Эти укрепления, а главное, проход частей Красной армии на стыке границ между Польшей и Румынией разобщат силы этих двух стран и заставят Польшу в кратчайший срок определить свою военную позицию.

4. Считается, что в 1937 году и, пожалуй, даже в 1938 году Германия еще не будет готова для большой войны. Поэтому чехословацкая армия успеет вооружиться»[186].

В 1933–1935 годах Советский Союз продемонстрировал свою готовность пойти на сохранение мира и предотвращение войны путем установления сотрудничества, в том числе и военного, с капиталистическими государствами. Однако система европейских гарантий, предусмотренных Восточным пактом, не являлась надежной и сильно зависела от политической воли одной из сторон (Франции). Кроме того, советско-французский и советско-чехословацкий договоры о взаимной помощи не были подкреплены заключением соответствующих военных конвенций, определяющих размеры, сроки и формы военной помощи.

Не была сторонником создания системы коллективной безопасности и Великобритания. Заключение советско-французского и советско-чехословацкого договоров вызвало ее негативную реакцию. В ответ 18 июня 1935 года Великобритания заключила с Германией Морское соглашение. По нему Германия могла резко увеличить свои военно-морские силы, доведя их до 35 % от размера британского флота. По сути, соглашение означало увеличение германского военно-морского флота по меньшей мере в четыре раза по сравнению с имевшимся уровнем. Соглашение нарушало военные положения Версальского мирного договора и демонстрировало готовность британских правящих кругов пойти навстречу германским нацистам в пересмотре сложившегося положения в Европе.

После подписания в 1935 году англо-германского Морского соглашения начался кризис французской системы союзов: произошло ослабление связей Франции со странами Малой Антанты (Чехословакией, Румынией, Югославией), в Европе усилилось британское влияние. Действия английской дипломатии в значительной степени обесценили советско-франко-чехословацкие договоры и подорвали возможность создания системы коллективной безопасности в Европе.

Вместе с тем и во внешнеполитической деятельности СССР по отношению к государствам, где фашисты и национал-социалисты пришли к власти, не все было так однозначно. Первоначально лидерами Коминтерна, а также руководством ВКП(б), опасность для мира со стороны национал-социализма в Германии вряд ли учитывалась в полном масштабе. Хотя в тезисах XIII пленума ИККИ 12 декабря 1933 года, а также в резолюциях VII Всемирного конгресса Коминтерна 20 августа 1935 года, было сформулировано известное классическое, одобренное Сталиным, определение фашизма: «открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала»[187] – и содержались призывы к созданию единого антифашистского фронта, однако на конкретных дипломатических шагах СССР эта линия была мало заметна[188].

При рассмотрении ныне известных документов о советско-германских отношениях после прихода к власти Гитлера позиция советского руководства представляется сложной. С одной стороны, было прекращено военное сотрудничество. Например, о закрытии немецкого учебно-летного центра в Липецке по финансовым соображениям германская сторона сообщила уже в январе 1933 года. Закрытие других центров и прекращение совместного участия офицеров в штабных маневрах и прочих мероприятиях основывалось на двусторонних решениях[189]. С другой стороны, советская дипломатия подчеркивала свою приверженность принципам Рапалло и указывала на то, что разница в идеологических подходах во внутренней политике не может служить препятствием для плодотворного сотрудничества между двумя странами. Так, в беседе с германским послом Г. фон Дирксеном 4 августа 1933 года В. М. Молотов подчеркнул, что советское правительство во взаимоотношениях между СССР и Германией руководствуется, как и с другими странами, принципом «сохранения и укрепления дружественных отношений»[190].

В то же время Советский Союз очень серьезно относился к антисоветским выпадам нацистских властей. Это следовало из записи той же беседы Молотова 4 августа 1933 года, когда председатель СНК СССР обратил внимание Дирксена на неоднократные враждебные Советскому Союзу выступления со стороны официальных германских деятелей[191]. Только в 1933 году СССР отправил Берлину 217 протестов по поводу грубого преследования советских граждан и учреждений в Германии[192]. Однако при этом сохранялись торговые отношения. 20 марта 1934 года было подписано соглашение, на основании которого немецкая сторона пролонгировала 140-миллионный кредит. Условия кредита были улучшены по сравнению с предшествующим годом[193].

После антисоветских высказываний Р. Гесса в Данциге в начале апреля 1935 года и ведущих представителей НСДАП на съезде партии в Нюрнберге в сентябре 1935 года М. М. Литвинов каждый раз предлагал заявить протест. Однако Политбюро ЦК ВКП(б) отклоняло его предложения по рекомендации заместителя Литвинова Н. Н. Крестинского, который разъяснил 16 сентября 1935 года, что пользы от протеста будет меньше, чем вреда, и сослался на то, что в Нюрнберге не раздавалось личных нападок ни на кого из советских руководителей[194]. Видимо, отклонение протестов было сделано, чтобы не поставить под угрозу переговоры по торговле и кредитам. В 1935 году советский торгпред в Берлине Д. В. Канделаки провел серию переговоров с министром экономики Германии Я. Шахтом. В опубликованной выписке из протокола заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 22 марта того же года была сделана следующая запись: «Разрешить торгпреду в Германии т. Канделаки подписать соглашение о торговле на 1935 год и о пятилетнем кредите на сумму 200 млн марок». 4 мая было принято решение о посылке комиссий для размещения заказов в Германии в счет этого кредита[195]. В конце ноября 1935 года полпред СССР в Берлине Я. З. Суриц получил инструкции «активизировать контакты с немцами»[196]. Торгово-кредитные отношения с Германией продолжались и в 1936 году.

Эти факты дали основания ряду исследователей сделать вывод, что советская политика «коллективной безопасности» есть «не что иное, как тактический ход, удобный камуфляж генеральной линии сталинской стратегии». Утверждается, что эта стратегия, как и ранее, была направлена «на разделение мира и сталкивание одних государств с другими, на углубление противоречий и конфликтов», то есть стратегия, связанная «в конечном счете с экстраполяцией марксистско-ленинского учения о классовой борьбе на сферу международных отношений»[197]. Исследователи не располагают достаточным объемом документальных материалов, чтобы дать столь негативную оценку сущности советской политики «коллективной безопасности». В данном случае, когда речь идет конкретно о миссии Канделаки, скорее правомерен вывод, что это было свидетельство того, что «советское правительство заботилось в первую очередь о важных оборонных поставках, а желание в целом улучшить отношения с Германией играло подчиненную роль»[198].

Негативным сдвигам на международной арене способствовала агрессия фашистской Италии против Эфиопии, начавшаяся 4 октября 1935 года. Советский Союз выступил в защиту государственного суверенитета Эфиопии, хотя и не имел с ней дипломатических отношений. 5 сентября 1935 года народный комиссар иностранных дел СССР М. М. Литвинов на заседании Совета Лиги в Женеве обратил внимание на то, что «налицо несомненная угроза войны, угроза агрессии». От имени советского правительства он предложил Совету «не останавливаться ни перед какими усилиями и средствами, чтобы предотвратить вооруженный конфликт между двумя членами Лиги и осуществить задачу, которая является смыслом существования Лиги»[199].

Срочно собравшийся Совет Лиги Наций признал Италию агрессором и поставил вопрос о применении санкций против нее. Был образован координационный комитет из представителей 50 государств, принявший решение о применении к Италии экономических санкций: запрет экспорта военных материалов и предоставления займов и кредитов; введение эмбарго на импорт итальянских товаров; запрещение экспорта стратегического сырья (каучука, алюминия, железной руды, хрома, никеля, олова и т. д.). Однако из-за сопротивления Франции, опасавшейся победы левых сил в Италии, санкции вступили в силу только через полтора месяца после начала агрессии, что позволило Италии еще до их введения создать необходимые запасы. Кроме того, по ряду пунктов санкции оказались просто призрачными. Участники политики санкций так и не смогли договориться о запрете экспорта в Италию нефти.

8 декабря 1935 года в результате переговоров министра иностранных дел Великобритании С. Хора с П. Лавалем был выработан секретный план «мирного» урегулирования конфликта, который предусматривал передачу Италии ряда эфиопских провинций. Он был одобрен английским кабинетом, но вскоре стал достоянием общественности, что стоило Хору отставки с поста главы МИД. План Хора – Лаваля означал провал санкций против Италии. Используя самые жестокие методы ведения войны, вплоть до применения химического оружия, она захватила Эфиопию. Муссолини объявил Италию империей[200].

Итальянская агрессия вновь продемонстрировала бессилие Лиги Наций в борьбе против виновников развязывания войны.

Еще большее значение для обострения противоречий в Европе имела ремилитаризация Германией Рейнской зоны (7 марта 1936 года)[201], что стало не только новым грубым нарушением Версальского мирного договора, но и повлекло за собой далеко идущие геополитические последствия. Отныне Франция в стратегическом отношении оказывалась в несравненно большей степени отрезана от своих союзников в Восточной Европе; при этом она теряла возможность оказать им действенную помощь. Ее возможности по оказанию давления на Германию сводились к минимуму.

Огромное влияние на положение дел на всем Европейском континенте оказало начало гражданской войны в Испании (июль 1936 года). Она стала катализатором дальнейших сдвигов в расстановке сил на международной арене, позволила фашистским державам играть на антикоммунистических настроениях политических партий и буржуазных слоев других стран, запугивая их перспективой установления коммунистической власти в Испании.

Крайне правые националистические и профашистские силы в Испании во главе с генералом Ф. Франко готовили путч при поддержке Италии и Германии. Эти страны открыто вмешались в гражданскую войну в Испании, вначале поставляя франкистам оружие, а затем послав им на помощь и свои войска[202]. Они рассчитывали, что победа фашизма в Испании создаст более благоприятное для Италии и Германии стратегическое положение в Европе, так как Франция в этом случае окажется с трех сторон окруженной фашистскими государствами. И наконец, война в Испании позволяла фашистским государствам использовать эту страну как полигон для испытаний новых военных теорий и вооружения. Со стороны Германия и Италия франкистам была оказана большая экономическая и военная помощь: за первые два года войны поступило почти 2700 орудий, 1150 танков и бронетранспортеров, 1650 самолетов, много боеприпасов и других военных материалов. На стороне франкистов сражались около 50 тыс. немецких, 150 тыс. итальянских, 20 тыс. португальских и до 90 тыс. марокканских солдат и офицеров, в том числе немецкий легион «Кондор» и итальянский экспедиционный корпус[203].

Испанский народ по призыву всех прогрессивных организаций поднялся на защиту республики. Отряды вооруженной милиции и войска, оставшиеся верными республиканскому правительству, сумели в короткий срок разгромить силы мятежников в Мадриде, Барселоне, Валенсии, Картахене, Бильбао и других крупных городах.

Под давлением общественного мнения в середине августа 1936 года было заключено международное соглашение о невмешательстве в испанские дела. Западные державы организовали в Лондоне Международный комитет по вопросам невмешательства, который, однако, не препятствовал Италии и Германии поддерживать фашистских мятежников войсками и боеприпасами.

СССР присоединился к этому соглашению 23 августа 1936 года[204] и вступил в созданный в рамках Лиги Наций комитет по невмешательству, рассчитывая, что этот орган обеспечит выполнение соглашения всеми государствами, его подписавшими. США, ссылаясь на принятый еще в 1935 году закон о нейтралитете, официально остались в стороне от испанских событий. Тем не менее они регулярно втайне оказывали помощь мятежникам. Что касается Германии и Италии, то, и подписав соглашение о невмешательстве, они продолжали помогать вооруженным силам генерала Франко.

7 октября 1936 года правительство СССР заявило, что, «если не будут немедля прекращены нарушения Соглашения о невмешательстве, оно будет считать себя свободным от обязательств, вытекающих из Соглашения»[205]. По просьбе правительства Испанской республики Советский Союз дал согласие на поставку оружия и военной техники. В октябре на помощь республиканцам прибыли добровольцы из СССР: летчики, танкисты, моряки, военные специалисты, советники. Первыми прибыли Генеральный консул СССР В. А. Антонов-Овсеенко, посол М. И. Розенберг, военный атташе комбриг В. Е. Горев, военно-морской атташе капитан 1 ранга Н. Г. Кузнецов, авиационный атташе полковник Б. Ф. Свешников. Аппарат военных советников возглавлялся главным военным советником со своим штабом. За период войны сменились три главных военных советника – Я. К. Берзин (1936–1937), Г. М. Штерн (1937–1938), К. М. Качанов (1938–1939). Во главе обороны Мадрида вместе с Хосе Диасом и Долорес Ибаррури встали их боевые помощники Я. К. Берзин, В. Е. Горев, К. А. Мерецков, Х. У. Мамсуров, Н. Н. Воронов и другие советские добровольцы[206].

В фонд помощи испанскому народу в 1936–1939 годах было собрано более 274 млн рублей. Основная помощь Советского Союза Испанской республике заключалась в поставках военной техники, оружия, боеприпасов и снаряжения для республиканской армии, потребности в которых возрастали по мере нарастания интенсивности боевых действий. Кроме того, из СССР поставлялись нефть и нефтепродукты, хлопок и лесоматериалы, машины и оборудование, зерно, продовольственные товары.

Первые советские пароходы с оружием прибыли в Картахену и Аликанте в октябре 1936 года. Советская военная техника позволила республиканцам выстоять под Мадридом и нанести противнику серьезный урон. Всего в 1936–1939 годах в Испанию было отправлено 648 самолетов, 407 танков и бронеавтомобилей, 1186 орудий, 20 486 пулеметов, около 500 тыс. винтовок[207]. В боевых действиях и обучении личного состава республиканской армии участвовали около 3 тыс. советских добровольцев – военных специалистов и советников, в том числе 770 летчиков[208].

Другой силой, на которую опирались республиканцы, стало интернациональное движение солидарности с Испанской республикой. Особую роль в оказании такой помощи сыграли прибывшие в Испанию из 54 стран мира антифашисты, общее количество которых за годы войны перешагнуло за 50 тыс. человек[209]. Были созданы интернациональные бригады, ставшие первым действенным воплощением в жизнь идей Народного фронта в международном масштабе, первой реальной попыткой демократических сил всего мира воздвигнуть преграду на пути фашистских агрессоров. В их рядах сражались немцы, французы, бельгийцы, поляки, болгары, чехи, югославы, австрийцы. Всего до лета 1937 года было создано семь таких бригад[210]. Их формирование и участие в боях имело не только военное, но и огромное политическое значение, являлось примером международной солидарности демократических антифашистских сил.

Вместе с тем борьба в защиту Испанской республики отразила всю сложность ситуации в антивоенном и антифашистском движении, выявила его слабости. Но самое главное – она раскрыла неспособность различных демократических движений осуществить объединение всех антифашистских, прогрессивных сил. Тем не менее в США, Англии, Франции, Бельгии, скандинавских и других странах пацифисты изыскали новые формы антивоенной борьбы: массовые демонстрации против войны и фашизма, бойкоты перевозок оружия и продовольствия для агрессивных государств, направление делегаций протеста в фашистские посольства и консульства, кампании за закрытие Суэцкого канала для перевозок грузов по заказам итальянского диктатора, за экономические санкции против Италии и Германии.

Отрицательную роль для дела Испанской республики сыграла догматическая трактовка советским руководством принципов интернационализма в коммунистическом и рабочем движении, пренебрежительное отношение к роли пацифизма, а также авторитарное вмешательство Сталина в испанские события, репрессии против так называемых «троцкистов» – членов «Объединенной рабочей марксистской партии» и анархистов, что привело к трагическим последствиям для левого крыла сторонников Испанской республики[211]. Все эти негативные тенденции в прогрессивном движении, а также активизация военной помощи Франко со стороны Германии и Италии, приводили к тому, что республиканцы терпели одно поражение за другим.

Этому в немалой степени способствовали и дипломатические маневры правительств западных демократий. 16 апреля 1938 года Великобритания заключила соглашение с Италией, официально одобрив ее вооруженную интервенцию против республиканской Испании. В мае того же года конгресс США отклонил предложение о снятии эмбарго на продажу оружия Испанской республике[212]. 13 июня Франция закрыла франко-испанскую границу и лишила республиканцев даже моральной поддержки. 27 февраля 1939 года Великобритания и Франция открыто выступили на стороне франкистов, разорвав дипломатические отношения с республиканской Испанией и признав правительство Франко. Под их давлением Лига Наций устранилась от решения испанской проблемы, а Комитет по невмешательству полностью перестал функционировать, что вынудило СССР 1 марта 1939 года отозвать из него своего представителя[213].

Поражение Испанской республики резко ухудшило всю международную обстановку, усилило позиции фашизма. Совместные действия в Испании германских и итальянских интервентов способствовали дальнейшему сближению двух фашистских держав. Возросла их взаимная потребность в координации действий на международной арене. Уже в начале гражданской войны в Испании 23 октября 1936 года министр иностранных дел Италии Г. Чиано и германский министр иностранных дел К. Нейрат подписали конфиденциальный протокол, ставший первым официальным актом установления германо-итальянского союза. Обе стороны согласились расширить военную помощь путчистам в Испании. В протоколе содержались утверждения об «угрозе коммунизма миру и безопасности в Европе», фиксировалось взаимное обязательство «всеми силами бороться против коммунистической пропаганды»[214]. 25 октября 1936 года между Германией и Италией было заключено соглашение, которое получило наименование «ось Берлин – Рим».

18 ноября 1936 года японское правительство признало захват Италией Эфиопии. На следующий день Чиано сообщил германскому послу в Риме У. Хасселю, что итальянское правительство фактически признало захват Японией Маньчжоу-го, согласившись направить туда свое консульство. Эта акция, как заявил Чиано, была предпринята для того, чтобы «парализовать Советскую Россию в Европе», а также «значительно укрепить позиции Германии и Италии» по отношению к Англии[215].

25 ноября 1936 года в Берлине были подписаны германо-японское Соглашение о совместной обороне против Коммунистического Интернационала и дополнительный протокол к нему. Договаривающиеся стороны обязались в течение ближайших пяти лет «взаимно информировать друг друга о деятельности Коммунистического Интернационала, консультироваться о необходимых мерах обороны и осуществлять их в тесном сотрудничестве», а также приглашали третьи страны совместно «предпринимать меры обороны в духе настоящего соглашения или присоединиться к нему»[216]. В целях обеспечения такого рода сотрудничества в дополнительном протоколе объявлялось о намерении создать постоянную германо-японскую антикоминтерновскую комиссию. Одновременно в Берлине было подписано германо-японское дополнительное секретное военное соглашение. В нем стороны обязались в случае угрозы со стороны СССР «не предпринимать каких-либо мер, которые могли бы способствовать облегчению положения Союза Советских Социалистических Республик». «В случае возникновения указанной выше ситуации стороны должны немедленно обсудить меры, необходимые для защиты их общих интересов». Соглашение содержало обязательство сторон «без взаимного согласия не заключать с Союзом Советских Социалистических Республик каких-либо политических договоров, которые противоречили бы духу настоящего соглашения»[217]. Так возник «Антикоминтерновский пакт».

6 ноября 1937 года в Берлине состоялось подписание протокола о присоединении Италии к «Антикоминтерновскому пакту». Германия и Япония подтвердили, что они согласны с тем, чтобы Италия выступила в качестве одной из сторон, «первоначально подписавших» этот пакт, что они признают настоящий протокол «равноценным подписанию оригинального текста упомянутого Пакта и дополнительного протокола»[218]. Через месяц Италия заявила о выходе из Лиги Наций.

С объединением Германии, Италии и Японии в рамках «Антикоминтерновского пакта» завершился первый этап формирования фашистско-милитаристского блока. Возникла так называемая «ось Берлин – Рим – Токио».

С конца 1936 года и в начале 1937 года стал назревать кризис в развитии международных отношений на континенте, затронувший все европейские страны и отразившийся на положении дел во всем мире. Именно тогда в Европе начал складываться треугольник сил (фашистские государства – западные державы – СССР), борьба между сторонами которого определяла дальнейший ход событий. Инициатива при этом явно была перехвачена фашистскими государствами.

В отношениях западных держав наблюдалась все возраставшая зависимость французской политики от Великобритании. Занятая ими позиция «невмешательства» в испанские события становилась предтечей позднейшей политики «умиротворения агрессоров». СССР начал ощущать положение изоляции, в которой он оказался, и стремился не допустить блокировки западных держав с фашистскими государствами на антисоветской основе. Приблизительно к этому времени относится тезис И. В. Сталина о возникновении двух очагов войны в мире, озвученный им 1 марта 1936 года в ходе беседы с американским писателем Роем Говардом. Как заявил советский руководитель, «первый очаг находится на Дальнем Востоке, в зоне Японии». «Второй очаг, – отметил И. В. Сталин, – находится в зоне Германии. Трудно сказать, какой очаг является наиболее угрожающим, но оба они существуют и действуют… Пока наибольшую активность проявляет дальневосточный очаг опасности. Возможно, однако, что центр этой опасности переместится в Европу. Об этом говорит хотя бы недавнее интервью господина Гитлера, данное им одной французской газете. В этом интервью Гитлер как будто пытается говорить миролюбивые вещи, но это свое „миролюбие“ он так густо пересыпает угрозами по отношению к Франции и Советскому Союзу, что от „миролюбия“ ничего не остается. Как видите, даже тогда, когда господин Гитлер хочет говорить о мире, он не может обойтись без угроз. Это – симптом»[219].

5 ноября 1937 года на так называемом Хоссбаховском совещании (по имени секретаря совещания адъютанта Гитлера Хоссбаха, который вел записи) в Берлине участвовали военный министр Бломберг, главнокомандующий сухопутными силами генерал-полковник Фрич, главнокомандующий флотом гросс-адмирал Редер, главнокомандующий ВВС генерал-полковник Геринг, министр иностранных дел фон Нейрат и Гитлер. Гитлер изложил принципиальные соображения относительно реализации планов внешней политики Германии и просил рассматривать их как завещание в случае его смерти. Он подтвердил свои теории о необходимости расширения для Германии «жизненного пространства», указав, что для решения германского вопроса «может быть только один путь – путь насилия». Сроки начала «большой войны» были намечены на 1943–1945 годы. При этом первоочередной задачей, как отметил Гитлер, в целях улучшения военно-политического положения «должен быть разгром Чехии и одновременно Австрии, чтобы снять угрозу с фланга при возможном наступлении на запад». Все это должно было предшествовать нападению на Францию. Эти планы не встретили возражений присутствовавших, последовали лишь некоторые уточняющие высказывания. Фрич, например, потребовал добиться того, чтобы Англия и Франция не стали «нашими противниками», Бломберг указал на необходимость серьезной военной подготовки к войне против Чехословакии[220].

Во многом благодаря тесным связям германского военно-промышленного комплекса с монополистическими кругами США и Великобритании к 1937 году укрепилось военно-экономическое положение Третьего рейха, и именно этот рубеж стал отсчетом, когда нацистское руководство приступило к практической подготовке войны за расширение «жизненного пространства». К этому времени общая численность сухопутных войск вермахта уже достигла 800 тыс. человек. Были развернуты 42 дивизии, в том числе семь танковых и моторизованных. Значительно возросли их подвижность и огневая мощь. Предусматривалось дополнительно формирование еще 25 дивизий и доведение численности сухопутных войск на случай войны до 3 млн человек[221].

Об активной подготовке к войне свидетельствовала реорганизация германского высшего военного руководства. С февраля 1938 года Гитлер начал кардинальное преобразование системы командования вермахта. Так, 4 февраля того же года он стал верховным главнокомандующим всеми вооруженными силами, таким образом совместив в своем лице всю политическую и военную власть. Под различными предлогами с занимаемых постов были уволены генералы, выступавшие за более умеренный военно-политический курс, в частности начальник генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Л. фон Бек, генерал-фельдмаршал В. фон Бломберг и генерал-полковник В. фон Фрич. Ведущую роль в военной политике и осуществлении подготовки к агрессивной войне стали играть представители экстремистских кругов германского милитаризма, такие как В. Браухич, Ф. Гальдер, Г. Гудериан, Г. Геринг, В. Кейтель, А. Йодль и др.

Все более обострялось положение на Дальнем Востоке. Япония уже давно строила планы захвата советского Приморья, притягивали ее и район озера Байкал, и Монголия. Она намеревалась разрешить свои противоречия с Советским Союзом «силой оружия», как только «почувствует себя достаточно мощной в военном отношении»[222]. Западные державы, ища выход из нараставших противоречий между ними и Японией в Тихоокеанском регионе, стремились направить японскую экспансию против ее северного соседа. Они рассчитывали, что Японию и СССР «можно будет различными маневрами заставить воевать друг с другом»[223].

Весной 1937 года пост премьер-министра Великобритании вместо С. Болдуина занял Н. Чемберлен. У него было два пути: первый – действенное противодействие агрессору (Германии, Италии, Японии) на базе Лиги Наций и коллективной безопасности, что означало необходимость создания оси Лондон – Париж – Москва. Для Чемберлена такой путь, предполагавший тесное сотрудничество с Москвой, был неприемлем. Оставался второй – прямая сделка с агрессором. Британский премьер-министр выбрал именно этот путь[224].

Схожие взгляды в значительной мере были присущи и правящим кругам Франции[225]. Несмотря на то, что формально между СССР и Францией сохранялись контакты по военной линии, однако конкретных результатов в сотрудничестве не было достигнуто. Советское правительство неоднократно на протяжении 1935–1936 годов ставило вопрос о заключении военной конвенции. Однако французское руководство всячески уклонялось от точных военных обязательств. Оценивая состояние франко-советских отношений осенью 1936 года, советский полпред в Берлине Я. З. Суриц писал М. М. Литвинову: «Франко-советский пакт дышит на ладан. Тем более что и в самой Франции все меньше и меньше его сторонников, даже и среди партий Народного фронта (в частности, и в радикал-социалистической, и даже социалистической)»[226]. 17 февраля 1937 года полномочный представитель СССР в Париже В. П. Потемкин вручил французским представителям ответ Генерального штаба РККА на французский запрос о формах и размерах помощи, которую СССР мог бы оказать в случае нападения Германии на Францию и Чехословакии. В ответе содержался план, предусматривавший оказание помощи Франции либо путем выдвижения советских сухопутных войск к границам Германии через Польшу и Румынию, при условии их согласия, либо путем оказания морской и воздушной поддержки французским войскам в случае военных действий. Однако переговоры после нескольких встреч их участников прекратились[227].

В свою очередь правительство США подталкивало Францию к соглашению с Германией. За океаном были известны нацистские планы завоевания мирового господства, которые в конечном счете таили в себе угрозу и для США, но в Вашингтоне полагали, что Германия не начнет наступления на западе, пока не уничтожит своего главного врага на востоке – Советский Союз[228].

19 ноября 1937 года в Оберзальцберге Гитлер встретился с представителем английского правительства лордом Э. Галифаксом. Великобритания вступила в переговоры с Гитлером по вопросу, связанному с присоединением Австрии к Германии. Галифакс, назвав Третий рейх «бастионом Запада против большевизма», выступил за заключение «широкого соглашения», по которому Германия обязалась бы уважать целостность Британской империи, в свою очередь английское правительство предоставило бы ей свободу рук в Центральной и Восточной Европе[229].

Приведенные в многочисленных исследованиях факты свидетельствуют: со времени образования двух очагов войны и вплоть до ее начала в 1939 году западные руководители не расставались с иллюзорной надеждой на то, что им удастся достигнуть компромисса с Германией, Италией, Японией, мирным образом преодолеть разногласия и откупиться от них частичными, второстепенными уступками, а также при возможности направить экспансию на Восток, против СССР.

В начале 1938 года напряженность международной обстановки в Европе еще более обострилась. Это было связано в первую очередь с решением нацистского руководства приступить к осуществлению первого этапа своей программы расширения «жизненно пространства» для Третьего рейха.

Первой жертвой германской внешней экспансии стала Австрия. 12 февраля 1938 года в Берхтесгаден по требованию Гитлера прибыл австрийский федеральный канцлер К. Шушниг, который подписал протокол (Берхтесгаденское соглашение), согласно которому австрийское правительство обязалось поддерживать германскую внешнюю политику, предоставить полную свободу деятельности австрийским национал-социалистам. Этот документ фактически предусматривал установление германского контроля над внешней политикой Австрии, легализацию деятельности австрийских нацистов, назначение ряда из них на ключевые посты, в частности одного из «фюреров» А. Зейсс-Инкварта – на пост министра общественной безопасности с правами полного и неограниченного контроля над полицейскими силами Австрии[230].

Эти действия не вызвали осуждения со стороны ведущих западноевропейских стран. Премьер-министр Великобритании Н. Чемберлен 22 февраля 1938 года заявил в парламенте, что Австрия не может рассчитывать на защиту Лиги Наций: «Мы не должны обманывать, а тем более не должны обнадеживать малые слабые государства, обещая им защиту со стороны Лиги Наций и соответствующие шаги с нашей стороны, поскольку мы знаем, что ничего подобного нельзя будет предпринять»[231].

11 марта 1938 года германское руководство в ультимативной форме потребовало от австрийского правительства отменить референдум по поводу присоединения к Германии, назначенный на 13 марта, уйти в отставку и передать правление Зейсс-Инкварту. Одновременно была подготовлена директива на вторжение немецких войск в пределы Австрии. Австрийское правительство выполнило германские ультимативные требования. Однако это еще не означало оккупации страны, так как у Германии отсутствовал формальный повод для этого. Тогда Геринг по телефону вечером 11 марта отдал указание Зейсс-Инкварту, чтобы тот обратился к Германии с просьбой о «помощи» для установления в стране «порядка и спокойствия»[232]. На следующий день, 12 марта 1938 года, германские войска вступили в Австрию. После этого было сформировано новое австрийское правительство из нацистов, которое приняло закон, объявивший Австрию «немецкой землей». Аншлюс Австрии произошел[233].

В СССР сознавали опасность, которую таил в себе аншлюс. 17 марта 1938 года правительство СССР направило главам Великобритании, Франции, Чехословакии и США ноты с осуждением акта агрессии, совершенного нацистской Германией в центре Европы и создавшего опасность для ряда европейских государств, граничащих с агрессором[234]. Правительство СССР было согласно приступить немедленно к обсуждению с другими державами в Лиге Наций или вне ее практических мер противодействия агрессии[235]. В ноте от 24 марта английское правительство отвергло советские предложения. Такую же позицию заняли правительства Франции и США[236].

В результате присоединения Австрии к германскому рейху были установлены новые границы с дружественными Германии странами: Венгрией и Италией. Чехословакия оказалась окруженной с севера, юга и запада. У Германии появились новые границы с Югославией, Швейцарией и Лихтенштейном, которые рассматривались Гитлером как окончательные и неприкосновенные. Встал вопрос о захвате Чехословакии.

Нельзя не отметить, что в тот период на внешнеполитическое положение СССР, его престиж на международной арене определенным образом повлиял такой фактор, как массовые репрессии в стране. «Большой террор» 1937–1938 годов в СССР оказал негативное воздействие на привлекательность страны в качестве союзника и на ее способность влиять на расстановку сил в мире.

На февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) (1937), чтобы обосновать и оправдать массовые репрессии, Сталин развил выдвинутый еще в 1933 году тезис о том, что по мере упрочения позиций социализма в СССР классовая борьба в стране будет обостряться. Этот тезис послужил концептуальным обоснованием линии на использование насилия для устранения политических противников[237]. Страну захлестнула волна арестов и расстрелов. Были уничтожены многие видные военно-политические деятели, фактическому разгрому подверглись ведущие партийные и государственные органы СССР[238].

К числу ведомств, понесших значительные жертвы, принадлежал Наркоминдел СССР. В течение 1937–1938 годов были арестованы и расстреляны ведущие советские дипломаты: заместители наркома – Л. М. Карахан, Г. Я. Сокольников, Н. Н. Крестинский, Б. С. Стомоняков; полпреды с огромным опытом работы – В. А. Антонов-Овсеенко, Д. В. Богомолов, Я. X. Давтян, Л. Н. Старк, К. К. Юренев; руководящие сотрудники наркомата – С. И. Виноградов, Э. Гершельман, М. А. Плоткин и т. д. К осени 1939 года жертвами репрессий стали пять заместителей наркома иностранных дел, 48 полпредов, 30 заведующих отделами НКИД, 28 глав консульских представительств, 113 других руководящих работников НКИД. В некоторых странах (Китае, Монголии, Финляндии, Латвии, Литве, Польше, Чехословакии) были отозваны и репрессированы почти все работники советских посольств[239]. Под репрессии попали многие руководители Коминтерна и ряда коммунистических партий. Они были обвинены в антисоветской деятельности и работе на иностранные разведки.

Эти негативные факторы существенно ослабили внешнеполитическую деятельность СССР, практически перечеркнули возможность осуществления установок VII конгресса Коминтерна (1935) на создание единого фронта в борьбе против фашизма и войны[240].

За рубежом в отношении СССР закрепилась репутация нестабильного государства, с которым было трудно поддерживать дружеские отношения. В зарубежных оценках боеспособности Красной армии установилось скептическое мнение о ценности Советского Союза как военного союзника. После разгрома военных и военно-инженерных кадров в СССР в Великобритании союз с СССР считался бессмысленным и непосильным бременем. Например, У. Черчилль в ходе беседы с советским послом И. М. Майским 23 марта 1938 года указал, что в правительственных кругах распространено мнение, что Красная армия «в результате недавних событий находится в состоянии разложения и потеряла свою боеспособность»[241]. Франция также продолжала колебаться в вопросе заключения военной конвенции с Советским Союзом.

Приходили сообщения о том, что с учетом «чисток» в СССР Англия «все более и более начинает смотреть на СССР как на первостепенного общего врага»[242]. Международная изоляция СССР, наметившаяся уже к концу 1936 года, нарастала в течение 1937 года и достигла своего апогея в 1938 году[243].

В такой обстановке складывались наиболее благоприятные условия для нацистской Германии и фашистской Италии, в полной мере использовавших антикоммунистическую, антисоветскую пропаганду. Дальнейшее развитие событий в мире в огромной степени зависело от позиции западных держав. Однако состоявшиеся 28–29 апреля 1938 года в Лондоне англо-французские переговоры показали, что французская политика попала в полную зависимость от Великобритании. Английские государственные деятели развили систему аргументов в поддержку политики «умиротворения». Даже в случае войны, утверждали они, нельзя будет восстановить Чехословакию в существовавших границах. Они предлагали побудить чехословацкое правительство решить вопрос о положении немецкого национального меньшинства путем переговоров и соглашений с его руководством. Была достигнута договоренность, что британская дипломатия возьмет на себя посредничество в отношениях между Берлином и Прагой[244]. По мнению Чемберлена, «маловероятно, чтобы СССР был способен к большой войне наступательного характера». Поэтому ценность СССР как возможного союзника Франции или Англии в случае войны с Германией была для английского правительства под вопросом. Отсюда его нежелание в тот момент проявлять какую-либо активность в «русском вопросе»[245].

Тем временем нацистская Германия уже приступила к усилению давления на Чехословакию. Для ликвидации ее независимости гитлеровское руководство подготовило и осуществило целый комплекс дипломатических, военных, психологических и подрывных мероприятий. Основным орудием развала Чехословацкого государства стала судето-немецкая партия (или «Отечественный фронт судетских немцев» во главе с К. Генлейном, созданный в октябре 1933 года на базе двух мелких профашистских партий), которая в апреле 1938 года в ультимативной форме выдвинула требования полного преобразования Чехословацкого государства, предоставления автономии, а затем полного самоопределения Судетской области[246].

Вместо поддержки Чехословакии западные державы встали на путь оказания нажима на нее. После ряда промежуточных шагов представители Великобритании и Франции 7 мая 1938 года передали официальные ноты чехословацкому правительству с требованиями уступок Генлейну и угрозами, что в противном случае они не возьмут на себя никаких гарантий против нападения Германии[247]. Демарш западных держав привел к интернационализации искусственно созданного нацистами «чехословацкого вопроса» и положил начало так называемому «чехословацкому кризису», придав ему характер международного конфликта.

Чехословацкое правительство встало на путь беспринципных уступок генлейновским требованиям, компромиссов и капитулянтства[248]. В штабе ОКВ (Главное командование вермахта) готовился план военных операций против Чехословакии (план «Грюн»)[249]. По дипломатическим и разведывательным каналам германское руководство получало сведения о том, что Чемберлен и стоявшие за ним влиятельные политические круги благожелательно относятся к немецким планам расчленения Чехословакии[250]. Характерно, что все директивы Гитлера и штаба ОКВ по плану «Грюн» исходили из предпосылки, что Англия и Франция не будут вмешиваться в конфликт, в то время как Советский Союз немедленно предложит помощь Чехословакии. В директиве ОКВ от 30 мая 1938 года указывалось: «Надо предвидеть вероятность военной поддержки Чехословакии со стороны России». Однако, учитывая, что Польша и Румыния отказались пропустить советские войска через свою территорию для помощи Чехословакии, нацистское руководство полагало, что эта поддержка ограничится в основном действиями военно-воздушных и военно-морских сил[251].

Рассчитывая на невмешательство западных держав, германское руководство уже в двадцатых числах мая довело дело до международного кризиса. Для этого в Судетах были инспирированы массовые беспорядки; пользуясь этим, генлейновцы прервали переговоры с чехословацким правительством. На юге Германии началось сосредоточение немецких войск. Однако патриотические силы чехословацкого народа решительно выступили на защиту республики. Под напором этого массового движения 20 мая 1938 года чехословацкое правительство на экстренном заседании под председательством президента Э. Бенеша приняло решение произвести мобилизацию двух возрастов резервистов. На следующий день одновременно с мобилизацией воинские части заняли боевые позиции на пограничных укреплениях. Мероприятия 21 мая встретили поддержку населения, прошли в образцовом порядке и вызвали патриотический подъем в стране.

В этих условиях западные державы заняли двойственную позицию. С одной стороны, они объявили германскому правительству, что не оставят Чехословакию на произвол судьбы, а с другой – усилили нажим на Прагу, чтобы она пошла навстречу генлейновцам, и давали Берлину понять, что чехословацкий вопрос может быть решен иным путем[252]. В результате нацисты вынуждены были отступить. Гитлер объявил майский кризис ложной тревогой.

Под угрозой потери лица и международного престижа французское правительство было вынуждено заявить, что выполнит свои союзнические обязательства в случае неспровоцированного германского нападения на Чехословакию[253]. Однако за словами не стояло готовности осуществить сказанное.

С марта по сентябрь 1938 года советская дипломатия систематически прилагала усилия, направленные на совместное выступление держав в защиту Чехословакии. Через несколько дней после аншлюса Австрии, 15 марта 1938 года, заместитель народного комиссара иностранных дел заверил чехословацкого посла в Москве в том, что, если возникнет угроза военного нападения со стороны Германии, Советский Союз выполнит свои союзнические обязательства по отношению к Чехословакии. В тот же день аналогичные заявления были сделаны М. М. Литвиновым английскому послу в Москве и советским полпредом в Париже французскому правительству[254]. 23 апреля 1938 года посланник ЧСР в Советском Союзе передал чехословацкому правительству сообщение, в котором говорилось: «СССР, если его об этом попросят, готов вместе с Францией и Чехословакией предпринять все меры по обеспечению безопасности Чехословакии»[255].

На позицию Франции решающее влияние оказал фактический отказ Великобритании вмешаться в чехословацкие события. Так, согласно протокольной записи встречи министра иностранных дел Франции Ж. Боннэ с послом Великобритании Э. Фиппсом 22 мая 1938 года, последний предупредил французов, что британское правительство «считает, что военная ситуация такова, что Франция и Англия даже с той помощью, на которую они могли бы рассчитывать со стороны России, не были бы в состоянии помешать Германии захватить Чехословакию. Поэтому единственным результатом была бы война в Европе, исход которой, насколько об этом можно сейчас судить, был бы по крайней мере сомнителен»[256].

Тем не менее даже заявленные чехословацким правительством в конце мая 1938 года оборонительные мероприятия подействовали на германское руководство и вынудили его перейти к более сдержанной тактике. Однако британская дипломатия при поддержке французской стороны, напротив, резко усилила давление на Чехословакию. По ее настоянию в начале июня возобновились переговоры чехословацкого правительства с генлейновской партией. Однако генлейновцы выдвинули новые требования, которые вскоре завели переговоры в тупик[257].

После аншлюса Австрии и начала «чехословацкого кризиса» польская дипломатия посчитала, что настало подходящее время для осуществления планов «третьей Европы». Она начала консультации по этому вопросу с фашистской Италией и встретила взаимопонимание. Итальянский министр иностранных дел Чиано дал этим планам наименование «горизонтальной оси» – как дополнения к «вертикальной оси» Берлин – Рим. И Польша, и Италия мыслили создание нового блока как новый вариант «санитарного кордона» против СССР. Обе хотели использовать его как инструмент, обеспечивавший им права равного партнерства с гитлеровской Германией. Правящие польские круги во главе с Ю. Беком видели главное противодействие своим планам в самом факте существования Чехословакии. Именно она якобы препятствовала Польше проявить себя в роли великой державы и сплотить под своим руководством государства Дунайского бассейна. Отсюда вытекала установка на бескомпромиссную античехословацкую позицию вплоть до уничтожения чехословацкой государственности[258]. Польская дипломатия рассчитывала привлечь к осуществлению своих планов Венгрию и Румынию. Каждой из них отводилась своя роль.

С Румынией польские правители были связаны договором и военной конвенцией. Они приветствовали произошедший в Румынии 10 февраля 1938 года государственный переворот и установление режима королевской диктатуры. В тех условиях польско-румынское сотрудничество выливалось в форму, которую германская дипломатия рассматривала как «польско-румынский антисоветский барьер»[259]. Значение этого барьера стало наглядным, когда в ходе «чехословацкого кризиса» встал вопрос о возможных «коридорах» (румынский и польский), по которым Советский Союз, не имевший общей границы с Чехословакией, мог бы оказать ей помощь. В течение весны и лета 1938 года румынские представители не уставали повторять, что «Румыния принципиально отказывается разрешить проход русских войск»[260].

На античехословацкой основе Польша развивала отношения с Венгрией, где существовали захватнические устремления по отношению к словацким землям. Польская дипломатия сама выдвинула территориальные претензии к Чехословакии (район Тешина). Бек обозначил их как «локальные требования»[261], и они играли роль инструмента, обострявшего польско-чехословацкие отношения. Совпадение их планов выражалось в желании установить общую польско-венгерскую границу, что являлось важным элементом польских замыслов создания блока «Третьей Европы».

Германская дипломатия, временно закрывая глаза на великодержавные польские планы, поддерживала Венгрию и Польшу в античехословацкой деятельности, видя в их территориальных претензиях средство изоляции Чехословакии.

В начале июня 1938 года во время беседы с Гитлером французский посол в Берлине А. Франсуа-Понсе предложил, чтобы Франция, Великобритания и Германия обсудили чехословацкую проблему для достижения справедливого решения вопроса. После этого французская сторона стала рекомендовать чехословацкому правительству принять такое решение[262].

В то время как англо-французская дипломатия продолжала маневрировать и готовила общественное мнение к принятию сделки с Гитлером,[263] М. М. Литвинов в телеграмме С. С. Александровскому от 25 июня 1938 года вновь подтвердил, что пакты СССР «с Францией и Чехословакией, помимо оказания помощи в случае войны, имеют также целью предотвращение или уменьшение самой опасности войны в определенных частях Европы. Перед лицом угрозы, нависшей теперь над Чехословакией, всему миру должно быть ясно, что советско-чехословацкий пакт эту свою функцию выполняет, что он является наиболее, если не единственно, крупным фактором, разряжающим атмосферу вокруг Чехословакии»[264].

Известные на сегодняшний день документы также свидетельствуют, что Москва была осведомлена о тайных контактах правящих кругов Великобритании с нацистской Германией и угрозе формирования антисоветской коалиции. По линии советской военной разведки в европейских странах, из резидентур НКВД СССР, от разведки Коминтерна лично к И. В. Сталину поступала информация об активной обработке германскими послами политических элит Великобритании, Польши, Румынии, Франции и других стран, о политике двойных стандартов английских и французских политических лидеров, которые публично заявляли о желании поддержать Чехословакию в ее противостоянии с гитлеровской Германией, а закулисно вели переговоры с Гитлером[265]. Например, согласно информации от 11 февраля 1938 года, поступившей в Разведуправление РККА от резидентуры в Бельгии, «Англия все более и более начинает смотреть на СССР как первостепенного врага. Предполагается сближение Германии с Англией и Францией с оставлением для Японии задачи нападения на СССР»[266].

В июле 1938 года резидентура НКВД СССР от источника в ближайшем окружении Муссолини получила данные о том, что «итальянское правительство исходит в своих военных планах из германского решения напасть на Чехословакию не позднее конца августа или начала сентября»[267]. Советская военная разведка в августе 1938 года информировала Сталина, Молотова и наркома обороны Ворошилова о том, что Германия усиленно готовится к вторжению в Чехословакию, которое может произойти после сентябрьского съезда нацистской партии[268]. К 15 августа 1938 года было сформировано 13 резервных дивизий, во всех военных округах Германии проводились учения с участием большого количества резервистов. Германская авиация была приведена в готовность к действиям против Чехословакии[269].

В конце августа на совещании с генералами Гитлер выразил твердую уверенность в том, что Франция не рискнет начать войну против Германии[270]. Исходя из этих предпосылок, командование вермахта и планировало операцию «Грюн». Подготовку к войне вели Польша и Румыния. В августе 1938 года к польско-советской границе были стянуты дополнительные войска, начались маневры польской армии. Польша активно готовилась не только воспрепятствовать возможному прохождению сухопутных частей Красной армии по своей территории, но и усиливала свою противовоздушную оборону, намереваясь открывать огонь на поражение по каждому советскому самолету, который попытается пролететь через польскую территорию. В это же время в четырех километрах от территориальных вод СССР появились три румынских эскадренных миноносца.

В сентябре 1938 года судетский кризис вступил в решающую стадию. Правящие политические силы Чехословакии были напуганы серьезной обстановкой и сильно качнулись вправо. Позицию этих кругов очень точно отразил Э. Бенеш, заявив на встрече с генлейновцами 25 августа 1938 года: «Я боюсь только двух вещей: войны, а после нее – большевистской революции»[271]. Чехословацкое правительство шаг за шагом сдавало свои позиции и шло на уступки генлейновцам.

К началу сентября 1938 года Франция еще колебалась в принятии решения, поддерживать ли ей Чехословакию или продолжать умиротворять агрессора. Французское правительство понимало, что военная помощь СССР в случае нападения Германии на Чехословакию будет затруднена из-за позиции Польши и Румынии. 1 сентября 1938 года министр иностранных дел Ж. Боннэ поручил своему поверенному в делах в Москве Ж. Пайяру поговорить с Литвиновым относительно «форм кооперации» в чехословацком вопросе»[272].

2 сентября 1938 года М. М. Литвинов направил в советские полпредства в Праге, Париже и Лондоне телеграмму, в которой сообщал, что французский поверенный в делах в СССР Ж. Пайяр по поручению Боннэ поставил ему официально вопрос, «на накую помощь со стороны СССР может рассчитывать Чехословакия, учитывая затруднения, имеющиеся со стороны Польши и Румынии?». Литвинов напомнил Пайяру, что Франция обязана помогать Чехословакии независимо от помощи СССР, в то время как помощь СССР обусловлена французской, и что поэтому «мы имеем большее право интересоваться помощью Франции». К этому Литвинов добавил, что «при условии оказания помощи Францией мы исполнены решимости выполнить все наши обязательства по советско-чехословацкому пакту, используя все доступные нам для этого пути. Если Польша и Румыния чинят теперь затруднения, то их поведение, в особенности Румынии, может быть иным, если Лига Наций вынесет решение об агрессии. Это и предусматривается советско-чехословацким пактом… Ввиду того, что аппарат Лиги Наций может быть пущен в ход очень медленно, было бы, по нашему мнению, необходимым теперь же предпринять необходимые меры, на что в случае наличия угрозы войны дает право ст. 11 Устава Лиги». На высказанное Пайяром сомнение в возможности единогласного решения Литвинов сказал, что даже решение большинства будет иметь огромное моральное значение, в особенности если с большинством стала бы согласна и сама Румыния.

Далее Литвинов заявил, что немыслимо говорить о военной защите Чехословакии тремя странами (Францией, СССР и ЧС) без предварительной разработки соответствующих военных планов. Поэтому он предложил для определения конкретной помощи созвать совещание представителей советской, французской и чехословацкой армий для предварительного обсуждения практических мер для защиты Чехословакии[273]. Литвинов подчеркнул, что необходимо использовать все средства предупреждения военного столкновения, а для этого СССР после аншлюса Австрии рекомендовал созвать совещание представителей государств, заинтересованных в сохранении мира. Он заявил: «Мы считаем, что в настоящий момент такое совещание с участием Великобритании, Франции и СССР и вынесение общей декларации, которая, несомненно, получит моральную поддержку со стороны Рузвельта, имеет больше шансов удержать Гитлера от военной авантюры, чем всякие другие меры. Необходимо, однако, действовать быстро, прежде чем Гитлер окончательно ангажируется»[274].

В разговоре с Пайяром Литвинов заявил, что абсолютно исключает из своих расчетов «добрую волю» Польши. При этом нарком ссылался на беседу министра иностранных дел Румынии Н. Комнена с министром иностранных дел Чехословакии К. Крофтой, в которой говорилось, что в то время как у Румынии имеются возражения против прохода советских войск, она может закрыть глаза на перелет самолетов через свою территорию. Литвинов, по словам Пайяра, видел в этом добрый знак того, что Бухарест – «точка наименьшего сопротивления»[275].

5 сентября заместитель народного комиссара иностранных дел СССР В. П. Потемкин в ходе беседы с Ж. Пайяром заявил о предложении правительства СССР созвать совещание трех держав – СССР, Франции и Англии – для предупреждения военного конфликта. По вопросу о конкретных формах помощи Чехословакии в ответе советского правительства предлагался созыв совещания представителей генштабов Франции, СССР и Чехословакии[276]. Однако советские предложения относительно обсуждения практических мер военными экспертами трех стран повисли в воздухе. При этом англичане и французы распространяли версии, что позиция СССР в случае войны неясна.

19 сентября 1938 года Э. Бенеш срочно вызвал к себе полпреда СССР в Чехословакии С. С. Александровского и сообщил, что получил совместное англо-французское предложение о решении судето-немецкого вопроса путем прямой уступки Германии тех округов, в которых немцы составляют больше 50 % населения. Остальные округа получат частичную автономию. Границы устанавливаются международной комиссией. Новые границы гарантируются всеми соседями, а также Францией и Англией, в связи с чем аннулируются ныне действующие международные договоры Чехословакии. Предложение сопровождалось подчеркиванием, что уже простая задержка чехословацкого правительства с ответом может привести к роковым последствиям. Бенеш отметил, что при этом не было сказано прямо, что в случае отказа Чехословакии принять такое решение Франция и Англия отказались бы помогать Чехословакии против агрессора, однако Бенеш допускает и такую возможность. Несмотря на это, Бенеш заявил, что у Чехословакии не останется никакого другого выхода, как защищаться при всех условиях. Франции был послан прямой запрос: обозначает ли ее предложение, что она намерена отказаться от выполнения своих союзнических обязательств?

Тогда же Бенеш просил правительство СССР дать как можно быстрее ответ на следующие вопросы: «1. Окажет ли СССР согласно договору немедленную действительную помощь, если Франция останется верной и тоже окажет помощь. 2. В случае нападения Бенеш немедленно обратится телеграммой в Совет Лиги Наций с просьбой привести в действие ст. 16 и 17». В связи с этим Бенеш просил помощи в Лиге Наций и просил от советского правительства такого же срочного ответа о том, поможет ли СССР в качестве члена Лиги Наций на основании упомянутых статей. Бенеш подчеркнул срочность, потому что должен дать ответ Франции и Англии, а между тем Чемберлен хотел бы уже в среду, 21-го, поехать к Гитлеру с этим ответом. Бенеш предполагал, что нападение произойдет 22-го, если Чемберлен не поедет или привезет недостаточный для Гитлера ответ. Бенеш завил, что считает предложение, сделанное Англией и Францией, неприемлемым, а борьбу неизбежной, потому что народ не допустит ничего подобного. Он сказал, что может оказаться вынужденным объявить всеобщую мобилизацию уже 20-го, вечером. По его заявлению, в тот момент под ружьем в Чехословакии находилось 500 тысяч человек и все воздушные силы[277].

20 сентября 1938 года эти вопросы были рассмотрены на заседании Политбюро ЦК ВКП(б). В. П. Потемкин, готовивший материалы для рассмотрения, отметил, что не существует другого варианта, как дать положительный ответ чехословацкому правительству. Политбюро ЦК ВКП(б) согласилось с предложениями Потемкина, после чего Александровскому было поручено передать Бенешу положительный ответ советского правительства. Одновременно о содержании ответа Бенешу было поставлено в известность французское правительство[278]. В тот же день телеграммой от Потемкина Александовскому был передан положительный ответ советского правительства на вопросы Бенеша относительно оказания Советским Союзом немедленной и действенной помощи Чехословакии, «если Франция останется ей верной и также окажет помощь»[279].

После получения ответа из Москвы было принято решение дать правительствам Великобритании и Франции ответ, содержание которого гласило, что в соответствии с конституцией правительство Чехословакии не может принять никаких решений, связанных с изменением границ, без решения парламента. По мнению правительства, принятие предложения обозначало бы уродование государства в экономическом и стратегическом отношении, результатом которого рано или поздно стало бы его полное подчинение Германии. Чехословацкое правительство призывало Великобританию и Францию пересмотреть свои предложения[280].

О том, какое беспрецедентное давление на Чехословакию оказывали Великобритания и Франция, свидетельствует поступивший в Москву из Праги по каналам советской разведки документ под названием «Меморандум № 8604». Он был вручен английским и французским послами чехословацкому премьер-министру М. Годже 19 сентября 1938 года и содержал следующее: «Руководствуясь высокими принципами сохранения мира в Европе, они считают необходимым присоединение Судетской области к Германии. Система пактов о взаимной помощи Чехословакии с другими державами аннулируется. Взамен этого все соседние государства Чехословакии плюс Франция и Англия гарантируют неприкосновенность ее границ»[281]. Тем самым за спиной СССР разрушалась система договорных отношений Чехословакии с Францией и Советским Союзом.

Советское руководство располагало и другими доказательствами того, что Англия и Франция уже практически 19 сентября приняли решение удовлетворить требования Гитлера «о немедленном присоединении» Судетской области к Германии. 22 сентября начальник Разведуправления РККА получил из Праги сообщение, что «чехословацкое правительство под нажимом Англии и Франции, приняло предложение, выдвинутое Чемберленом, об уступках Гитлеру» и что это решение опубликовано в газетах. Сообщалось о стихийных демонстрациях протеста. В сообщении высказывалось предположение о возможном правительственном кризисе и смене руководства государства[282].

Тем самым за спиной СССР, без его ведома, разрушалась система договорных отношений Чехословакии с Францией и Советским Союзом, а также было очевидно, что руководство Чехословакии уже практически капитулировало.

Тем не менее 21 сентября, выступая на ассамблее Лиги Наций, Литвинов вновь изложил позицию СССР по вопросу борьбы с экспансией. Он подчеркнул, что против агрессора должны быть приняты меры, намеченные уставом Лиги Наций, причем решительно, последовательно и без колебаний, и тогда «мир будет сохранен мирными средствами…»[283]. Более того, в Москве не исключали и такой вариант, как санкция Лиги Наций на оказание помощи Чехословакии теми государствами, которые были бы готовы такую помощь предоставить.

Под давлением народных масс чехословацкое руководство объявило всеобщую мобилизацию. Было сформировано новое правительство во главе с генералом Я. Сыровы. Назначение генерала премьер-министром как бы подчеркивало решимость правящих кругов Чехословакии оказать сопротивление, но, как показали дальнейшие события, они лишь делали вид, что намерены защищать республику.

В сентябре 1938 года советское правительство провело ряд конкретных оперативно-стратегических мероприятий. Так, 23 сентября 1938 года народный комиссар обороны СССР К. Е. Ворошилов и Генеральный штаб дали дополнительную директиву о приведении в боевую готовность части войск Белорусского особого и вновь созданного Калининского военных округов, а также о выдвижении к государственной границе ряда их оперативных объединений. Мероприятия по приведению в боевую готовность были осуществлены также в Харьковском и Московском военных округах. Всего в боевую готовность были приведены: танковый корпус, 30 стрелковых и 10 кавалерийских дивизий, семь танковых, мотострелковая и 12 авиационных бригад, семь укрепленных районов, а в системе противовоздушной обороны – два корпуса, дивизия, две бригады, 16 полков, четыре зенитно-артиллерийские бригады и 15 зенитно-артиллерийских полков, а также части боевого и тылового обеспечения. Вскоре дополнительные директивы были отданы Военным советам Белорусского особого, Киевского особого, Ленинградского и Калининского военных округов. Помимо войск, выдвинутых к юго-западной и западной государственной границе, в боевую готовность был приведен второй эшелон войск, состоявший из 30 стрелковых и шести кавалерийских дивизий, двух танковых корпусов, 15 отдельных танковых бригад, 34 авиационных баз. Для усиления чехословацких ВВС были подготовлены четыре авиабригады (548 самолетов). В вооруженные силы было призвано из запаса в общей сложности до 330 тыс. человек командного, политического, младшего командного и рядового состава[284].

Тем не менее и по сей день ряд современных исследователей высказывают сомнения относительного того, вмешался бы Советский Союз и как именно. В Праге вышли два тома документов «Чехословацкая внешняя политика в 1938 году»[285]. Чешские исследователи полагают, что имеющиеся на сегодняшний день документы не дают ответа о том, что СССР собирался прийти на помощь Чехословакии и вмешиваться в конфликт между Германией и ее возможными союзниками с одной стороны и Чехословакией – с другой[286].

Опубликованные новые документы, в том числе из Архива Президента РФ, свидетельствуют, что советское руководство имело все основания не доверять западным державам и Праге. Известные подготовительные военные мероприятия Советского Союза доказывают его намерения вступиться за Чехословакию, но только совместно с Францией. Кроме того, эти меры должны рассматриваться и как общие меры предосторожности, в первую очередь против Польши, и не только из-за ее претензий на чешскую территорию. Польша с советской точки зрения воспринималась как потенциальный союзник Третьего рейха. Так, на основании информации от советской военной разведки уже к 23 сентября в Москве было известно, что в Берлине принят план об участии Польши и Венгрии в разделе территории Чехословакии, и о проведении в Польше полной мобилизации в трех граничивших с Чехословакией военных округах, о сосредоточении польских войск на чехословацкой границе[287].

В то же время для конкретного военного вмешательства СССР в Чехословакии необходимо было не только выступление Франции, но и получение права прохода войск через Польшу и Румынию. С Румынией велись по этому поводу переговоры, но их результаты не отвечали реальным потребностям Красной армии. Скорой и эффективной помощи Советский Союз в этих условиях оказать не мог, даже если бы и хотел[288].

Литвинов в телеграмме Сталину 23 сентября предложил объявить частичную мобилизацию советских вооруженных сил и развязать такую кампанию в прессе, чтобы Гитлер и Бек всерьез поверили в угрозу войны, Сталин пометил на полях телеграммы коротко и ясно: «Нет!»[289]. Поэтому Литвинов в тот же день разъяснил в Женеве своим британским собеседникам – де ла Варру и Батлеру, что Советский Союз ни в коем случае не станет действовать раньше Франции[290].

Вполне вероятно, что в условиях, когда Великобритания и Франция всем своим поведением во время кризиса показывали, что не принимают Советский Союз как равноправного партнера, Москва опасалась, что ее подставят и Советский Союз окажется в результате один против Германии. Британская политика выбрала другую альтернативу – попытку «сдерживания» Гитлера путем переговоров с ним без участия Советского Союза. Лондон отклонил проект конференции с участием СССР, ссылаясь в том числе и на ожидаемое неприятие этого участия Гитлером[291]. Что касается политики Великобритании и Франции, то имеющиеся на сегодняшний день документы подтверждают преобладающую в историографии ее оценку как политики умиротворении агрессора, направленной на сговор с нацистской Германией за счет Чехословакии.

22–23 сентября состоялась очередная встреча Гитлера с Чемберленом, в Бад-Годесберге. Английский премьер от имени своей страны и Франции объявил главе рейха о принятии его требования в отношении Судетской области. Однако, несмотря на это, Гитлер выдвинул новые претензии к Чехословакии. Теперь он потребовал удовлетворить упоминавшиеся еще весной притязания Польши и Венгрии на часть чехословацкой территории. Что касается Судетской области, то он настаивал немедленно (26–28 сентября) передать эти районы Германии и вручил Чемберлену меморандум и карту. Меморандум предписывал к 1 октября вывести все чехословацкие войска, в том числе подразделения полиции, с территорий, заштрихованных на карте красным цветом: судьба земель, заштрихованных зеленым цветом, должна была быть решена в результате плебисцита (который так и не был проведен). Все военные сооружения предписывалось оставить в полной сохранности. Важные экономические и транспортные объекты («особенно подвижной состав железных дорог») передавались немцам неповрежденными. «Не подлежали вывозу продукты питания, товары, скот, сырье и т. д.»[292].

Англия и Франция продолжали оказывать давление на Чехословакию, добиваясь от нее уступок нацистской Германии. Чтобы успокоить общественность в своих странах и во всем мире, возмущенную таким оборотом событий, правительства западных держав провели ряд демонстративных мер, призванных показать их стремление противостоять гитлеровской агрессии. Английский флот был приведен в боевую готовность. В Лондоне населению раздавали противогазы, солдаты рыли траншеи, обкладывали здания мешками с песком. «Как же это дико, фантастично и невероятно, – восклицал в выступлении по радио Чемберлен, – что мы должны… копать здесь траншеи из-за какой-то ссоры в далекой стране между людьми, о которых мы ничего не знаем»[293]. Этот маскарад поддерживала и Франция: 24 сентября были призваны резервисты, на площадях устанавливались зенитные батареи.

29 сентября 1938 года в Мюнхене началась конференция глав правительств Великобритании, Франции, Германии и Италии без участия представителей Чехословакии. Переговоры длились 13 часов.

30 сентября в 17:00 Бенеш срочно запросил Москву: как относится СССР к альтернативе – война или капитуляция, перед которой поставлена Чехословакия, поскольку великие державы принесли ее в жертву Гитлеру? Советскому правительству давалось один-два часа на ответ[294]. Однако этот ответ так и не поступил – поскольку Бенеш уже через 45 минут, то есть до истечения назначенного им самим срока, отозвал запрос: пражское правительство тем временем уже приняло мюнхенский ультиматум. В тот же день, 30 сентября, в 21:30 советский посол докладывал о причинах, по которым пражское руководство решило принять условия Мюнхена, а не просить советской помощи: у Чехословакии не хватает аэропортов для достаточной поддержки со стороны советской авиации, а помощь Красной армии возможна лишь через несколько дней, когда чешские войска уже могут быть разбиты[295]. Это, разумеется, были второстепенные соображения. Примечательно, что еще 29 сентября поздно вечером по разведывательным каналам в Москве была получена информация, о том, что Бенеш, обращаясь за помощью к СССР, «знал об английских предложениях и уже был готов сдаться… Контакт с полпредством он возобновил только после принятия решения»[296].

Мюнхенское соглашение было подписано 30 сентября 1938 года в 2 часа 30 минут. Оно предусматривало передачу Германии, под предлогом защиты прав немецкого населения, в срок с 1-го по 10 октября 1938 года Судетской области и ряда других районов, принадлежавших Германии до Версальского мира. Эти территории передавались Германии со всеми находившимися на них в полной сохранности сооружениями и укреплениями, сельскохозяйственными и промышленными предприятиями, с запасами сырья, путями сообщения, средствами связи[297].

В приложении к подписанному в Мюнхене соглашению было отмечено, что если в течение ближайших трех месяцев проблема польского и венгерского национальных меньшинств в Чехословакии не будет урегулирована, то она станет предметом обсуждения на следующем совещании глав правительств четырех держав. Участникам соглашения «гарантировались» новые границы чехословацкого государства против неспровоцированной агрессии.

В результате мюнхенского сговора Чехословакия, просуществовавшая как государство 20 лет, потеряла одну пятую часть своей территории, около четверти населения и половины предприятий тяжелой промышленности. Потеряли свое значение чехословацкие укрепления на границе с Германией, которые рассматривались как серьезный барьер против германской агрессии в Центральной Европе. Вследствие Мюнхена Чехословакия стала нежизнеспособным государством.

Ныне известно, что в тот период Чехословакия обладала реальными возможностями для отпора агрессору. В сентябре 1938 года чехословацкая армия имела в строю 2 млн солдат и офицеров, 45 дивизий, 1582 самолета, 469 танков, 5700 артиллерийских орудий. Моральный дух войск, как и всего народа, был высоким. Когда 23 сентября в 22:00 была объявлена мобилизация, резервисты тут же поспешили к местам сбора. К исходу 24 сентября на границе против германских агрессоров были сосредоточены войска чехословацкой армии численностью около 1,5 млн человек, обладавшие первоклассным по тому времени вооружением. Мобилизация, проводившаяся строго по плану, завершилась 29 сентября[298]. Войска заняли приграничные укрепрайоны в готовности к действию. Но приказа, которого они ждали, так и не последовало.

Анализ соотношения сил показывает, что германское превосходство в силах было минимальным. Вермахт (2,2 млн человек) в тот период насчитывал 47 дивизий, имел 2500 самолетов и 720 танков[299]. Фактора внезапности также не существовало. Чехословакия располагала оборудованным по последнему слову техники, занятым войсками оборонительным рубежом, не уступавшим по своей оснащенности линии Мажино. Против тяжелых фортов были бессильны даже 210-мм орудия. Чехословацкая авиация могла достаточно быстро подвергнуть опустошительным бомбардировкам германские химические заводы, расположенные вблизи общей границы, и нанести противнику серьезный ущерб. По оценке германского генерального штаба, в случае военных действий чехословацкая армия способна была вывести из строя до 60 % частей и соединений вермахта[300]. Причем немецкий генералитет такой вариант не сбрасывал со счетов.

По свидетельству французского историка П. Ле Гуайе, в военно-техническом отношении Великобритания, Франция и СССР нисколько не уступали Германии, а в некоторых областях превосходили ее. Таким образом, в сентябре 1938 года Чехословакия могла быть защищена на море, на земле и в воздухе, и если бы союзникам пришлось вести войну, то они легко выиграли бы ее. Но для этого, утверждает автор, следовало избрать совсем иную тактику: сгруппировать силы союзников таким образом, чтобы «в случае развязывания войны Гитлер натолкнулся бы на противостояние стран, стремящихся не только защитить себя, но и атаковать Германию, образовать вокруг нее пояс, который бы Гитлер не смог разорвать»[301].

Таким образом, возможность изменения фатального хода событий для Чехословакии зависела главным образом от внутреннего единства ее народов, их решимости защищать территорию своей страны с оружием в руках, непосредственного влияния общественного мнения на принятие чехословацким правительством решения не выполнять условий Мюнхенского соглашения, а сопротивляться. В то же время этот вопрос зависел от стремления и готовности Франции и СССР военными средствами защитить важные стратегические рубежи в самом центре Европы. Он зависел и от позиции граничащих с Чехословакией малых стран – членов Малой Антанты – Югославии и Румынии, а также Польши.

Как сообщал полномочный представитель СССР в Чехословакии Александровский в телеграмме в НКИД от 1 октября 1938 года, со ссылкой на чешский источник, на принятие чехословацким правительством условий Мюнхена повлияло то, что Гитлеру удалось убедить Чемберлена и Даладье, «что в данной ситуации большую опасность для мира в Европе представляет не он, а СССР, который объективно является большевистским форпостом и может сыграть роковую роль поджигателя новой войны. Следовательно, это убеждение явилось не формальным, но фактическим основанием для создания блока четырех против СССР. Если Чехословакия сегодня будет сопротивляться и из-за этого начнется война, то она сразу превратится в войну СССР со всей Европой. Возможно, что СССР и победит, но Чехословакия так или иначе будет сметена и будет вычеркнута с карты Европы. Эти утверждения сыграли большую роль в деле принятия правительством прямого решения»[302]. Согласно воспоминаниям У. Черчилля, на Нюрнбергском процессе генерал-фельдмаршал В. Кейтель на вопрос, заданный ему представителем Чехословакии полковником Эгером о том, напала бы Германия на Чехословакию в 1938 году, если бы западные державы поддержали Прагу, ответил: «Конечно, нет. Мы не были достаточно сильны с военной точки зрения. Целью Мюнхена было вытеснить Россию из Европы, выиграть время и завершить вооружение Германии»[303].

Чемберлен после окончания переговоров попросил о еще одной встрече с Гитлером. 30 сентября 1938 года Гитлер и Чемберлен подписали совместную англо-германскую декларацию о том, что англо-германские отношения представляют собой важнейший фактор обеспечения мира в Европе. Великобритания и Германия приняли решение о том, чтобы метод консультаций стал основой для разрешения спорных вопросов, связанных с обеими странами, чтобы «таким образом содействовать укреплению мира в Европе»[304].

Хотя Польша не была участником Мюнхенской конференции, но и ее роль в период подготовки соглашения о расчленении Чехословакии весьма неприглядна. В период чехословацкого кризиса она занимала прогерманскую и провенгерскую позицию, рассчитывая усилить свое политическое влияние в Центральной Европе, особенно на Венгрию и Румынию. Польша претендовала на Тешинскую и Фриштатскую области в Силезии и «доступ по железной дороге до станции Богумин (Одерберг)», о чем имеется документальное подтверждение в письме министра иностранных дел Польши Ю. Бека польскому послу в Германии Ю. Липскому от 19 сентября 1938 года. В письме содержались конкретные директивы, которых посол должен придерживаться в беседе с германским рейхсканцлером. В этом же документе Бек, оправдывая территориальные притязании Польши, откровенно заявлял: «Чехословацкую Республику мы считаем образованием искусственным, удовлетворяющим некоторым доктринам и комбинациям, но не отвечающим действительным потребностям и здравым правам народов Центральной Европы»[305]. В этом же послании подчеркивалось, что «Польша считает вмешательство Советов в европейские дела недопустимым», и содержалась похвала польскому правительству, которое «благодаря занимаемой им позиции парализовало возможность интервенции Советов в чешском вопросе в самом широком значении». Кроме того, Польша, лично не заинтересованная в том, чтобы СССР пришел на помощь Чехословакии, оказала сильное давление на румынское правительство, чтобы оно отказало в праве прохода советских войск через свою территорию, точно так же, как она отказала в этом праве прохода через свою территорию[306].

Польша, заручившись поддержкой Гитлера, приняла участие в расчленении Чехословакии. 30 сентября 1938 года польский посланник передал министру иностранных дел Чехословакии ноту, в которой ультимативно предъявлялись требования уступить три района в Силезии: Фриштат, Тешин, Яблунков. Ответ необходимо было дать в течение суток. 1 октября 1938 года чехословацкое правительство капитулировало и перед польским ультиматумом[307].

В соответствии с Мюнхенским соглашением и на основании директивы ОКВ от 30 сентября 1938 года оккупация немецкими войсками Судетской области проводилась поэтапно в период с 1-го по 10 октября. Уже 1 октября 1938 года германские войска под командованием генерал-полковника В. фон Лееба пересекли германо-чешскую границу[308].

СССР решительно осудил Мюнхенское соглашение. Советское правительство, как отмечалось в сообщении ТАСС от 2 октября 1938 года, «не имело и не имеет никакого отношения к конференции в Мюнхене и к ее решениям»[309].

В связи с распространением западной печатью слухов о якобы согласованной линии поведения Великобритании, Франции и СССР, ТАСС 4 октября 1938 года сообщил: «Никаких совещаний, а тем более соглашений между правительствами СССР, Франции и Англии по вопросу о судьбах Чехословацкой Республики и об уступках агрессору не происходило»[310].

5 октября 1938 года Э. Бенеш сложил с себя полномочия президента и покинул страну. 7 октября под давлением Берлина чехословацкое правительство признало автономию Словакии, а 8 октября – автономию Закарпатской Украины. Само государство стало именоваться «Чехо-Словакия». 2 ноября Германия и Италия на первом Венском арбитраже приняли решение о передаче Венгрии южных районов Словакии, а также Закарпатской Украины. Это было новое нарушение территориальной целостности Чехословакии при молчаливом согласии Великобритании и Франции.

6 декабря 1938 года Боннэ и Риббентроп подписали франко-германскую декларацию: «Мирные и добрососедские отношения между Францией и Германией представляют собой один из существеннейших элементов упрочения положения в Европе и поддержания всеобщего мира»[311].

Мюнхенский сговор разрушил последние остатки Версальской системы и явился со стороны Великобритании и Франции «приглашением» Германии к дальнейшей экспансии, в том числе и на Востоке. Их действия подорвали возможность создания системы коллективной безопасности и деятельность Лиги Наций, которая практически утратила свою дееспособность. Великобритания и Франция продемонстрировали готовность обеспечения собственной безопасности за счет принесения в жертву интересов других стран. В то же время подобные действия показали минимальные возможности малых стран изолированно сопротивляться своекорыстной политике более могущественных крупных государств. Для Третьего рейха вопрос состоял не в том, чтобы освободить немецкое население в Судетской области Чехословакии, а в том, чтобы освободиться от условий Версальского договора, нейтрализовать Чехословакию, обесценить советско-французский договор о взаимной помощи, упрочить геостратегические позиции в центре Европы и устранить препятствия на пути продвижения Германии на Восток.

Для советского руководства, отстраненного мюнхенцами от участия в решении судьбы Чехословакии, все более очевидной стала невозможность создания системы коллективной безопасности в сложившихся условиях международной изоляции СССР. Более того, руководство страны не могло не учитывать вероятность создания единой антисоветской коалиции, особенно в условиях поддержки политики Мюнхена со стороны США, непосредственного участия Польши и Венгрии в разделе Чехословакии и полного одобрения соглашения правительством Японии. В обстановке возрастания угрозы войны со стороны нацистской Германии у политического и военного руководства Советского Союза вряд ли была иная альтернатива, кроме как исходить из интересов и возможностей собственной страны, будь то в военной или в экономической области, а также в сфере дипломатии.

Япония, придерживавшаяся принципа самоизоляции и долгое время находившаяся на «задворках» мировой политики, в середине XIX века благодаря реформам Мэйдзи (1867–1868) императора Муцухито решительно встала на путь проведения буржуазных социально-экономических преобразований и в короткие сроки заняла достойное место среди ведущих держав мира. При этом, однако, становление Японии как мощной тихоокеанской державы происходило не только мирным, но и военным путем. В принципе, здесь не было чего-то необычного: практически все мировые державы пришли к своему статусу через войны и конфликты со своими соседями. Такова была логика исторического развития того времени. Небольшое островное государство крайне нуждалось в ресурсах для своего развития, и поэтому наиболее легким и «естественным» для той эпохи колониальных захватов стало стремление Японии решить свои проблемы военным путем. Сначала последовал ряд конфликтов и войн с Китаем, в результате чего Япония добилась некоторых преимущественных прав в этой стране, где уже вовсю хозяйничали западные державы. Затем был осуществлен захват Кореи. Наконец, когда интересы России и Японии столкнулись в Маньчжурии и на Корейском полуострове, вспыхнула русско-японская война 1904–1905 годов, в результате которой Россия потерпела поражение, а Япония приобрела новые территории (южную часть острова Сахалин и часть Курильских островов), а впоследствии в 1910 году аннексировала Корею. С того времени российско-японские противоречия стали одними из основных в сложной системе взаимодействия национальных интересов различных государств на Дальнем Востоке.

В советское время советско-японские противоречия усугубились идеологическим противостоянием. Японское правительство приняло активное участие в военной интервенции в Советскую Россию, увидев в большевизме, как и другие капиталистические страны, угрозу собственным государственным устоям. Пропагандируемой идеологии интернационализма японские военно-политические круги противопоставили доктрину национализма, одним из ярких выразителей которой стал Араки – военный министр Японии в 1931–1934 годах. Японский национализм наложился на исторически сформировавшуюся идею территориальной экспансии и мессианства японской нации, которая, как проповедовали видные политические и общественные деятели Японии, призвана нести прогресс и цивилизацию народам Восточной Азии, объединяя их «под одной крышей» («хакко итиу» по-японски). Так родилась идея «сферы сопроцветания Великой Восточной Азии». В эту сферу включались обширные пространства от Сибири и советского Дальнего Востока до Австралии. При этом один из основных тезисов, обосновывавших экспансию Японии, заключался в том, что Азия должна быть для азиатов, а США, Великобритания и другие западные страны должны прекратить угнетать азиатские народы и уйти из региона.

Поэтому для японской политики того периода была свойственна определенная двойственность. С одной стороны, она носила явно антисоветский характер, поскольку СССР рассматривался не только геополитическим, но и идеологическим противником. С другой стороны, противоречия Японии с западными странами в регионе, главным образом с Великобританией и США, периодически вызывали обострения в их отношениях.

Центром притяжения национальных интересов участников этого крупного многостороннего противостояния являлся Китай в силу своего выгодного стратегического и геополитического положения, богатых природными ископаемыми и человеческими ресурсами территорий. Тем не менее ведущие западные государства, соперничая между собой, зачастую пособничали своему главному конкуренту – Японии в реализации ее агрессивных планов по захвату этой страны, видя в этом определенную гарантию защиты своих экономических и геополитических интересов в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Их единство действий во многом базировалось также на страхе перед коммунизмом и ненависти к советскому строю, олицетворением которого для всех являлся Советский Союз, чье революционизирующее влияние на народные массы стран региона неуклонно росло.

Этим объясняется захват с молчаливого согласия руководителей западных держав Японией Маньчжурии, а затем, в 1935 году, и Северо-Восточного Китая, развязывание в 1937 году тотальной войны против последнего. Так же как на Западе в отношении Германии, на Дальнем Востоке проводилась политика умиротворения Японии в попытке направить агрессивные устремления ее руководства в сторону СССР.

В этой геополитической ситуации отвести или смягчить постоянно возникавшие угрозы могли только конструктивные связи СССР с соседями по региону, а в идеале – система коллективной безопасности, принципы которой в предвоенные годы, несмотря на инициативы нашей страны, так и не удалось претворить в жизнь. В советской дальневосточной политике и дипломатии приоритетными считались отношения СССР с пограничными государствами: Китаем, Японией, Монголией и Кореей. Однако реализовать приоритеты на практике было непросто.

В 1920-х – начале 1930-х годов советское военно-политическое руководство с беспокойством следило за ходом развития событий на Дальнем Востоке. Отдаленность богатого полезными ископаемыми, разнообразными ресурсами и запасами, но малонаселенного и слабо связанного с центром обширного Дальневосточного региона затрудняло организацию его обороны.

Экономика Дальневосточного края, и без того слабо развитая, сильно пострадала в годы Гражданской войны и иностранной интервенции. Край располагал значительными энергетическими ресурсами (уголь, нефть, гидроэнергия), огромными промышленными запасами всех видов стратегического сырья (железной и медной руд, золота, олова и других полезных ископаемых). Однако месторождения (за исключением добычи золота) только начали разрабатываться. Действовали преимущественно мелкие предприятия по ремонту морских и речных судов, переработке сельскохозяйственной продукции, производству строительных материалов, железнодорожные мастерские и депо. Земледелие затруднялось сложными климатическими и географическими условиями. Вся железнодорожная сеть ограничивалась единственной Транссибирской магистралью, связывавшей дальневосточные районы с европейской частью СССР и Маньчжурией. Практически отсутствовали шоссейные дороги.

Все это не только усложняло экономическое развитие Дальнего Востока, но и резко ограничивало возможности его обороны. Необходимо было создать на месте мощную военно-экономическую базу, подготовить условия для развертывания судостроения, авиастроения, производства боеприпасов, обеспечить более надежную связь с центральными районами страны.

Вопросы укрепления Дальнего Востока, развития его экономики и совершенствования обороны стали предметом особой заботы Советского государства. Еще в декабре 1925 года Совнарком СССР утвердил десятилетний план капитального строительства в Забайкалье и на Дальнем Востоке. Предусматривалось в короткий срок восстановить разрушенное в годы иностранной интервенции и Гражданской войны народное хозяйство и приступить к активному освоению природных богатств этого региона.

В этих целях предпринимались меры по расширению действующих и строительству новых заводов и фабрик, развитию портов и транспортных коммуникаций. Была завершена разработка проекта Байкало-Амурской магистрали (БАМ), строительство которой должно было способствовать развитию северных районов края и укреплению его обороноспособности.

Реализация этих планов затруднялась, однако, слабой заселенностью района. На территории, составлявшей около 12 % общей площади СССР, проживало едва ли более 1 % населения страны[312]. Край заселялся крайне неравномерно. Основная часть жителей селилась по берегам рек Амура, Шилки, Аргуни, Уссури, на морском побережье, а позднее – вдоль железной дороги. В то же время другие районы оставались практически безлюдными. Поэтому в качестве первоочередной задачи намечалось максимально улучшить демографические условия региона, обеспечив постоянный приток на Дальний Восток дееспособного населения из центральных районов страны.

В конце 1920-х годов ЦИК[313] СССР принял постановление, предоставившее обширный район Приамурья трудящимся еврейской национальности для создания собственной административной единицы. В мае 1928 года в эти места прибыл первый эшелон переселенцев. Вскоре их примеру последовали тысячи энтузиастов. 7 мая 1934 года решением Президиума ЦИК СССР на освоенной территории была образована Еврейская автономная область с административным центром Биробиджан. Ускорилось заселение и других районов.

Весной 1931 года были установлены льготы увольнявшимся в запас военнослужащим срочной службы, пожелавшим остаться на Дальнем Востоке. К концу тридцатых годов их число (не считая членов семей) составило 35 тыс. человек[314].

По призыву комсомолки Валентины Хетагуровой на Дальний Восток выехали десятки тысяч молодых патриоток, выразивших горячее желание принять личное участие в освоении богатств края.

В январе 1932 года правительственная комиссия выбрала в нижнем течении Амура место для сооружения крупной судоверфи. Рядом должен был вырасти и новый город. В связи с этим ЦК ВЛКСМ[315] в марте того же года объявил мобилизацию шести тысяч молодых строителей-добровольцев. Поток заявлений молодежи был таким огромным, что штаб набора был вынужден выдавать путевки только самым достойным. 10 мая 1932 года у таежного села Пермское высадились с пароходов первые строители города, получившего название Комсомольск, а через год состоялась торжественная закладка фундамента судостроительного гиганта. Через пять лет численность жителей Комсомольска уже превышала 70 тыс. человек. К тому времени в городе началось строительство металлургического комбината «Амур-сталь», на стапелях судостроительного завода были заложены первые корабли, а от станции Волочаевка через вековую тайгу к городу протянулась железнодорожная колея.

Еще более трудные проблемы возникали в собственно военном плане. Оторванность от центральных районов страны, малочисленность населения, слабое оборудование театра военных действий в оперативном отношении, а также крайне сложные физико-географические условия и обширность района чрезвычайно затрудняли организацию его надежной обороны. Общая протяженность сухопутных границ Забайкалья и советской части Дальнего Востока, включая границу на острове Сахалин, превышала 4500 км, а ее морские границы протянулись на 15 тыс. км. В континентальной части граница проходила по рекам Аргунь, Амур, Уссури, Сунгача, озеру Ханка и водоразделам ряда пограничных хребтов. Прохождение ее было закреплено соответствующими русско-китайскими соглашениями, к которым в разное время были приложены так называемые разменные письма и карты с точным нанесением пограничной линии. Тем не менее положение на китайско-советской границе в 1920–1930-е годы было далеко не спокойным.

Изгнание японских интервентов с территории советского Дальнего Востока в октябре 1922 года несколько изменило военно-политическую обстановку в регионе, но она продолжала оставаться сложной и напряженной. Правительство Японии, несмотря на неоднократные инициативы нашей страны, под разными предлогами затягивало установление дипломатических отношений с Советским Союзом, а японские оккупационные силы все еще хозяйничали на Северном Сахалине. И только активные дипломатические шаги советского государства на международной арене все-таки побудили Японию к нормализации советско-японских отношений. После длительных переговоров 20 января 1925 года в Пекине была подписана советско-японская Конвенция об основных принципах взаимоотношений.

Но и после подписания этого документа отношения между двумя странами оставались довольно напряженными. Движимая нарастающим соперничеством с СССР за влияние в регионе, она неоднократно отвергала предложения советского правительства о подписании с ним договора о ненападении: связывающие руки соглашения ей не были нужны.

Активизируя внешнюю экспансию, японские правящие круги, как и пришедшее к власти в 1933 году фашистское руководство в Германии, взяли курс на полную милитаризацию страны, стали настойчиво нагнетать в обществе настроения военного психоза, культивировать «теорию» исключительности японской нации, ее превосходства над другими народами.

Агрессивная направленность политики Японии особенно возросла после прихода к власти в стране кабинета министров, возглавляемого генералом Танакой Гиити. Летом 1927 года по инициативе этого кабинета в городе Дайрене (Квантунская область) состоялось совещание военно-политического руководства Японии с представителями крупнейших промышленных монополий империи. На совещании был выработан согласованный внешнеполитический курс в отношении Китая, Советского Союза, Соединенных Штатов Америки, Великобритании и ряда других стран Европы и Азиатско-Тихоокеанского региона. Выводы Дайренского совещания легли в основу концепции государственной внешней и военной политики Японии, направленной на завоевание господства в Азии и за ее пределами[316].

Высшее руководство Японии прекрасно отдавало себе отчет в том, что в целях завоевания полного контроля над Китаем необходимо будет «сокрушить Соединенные Штаты». А после подчинения Китая японцы планировали «вновь скрестить мечи с Россией»[317].

Вот почему период пребывания у власти генерала Танаки ознаменовался в первую очередь оживлением интервенционистской политики Японии в Китае, где в 1928 году была осуществлена военная экспедиция на Шаньдунский полуостров. В мае 1928 года японские части блокировали продвижение на север Китайской национальной армии Чан Кайши, а затем заняли столицу провинции г. Цзинань. В развитие этих событий 4 июня армейскими офицерами был взорван специальный поезд, в котором ехал маршал Чжан Цзолинь, военный правитель Маньчжурии. Он считался японским ставленником, но пал от рук штабного офицера Квантунской армии за призыв к гоминьдановскому правительству объединить усилия, чтобы противостоять внешнему врагу. Поставленный перед фактом император Хирохито был возмущен произволом армейского командования и потребовал от премьер-министра Г. Танаки наказать виновных в этом «чрезвычайном» инциденте. Однако военные отказались выполнить это распоряжение на том основании, что такое наказание нанесет ущерб престижу армии. Это был первый серьезный пример самовольных несанкционированных правительством действий японских военных.

Такими же неудачными оказались и попытки японского руководства удержать под своим влиянием наследника Чжан Цзолиня, его сына Чжан Сюэляна, который в декабре 1928 года также выразил лояльность южно-китайскому, нанкинскому правительству. Кроме того, в Китае поднялось широкое антияпонское движение. В результате этого план японцев остановить поход гоминьдановских войск на север, в сторону Шаньдуна, оказался неосуществленным, и японское правительство вынуждено было пойти на переговоры с китайцами о выводе своих войск из провинции Шаньдун, что и было сделано в марте 1929 года. Несмотря на свой очевидный неуспех, японская интервенция в Шаньдуне свидетельствовала о сдвиге в японской внешней политике в сторону традиционных методов колониальной экспансии.

Обычно анализ «дипломатии Танаки» сводится преимущественно к политике в Китае. Однако в бытность его главой правительства и министром иностранных дел и колоний произошли и другие важные события. Будучи ярым антикоммунистом и поддерживая всего несколькими годами ранее участие Японии в интервенции на Дальнем Востоке, Танака понимал важность хотя бы временной нормализации отношений с СССР для укрепления позиций Японии в Китае, а также противостояния США и Великобритании. И с этой целью он неоднократно направлял в СССР свои экономические и политические миссии, члены которых, несмотря на неофициальный характер этих визитов, принимались Сталиным и другими руководителями советского государства. Однако на неоднократные предложения советской стороны в 1927 году, впрочем, как и в 1933-м и в другие годы, подписать договор о ненападении японские правящие круги каждый раз отвечали отказом, ссылаясь то на необходимость предварить его торговым договором, то на присоединение обеих стран к антивоенному «пакту Бриана – Келлога» от 27 августа 1927 года и т. д. В реальности же в Токио считали, что «в отношении пакта о ненападении, выдвигаемого Россией, Япония должна занять такую позицию, которая обеспечивала бы империи полную свободу действий»[318]. При этом опять всячески эксплуатировался лозунг «красной опасности». Автор широко известной в Японии книги «Вопросы обороны Дальнего Востока» генерал С. Кодауми предупреждал: «Всякое сближение с Россией чревато опасностью проникновения в страну красных идей»[319].

Политические цели планируемой агрессии Японии против СССР вытекали из непримиримой вражды к советскому строю, стремления не допустить распространения коммунизма. Считалось необходимым, не дожидаясь, пока «в будущем Советский Союз заявит о себе во весь голос… принять меры против его разлагающего красного влияния»[320].

Поэтому характерной особенностью экспансионистских планов Японии было то, что противоречия с СССР с самого начала планировалось разрешать только путем вооруженной борьбы, а в отношении США, Великобритании и Франции предпочтительными считались преимущественно экономические, политические и идеологические методы противоборства.

Свою роль играли и идеи реванша. После неудачной интервенции в период Гражданской войны в России, когда пришлось, ничего не добившись, с позором возвращаться на острова и подсчитывать потери и убытки, агрессивность среди японских военных вспыхнула с новой силой. Интервенция на советском Дальнем Востоке была первым поражением японской армии с момента ее создания. И офицеры армии, и в первую очередь офицеры генштаба и Квантунской армии, горели желанием взять реванш, выбрав удобный момент.

Но все-таки определяющую роль в готовившейся против СССР войне играли экономические цели, стремление японских монополий овладеть богатствами советских Дальнего Востока и Сибири. В официальной японской прессе прямо отмечалось: «Если наши экономические и культурные начинания в Китае и Сибири будут прекращены, нам уготовлена участь изолированной и беззащитной островной страны»[321]. В неофициальных документах также указывалось, что кардинальная цель войны против СССР «должна заключаться не столько в предохранении Японии от коммунизма, сколько в овладении Советским Дальним Востоком и Восточной Сибирью»[322]. В японской прессе активно пропагандировались выступления военного министра С. Араки, который под предлогом борьбы с коммунизмом проповедовал широкие экспансионистские планы, призывал к распространению с помощью военной силы «японского морального духа» во всем мире, не уставая при этом утверждать, что Японии якобы угрожает СССР.

Японский военный атташе в Москве подполковник Ю. Касахара[323], оценивая в своем докладе в японский генштаб военно-стратегическое положение СССР в 1931 году, отмечал, что нужно использовать благоприятный момент «для того, чтобы наша Империя приступила к разрешению проблемы Дальнего Востока». Предлагалось сначала попробовать добиться своих целей мирным путем – имелась в виду покупка, в первую очередь, Приморья за умеренную плату. Одновременно Касахара считал, что если начнется война, «то она не представит для нас затруднений» в силу слабости вооруженных сил СССР, готовности Польши и Румынии выступить согласованно с Японией и возможностей «стратегической пропаганды», которая позволит «вовлечь западных соседей и другие государства в войну с СССР и вызвать распад внутри СССР путем использования белых группировок внутри и вне Союза, инородцев и всех антисоветских элементов». По мнению Касахары, «нынешнее состояние СССР весьма благоприятно для проведения этих комбинаций»[324]. Сталин обратил пристальное внимание на документ, составленный Касахарой, который был перехвачен советской разведкой. Более того, выдержки из этого документа послужили документальной основой для статьи в «Известиях», опубликованной 4 марта 1932 года. Впоследствии фотокопия доклада Касахары была представлена советским обвинением Токийскому трибуналу.

Необходимо также сказать, что советское руководство было проинформировано о заключенном осенью 1931 года соглашении между польским и японским генштабами, согласно которому Польша обязана была «быть готовой оттянуть на себя силы большевиков, когда японцы начнут продвигаться по территории СССР»[325]. Очевидно, учитывая эту информацию, советская дипломатия пошла на уступки при заключении советско-польского договора о ненападении летом 1932 года.

Чтобы реализовать свои агрессивные планы, Японии требовались мощные вооруженные силы, оснащенные современной военной техникой и укомплектованные обученным личным составом. В связи с этим ускоренными темпами развивались военные отрасли промышленности. Новые военные заводы строились как в метрополии, так и на территории Кореи и Формозы (Тайваня), аннексированных Японией еще перед Первой мировой войной. Наращивание военного производства осуществлялось главным образом исходя из потребностей большой войны на континенте, прежде всего с Советским Союзом. Это отмечали в том числе и иностранные наблюдатели, в частности послы Великобритании и США в Японии[326]. Так, несмотря на то, что сумма военных ассигнований в бюджете 1930 года по сравнению с предшествующим годом сократилась, их удельный вес возрос до 28,5 %, выведя Японию на ведущие позиции в мире по этому показателю[327]. При этом наряду с развитием чисто военной промышленности заметно интенсифицировался переход мирных отраслей на производство продукции двойного назначения.

Вместе с тем создавались вооружения и для решения задач на океанском театре военных действий – строились сверхмощные линкоры, авианосцы, развивалась авиация.

Стремясь добиться военного превосходства над Великобританией и Соединенными Штатами на Дальнем Востоке, Япония на Лондонской конференции по ограничению морских вооружений 1930 года выдвинула требование предоставить ей право иметь флот, достигающий 70 % от американского. Эта квота значительно превосходила предоставленную Японии в свое время по Вашингтонскому соглашению (5:3, то есть 60 %), однако требования Японии были в основном удовлетворены. Тем не менее по прошествии нескольких лет на очередной подготовительной конференции в Лондоне японское правительство внесло предложение уже о равенстве своего флота с флотами США и Великобритании, а затем выступило с инициативой аннулировать Вашингтонские соглашения. Встретив отказ, 29 декабря 1934 года Япония заявила об одностороннем их расторжении.

Особое внимание уделялось моральной подготовке личного состава японских вооруженных сил. Был создан мощный аппарат, обрабатывавший призывной контингент в духе расовой исключительности японской нации. В вооруженных силах широко пропагандировался средневековый морально-этический кодекс самурайства – «бусидо» («путь воина»). Основное его требование – строжайшее соблюдение верности императору, своему долгу и командиру.

Примерно в то же время появился термин «молодые офицеры». Вначале он обозначал офицерский корпус нового поколения, однако к концу 1920-х годов по мере переноса деятельности праворадикальных организаций в военную среду под ним стало пониматься политическое движение фашистского толка. 15 мая 1932 года группой экстремистов была совершена первая серьезная попытка путча, в которой участвовали молодые офицеры армии и флота. Разделившись на четыре отряда, путчисты напали на резиденцию премьер-министра и смертельно ранили его. В их руках оказалось также министерство внутренних дел, полицейское управление и т. д. После совершения акций нарушители общественного порядка демонстративно явились в жандармерию с повинной, после чего предстали перед судом. Это событие стало своеобразным прологом самого дерзкого в истории Японии фашистского путча, произошедшего 26 февраля 1936 года. Японские правящие круги восприняли многие из фашистских идей и позднее претворили их в жизнь. Это касалось как планов внешней экспансии, так и перестройки японского общества в тоталитарном духе[328].

Мировой экономический кризис 1929–1933 годов, начавшийся в октябре 1929 года с биржевого краха в США, в силу тесных связей между японским и американским рынками уже в 1930 году нанес серьезный удар по экономике Японии, а также резко обострил внутриполитическую ситуацию в стране, чреватую нарастанием социальных конфликтов и т. д. Это толкало японские правящие круги на поиски выхода из тупика. И такой выход они увидели в скорейшем развязывании захватнической войны на Азиатском континенте. При этом первая цель агрессии – Северо-Восточный Китай – рассматривался японцами не только как объект империалистических притязаний, но и как удобный плацдарм для захвата других районов Китая и возможного ведения войны против Монгольской Народной Республики и Советского Союза.

В японских руководящих военно-политических кругах осознавали, что для большой войны с Советским Союзом собственных ресурсов Японии недостаточно. Отмечалось, что «…без китайского сырья Япония не выдержит длительную войну с Россией»[329]. Кроме того, учитывалось, что для захвата советских Дальнего Востока и Сибири нужен обеспеченный тыл. Поэтому в начале 1930-х годов в Токио пришли к выводу о необходимости захвата Маньчжурии и установления безотлагательного контроля над и ее ресурсами.

То, что в затеянной политической игре разыгрывалась антисоветская карта, давало японцам определенные надежды на то, что западные державы не будут серьезно препятствовать им в осуществлении агрессии против Китая. И эти расчеты в целом оправдались.

В ночь на 19 сентября 1931 года японцы устроили взрыв на полотне железной дороги у Мукдена (Шэньяна), представив дело таким образом, что он был совершен китайскими солдатами. Затем последовали заранее подготовленные «ответные» меры. К вечеру 20 сентября Мукден и все крупные города к северу от Мукдена до реки Сунгари были захвачены японскими войсками. Китайские части в беспорядке отступили на северный берег реки. Операция была проведена молниеносно, и это еще раз указывало на то, что план агрессии был разработан заранее и во всех деталях. Известие о молниеносной акции японской армии в Маньчжурии, вошедшей в историю как «Маньчжурский инцидент», повергло мир в изумление. 21 сентября Китай официально внес на заседание Лиги Наций вопрос об агрессивных действиях Японии. Однако реакция международного сообщества оказалась весьма пассивной. И это в значительной степени объяснялось тем, что ведущие западные державы испытывали куда большую обеспокоенность усилением советского влияния на Дальнем Востоке и прежде всего в Китае, где благодаря советской поддержке все более укреплялись позиции местных коммунистов. По мнению держав, японские войска в Маньчжурии должны были стать противовесом «советской экспансии». Кроме того, Великобритания, чьи интересы были особенно велики в центральном Китае, рассчитывала, что, направив агрессию японской военщины в северном направлении, она сумеет избежать столкновения с ней.

И, таким образом, в результате попустительства ведущих мировых держав к концу 1931 года вся Маньчжурия оказалась оккупирована Японией. В Маньчжурии стало безраздельно хозяйничать командование японской Квантунской армии[330]. 18 февраля 1932 года на этой территории (три провинции на северо-востоке Китая и преобладающая часть Внутренней Монголии) Япония создала марионеточное государство Маньчжоу-го с богатыми полезными ископаемыми, относительно развитой промышленностью и современными коммуникациями. Это внесло существенные коррективы в баланс сил на Дальнем Востоке, причем не в пользу СССР. Советско-японская граница, которая до того проходила де-юре только по морю, отныне стала де-факто включать весьма протяженную сухопутную линию на континенте.

На роль правителя Маньчжоу-го был выбран Пу И – последний император из маньчжурской династии. В Маньчжурии должность японского посла, в задачу которого входила координация деятельности здесь всех японских учреждений, а также выполнение функций начальника Квантунской области, получил командующий Квантунской армией Муто Нобуёси. Однако добиться официального признания этих действий мировым сообществом Японии так и не удалось. После доклада комиссии во главе с англичанином Литтоном, выезжавшей в Маньчжурию для выяснения обстоятельств сложившейся ситуации, 24 февраля 1933 года сессия Лиги Наций вынесла резолюцию о японо-китайском конфликте, в котором в случае признания «особых прав и интересов» Японии в этом районе Китая захват Маньчжурии признавался незаконным и объявлялся нарушением Японией «Договора 9 держав» от 6 февраля 1922 года. Реакцией Японии на эту резолюцию стал ее незамедлительный выход из Лиги Наций. Напряженность в отношениях между Японией и Китаем продолжала нарастать.

В связи с размещением японских войск в непосредственной близости от границ СССР угроза советскому Дальнему Востоку значительно возросла. Оккупировав Маньчжурию, японцы не стали придерживаться демаркации границы, проведенной Россией и Китаем. Резко участились пограничные инциденты, инспирировавшиеся командованием Квантунской армии и властями марионеточного государства Маньчжоу-го, созданного японцами. Если до 1931 года советские пограничники имели дело в основном с китайскими контрабандистами и нарушителями из числа местного населения и бывших белогвардейцев, то с приходом японцев советской пограничной охране пришлось вести борьбу главным образом с вооруженными группами регулярных войск и японской агентурой[331].

28 октября 1931 года японское правительство обратилось к правительству СССР с нотой протеста по поводу советской помощи китайским войскам в Маньчжурии. В ответной ноте советская сторона отвергла протест Японии на том основании, что он «не имеет никакой почвы» под собой и «основывается на слухах»[332]. Тем не менее для СССР возникла серьезная проблема. Хотя основные силы правителя Маньчжурии Чжан Сюэляна, не оказывая серьезного сопротивления, отошли в провинцию Жэхэ, в двух районах на северо-западном и юго-восточном участках КВЖД, примыкающих к Забайкалью и Приморью, китайские части продолжали оказывать вооруженное сопротивление продвигавшимся к советским границам отборным частям Квантунской армии. К концу 1932 года разрозненные части китайской армии были прижаты к советской границе в Забайкалье и Приморье. Зимой 1933-го через границу переходили тысячи китайских солдат и офицеров. Их интернировали, размещая в лагерях.

Возникли серьезные трудности в эксплуатации КВЖД, игравшей большую роль в экономике Дальневосточного края (она почти на 700 км сокращала путь до Владивостока и заметно разгружала забайкальско-дальневосточное плечо Транссибирской магистрали). С 1932 года на КВЖД начались антисоветские провокации. Их устраивали белогвардейцы и вооруженные формирования марионеточного государства Маньчжоу-го по прямому указанию командования Квантунской армии, которое не могло смириться с присутствием чужого государства, к тому же будущего противника, на подконтрольной ей территории. В Москве тоже понимали, что с дорогой надо расставаться и из Маньчжурии уходить окончательно. Дорога нормально уже не работала, а надежды на то, что совладельца удастся вразумить коротким военным ударом, не было[333]. Устроить второй конфликт на КВЖД по образцу 1929 года было невозможно. Любые военные действия, но уже против частей Квантунской армии, немедленно привели бы к длительной кровопролитной войне с Японией.

В Москве не хотели никаких конфликтов на Дальнем Востоке и приняли решение продать советскую часть дороги Японии. Советский Союз никогда не признавал независимость Маньчжоу-го, и никакие переговоры с этим «государством» были невозможны. После продажи дороги третьей стране можно было с достоинством, сохраняя «лицо», уйти из Китая. В Токио трезвомыслящие политики приняли предложение о продаже. Начались переговоры о цене и условиях выплаты стоимости дороги. Соглашение о КВЖД было подписано 27 марта 1935 года. Дорога была продана за незначительную сумму (140 млн иен).

Однако и после разрешения вопроса о КВЖД различного рода инциденты на советско-маньчжурской границе не прекращались. В ответ на неоднократные заявления и ноты советского правительства японские дипломаты либо отрицали факты нарушения границы, либо ссылались на ее неопределенность на местах. Вся официальная японская печать предсказывала скорое начало войны с Россией. В ноябре 1934 года японский журнал «Хинодэ» организовал диспут на тему «Будет ли воевать СССР?» с участием представителей армейского генералитета и «специалистов по России». В ходе этого диспута, проводившегося в откровенно антисоветском и антирусском духе, участники обвиняли Советский Союз в стремлении к большевизации всего мира, в создании разветвленной шпионской сети в Маньчжурии, в наращивании сил на Дальнем Востоке и прямой подготовке войны против Японии, в намерении сколотить единый антияпонский фронт из СССР, США и Англии и в других смертных грехах. В то же время раздавались и трезвые предупреждения о том, что великие державы Европы и Америки стремятся стравить Японию с Россией, чтобы «половить рыбку в мутной воде» и прибрать к рукам их «сферы влияния»[334].

На фоне нагнетания напряженности на Дальнем Востоке происходило наращивание группировки японских войск в Маньчжурии (таблица 1).

Таблица 1. Изменение боевого состава Квантунской армии в 1932–1937 годах[335]

Только за 1932 год количество орудий, танков, бронемашин и самолетов в Квантунской армии увеличилось почти в три раза. Если в 1931 году Квантунская армия насчитывала около 65 тыс. человек, то к концу 1933 года – уже 114 тыс. человек. Кроме того, была создана стотысячная армия Маньчжоу-го. Состав Сунгарийской флотилии увеличился на 24 корабля[336].

Активно велась подготовка территории Маньчжурии как театра военных действий. Развернулось усиленное дорожное строительство в приграничных с Советским Союзом районах.

Из Японии по линии разведки приходили тревожные сведения о сильном росте военных настроений против СССР среди младшего и среднего офицерского состава японской армии[337].

Генштаб японской императорской армии еще в 1923 году разработал конкретный план вооруженного нападения на СССР. Этот план получил кодовое обозначение «Оцу» и ежегодно затем корректировался, при этом для его реализации выделялись все новые силы[338].

После захвата японцами Маньчжурии план войны против СССР был вновь уточнен и конкретизирован. Намечались три основные направления нанесения ударов – восточное (приморское), северное (амурское) и западное (хинганское). Восточное направление считалось главным. Здесь наряду с нанесением удара японских войск с запада, предусматривалась также высадка части сил с моря с целью захвата Владивостока, чему придавалось особое значение. Планировалось нанесение сокрушительного поражения советским дивизиям в Приморье уже в начальном периоде войны. По замыслу японцев, это позволяло упредить СССР в переброске с запада дополнительных соединений. На западном направлении в районе озера Байкал предполагалось перерезать Транссибирскую железнодорожную магистраль, чтобы не допустить переброску на восток новых контингентов войск из европейской части СССР. Конечная цель операций против СССР состояла в «разгроме противостоящих сил противника на всех направлениях и оккупации обширной территории Советского Союза к востоку от озера Байкал»[339].

Сосредоточение основных усилий в первых вариантах плана на первоочередном захвате Приморья обосновывалось необходимостью лишить советский Тихоокеанский флот его основных баз. Японское командование опасалось, что наличие в составе этого флота значительного количества подводных лодок может отрезать Японию от континента, создать угрозу ее коммуникациям. Кроме того, по оценке японского генштаба, нанесение такого удара давало возможность осуществить охват основной группировки советских войск с моря, из северной части Кореи и восточных районов Маньчжурии. Этот стратегический замысел сохранялся вплоть до 1939 года.

Следует сказать, что первоначально японское командование весьма осторожно оценивало перспективы осуществления этой операции. Командующий Квантунской армией генерал Н. Муто в 1933 году высказал перед японским правительством ту точку зрения, что хотя СССР и переживает некоторые внутренние экономические затруднения, но военная мощь Союза не может подвергаться никаким сомнениям и поэтому нужно избегать методов грубого давления на СССР[340].

Однако в дальнейшем японское командование стало делать ставку исключительно на военную силу в связи с возросшими надеждами не ухудшение международного положения Советского Союза. В особенности японские военные возлагали надежды на поддержку Англии и на использование антисоветских настроений, усилившихся в Германии после прихода Гитлера к власти. Руководство Японии и командование Квантунской армии не сомневались в успехе. Уверенность в скором завершении операции в Маньчжурии опьяняла японские милитаристские круги, настраивала их на оптимистический лад. Они перестали трезво оценивать реальное соотношение сил на Дальнем Востоке. Поэтому все их дальнейшие планы войны с СССР исходили из одного принципа, согласно которому действия японских войск должны иметь исключительно наступательный характер и осуществляться только на советской территории[341].

Расчет делался на то, что внезапными ударами по аэродромам и базам удастся нейтрализовать советскую авиацию, а быстрыми действиями по внутренним операционным направлениям – достичь быстрого разгрома советских войск по частям[342].

Правда, наличие в авиации Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА) на Дальнем Востоке тяжелых бомбардировщиков все же беспокоило японское командование. Учитывалось, что в случае войны Советский Союз может совершить «разрушительные воздушные рейды» и нанести массированные бомбовые удары своей авиацией как по группировкам японских войск в Маньчжурии и Корее, так и по городам японского архипелага. Советские бомбардировщики могли также серьезно нарушить морские перевозки войск из метрополии и других районов.

Поэтому во всех вариантах оперативного плана «Оцу» перед японской авиацией ставилась задача в первые же часы войны во что бы то ни стало уничтожить советские ВВС на аэродромах.

Параллельно со стратегическим планированием войны против СССР разрабатывалась программа установления японского оккупационного режима на Дальнем Востоке. Будущей военной администрации вменялось в обязанность «обеспечение бесперебойности снабжения императорской армии». Одновременно предусматривалось «реорганизовать советскую плановую экономику, сделав упор на разработку естественных и получение продовольственных ресурсов; переселить в южные оккупированные районы японцев, корейцев и маньчжуров, осуществив принудительное выселение местных жителей на север»[343]. Намечалось массовое уничтожение советских людей и превращение оставшихся в живых в подневольную рабочую силу. Предписывалось «пользоваться строгой реальной силой, не опускаясь до так называемого принципа умеренности». Ставилась задача «устранить коммунистов и прочих лиц, которые составляли в прошлом руководящий слой; использовать труд советских людей главным образом на тяжелых работах в рудниках»[344].

В связи с возраставшей угрозой войны советское руководство вынуждено было постоянно усиливать группировку советских Вооруженных сил на Дальнем Востоке. Вооруженный конфликт 1929 года на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД), спровоцированный маньчжурским диктатором Чжан Сюэляном летом-осенью 1929 года, в подстрекательстве которого советские руководители не без основания подозревали Японию, уже потребовал от советского правительства принятия экстренных мер по укреплению обороны дальневосточных границ.

К началу 1930-х годов на Дальнем Востоке в составе ОКДВА, образованной летом 1929 года во время конфликта на КВЖД, имелось шесть стрелковых дивизий, две кавалерийские бригады и шесть авиаэскадрилий. Общая численность войск ОКДВА составляла 42 тыс. человек. На ее вооружении находилось свыше 300 орудий, 36 танков и 88 самолетов. Это было все, что в то время могла выделить страна для обороны Дальнего Востока.

В последующие годы численность и вооруженность ОКДВА быстро возрастали (таблица 2).

Таблица 2. Численность личного состава, вооружения и боевой техники ОКДВА в 1929–1937 годах[345]

На Дальний Восток по железной дороге перебрасывалась не только техника сухопутных войск, но также в разобранном виде самолеты, подводные лодки, торпедные катера, боеприпасы и продовольствие. Для переброски такого большого количества войск, военной техники и грузов пришлось перевести Транссибирскую магистраль на график работы военного времени.

К маю 1932 года численность ОКДВА выросла почти в три раза.

Едва ли не вдвое увеличилось количество артиллерии, более чем в два раза – пулеметов и в три раза – автомобилей. С этого времени ОКДВА по своей численности уже не уступала японской группировке, сосредоточенной в Маньчжурии, Корее и южной части Сахалина, и превосходила ее по количеству боевой техники, в первую очередь по самолетам, танкам и артиллерии[346]. Одна из причин превосходства СССР в создании мощного военного кулака на Дальнем Востоке была в том, что Япония создавала плацдарм и наращивала силы на захваченной территории у чужих границ, а Советский Союз делал то же самое на своей территории и у своих границ.

Увеличение численности войск на Дальнем Востоке потребовало реорганизации управления войсками. На базе дислоцировавшихся в Приморье войск в 1931 году была создана Приморская группа, а в Забайкалье весной 1932 года – Забайкальская группа. Командующие этими группами войск подчинялись командующему ОКДВА В. К. Блюхеру. Весной 1932 года были воссозданы Морские силы Дальнего Востока (спустя три года переименованные в Тихоокеанский флот). К концу 1932 года численность их личного состава составила 8300 человек, в основном из числа бывших балтийцев и черноморцев. Командующим Морскими силами Дальнего Востока был назначен М. В. Викторов, до этого возглавлявший Морские силы Балтийского моря. В состав Морских сил Дальнего Востока вошли корабельное соединение (1-я морская бригада траления и заграждения), силы береговой обороны (9-я артиллерийская бригада) и авиация (19-я авиабригада). Позднее в составе корабельных соединений появились подводные лодки типа «Щ» и дивизион торпедных катеров[347].

Наряду с наращиванием состава вооруженных сил на Дальнем Востоке развернулось оборонительное строительство. В постановлении СНК СССР «О мероприятиях первой очереди по усилению ОКДВА», принятом 27 мая 1933 года, предусматривалось безотлагательное строительство бензохранилищ, складов, аэродромов и других объектов оборонного значения. Из основных стратегических направлений ТВД – южно-приморского, сунгарийского, благовещенского и забайкальского – наиболее важным и опасным было определено южно-приморское направление, которое усиливалось в первую очередь[348].

В мае 1934 года на Дальний Восток были переброшены корпус военно-строительных частей Наркомтяжпрома, железнодорожный строительный корпус, а также несколько отдельных строительных бригад и батальонов. В это же время в крае появились многочисленные исправительно-трудовые лагеря. Десятки тысяч заключенных выполняли основной объем работ по строительству железных и грунтовых дорог. Их трудом в короткий срок была проложена вторая сквозная колея Транссибирской магистрали на дальневосточном участке, что позволило заметно увеличить пропускную способность дороги. Были построены важные в стратегическом отношении железные дороги (Биробиджан – Блюхерово, Угольная – Находка, Манзовка – Варфоломеевка и другие). Началось строительство веток к местам разработки полезных ископаемых.

Добыча металлических руд, золота, угля, других полезных ископаемых, заготовка древесины также производились в основном заключенными лагерей ГУЛАГа НКВД.

В мае 1935 года в связи с продолжавшимся обострением обстановки на Востоке Забайкальская группа войск ОКДВА была развернута в Забайкальский военный округ, а командовавший группой комкор И. К. Грязнов был назначен командующим войсками этого округа. Эта реорганизация улучшила управление войсками. В мае следующего года командующий ОКДВА Маршал Советского Союза В. К. Блюхер и начальник Автобронетанкового управления РККА командарм 2 ранга И. А. Халепский обратились в наркомат обороны с предложением усилить бронетанковые войска ОКДВА, сформировав с этой целью еще одну механизированную бригаду на сунгарийском направлении. Предложение было принято, и в 1937 году в составе войск ОКДВА появилась новая механизированная бригада[349].

Большое внимание уделялось вопросу пополнения механизированных соединений танками и бронемашинами. В связи с удаленностью Дальневосточного ТВД и необходимостью разгрузки Транссибирской магистрали от крупных перебросок бронетанковой техники на восток в случае начала военных действий было решено создать соответствующие мобилизационные запасы танков и бронемашин в Забайкалье и Приморье. К 1 января 1936 года этот запас в ОКДВА составлял уже 337 боевых машин, а в Забайкальском военном округе – 468[350].

Аналогичные запасы создавались и по другим видам военной техники, боеприпасам, продовольствию и фуражу.

В связи с увеличением численности японской авиации и количества аэродромов в Северной Маньчжурии (в районах Харбина и Цицикара) советскому военному руководству приходилось активно наращивать группировку военно-воздушных сил в Забайкалье, Приамурье и Приморье. Усиливалась также авиация Тихоокеанского флота. К 1937 году численность ВВС Дальнего Востока увеличилась до двух с лишним тысяч машин при значительном усилении тяжелобомбардировочной авиации.

Наращивание группировки советских Вооруженных сил на Дальнем Востоке заставило военно-политические круги Японии скорректировать планы агрессии и начать активный поиск подходящего союзника, который мог бы сковать советские силы на западе. Таким союзником им виделась прежде всего нацистская Германия.

Не случайно, как только власть в Германии оказалась в руках нацистов, правящие круги Японии стали добиваться сближения с ней. Сразу же после объявления в марте 1933 года на заседании Совета Лиги наций о выходе Японии из этой организации глава японской делегации Ё. Мацуока поспешил нанести официальный визит в Берлин. Правители фашистской Германии в свою очередь увидели в Японии своего потенциального союзника, способного в случае войны с СССР открыть второй фронт на Дальнем Востоке. Поэтому Гитлер и его окружение также стали изучать возможности союза с Японией на антисоветской основе.

Как отмечалось в документах Разведывательного управления РККА, именно к тому периоду относились первые результаты в области германо-японского сближения[351]. Были предприняты попытки сколотить новый антисоветский блок в составе Японии, Германии и Польши, а также привлечь к участию в этом блоке Англию, Швецию, Венгрию, другие соседние с СССР страны на Западе, а также на Среднем Востоке[352].

Предпринимались также попытки препятствовать советско-французскому сближению. После того, как 26 января 1934 года была опубликована германо-польская Декларация о необращении к силе, Ю. Пилсудский предпринял нажим на японское руководство, чтобы оно «провоцировало СССР возможно скорее и активнее, однако не для того, чтобы немедленно, еще в этом году вызвать войну между Японией и СССР, а для того, чтобы ослабить просоветские настроения во Франции, напугать Францию возможностью войны на Дальнем Востоке и показать ей, что СССР для Франции не союзник»[353]. 27 июля 1934 года между Пилсудским и Гитлером было заключено новое «джентльменское соглашение». Одним из пунктов этого соглашения была договоренность: «В случае заключения франко-советского военного союза или в случае франко-советского военного сотрудничества Польша и Германия заключают с Японией военно-оборонительные союзы»[354].

Начиная с января 1934 года руководители Германии начали активно добиваться политического сближения Японии с Германией на антисоветской основе. Первоначально эти попытки не имели особого успеха. Однако когда в 1935 году германское руководство выступило с официальным предложением о заключении японо-германского союза, это предложение сразу же нашло горячую поддержку в руководящих японских кругах, особенно у руководства генштаба сухопутных войск и военного министерства. Большое влияние оказывали также рвавшиеся к вершинам военной власти молодые офицеры из общества «Сакуракай», мечтавшие о реванше. В 1935 году провокации, инциденты на советско-маньчжурской границе, военные столкновения на монголо-маньчжурской границе, иногда переходившие в настоящие сражения, показывали, что руководство армии взяло курс на конфронтацию со своим северным соседом.

Событием, которое свидетельствовало о начале качественно нового этапа в антисоветской политике Японии, явилось заключение 25 ноября 1936 года японо-германского Антикоминтерновского пакта. Произошло образование союза двух антикоммунистических партнеров, к которому спустя год присоединился третий – фашистская Италия. Антикоминтерновский пакт обеспечил регулярную координацию Японией и Германией своих внешнеполитических действий и стал первым шагом к заключению военно-политического союза держав складывавшегося фашистско-милитаристского блока. На заседании тайного совета, в тот же день одобрившего подписание пакта, министр иностранных дел Японии X. Арита заявил: «Отныне Россия должна понимать, что ей придется стоять лицом к лицу с Германией и Японией»[355]. В том же году японское правительство утвердило программу своих действий «Основные принципы национальной политики», которой предусматривалось наряду с полным захватом Китая наступление на территорию МНР и СССР. Токио явно рассчитывал на то, что его политика на Дальнем Востоке ускорит развязывание Германией войны против Советского Союза. В подтверждение тесных связей с Японией Германия 20 февраля 1938 года признала марионеточное государство Маньчжоу-го, которое в свою очередь в следующем году присоединилось к Антикоминтерновскому пакту.

Японская дипломатия испытывала большое удовлетворение: Антикоминтерновский пакт должен был служить хорошей маскировкой и для разрабатывавшихся параллельно планов аннексии Китая, и для вытеснения западных конкурентов из Азии.

С учетом складывавшейся новой обстановки усиливались военные приготовления Японии. В 1937 году штаб Квантунской армии составил пятилетний план экономического развития Маньчжоу-го. По этому плану Маньчжурии предстояло обеспечивать японские монополии, производящие оружие, сырьем и материалами из расчета их годовой потребности 2,4 млн т стали и стального проката, 48 млн т угля, 2,5 млн т нефти[356]. Резко усилилось строительство стратегических дорог в северо-восточной части Маньчжурии, откуда японское командование планировало с началом войны наносить основные удары по советскому Дальнему Востоку[357]. Для переброски войск из метрополии на континент в Корее строились новые морские порты и расширялись старые, такие как Юки (Унги), Расин (Наджин) и Сейсин (Чхонджин), где создавались японские военно-морские базы.

И в Маньчжурии, и в Корее расширялась сеть аэродромов, авиабаз и посадочных площадок. Вдоль границы интенсивно велись фортификационные работы, в приграничных районах строились многочисленные склады боеприпасов, военного имущества и продовольствия. В качестве плацдармов для нападения на советский Дальний Восток готовились также Южный Сахалин, Хоккайдо и Курильские острова[358].

Новая расстановка сил в мире усложнила стратегическое положение СССР как в его европейской части, так и на Дальнем Востоке. Встал вопрос о готовности к войне на два фронта – одновременно на Западе и на Востоке. Это потребовало соответствующего распределения сил и средств для дальнейшего усиления восточной группировки советских Вооруженных сил с расчетом автономного выполнения ею задач в случае войны с Японией. Принятые в связи с этим меры дали возможность довести состав развернутых здесь войск до 25 % от общей численности РККА. На 1 января 1937 года в составе войск ОКДВА имелось уже 13 стрелковых и одна кавалерийская дивизия, а также две механизированные бригады. Наибольшее число стрелковых соединений было сосредоточено на приморском направлении. Войска Забайкальского военного округа включали четыре стрелковые и две кавалерийские дивизии, механизированный корпус и мотоброневую бригаду.

В связи с ухудшением обстановки на восточной границе МНР остро встала задача укрепления обороны этой дружественной страны. В марте 1936 года советское правительство подписало с правительством Монголии Протокол о взаимной помощи[359]. По протоколу Советский Союз обязался ввести свои войска в восточную часть МНР, чтобы обеспечить прикрытие этого участка монгольской границы. Учитывая, что в этом районе отсутствовали дороги, естественные рубежи и было мало колодцев, было принято решение перебросить сюда из Забайкалья 20-ю мотоброневую бригаду, стоявшую у границы с МНР.

5 июня 1936 года несколько сот боевых и транспортных машин бригады двинулись на юг. Пройдя 600 км, части прибыли к месту новой дислокации – пункту Ундэр-Хан. 20-я бригада и расквартированный в Тамцак-Булакском выступе советский мотоброневой полк были подчинены главному военному советнику при главнокомандующем монгольской Народно-революционной армией (МНРА) комкору Л. Я. Вайнеру. Они составили подвижную группу, способную быстро выдвигаться на значительные расстояния от места дислокации.

В соответствии с изменившейся обстановкой уточнялись также оперативные планы прикрытия границ на случай войны с Японией. Вся приграничная территория Дальнего Востока была разбита на восемь районов и два отдельных участка прикрытия (на правах района), были определены места штабов районов и назначены командующие из числа командиров корпусов, дивизий, комендантов укрепленных районов, командующих флотами. 1-й район прикрытия располагался в Забайкалье от стыка границ СССР, МНР и Маньчжоу-го вдоль берега Аргуни до устья р. Газимур; 2-й район – далее на восток вдоль берега Аргуни и Амура до хутора Ермаково; 3-й район охватывал район Благовещенск-Поярково; 4-й – от Поярково до устья р. Бол. Вира; 5-й район тянулся вдоль сухопутной границы Приморья по Уссури, озеру Ханка до устья р. Суйфун (Раздольная); 6-й включал побережье в районе Владивостока и Находки; 7-м районом прикрытия служил Де-Кастринский укрепленный район; 8-м – Нижне-Амурский укрепленный район. На правах районов создавались Хабаровский и Бикинский участки прикрытия, прилегавшие к Амуру и Уссури в районе этих городов.

Оборона побережья Охотского моря, полуострова Камчатка и острова Сахалин возлагалась на пограничные части.

В задачу районов прикрытия входило: активной обороной надежно обеспечить мобилизацию, сосредоточение и развертывание войск ДВФ, не допустить нарушения работы железных дорог со стороны наземного противника, организовать активную борьбу с авиацией противника, проводить подготовительные мероприятия (в частности, вести разведку) в интересах наступательных операций ДВФ. В оперативное подчинение командующего ОКДВА переходили погранвойска НКВД для выполнения оперативных задач ОКДВА. В распоряжение командующих некоторых районов прикрытия выделялись силы из состава Амурской военной флотилии, а также части ВВС.

Предполагалось, что план прикрытия будет вводиться в действие в случае нападения японцев на один или несколько пунктов Дальнего Востока или в случае объявления всеобщей мобилизации. Переход государственной границы разрешался только по особу приказу командующего ОКДВА. Для обеспечения прикрытия границ создавались соответствующие запасы вооружения, боеприпасов, продовольствия и фуража. Предусматривалась организация эвакуации раненых и больных[360].

В соответствии с планами прикрытия наращивалось строительство укрепленных районов на границе. Они создавались в Приморье, на отдельных участках побережья и в Забайкалье – на читинском направлении.

Самое крупное сопредельное СССР государство – Китай – вряд ли могло рассматриваться в те годы в качестве потенциального союзника нашей страны. На значительной части его территории, несмотря на многолетнее сопротивление местного населения агрессии Японии, хозяйничали японские войска, а правительство Чан Кайши нисколько не скрывало, что рассчитывало на столкновение Советского Союза с Японией. Китайская экономика была практически разорена, а нестабильность внутренней обстановки в стране, которая приобрела хронический характер, усугублялась внутренними противоречиями между основными политическими партиями – Гоминьданом и КПК.

СССР с самого начала занял твердую дружественную позицию в отношении Китая, решительно выступая за прекращение агрессии Японии, несмотря на то, что с 1929 года советско-китайские отношения были практически заморожены (17 июля 1929 года СССР официально объявил о разрыве дипломатических отношений с Китаем, а в ноябре 1929 года произошел конфликт на КВЖД).

Складывавшаяся международная обстановка и дружественный курс правительства СССР в отношении Китая привели к тому, что даже среди руководящей гоминьдановской верхушки появились сторонники незамедлительного восстановления дипломатических отношений с СССР. Они ратовали за сближение с СССР в надежде обострить советско-японские отношения и таким путем ослабить нажим Японии на Китай. Такие соображения были одобрены и Чан Кайши. 12 декабря 1932 года отношения между СССР и Китаем были восстановлены.

Одновременно гоминьдановское правительство стремилось ценой уступки Маньчжурии и признания «особых прав» Японии в Северном Китае откупиться от японских агрессоров, приостановить дальнейшее продвижение их войск во Внутренний Китай, а затем использовать их для борьбы с коммунистами. 31 мая 1933 года в Тангу было подписано соглашение, по условиям которого Япония получила право контроля над Северным Китаем. Это соглашение дало возможность правительству Чан Кайши сосредоточить усилия на борьбе с вооруженными силами КПК и контролируемыми ею районами.

Однако расчеты эти не оправдались. Оккупация китайской территории продолжалась. Наращивая крупные силы, Япония готовилась к осуществлению планов «большой войны». На территории Маньчжурии японские оккупанты проводили политику жестокого насилия и террора в отношении китайского населения. Они изгоняли из Маньчжурии китайскую интеллигенцию, коммерсантов, промышленников, добивались искоренения китайской культуры и полного разрыва Маньчжоу-го с Китаем.

В 1936 году, используя националистические устремления монгольского князя Дэвана, японские оккупационные власти помогли создать в северной части провинции Чахар «правительство Монголии» и развернули стратегическое железнодорожное строительство в провинции Суйюань. Эти действия вновь поставили перед китайской общественностью вопрос о необходимости прекращения междоусобной войны и объединения всего китайского народа для отражения японской агрессии.

Еще летом 1935 года китайской делегацией на VII конгрессе Коминтерна было подготовлено «Обращение ко всем соотечественникам по поводу сопротивления Японии и спасения Родины». Это обращение легло в основу линии КПК по созданию единого национального антияпонского фронта в Китае.

Деятельность Коминтерна и других международных организаций способствовала активизации освободительной борьбы китайского народа. В китайских городах вспыхивали антияпонские выступления интеллигенции, учащейся молодежи, торговцев; участились забастовки на японских предприятиях; население бойкотировало японские товары. Все большее число китайцев осознавало, что японские милитаристы стремятся к полному лишению их национального суверенитета.

Стремление к национальному единству нарастало и в руководящих кругах Гоминьдана. Осенью 1936 года было достигнуто соглашение между КПК и командующими армиями на Севере Китая маршалом Чжан Сюэляном и генералом Ян Хучэном. Вскоре после этого произошел так называемый сианьский инцидент – арест Чан Кайши войсками Чжан Сюэляна 12 декабря 1936 года в г. Сиань. После этого состоялись переговоры между представителями КПК (Чжоу Эньлай) и Чан Кайши. Последний в принципе принял условия прекращения гражданской войны и был освобожден.

Но полное отрезвление в руководстве Гоминьдана наступило лишь после вероломного вторжения Японии во Внутренний Китай. Это событие вызвало взрыв возмущения во всей стране, и этого не могло не видеть правительство Чан Кайши. Военные действия начались с «инцидента у Лугоуцяо» (называемого также «инцидентом на мосту Марко Поло»). Японские войска, проводя маневры, 7 июля 1937 года обстреляли китайский гарнизон в этом районе, в 12 км юго-западнее Бэйпина (Пекина), надеясь вновь заставить китайцев принять свои ультимативные требования. Но китайская сторона на этот раз проявила необычное упорство, и японское руководство, завершившее к тому времени подготовку к военным действиям, развернуло крупное наступление в Северном Китае. Началась восьмилетняя Национально-освободительная война китайского народа, которую в японской историографии принято называть «китайским инцидентом». Такое название отражает первоначальное представление японских генералов о предполагаемом характере военных действий в Китае. Японская военщина готовилась к «большой войне» с Советским Союзом. Раздираемый гражданской войной Китай не считался серьезным противником. Однако японо-китайская война неожиданно поставила под сомнение всю стратегию Японии в Азии. В эту войну, ставшую затем составной частью Второй мировой войны, оказались втянутыми более полумиллиарда людей. Со стороны Китая людские потери в этой борьбе составили более 35 млн человек[361].

Сообщение о нападении Японии на Китай было по-разному встречено в мире. Несмотря на выступления президента Ф. Рузвельта, бывшего английского премьер-министра Д. Ллойд Джорджа и других политиков в поддержку Китая, США, Великобритания, Франция и другие западные страны, господствовавшие в Лиге наций, заняли выжидательную позицию, фактически остались безучастными к трагедии Китая. Стремясь столкнуть Японию с СССР, поощряя ее амбиции, западные лидеры слепо верили, что японские посягательства не затронут их колониальных владений в Азии. Однако на деле японская агрессия, открывая реальную перспективу вторжения в пределы Советского Союза, одновременно создавала и прямую угрозу интересам западных стран.

Не оправдались расчеты Чан Кайши на то, что его курс на борьбу с влиянием коммунистов будет по достоинству оценен Западом. Как показывали факты, западным странам нужен был не сильный и суверенный, а слабый и зависимый от них Китай.

Из-за вероломной позиции Запада Китай с началом японской агрессии фактически оказался в положении полной международной изоляции. Только Советский Союз расценил июльские события под Бэйпином как неспровоцированную агрессию Японии и сделал соответствующие выводы.

Надо сказать, что и до этого, с восстановлением дипломатических отношений, Советский Союз оказывал Китаю разностороннюю помощь. Вначале (в 1932–1934 годах) она носила главным образом экономический и гуманитарный характер.

В ноябре 1936 года Китай заменил своего посла в Москве. Новый посол Цзян Тинфу – сторонник тесного китайско-советского сотрудничества – передал советскому руководству просьбу китайского правительства о продаже Китаю советских боевых самолетов для комплектования китайской авиации. Положительно восприняв это, Советский Союз предложил Китаю пойти дальше – заключить двусторонний договор о ненападении, пообещав в этом случае оказать Китаю необходимую помощь оружием и военной техникой при условии, если Китай сам окажет сопротивление японской агрессии и не будет надеяться на вступление в войну Советского Союза. Тем не менее такой договор тогда заключен не был.

С началом японской агрессии гоминьдановскому руководству, не получившему поддержки со стороны Запада, не оставалось ничего иного, как переориентироваться на военное сотрудничество с СССР. Уже 31 июля китайская сторона получила принципиальное согласие на поставку советской техники. Китайское правительство также обратилось к СССР с предложением вернуться к переговорам о заключении Договора о ненападении, который и был подписан 21 августа 1937 года. Главное значение договора состояло в том, что он продемонстрировал общность взглядов СССР и Китая на проблемы мира и войны, осудил «обращение к войне для разрешения международных споров»[362].

Но главное – это то, что договор стал основой для оказания военной помощи Китаю. Советское военно-политическое руководство приняло это решение несмотря на то, что уже оказывало военную помощь демократическому правительству Испанской республики против мятежа внутренней реакции и итало-германских интервентов. Кроме того, поставки вооружения и военной техники Китаю очевидно негативно влияли на темпы оснащения Красной армии, да и на взаимоотношения с Японией. Однако советское военно-политическое руководство пошло на такой шаг, считая, что поддержка национально-освободительной борьбы китайского народа будет способствовать усилению его сопротивления японским захватчикам и позволит решить две задачи: создать условия для сохранения независимости китайского народа и затруднить развязывание японской агрессии против СССР и МНР.

В сентябре 1937 года в Москву была направлена китайская делегация, возглавляемая послом маршалом Янь Цзе, в состав которой входили члены ЦИК Гоминьдана Чжан Цюнь и Ван Шучэн. Делегации было поручено договориться с правительством СССР по широкому кругу вопросов, касавшихся оказания Советским Союзом срочной военно-экономической помощи Китаю. По личной просьбе Чан Кайши делегация должна была обратиться к правительству СССР с просьбой о направлении в Китай военных специалистов и советников и о подготовке китайского командного состава.

Уже 14 сентября была достигнута договоренность о поставках в Китай военных материалов за счет предоставляемого Советским Союзом долгосрочного кредита на общую сумму 500 млн ам. долл., который предполагалось реализовать частями по отдельным соглашениям, предусматривавшим конкретные суммы кредита, сроки их использования и погашения, а также другие условия.

По просьбе китайской делегации сроки доставки первой партии самолетов были сведены к минимуму. Первые 225 самолетов были доставлены в Китай к ноябрю 1937 года. Тогда же начали прибывать в Китай советские добровольцы: летчики, артиллеристы и другие специалисты, а также военные советники. Эта помощь значительно усилила силу сопротивления китайских войск[363].

Положение Китая между тем становилось все тяжелее. 12 ноября 1937 года японские войска захватили Шанхай и начали развивать наступление на Нанкин. Как раз в это время проходила Брюссельская конференция (3–24 ноября 1937 года). Однако участвовавшие в ней представители 19 государств, «заинтересованных в делах Дальнего Востока», за исключением советской делегации, не осудили агрессора и продолжали призывать к компромиссу с Японией. Позиция советской делегации, выступившей в поддержку требования Китая применить экономические санкции против Японии, не нашла поддержки у других участников конференции.

В результате Брюссельская конференция ограничилась принятием ни к чему не обязывающей резолюции, которая констатировала факт нарушения Японией Вашингтонского договора девяти держав и выражала надежду на то, что в будущем окажется возможным найти способы для восстановления мира на Дальнем Востоке. После этого Брюссельская конференция прервала свою работу до «более благоприятных условий», но больше так и не собиралась.

Тем временем США и Великобритания, внешне высказывая сочувствие Китаю, снабжали Японию стратегическим сырьем и материалами. В 1937 году США продали Японии 35 млн баррелей нефти (1 баррель = 158,4 литра), более чем на 150 млн иен металлообрабатывающих станков. В 1938 году США поставили Японии стратегических материалов на сумму 168 млн долларов (90 % от импортных потребностей японской экономики)[364]. Около 20 % английского экспорта в Японию составляли стратегические материалы[365].

Попустительство агрессору привело к нанкинской трагедии. 12 декабря 1937 года, ворвавшись в Нанкин, японские солдаты и офицеры устроили длившуюся пять дней и ночей резню, в результате которой, по некоторым оценкам, погибли свыше 200 тыс. китайцев[366].

Китайская общественность, в том числе и руководящие гоминьдановские круги, окончательно осознала, что Китай фактически лишился поддержки западных стран в борьбе с несравнимо более сильной в военном отношении Японией и единственным надежным союзником Китая может быть только СССР.

Советская военная помощь не прошла мимо внимания Японии и ее союзницы Германии. Последняя приняла активное участие в посреднической миссии по достижению японо-китайского компромисса, к которой подключился посол Германии в Китае Траутман. Японские войска, заняв Нанкин и овладев плацдармами на северном берегу Янцзы, приостановили дальнейшее продвижение. Расчет был на капитуляцию Чан Кайши и посредничество Траутмана. 2 декабря 1937 года Траутман уже вел переговоры с Чан Кайши относительно своего плана урегулирования конфликта, согласованного с японцами.

Японские требования включали: признание Маньчжоу-го; автономию Северного Китая и Внутренней Монголии; создание демилитаризованной зоны в Центральном Китае; размещение японских гарнизонов во Внутренней Монголии, Северном и Центральном Китае; интернационализацию территории Шанхая; компенсацию военных издержек Японии[367].

Эти требования шли настолько далеко, что оказались неприемлемыми для гоминьдановского правительства. Чан Кайши не мог пойти на их удовлетворение без угрозы потери власти. Японо-китайские переговоры о мире зашли в тупик. Траутман заявил, что осуществлять посредничество больше невозможно. В свою очередь, тактика гоминьдановского правительства вызывала раздражение в Токио. 16 января 1938 года премьер-министр Коноэ заявил, что японское правительство не будет больше иметь дело с Чан Кайши. Ориентация на СССР для последнего стала практически безальтернативной.

В 1938 году Советский Союз заключил с Китаем два договора (1 марта и 1 июля), по которым Китаю были предоставлены кредиты на сумму 100 млн американских долларов для закупки в СССР военных и других материалов.

В соответствии с договором от 1 марта 1938 года СССР и Китай подписали в марте 1938 года три контракта на поставку в Китай военных материалов на общую сумму около 50 млн долларов. Согласно этим контрактам СССР поставил в Китай 297 самолетов, 82 танка, 425 пушек и гаубиц, 1825 пулеметов, 400 автомашин, 360 тыс. снарядов и 10 млн винтовочных патронов, а также другие военные материалы[368].

Характерно, что кредит к моменту подписания договора был уже исчерпан, что само по себе является беспрецедентным случаем в международной практике и свидетельством того, насколько Москва была заинтересована в усилении китайской армии. Как уже указывалось выше, советское вооружение в срочном порядке начало поставляться в Китай с сентября 1937 года. Своевременная и эффективная помощь СССР предотвратила капитуляцию Чан Кайши под напором японских вооруженных сил и маневров западной дипломатии[369].

По четвертому контракту, заключенному в соответствии с договором от 1 июля 1938 года, Советский Союз поставил в Китай 180 самолетов, 300 пушек, 1500 ручных пулеметов, 500 станковых пулеметов, 300 грузовых автомашин, авиационные моторы, запасные части, снаряды, патроны и другие военные материалы еще на общую сумму около 30 млн американских долларов. В июне 1939 года было заключено еще два контракта на поставку «специмущества» на сумму свыше 36 млн долларов США[370].

Забегая вперед, скажем, что советская помощь сыграла решающую роль в оказании сопротивления японской агрессии в 1937–1942 годах. Несмотря на то, что к концу октября 1938 года японским войскам удалось оккупировать большую часть территории страны с главными промышленными центрами и важнейшими железнодорожными магистралями, продвижение японских войск в глубь Китая было остановлено.

Немалую роль в этом сыграли советские военные советники и специалисты, направленные в Китай. С появлением советских летчиков-добровольцев наступил конец безнаказанным налетам японской авиации на китайские города. С декабря 1937 года воздушные бои с участием советских добровольцев происходили почти ежедневно. В числе летчиков-истребителей на помощь Китаю прибывали лучшие советские асы, мастера воздушного боя, многие из которых достойно проявили себя в небе Испании. К 1 мая 1938 года китайская авиация, решающая роль в успехах которой принадлежала советским добровольцам, сбила в воздушных боях и уничтожила на аэродромах 625 японских самолетов. Особенно большой резонанс в мире получил налет на японскую авиабазу на острове Тайвань, совершенный 23 февраля 1938 года 12 самолетами СБ под командованием Ф. П. Полынина. В результате этого дерзкого удара японцы потеряли около 40 самолетов на земле. В порту было потоплено несколько судов. Кроме того, на авиабазе сгорел трехлетний запас горючего. Все бомбардировщики без потерь вернулись на свой аэродром[371].

После первых же крупных потерь японцы на длительное время прекратили полеты в районы активных действий советских истребителей и перебазировали свою авиацию на тыловые аэродромы. Несмотря на численное превосходство японской авиации, добровольцы-авиаторы на некоторых участках фронта с весны 1938 года добились господства в воздухе.

Только с ноября 1937-го по июнь 1939 года в Китае побывало свыше 700 летчиков, стрелков-радистов и техников бомбардировочной авиации. С учетом их регулярной сменяемости постоянно участвовали в боевых действиях до 200 и более летчиков-бомбардировщиков.

Одновременно с летчиками бомбардировочной авиации советское правительство с середины сентября 1937 года отправляло в воюющий Китай летчиков-истребителей. По неполным данным, только с осени 1937-го и до весны 1940 года в Китае находились около 700 советских летчиков-добровольцев истребительной авиации и обслуживающего технического персонала.

В 1941 году советское правительство было вынуждено принять решение об отзыве на Родину большинства советских летчиков-истребителей и других добровольцев[372]. Однако почти четырехлетнее их пребывание в Китае, активное участие в боевых действиях имели большое значение для обеспечения боевых действий китайской армии на фронтах национально-освободительной войны и оставили глубокий след в памяти китайского народа. В боях за свободу Китая погибли более 200 советских летчиков-добровольцев.

За семь лет 200 советских инструкторов в летных школах Китая обучили свыше 1800 курсантов, было подготовлено 1204 летчика, 160 штурманов и 450 авиатехников для молодой китайской авиации. Когда советские добровольцы были отозваны на Родину, нужды китайских Военно-воздушных сил были полностью обеспечены собственными, хорошо подготовленными и в теоретическом, и в практическом отношении летными и техническими национальными кадрами. Следует отметить, что непосредственное участие советских авиационных инструкторов и специалистов в обучении китайских пилотов осуществлялось вплоть до второй половины 1944 года, то есть в течение почти всего периода национально-освободительной войны[373].

В этот же период в качестве военных советников в Китай была направлена большая группа хорошо подготовленных военных специалистов, окончивших военные академии и имевших боевой опыт. Работу первой группы советников возглавил М. И. Дратвин. В августе 1938 года главным военным советником стал А. И. Черепанов, в августе 1939 года – К. М. Качанов, а с декабря 1940 года – В. И. Чуйков. С помощью советских военных советников китайская армия провела в 1939–1940 годах ряд активных операций (Чаншаская, Наньнинская, Шаочжоуская, Уюаньская). При этом со стороны Китая было задействовано 100–110 пехотных дивизий против 20 японских дивизий. За это время, по данным советских военных советников, японцы потеряли около 200 000 человек убитыми и ранеными[374]. В результате японский план молниеносной войны провалился, она приняла затяжной характер. Китайская армия не только не была разгромлена, но, наоборот, значительно окрепла, пополнилась вооружением и личным составом, были улучшены обучение, организация и руководство штабов. Это дало возможность китайскому правительству перебазировать многие предприятия с оккупированных территорий в глубинные районы и создать там новое промышленное производство.

Китайской стороной был сделан запрос об оснащении советской техникой по меньшей мере двадцати китайских пехотных дивизий. Это требовало организации поставок оружия более коротким сухопутным путем. Началось строительство 3000-километровой автотрассы Сарыозек – Урумчи – Ланьчжоу, для чего была привлечена специально созданная военизированная колонна наркомата обороны. В короткий срок дорога была сдана в эксплуатацию. К концу 1937 года на этом маршруте уже работало 4 тыс. советских граждан, обеспечивавших его охрану и бесперебойную доставку военных грузов, в первую очередь авиационной техники[375].

Наиболее реальными и ощутимыми в рамках советской военной помощи Китаю стали поставки оружия и военной техники, и в первую очередь авиации, артиллерии, стрелкового вооружения, а также материально-технического обеспечения войск. С октября 1937-го по июнь 1941 года было полностью оснащено артиллерией свыше 40, а стрелковым вооружением – около 50 пехотных дивизий китайской армии. Оружием и военной техникой советского производства были полностью обеспечены военно-воздушные силы, артиллерия и бронетанковые войска. Трудно переоценить и содействие Советского Союза в создании китайской военной промышленности, осуществлявшееся также в рамках военной помощи Китаю[376].

Чан Кайши, выступая 12 июня 1938 года перед работниками политуправления китайской армии, заявил: «Япония является общим врагом Китая и СССР. Если кто-либо намеревается препятствовать дружбе между Китаем и СССР, то это будет только на пользу японским интригам. На сегодня ни одна страна, кроме СССР, не может помочь Китаю. Даже США могут помочь нам только серебром. В теперешний момент Китай и СССР находятся на одном и том же жизненном пути, и в этот критический момент они должны вместе жить или вместе умереть»[377].

И все же, несмотря на возраставшие поставки советского вооружения, восполнить огромные материальные потери китайской армии до конца 1937 года не удалось. Огромный фронт, на котором сражались почти две сотни дивизий центрального правительства и провинциальных войск Китая, не выдерживал натиска японских войск. Линия фронта неуклонно отодвигалась на запад. Только благодаря самоотверженности китайских солдат 8-й и сформированной в начале 1938 года Новой 4-й армий, руководимых Компартией Китая и действовавших в Северном и Восточном Китае, китайским войскам удалось устоять. В частности, одна из дивизий 8-й армии под командованием Линь Бяо в первом же крупном бою у горного прохода Пинсингуань (северо-восточная часть провинции Шаньси) 25 сентября 1937 года нанесла крупное поражение японским войскам. Она полностью разгромила одну из бригад отборной японской дивизии генерала Итагаки, уничтожив более 3 тыс. солдат и офицеров противника.

Несомненно, советское руководство понимало, что советская помощь Китаю существенно повышала возможности последнего в войне с Японией. Это накладывало серьезные ограничения на ее способность развернуть агрессию против СССР. Советское руководство, естественно, было заинтересовано в безопасности дальневосточных границ Советского Союза и понимало, что пока идет война в Китае, Японии достаточно сложно планировать крупномасштабное выступление в северном направлении.

Помощь СССР способствовала укреплению единого антияпонского фронта и одновременно объективно способствовала укреплению позиций КПК. На основе согласованной между Гоминьданом и КПК программы была проведена частичная реорганизация национального правительства и в качестве совещательного органа при правительстве был создан Национально-политический совет, в который вошли представители КПК.

Это вызывало недовольство правых кругов Гоминьдана, которые боялись, что советская помощь приведет к укреплению позиций КПК.

Советская военная помощь Китаю привела к обострению советско-японских отношений. В Токио заключение советско-китайского договора о ненападении, а тем более помощь Китаю были расценены как «величайшая угроза Японии».

В то же время гоминьдановское руководство в 1937–1938 годах не прекращало тайных переговоров с Японией, возлагая при этом надежды на обострение отношений между Советским Союзом и Японией и на советско-японский конфликт. Главной целью этих переговоров было заключение сепаратного мира. Правительство Японии во главе с Ф. Коноэ также проводило политику, направленную на сближение с правым крылом Гоминьдана на единой почве антикоммунизма.

Переговорам активную поддержку помимо Германии оказывали также Великобритания и США. Они были крайне заинтересованы в скорейшем окончании войны в Китае. Как полагали влиятельные круги этих стран, война ослабляла Японию, сковывала ее силы на китайском театре военных действий и затрудняла подготовку к войне против СССР. Они также видели угрозу в укреплении позиций Советского Союза, и, следовательно, коммунистов в Китае благодаря советской военной помощи этой стране.

В феврале 1938 года в Москве стали известны высказывания английского посла, который, выражая, по-видимому, мнение влиятельных английских кругов, обвинил СССР в усилении влияния на Китай и в попытках вызвать продолжение войны. По мнению посла, «лучший способ будущего германского посредничества в японо-китайском конфликте – это совместные действия с Великобританией, которая использует свое влияние на Китай, в то время как Германия должна использовать свое влияние на Японию, с тем чтобы они пришли к соглашению». В качестве стратегической цели ставилось «сближение Германии с Англией и Францией с оставлением для Японии задачи нападения на СССР…»[378].

Весьма характерно, что заявление английского посла было сделано накануне ухода 22 февраля 1938 года в отставку с поста министра иностранных дел А. Идена, которого в Китае считали «своим человеком». При нем Китай надеялся на предоставление Англией займа на поставки самолетов-истребителей «Гладиатор». Английские власти в Гонконге не чинили препятствий провозу в Китай закупленного за границей, в том числе в СССР, вооружения. С уходом Идена ситуация изменилась. Из 36 самолетов поступило только девять. Особое недовольство китайских правящих кругов вызвало японо-английское соглашение о передаче Японии доходов от морских таможен Китая, которые Англия собирала до этого в течение восьмидесяти лет.

Газета «Ухань жибао» 5 мая 1938 года поместила по этому поводу очень резкую статью. МИД Китая направил английскому правительству меморандум, в котором указывалось, что Китай совершенно не связан соглашением и оставляет за собой свободу действий. Впрочем, «свобода действий» была весьма относительна, так как на деле Китай во многом зависел от Великобритании и никак не мог влиять на таможенный режим.

Несмотря на однозначные сигналы со стороны руководства Великобритании, приглашающие Германию к совместным действиям, с середины 1938 года в германском руководстве произошел решительный поворот к союзу с Японией против СССР и Великобритании. Из Китая были отозваны все германские военные советники, и была прекращена поставка Китаю стратегических материалов из Германии.

Весной и летом 1938 года японцы продолжали развивать наступление в Центральном Китае. В конце марта 60-тысячная группировка японских войск начала продвижение на Сюйчжоу с целью последующего выхода на Ухань и соединения с войсками, действовавшими вдоль Янцзы. В начале боев за Сюйчжоу гоминьдановским войскам удалось нанести поражение японцам под Таоэрчжуанем, однако достигнутый успех развить они не смогли. Японцы, сосредоточив 200-тысячную армию и 400 танков, возобновили наступление и 19 мая овладели Сюйчжоу – важным стратегическим железнодорожным узлом, соединив тем самым Северный фронт с Центральным. Положение гоминьдановских войск на Центральном фронте ухудшилось.

Во второй половине августа 1938 года 240-тысячная хорошо вооруженная японская армия при поддержке 180 танков, 150 самолетов и боевых кораблей речного флота перешла в наступление на Ухань. Бои за Ухань продолжались три месяца. Советские летчики-добровольцы самоотверженно защищали город с воздуха. Однако под натиском превосходящих сил противника китайские войска 27 октября вынуждены были оставить Ухань. Гоминьдановское правительство из Ханькоу эвакуировалось в Чунцин, где оставалось до конца войны. В результате захвата Уханя японцы перерезали единственную железную дорогу, пересекавшую Китай с севера на юг, и прервали связь между Северным и Южным фронтами гоминьдановской армии. Несколькими днями раньше, 21 октября, японская армия, высадив десант, захватила Гуанчжоу, лишив Китай последней крупной морской коммуникации. Город был сдан японцам без боя.

В разгар сражения за Ухань руководство Советского Союза организовало поставку новой партии военной техники, вооружения и боеприпасов Китаю. Очередной зафрахтованный английский пароход, приняв на борт 300 артиллерийских орудий, две тысячи пулеметов и другое вооружение, вышел из Севастополя и направился к берегам Бирмы[379]. В ноябре 1938 года этот груз был доставлен в порт Рангун, а затем переправлен в Китай по Бирманской шоссейной дороге. Это оружие позволило восполнить потери, понесенные в боях за Ухань, и не допустить дальнейшего продвижения японских войск[380].

Основной способ проведения оперативно-стратегических операций японским командованием состоял в том, что подвижные группировки японских войск при поддержке авиации прорывали фронт на сравнительно узком участке в направлении основных железнодорожных и шоссейных магистралей и стремились окружить противника. Однако китайским войскам, как правило, удавалось выйти из окружения. Упорство вооруженных сил Китая возрастало. С помощью советских военных советников командный состав гоминьдановской армии совершенствовал навыки управления войсками в бою. Китайские соединения и части создавали на направлениях наступления японских войск оборонительные рубежи, выводили из строя железнодорожные и шоссейные дороги, затопляли участки территории. Китайские войска все чаще контратаковали врага, замедляя его наступление. Если в начале войны тактические темпы продвижения японских частей составляли 10–20 км в сутки, то в Уханьской операции они не превышали 1–3 км. Темп продвижения японцев в оперативном масштабе был еще ниже. В первый год войны японцы продвинулись на 1100 км, а в первую половину второго года – менее чем на 300 км. Японские войска несли в боях всё большие потери. Если в Шанхай-Нанкинской операции потери японцев по отношению к китайским составляли 1: 5, то в Уханьской операции они уравнялись: войска агрессора потеряли до 120 тыс. солдат и офицеров убитыми и ранеными[381].

Захватом Уханьского промышленного района и Гуанчжоу завершился первый этап войны, характеризовавшийся широкими наступательными операциями японцев против гоминьдановской армии и тяжелыми поражениями последней.

В итоге первых 15 месяцев войны Японии удалось захватить обширные территории с многомиллионным населением в Северном, Центральном и Южном Китае, почти всю железнодорожную сеть и главные экономические центры Китая, блокировать его морское побережье. Это было следствием как общей военно-экономической слабости Китая, значительного превосходства Японии в военной технике и вооружении, так и политики гоминьдановского правительства, не решавшегося мобилизовать широкие народные массы на отпор врагу. По данным китайского генштаба, к середине 1938 года потери убитыми, ранеными и пропавшими без вести составляли 800 тыс. человек, или примерно 40 % штатного состава 176 дивизий китайской армии[382]. Очень серьезными были потери в авиации: к январю 1939 года 1402 японским самолетам китайские ВВС могли противопоставить только около 200 самолетов, в основном истребители[383].

Однако главной своей цели – полного покорения и капитуляции Китая – японские милитаристы добиться не смогли. План «молниеносной войны» Японии против Китая провалился благодаря стойкости вооруженных сил Китая и возрастающей помощи СССР китайскому народу. Дух китайского народа не был сломлен. Япония оказалась перед перспективой затяжной войны.

С ноября 1938 года начался второй этап Национально-освободительной войны китайского народа, этап стратегического равновесия сил. Теперь противник был вынужден надолго прекратить крупномасштабные наступательные действия и перейти к закреплению захваченной им территории. Японцы все чаще стали прибегать к оборонительным действиям и расширению борьбы против многочисленных опорных баз, возникших в ходе партизанской войны.

Руководство КПК, рассредоточив части 8-й армии, приступило к осуществлению курса на создание опорных баз партизанской войны в горных и отдаленных сельских районах, труднодоступных для японских оккупантов.

К концу 1937 года основные силы 8-й армии закрепились в горных районах на границах провинции Шаньси, откуда и началось расширение антияпонских баз. Первой относительно стабильной антияпонской базой стал Шаньси-Чахар-Хэбэйский освобожденный район. Вслед за этим в 1938 году возник другой освобожденный район на стыке провинций Шаньси, Хэбэй, Шаньдун, Хэнань. В Центральном Китае партизанская война развернулась весной 1938 года. В мае части Новой 4-й армии проникли в провинцию Аньхой и создали там небольшую опорную базу. Летом 1938 года партизанская база была основана в южных районах провинции Цзянсу. К концу первого периода войны народные вооруженные силы увеличились, по данным КПК, до 180 тыс. человек, а общая численность населения освобожденных районов к концу 1940 года составила 100 млн человек[384].

В борьбе с партизанским движением японское командование сделало ставку на китайский коллаборационизм. Дело в том, что укрепление единого национального антияпонского фронта сопровождалось и усилением позиций прогрессивной общественности Китая. Она симпатизировала Советскому Союзу за его помощь в борьбе с японской агрессией и опиралась на возросший авторитет СССР в китайском народе. Это пугало руководящие слои Гоминьдана и зажиточные слои китайского общества. Они видели в этом непосредственную угрозу своим интересам и готовы были идти на сотрудничество с японскими оккупационными властями, чтобы противодействовать распространению влияния СССР и, соответственно, компартии Китая в стране.

Японская оккупационная администрация использовала эти настроения. Опираясь на них и используя методы прямого вооруженного давления и подкупа, широковещательные обещания китайскому народу освободить его от «гнета белого империализма» и пропаганду «паназиатских» идей, японцам удалось привлечь к сотрудничеству весьма значительную часть китайского населения.

В тяжелое для Китая время прояпонские элементы активизировались и внутри Гоминьдана. В конце 1938 года часть гоминьдановских деятелей прояпонской ориентации во главе с заместителем председателя ЦИК Гоминьдана Ван Цзинвэем открыто перешла на сторону Японии, переехала на оккупированную территорию и заявила о своем согласии с политикой Японии в отношении Китая.

30 марта 1940 года японские власти инспирировали создание в Нанкине марионеточного «центрального правительства» Китая во главе с Ван Цзинвэем. При поддержке Японии это правительство сформировало довольно значительную армию[385]. 30 ноября 1940 года Япония подписала с нанкинским правительством договор о дружбе и взаимопомощи «…для борьбы за построение Восточноазиатской сферы совместного процветания, против коммунизма и чунцинского Гоминьдана»[386].

В 1939 году широкомасштабные действия на китайском фронте уже не велись. Время относительного затишья китайское военное командование использовало для пополнения своих потрепанных в предыдущих боях дивизий, оснащения их за счет поступившей из Советского Союза военной техники и для всемерного развертывания партизанской войны в тылу японцев. При решении этих задач оно широко опиралось на советский опыт и материальную помощь.

К началу апреля 1939 года в оказании непосредственной военной помощи Китаю активно участвовали 5002 советских добровольца, в том числе 46 военных советников, 11 инструкторов, 24 различных специалиста, 446 человек из состава особых авиационных групп (включая авиатехников), а также 4475 бойцов и командиров, которые охраняли и обслуживали трассу Алма-Ата – Урумчи – Ланьчжоу[387]. К концу года советнический аппарат вырос до 75 человек[388]. При этом китайская сторона неоднократно обращалась с настойчивой просьбой увеличить число советников до 200 человек[389]. 16 июня 1939 года был подписан советско-китайский торговый договор, который обеспечил надежную экономическую основу связей Китая с СССР в неблагоприятных условиях захвата Японией всех крупных китайских портов и блокады побережья[390].

Советская военная помощь могла бы дать более значительные результаты, если бы не ряд причин внешнего и внутреннего порядка, создававших большие трудности для Китая и благоприятствовавших Японии.

К числу причин внешнего порядка следует отнести прежде всего пресловутую позицию невмешательства западных держав. Правящие круги Англии надеялись столкнуть Японию с США, а больше всего с СССР. США в свою очередь рассчитывали на обострение англо-японского соперничества, а также на конфликт Японии с СССР. Общую политику западных держав в конечном итоге определили расчеты на то, что Япония не будет затрагивать их интересы в Китае, а японскую экспансию удастся повернуть на Север, против Советского Союза.

Вторая причина заключалась в том, что взаимодействие СССР с правительством Чан Кайши носило сложный и противоречивый характер. Китайское правительство рассматривало Советский Союз как своего идеологического противника и постоянно колебалось в своих предпочтениях между СССР и западными державами, пытаясь получить выгоду как с той, так и с другой стороны. Кроме этого, гоминьдановское руководство боялось, что советская помощь приведет к укреплению позиций КПК. Это периодически приводило к обострению отношений между СССР и Гоминьданом, чему в немалой степени способствовала и на чем играла Япония.

Что касается причин внутреннего порядка, то наряду с экономической отсталостью и политической раздробленностью Китая особенно негативно на ходе войны отражалась длительная борьба за власть между Гоминьданом и Компартией Китая.

Серьезным просчетом гоминьдановского руководства было также и то, что на первом этапе правительство Чан Кайши придерживалось порочного курса однобокого ведения войны, признавая правомерным участие в ней лишь регулярной армии и не принимая во внимание народное сопротивление.

На военно-стратегическую обстановку серьезно влияли и старые пороки гоминьдановских и милитаристских (провинциальных) войск, такие как отсутствие единства между офицерами и солдатами войск Гоминьдана, несогласованность действий, частые случаи невыполнения приказов вышестоящего командования, низкий уровень подготовки командного состава, милитаристское отношение к войне как к источнику обогащения[391].

Тем не менее продолжавшееся сопротивление Китая сковывало основные силы японских сухопутных войск. Военное руководство Японии понимало, что вести одновременно две войны – против Китая и против СССР – оно не в состоянии. Сил у империи для этого не было. Правительство, флот и армия через шесть месяцев после начала китайской авантюры были обеспокоены большими потерями, затруднениями и медлительностью японского наступления и перспективами всего предприятия.

Когда в январе 1938 года германский генштаб по военно-дипломатическим каналам сделал запрос о сроках возможного начала военных действий Японии против СССР после окончания войны в Китае, то представитель японского генштаба передал через германского военного атташе, что подготовка к войне с Советами ведется усиленными темпами. Однако из-за необходимости содержать большую оккупационную армию в Китае в течение длительного времени и необходимости основательно пополнить японскую армию, понесшую потери в Китае, а также в связи с финансовыми трудностями «два года являются максимальным, а один год – минимальным сроком для того, чтобы японский генштаб мог начать войну против СССР»[392].

Что не менее важно, затяжная война в Китае наносила ущерб совместным японо-германским планам, вызывая настороженность гитлеровского руководства относительно военных возможностей своего союзника и стремление «избегать немедленных совместных действий до тех пор, пока слабость Японии не будет совсем преодолена или по крайней мере уменьшена при содействии Германии»[393].

Вывод о том, что Япония увязла в войне с Китаем и до тех пор, пока китайский конфликт не будет прекращен, говорить о возможной войне с Советским Союзом не приходится, сохранял свою актуальность и в 1938-м, и в 1939 годах. Об этом Р. Зорге писал в статье «Японская экспансия», опубликованной в двух номерах журнала «Цайтшрифт фюр геополитик» за 1939 год. Конечно, в 1939 году Зорге не мог точно знать соотношение сил между Квантунской армией и японской оккупационной армией в Китае. Но по данным советской военной разведки японские войска в Китае по всем показателям примерно вдвое превосходили Квантунскую армию[394]. Группировка в Маньчжурии получала остатки того, что могла выделить империя для войны на азиатском континенте.

Политика СССР по отношению к Китаю, советская военная помощь этой стране не могли не раздражать японские военно-политические круги, которые взяли курс на подготовку к войне с Советским Союзом. С середины 1930-х годов положение на сухопутной границе Советского Союза с марионеточным государством Маньчжоу-го стало весьма напряженным. Предъявлялись территориальные претензии, повсюду имели место стычки, провокации, гибли люди. Японское командование решило начать проверку надежности советской обороны, выяснить готовность СССР к войне с Японией и одновременно испытать боевую готовность своих войск.

В 1938 году число японских провокаций на советско-маньчжурской границе резко возросло. Если в 1937 году было отмечено 69 нарушений границы японскими военнослужащими, то в 1938 году их было зарегистрировано уже 124. Всего же за три года – с 1936-го по 1938-й – на границе был зарегистрирован 231 инцидент, из них 35 крупных столкновений. Японские источники приводят еще большие цифры – 506 инцидентов за три года (1935–1937) 25 июня 1938 года, информируя посла СССР в Японии о серьезности складывавшейся обстановки, заместитель наркома иностранных дел Б. С. Стомоняков писал, что «линия японской военщины в Маньчжурии, рассчитанная на провокацию пограничных конфликтов, продолжает проводиться непрерывно и все с большей наглостью»[395].

В политической сфере в Японии боролись несколько группировок по вопросу о войне в Китае. Финансовые круги были полностью удовлетворены оккупацией и развитием Северного Китая и выступали против какого-либо расширения военных действий. Квантунская группировка требовала полного сосредоточения внимания на подготовке войны против СССР и строгого ограничения военных действий в Китае только Северным Китаем и Маньчжурией. «Центристы» (И. Умэдзу, Г. Сугияма) выступали за окончание войны в Китае минимальными силами и за ускорение подготовки войны против СССР. Наконец, правительственные круги во главе с Ф. Коноэ и командование флота считали, что «китайский инцидент» зашел в тупик, и требовали коротких и решительных действий против Китая, который рассматривался как первоочередной противник, а СССР – как второстепенный.

«Центристы» были вынуждены согласиться с требованиями более решительных действий против Китая и на переброску войск из Маньчжоу-го в Центральный Китай, надеясь сломить сопротивление китайской армии[396].

В то же время позиции «квантунцев», требовавших решительных действий против СССР, были очень сильны.

В мае 1938 года последовала отставка министра иностранных дел К. Хироты, который вел себя слишком пассивно в «китайском инциденте», и назначение на этот пост И. Угаки – лидера японских ультраправых. В июне военным министром был назначен генерал Сэйсиро Итагаки – представитель «квантунской группировки». Это означало усиление военных приготовлений против СССР. Р. Зорге немедленно направил в Москву сообщение, в котором предупреждал о «нависающей угрозе локальных действий» на границе с Маньчжоу-го[397]. О нарастающей угрозе военного столкновения говорили в дипломатических кругах, писала японская пресса, которая в мае-июне развернула шумную пропагандистскую кампанию вокруг так называемых спорных территорий на границе Маньчжурии и советского Приморья.

Действительно, готовясь к проведению уханьской операции и идя навстречу требованиям Квантунской армии, японский генштаб решил убедиться, что СССР не планирует воспрепятствовать расширению японской агрессии в Китае вооруженным путем. С этой целью японское командование было готово произвести «разведку боем» силами целой дивизии и при необходимости даже пожертвовать ею[398]. Другой целью было проверить силу ОКДВА после того, как она 1 июля 1938 года была преобразована в Дальневосточный фронт.

Планированию и выбору места инцидента, который впоследствии получил по японской терминологии название «Чанкуфынского», способствовало также следующее обстоятельство. 13 июня 1938 года начальник управления НКВД по Дальневосточному краю комиссар госбезопасности 3 ранга Г. С. Люшков[399] перешел к японцам на хуньчуньском участке границы в Посьетском районе, где сходились границы СССР, Кореи и Маньчжоу-го. Выбор места для побега был выбран не случайно. Люшков, в чьем ведении находилась охрана советской границы, прекрасно знал, что именно здесь был расположен самый незащищенный ее участок: из-за низинной и болотистой местности по молчаливому согласию японской и советской сторон он практически не охранялся. После того как Люшков попал в руки японских жандармов, он был доставлен в Сеул, а затем переправлен в Токио. Для его допроса была создана специальная комиссия, которая высоко оценила информацию, предоставленную Люшковым. Он передал японцам карты с планом советских приграничных укреплений, размещением пограничных отрядов и частей Красной армии, предоставил данные о численности военнослужащих, шифры радиосвязи, различные списки и другие секретные документы.

Люшков сообщил японцам и срочно прибывшим в Токио представителям германского абвера, что репрессии в армии отрицательно сказались на управлении войсками, их выучке, дисциплине и боевой подготовке. Поставленные на высокие должности «выдвиженцы» в подавляющем большинстве не имели требуемого профессионального опыта, знаний и не справлялись со своими обязанностями. Люшков также сообщил, что офицеры соединений, дислоцированных на Дальнем Востоке, живут со своими семьями в большинстве случаев во времянках, и эти плохие условия жизни не могут не влиять на моральное состояние войск. Боеприпасы и продовольствие поступают нерегулярно, поскольку их доставка производится из европейской части России и сильно зависит от задержек или остановок на транспорте. Наконец, Люшков рассказал о якобы плачевном состоянии обороны советского Приморья на главном, владивостокском направлении, о слабости советских оборонительных позиций в районе озера Хасан, где он как раз и совершил переход границы[400].

«Не будет преувеличением сказать, – писал известный японский историк Хияма Ёсиаки, – что на основе его показаний японская сухопутная армия получила полное представление о военной мощи, организационной структуре, вооружении, дислокации, основе тактики советской армии»[401].

Поэтому японское командование решило выбрать район озера Хасан, чтобы организовать инцидент и проверить достоверность сведений, предоставленных Люшковым. Эти сведения придавали японскому командованию определенную смелость и уверенность в успехе. Оценивая создавшееся в Красной армии и в ОКДВА положение как близкое к катастрофическому, японская военщина умышленно усиливала напряженность на границе, так как считала, что «…русские были слишком потрясены и ослаблены, чтобы осмелиться скрестить мечи с императорской армией»[402].

Когда весть о предательстве Люшкова докатилась до Москвы, Сталин срочно направил на Дальний Восток заместителя наркома внутренних дел М. П. Фриновского и начальника главного политуправления РККА Л. З. Мехлиса для расследования обстоятельств бегства Люшкова и принятия необходимых карательных мер в Дальневосточном краевом комитете ВКП(б) и Дальневосточной армии. По их распоряжению началась тщательная проверка Посьетского погранотряда. Уже в конце июня первые конные дозорные появились на этом участке границы. Вскоре на высоте Заозерная (японское название Чанкуфын) появились первые пограничники, которые вырыли окопы и приступили к установке проволочных заграждений. 7 июля японская разведка впервые обнаружила трех или четырех человек на вершине Заозерная, откуда хорошо просматривались японские позиции, в том числе и железная дорога, что, как решили военные, может представлять определенную угрозу Японии. Поэтому командование японской Корейской армии, которой была поручена охрана этого района, приняло решение обратиться за консультациями в Токио. Дело осложнялось еще тем фактом, что между Корейской и Квантунской армиями существовало незримое соперничество. Последняя всячески подчеркивала свое превосходство. Поэтому в связи с появлением советских военнослужащих в районе Заозерной из штаб-квартиры Квантунской армии в Сеул была отправлена телеграмма, смысл которой состоял в призыве к активным военным действиям. «Если Корейская армия будет колебаться, то Квантунская армия возьмет на себя обязательство вытеснить русских (из Чанкуфына)»[403].

11 июля в японских газетах появилось сообщение о нарушении советскими пограничниками границы Маньчжоу-го. 14 июля временный поверенный в делах Японии в СССР Ниси Харухико по указанию Токио потребовал немедленного отвода советских войск с высот Заозерная и Безымянная. 20 июля 1938 года японский посол в Москве М. Сигемицу, срочно вернувшийся из поездки в Северную Европу, в беседе с наркомом иностранных дел СССР М. М. Литвиновым в ультимативной форме потребовал, чтобы советские пограничники очистили высоты Заозерная и Безымянная к западу от оз. Хасан. При этом посол пригрозил, что в случае отказа советской стороны удовлетворить эти требования Япония не остановится перед применением силы.

Японскому послу был предъявлен текст Хуньчуньского соглашения, подписанного Россией и Китаем в 1886 году. В приложенной к соглашению карте четко обозначено прохождение русско-китайской границы в этом районе. Обе «спорные» высоты находятся на русской территории. Однако японская сторона проигнорировала этот документ. В связи с этим 22 июля советское правительство направило ноту Японии, в которой отвергло японские требования об отводе советских войск с высоты, расположенной к западу от оз. Хасан, так как эти требования не были подкреплены никакими документальными доказательствами. В ноте также указывалось, что Советский Союз никому не угрожает, но и посягательств на свою территорию не допустит[404].

Одновременно с демаршем по дипломатической линии генштаб японской армии отдал приказ усилить свои пограничные части группировкой японских войск численностью более 38 тыс. человек. Эта группировка была подтянута к границе с СССР 19 июля. 29 июля японские части (75-й пехотный полк 19-й дивизии Корейской армии) вторглись на советскую территорию, а 31 июля захватили сопку Безымянная и высоту Заозерная, продвинувшись в глубь советской территории на четыре километра.

Японская сторона была настроена очень решительно и намеревалась разрешать все неясные пограничные вопросы дипломатическими средствами только после захвата этих высот. На случай контрмероприятий с советской стороны вокруг района столкновения были сосредоточены фронтовые части и резервы, объединенные под командованием штаба японской Корейской армии. На иностранные дипломатические круги в Токио эти действия японской армии произвели сильное впечатление, они показали ее мощь и восстановили престиж, подорванный бесславной войной в Китае[405]. Военный министр С. Итагаки и начальник генштаба Японии Н. Канъин планировали начать мобилизацию войск для проведения операции в районе озера Хасан.

Однако перспектива расширения конфликта с СССР в условиях затягивания войны в Китае пугала императора Хирохито и некоторых высших чиновников японского правительства. В частности, министр иностранных дел Угаки заявил германскому послу Э. Отту, что он не допустит расширения пограничного инцидента, пока идет война в Китае[406]. Еще накануне событий, 20 июля, Хирохито принял Итагаки и Канъина и раздраженно заявил военному министру: «Впредь чтобы ни один солдат и шагу не ступил без моего указания»[407].

2 августа советское командование в дополнение к пограничным подразделениям выдвинуло к оз. Хасан силы 1-й (Приморской) армии. 4 августа был издан оперативный приказ наркома обороны СССР о приведении в полную боевую готовность войск Дальневосточного фронта и Забайкальского военного округа. Этот приказ требовал перебазировать авиачасти на полевые аэродромы, «имея сильные кулаки для мощных ударов». 6 августа была начата операция по освобождению высот от японцев. Позиции японских войск на захваченных высотах начали подвергаться усиленной бомбардировке. Тем не менее японский генштаб не считал, что положение на границе очень серьезно, несмотря на бомбардировки советской авиации. Японские военные круги были заинтересованы в войне с СССР позднее, а в тот момент хотели только продемонстрировать свою мощь. Однако в японском генштабе полагали, что вопрос станет значительно более серьезным, если авиаударам подвергнутся более глубинные районы Кореи или Маньчжурии[408].

Бои носили ожесточенный характер и продолжались до 10 августа. В результате решительных действий советских войск вторгнувшаяся японская группировка была отброшена с советской территории. 10 августа стороны по дипломатическим каналам договорились прекратить огонь и провести редемаркацию спорного участка границы. 11 августа 1938 года в 12 часов военные действия были прекращены.

Как утверждают японские военные историки, предпринятая разведка боем показала, что советское правительство не имело планов вступления в японо-китайскую войну[409].

Однако эта разведка боем стоила больших жертв обеим сторонам. Безвозвратные потери советских войск составили 792 человека, а санитарные потери – 3279 человек[410]. Людские потери японских войск, по данным японских источников, составили 1440 убитыми и ранеными. Особенно велики были потери в 75-м пехотном полку – 708 убитыми и ранеными, что составило более 50 % от списочного состава полка и означало практический разгром этой части[411].

За подвиги, совершенные в боях в районе озера Хасан, 26 военнослужащих были представлены к званию Героя Советского Союза, в том числе девять были удостоены этого звания посмертно. 6500 участников боев были награждены орденами и медалями. 40-я дивизия была отмечена орденом Ленина, а 32-я дивизия и 59-й Посьетский погранотряд – орденом Красного Знамени.

Если в начале хасанского инцидента действия японской армии произвели сильное впечатление на иностранные дипломатические круги в Токио, то после его завершения они не скрывали своего разочарования и считали, что японской армии был преподан урок. Одновременно в правительственных кругах Японии усилились воинственные настроения. На заседании кабинета министров 1 августа было принято решение об усилении Квантунской армии. К 10 августа в Хабаровском и Владивостокском секторах уже было сосредоточено от пяти до семи японских дивизий. Это означало, что японское руководство не исключало возможность войны против СССР в ближайшем будущем[412].

Хасанские события подробно освещались в научной литературе. В том числе были открыты архивные документы, которые позволяют по-новому взглянуть на некоторые моменты. В частности, это касается действий маршала В. К. Блюхера в период конфликта. Один из этих документов – стенограмма заседания Главного военного совета РККА от 31 августа 1938 года. На этом заседании Блюхер был обвинен в бездеятельности, смещен с поста командующего войсками Дальневосточного Краснознаменного фронта и вскоре репрессирован[413].

При разборе действий Блюхера выяснилось, что «боевая подготовка войск, штабов и командно-начальствующего состава фронта оказалась на недопустимо низком уровне. Войсковые части были раздерганы и небоеспособны; снабжение войсковых частей не организовано. Обнаружено, что Дальневосточный театр к войне плохо подготовлен (дороги, мосты, связь).

Хранение, сбережение и учет мобилизационных и неприкосновенных запасов как на фронтовых складах, так и в войсковых частях оказались в хаотическом состоянии».

Совет констатировал, что «японцы были разбиты и выброшены за пределы нашей границы только благодаря боевому энтузиазму бойцов, младших командиров, среднего и старшего командно-политического состава».

Среди причин неудачных действий советских войск назывались следующие:

1. Отвлечение личного состава на различные хозяйственные работы. Это привело к громадному некомплекту в личном составе и дезорганизации частей. В таком состоянии они и выступили по боевой тревоге к границе. «В результате этого в период боевых действий пришлось прибегать к сколачиванию из различных подразделений и отдельных бойцов частей, допуская вредную организационную импровизацию, создавая невозможную путаницу, что не могло не сказаться на действиях наших войск».

2. Войска выступили к границе по боевой тревоге совершенно неподготовленными: не хватало оружия и боеприпасов. «Во многих случаях целые артиллерийские батареи оказались на фронте без снарядов». Многие бойцы были посланы в бой в совершенно изношенной обуви, полубосыми, большое количество красноармейцев было без шинелей. Командирам и штабам не хватало карт района боевых действий.

3. Все рода войск, особенно пехота, «обнаружили неумение действовать на поле боя, маневрировать, сочетать движение и огонь, применяться к местности». Танковые части были использованы неумело, вследствие чего понесли большие потери в материальной части[414].

За все указанные недостатки вина была возложена на маршала Блюхера, который обвинялся в очковтирательстве, потакании «вредителям» и укрывательстве «врагов народа».

Действия Блюхера в период конфликта были признаны неудовлетворительными и граничащими с «сознательным пораженчеством». Блюхеру вменялось в вину, что он знал «о готовящейся японской провокации и о решениях Правительства по этому поводу… но ничего не сделал для проверки подготовки войск для отпора врагу и не принял действительных мер для поддержки пограничников полевыми войсками».

Блюхера обвинили в том, что вместо подготовки к отпору он совершенно неожиданно 24 июля «подверг сомнению законность действий наших пограничников у оз. Хасан». Втайне от члена Военного совета Мазепова, своего начальника штаба Штерна, заместителя наркома обороны Мехлиса и заместителя наркома внутренних дел Фриновского, находившихся в это время в Хабаровске, Блюхер послал комиссию на высоту Заозерная и без участия начальника погранучастка произвел расследование действий наших пограничников. Эта комиссия «обнаружила „нарушение“ нашими пограничниками маньчжурской границы на три метра и, следовательно, „установила“ нашу „виновность“ в возникновении конфликта на оз. Хасан».

После этого Блюхер отправил телеграмму наркому обороны об этом «мнимом нарушении маньчжурской границы» и потребовал немедленного ареста начальника погранучастка и других «виновников в провоцировании конфликта» с японцами.

На самом деле Блюхер, находившийся в Хабаровске, уполномочил командующего 1-й армией комдива К. П. Подласа направить ответственных представителей в район Заозерной, где 15 июля произошло первое столкновение пограничников с японскими нарушителями границы. Блюхер не хотел действовать опрометчиво в таком деле, которое грозило перерасти в международный конфликт, и поэтому пытался удостовериться в точности докладов пограничников. Однако инспекция на месте происшествия представителей 1-й армии и их выводы вызвали резкий протест заместителя наркома внутренних дел Фриновского. Тот считал вообще неправомерными какие-либо проверки действий пограничных войск, находившихся в ведении НКВД. Его поддержал другой представитель центра – заместитель наркома обороны Мехлис, который прибыл на Дальний Восток для личного участия в замене политсостава войск ДВФ. Регулярно информируя Москву по своим каналам связи, Фриновский и Мехлис еще больше подогревали недовольство Сталина, Ворошилова и Ежова действиями Блюхера.

После этого от Сталина поступило указание «о прекращении возни со всякими комиссиями и расследованиями и о точном выполнении решений советского правительства и приказов наркома обороны». Как утверждает стенограмма, 1 августа при разговоре по прямому проводу Сталин был вынужден задать вопрос Блюхеру: «Скажите, т. Блюхер, честно, есть ли у вас желание по-настоящему воевать с японцами? Если нет у вас такого желания, скажите прямо, как подобает коммунисту, а если есть желание, я бы считал, что вам следовало бы выехать на место немедля».

К этому времени пограничники и разрозненные подразделения Красной армии, сдерживавшие натиск японской 19-й пехотной дивизии, уже почти полностью погибли.

Блюхера также обвинили в том, что он до самого последнего момента не давал команду на применение авиации «из опасения поражения корейского населения».

Наконец, в вину Блюхеру было вменено то, что 10 августа он отдал приказ о призыве в армию 12 возрастов, несмотря на то, что Главный военный совет в мае 1938 года принял решение о призыве в военное время на Дальнем Востоке всего лишь шести возрастов. «Этот приказ т. Блюхера провоцировал японцев на объявление ими своей мобилизации и мог втянуть нас в большую войну с Японией. Приказ был немедля отменен Наркомом».

С высоты сегодняшнего дня видно, что сухие строки стенограммы служат как бы зловещим предзнаменованием той катастрофы, которая случилась с Красной армией в июне 1941 года. Судьба Блюхера удивительно напоминает судьбу командующего Западным особым военным округом генерал-полковника Д. Г. Павлова. Немалая вина за неготовность Красной армии к отпору врагу лежала на самом Сталине, в частности из-за той нетерпимой атмосферы, которая сложилась в стране в результате репрессий. Именно в такой атмосфере, как ни парадоксально, пышным цветом процветало очковтирательство, безответственность и откровенное разгильдяйство, которые потом стоили больших жертв и преодолевались только благодаря героическим усилиям народа.

Непрерывный поиск «врагов народа» порождал недоверие высших инстанций к нижним и вызывал у подчиненных неуверенность в своих действиях. События на оз. Хасан показали, какую отрицательную роль в управлении войсками сыграли жесткая опека и прямая подмена командных инстанций в районе конфликта, происходившая по прямому указанию Москвы. В результате командиры действующих частей и соединений порой были вынуждены выполнять противоречивые и часто не вполне компетентные указания различных высоких начальников, не имевших полного представления о складывавшейся обстановке в районе боевых действий.

После хасанских событий японский генштаб был вынужден внести коррективы в разработанные ранее планы войны против СССР. В течение осени 1938 года был разработан новый вариант плана под кодовым наименованием «Хати-го» («Операция № 8»). Этот план был согласован с командованием Квантунской армии и предусматривал нанесение главного удара на западном направлении через Монголию с целью выхода к Байкалу.

Еще в 1932 году военный министр Японии генерал Араки Садао опубликовал брошюру «Задачи Японии в эру Сёва», в которой писал: «Мы считаем маньчжуро-монгольский вопрос важным потому, что, если мы не установим прочно своего престижа в Маньчжурии и Монголии, мы никак не сможем распространять великие идеалы, развивавшиеся на протяжении трехтысячелетней истории Японии. Япония не должна удовлетворяться только собственным расцветом, свои идеалы она должна распространять по всему Дальнему Востоку и далее по всему миру»[415].

Это было идеологическим обоснованием военных планов японского руководства. Но были и соображения чисто практического свойства.

В первую очередь нужно было проверить действенность нового варианта оперативно-стратегического плана войны против СССР, снова испытать боеспособность Красной армии, а также готовность советского правительства выполнить свои обязательства по договору, заключенному с МНР 12 марта 1936 года. Первоочередной задачей также было угрозой силой заставить СССР отказаться от помощи Китаю и таким образом лишить Чан Кайши поддержки и склонить его к капитуляции.

С захватом японцами Маньчжурии в правящих кругах Японии появилась идея создания «буферных зон» в пределах Внутренней Монголии и северного Китая. Японское руководство всячески поощряло разного рода сепаратистские движения Монголии, официально считавшейся составной частью Китая. В то же время японский генштаб считал, что территория МНР используется силами китайского сопротивления для партизанской борьбы в Маньчжурии[416], и намеревался положить этому конец.

После того, как в 1936 году основные силы китайской Красной армии совершили переход из юго-восточных провинций Китая в районы, граничащие с МНР (так называемый Особый район), захват Монголии стал рассматриваться в японском генштабе также как стратегическая операция, направленная на разрыв коммуникаций между Особым районом и СССР и в конечном итоге – на уничтожение вооруженных сил китайской компартии.

Кроме этого, после событий на оз. Хасан японскому генштабу нужная была «маленькая победоносная война», чтобы поднять в глазах западных держав престиж Японии и, в частности, создать выгодную для Японии обстановку на переговорах с Великобританией и США[417].

Но у японского руководства была еще одна, возможно, самая главная цель. Япония начиная с лета 1938 года вела активные переговоры о заключении военного союза с Германией и Италией. Как раз в это время среди влиятельных кругов германского руководства стали нарастать весьма скептические настроения относительно военных возможностей своего дальневосточного союзника. С другой стороны, наметилось желание влиятельных кругов Берлина пойти на примирение с СССР даже в ущерб Антикоминтерновскому пакту и союзническим отношениям с Японией, которая «доказала свое бессилие в Китае»[418]. Наконец, внутри страны у радикальных групп среди японских военных нарастало недовольство отсутствием успехов в войне с Китаем. Поэтому японское руководство, идя на расширение военного конфликта в районе р. Халхин-Гол, хотело доказать и союзникам, и недовольным внутри страны, что японская армия обладает высокими боевыми возможностями, а с другой стороны, намеревалось подтолкнуть Германию к заключению военного соглашения, острие которого было бы направлено против СССР[419].

Исходя из этого, в японском генштабе было решено осуществить вторжение на территорию МНР. В случае удачи военные действия предполагалось развернуть по всей обширной границе Дальневосточного края для захвата территории от Байкала до Владивостока. При этом, как предполагал японский кабинет, Германия в силу обязательств по Антикоминтерновскому пакту должна была выступить против СССР на Западе.

То, что в МНР находились советские войска, было хорошо известно в Токио, и там прекрасно понимали, что вторжение японской армии на территорию этой суверенной страны повлечет за собой вооруженное столкновение с частями Красной армии. В столице империи к военным действиям готовились с таким расчетом, чтобы сразу же после первого удара добиться победы над объединенными силами советско-монгольских войск. Предполагалось разгромить эти войска на территории Тамцак-Булакского выступа, а затем стремительным броском через столицу республики Улан-Батор выйти к границе Советского Союза южнее Читы. После этого должен был последовать еще один удар в направлении Байкала, чтобы перерезать Транссибирскую магистраль и отторгнуть Дальний Восток от остальной территории страны. Одновременно с ударом в направлении Байкала предполагалось начать наступление в Приморье и захватить район Владивостока.

Ведя дело к открытому конфликту, японское руководство возлагало большие надежды на активную поддержку своих действий со стороны феодальной знати и высшего ламаистского духовенства Монголии, выступавших против просоветского режима в МНР. Ставка делалась и на дезорганизованность Монгольской народно-революционной армии, обескровленной репрессиями 1937–1938 годов, когда было уничтожено абсолютное большинство высшего и среднего комсостава, тем более что в 1939 году репрессии в МНР еще продолжались[420].

В конце тридцатых годов японская армия сделала значительный шаг вперед в своем техническом оснащении. Военная промышленность, развивавшаяся после начала китайского «инцидента» особенно быстрыми темпами, снабжала армию новой современной боевой техникой. Война в Китае дала толчок и быстрому увеличению численности сухопутной армии империи. Число японских пехотных дивизий увеличилось с 23 в 1937 году до 44 в 1939 году, а общая численность сухопутных войск – с 950 до 1240 тысяч человек. Число авиационных эскадрилий возросло за это же время с 54 до 91[421]. Дивизии японской армии, полностью оснащенные новой боевой техникой по штатам военного времени, отлично обученные, имевшие тщательно подобранный офицерский и рядовой состав, представляли грозную силу и, как показали дальнейшие события, были серьезным противником.

К 1939 году значительно увеличилась численность Квантунской армии. Это была крупная стратегическая группировка японских войск, имевшая в своем составе несколько армейских групп. На границе с Приморьем располагались 1-я и 2-я армейские группы, в состав которых входило около девяти дивизий и одна кавалерийская бригада. Против Благовещенска была сосредоточена 3-я армейская группа (около двух пехотных дивизий). 4-я армейская группа была развернута против восточных границ МНР и Забайкалья. В ее состав входили две пехотные дивизии, сводный отряд гвардейской дивизии и две кавалерийские бригады, а также войска Маньчжоу-го. Каждая пехотная дивизия, укомплектованная по штатам военного времени, по численности была равна стрелковому корпусу Красной армии. Общая численность японских войск в Маньчжурии достигала 359 тысяч человек. На вооружении Квантунской армии имелось 1052 орудия, 585 танков и 355 самолетов. К этому следует добавить японские войска в Корее, имевшие в своем составе две пехотные дивизии с частями усиления общей численностью в 60 тысяч человек. Они имели 264 орудия, 35 танков и 90 самолетов. Обе дивизии располагались в северной части Кореи у советских границ и предназначались для удара по Владивостоку[422].

Японским войскам, сосредоточенным у восточных границ МНР, противостояли кавалерийские дивизии монгольской армии (4860 человек) и войска 57-го особого стрелкового корпуса, численно-боевой состав которого к октябрю 1937 года составлял до 30 тыс. личного состава, 280 бронеавтомобилей и 265 танков. Штаб корпуса располагался в Улан-Баторе. На аэродромах МНР стало базироваться более сотни самолетов. В состав корпуса вошли мотострелковая дивизия, механизированная и две мотоброневые бригады, отдельный мотоброневой полк, кавалерийская и авиационная бригады, части связи, шесть автомобильных батальонов с 5 тыс. автомашин обеспечивали транспортировку и снабжение частей[423].

Монгольская Народная Республика была в те годы самым ближайшим и надежным партнером СССР – единственная из дальневосточных стран-соседей СССР, с которой было реально создать систему коллективной безопасности, основанной прежде всего на военной взаимопомощи. «В активе МНР как союзника для Советского Союза самым главным являлись ее геостратегическое положение в самом центре Азии, фактическое следование в фарватере советской внешней политики, зависимость от экономической помощи и расчеты на содействие в окончательном отделении от Китая» (См.: СССР и страны Востока накануне и в годы Второй мировой войны. М., 2010. С. 14). Самая уязвимая сторона безопасности МНР заключалась в неопределенности ее международного статуса, что не позволяло Улан-Батору принимать активное участие в международных делах и вынуждало возложить эту функцию на СССР.

Так же как в 1935-м и 1936 годах, японское командование планировало осуществить операцию на границах Тамцак-Булакского выступа. Границы выступа почти вплотную подходили к предгорьям Большого Хинганского хребта, причем как раз в том месте, где железные и шоссейные дороги, миновав горные перевалы, вступают на равнины района Барги, рассматривавшегося в штабе Квантунской армии как важнейший плацдарм для нападения на Забайкалье. Строившаяся японцами железнодорожная линия от Солуни на Ганьчжоу проходила в этом районе около самой границы. Это была одна из двух линий, которые соединяли внутренние области Маньчжурии с районом Барги. В выборе японским командованием Тамцак-Булакского выступа в качестве района боевых действий учитывалось то, что его территория, близко подходившая к перевалам через Большой Хинган, могла быть использована как выгодный плацдарм для наступления советских войск в Маньчжурию с территории МНР в случае начала японо-советской войны. Из этого выступа можно было нанести мощный удар в тыл Хайларского укрепленного района Маньчжурии. Выступ был довольно болезненной проблемой для японских стратегов. В 1935 году попытки разрешить эту проблему путем политического и военного давления на МНР потерпели неудачу. И вот спустя четыре года и в Токио, и в штабе Квантунской армии решили ликвидировать выступ с помощью военной силы.

Подготовка к вооруженному конфликту началась с первых же дней 1939 года. К восточной границе МНР подтягивались пехота и части усиления из центральных районов Маньчжурии. Обе железные дороги, по которым доставлялись войска, работали с полной нагрузкой. Из Северного Китая и метрополии перебрасывались авиационные части, из Порт-Артура – тяжелые орудия. Прекратились бои на китайском фронте, и лучшие части императорской армии, имевшие боевой опыт, перебрасывались к монгольским границам. Подготовка к военным действиям была тщательной – в полной мере учитывался опыт Хасана. Проводились полевые поездки командного состава, рекогносцировка района предстоящих боевых действий, составлялись его подробные карты.

В апреле 1939 года командующий Квантунской армией генерал К. Уэда издал оперативный приказ № 1488 «Принципы разрешения советско-маньчжурских пограничных споров». Действие этого приказа распространялось и на МНР, связанную с Советским Союзом договором о взаимопомощи. Один из пунктов приказа предписывал подчиненным командирам «в случае нечеткого обозначения границы устанавливать ее по своей инициативе, а если противная сторона станет этому препятствовать, смело вступать в бой и добиваться победы, не заботясь о последствиях, о которых позаботится вышестоящее начальство»[424].

В начале января советская военная разведка выявила признаки перевода Квантунской армии на военное положение: во всех дивизиях происходила замена старослужащих новобранцами призыва 1938 года и одновременно с заменой происходило доукомплектование частей до штатов военного времени; управление войсками реорганизовывалось с использованием форм и методов, характерных для военного времени; организовывалось взаимодействие пограничных гарнизонов с УРами; авиация в Маньчжурии реорганизовывалась по тому же типу, что и в Китае, то есть вместо отдельных авиаполков были организованы отряды, которые объединялись в более крупные авиационные соединения[425]. В заслугу Разведуправлению следует поставить то, что на 25 февраля 1939 года была вскрыта практически вся группировка японской армии в Китае, Корее и собственно Японии. В частности, в отношении 23-й пехотной дивизии, которая принимала основное участие в боях на р. Халхин-Гол, было сказано, что «на основании сведений, заслуживающих доверия, дивизия находится в Маньчжурии»[426].

Одновременно были выявлены новые изменения в раскладе политических сил в Японии – там все большее влияние стала приобретать группировка, выступавшая за захват дальневосточных территорий СССР. Однако был сделан ошибочный вывод, что японский кабинет даже при доминировании в нем экстремистских настроений не пойдет дальше организации весной 1939 года «военных провокаций, которые приведут к местным инцидентам». Поступали противоречивые сведения относительно возможных действий Квантунской армии: «инцидент» мог носить ограниченный характер, но мог и вылиться в войну. Информация от советских военных советников в Китае также не давала четкого представления о планах японского командования в Китае в связи с нарастанием военной угрозы на Дальнем Востоке[427].

Вероятно, это было одной из причин того, что решительный курс японского командования на эскалацию конфликта на границе с МНР оказался в значительной степени неожиданным для советского и монгольского руководства. Как показали дальнейшие события, японское командование нацеливалось на полномасштабную войну против СССР в союзе с Германией и Италией и рассчитывало на их поддержку.

В то время генеральный штаб императорской армии приступил к практическому изучению возможности переноса усилий в случае войны с СССР с северо-восточного направления на западное. В штаб Квантунской армии были направлены офицеры оперативного управления генштаба для оказания помощи в планировании предстоящей операции. Одновременно усиливалась группировка войск на направлении намечавшихся действий. В частности, в район Хайлара была переброшена 23-я пехотная дивизия. Активизировалась деятельность разведки по сбору данных об организации системы обороны в Монголии и прикрытии Забайкальского участка железной дороги[428].

События в районе р. Халхин-Гол начались с того, что 12 мая отряд кавалерии монгольской армии переправился на восточный берег р. Халхин-Гол. Японская армия признала такие действия нарушением границы и на основании вышеупомянутого оперативного приказа № 1488 атаковала этот отряд. В ответ на это монгольская армия направила в район боев новые силы.

Японские войска, подтянув дополнительные части, в ночь на 28 мая перешли в наступление. В майских и июньских боях превосходящие силы японо-маньчжуров потеснили советско-монгольские войска, которые, неся потери, были вынуждены отойти к р. Халхин-Гол. Документы свидетельствуют о том, что советское командование на р. Халхин-Гол не имело хорошо налаженной войсковой разведки, что приводило к тому, что «сосредоточение и действия противника являлись почти всегда неожиданностью»[429].

Особенно большие потери понесла группировка советской авиации в МНР. Только за два дня воздушных боев 27–28 мая советская авиация потеряла 15 истребителей и 11 летчиков. Японцы потеряли только одну машину. Это стало причиной жестокого разноса, который учинил по прямому проводу командованию 57-го корпуса нарком обороны Ворошилов[430].

28 мая позиции монгольских и советских войск были атакованы более крупными силами с использованием частей, переброшенных из Хайлара. Им удалось выйти к реке Халхин-Гол и закрепиться. Создалась тревожная обстановка. В связи с этим советское руководство решило направить в МНР полномочную комиссию, чтобы оказать помощь командованию особого корпуса. Вскоре такая комиссия во главе с комдивом Г. К. Жуковым была направлена в Монголию.

Через несколько дней Жуков, сменивший на посту командира 57-го особого корпуса комдива А. В. Фекленко, представил наркому обороны СССР предложения об организации контрудара по японским войскам, для чего считал необходимым усилить находившиеся в Монголии авиационные части, пополнить артиллерию и выдвинуть к району боевых действий не менее трех стрелковых дивизий и одну танковую бригаду[431]. Эти предложения наркомом обороны были приняты.

В июне активные боевые действия в районе Халхин-Гола не велись. Но если на земле наступило временное затишье, то в воздухе сражения были в полном разгаре. Сосредоточив в районе Халхин-Гола мощную воздушную группировку, стянув сюда лучшие авиационные части, имевшие опыт боев в Китае, японское командование стремилось уничтожить советскую авиацию и завоевать господство в воздухе.

После первых неудач советская авиационная группировка на Халхин-Голе была срочно усилена опытными летчиками, прошедшими боевую школу в Испании и Китае. Это сразу резко повысило эффективность действий советской авиации. Особенно упорные воздушные бои развернулись в двадцатых числах июня, в которых победа была на стороне советских асов – японцы потеряли 90 самолетов. Советские потери составили 38 машин[432].

Однако японское командование не собиралось отказываться от своих планов и продолжало готовиться к дальнейшему развитию операции, получившей название «второй этап номонханского инцидента». Целью этого этапа ставилось путем общего наступления окружить и уничтожить группировку советско-монгольских войск севернее речки Хайластын-Гол, в районе горы Баин-Цаган, и, разгромив там их резервы, расширить плацдарм на западном берегу реки Халхин-Гол, а затем ударить в тыл советско-монгольским войскам, оставшимся на восточном берегу Халхин-Гола[433].

Для проведения операции предусматривалось привлечь 23-ю пехотную дивизию бывшего военного атташе Японии в Москве генерала М. Комацубара (выполнявшую основную задачу), а также части 7-й пехотной дивизии, два танковых полка, крупные силы артиллерии и авиации. Создавались две ударные группировки, на направлениях действий которых обеспечивалось общее трехкратное превосходство в пехоте, четырех-пятикратное – в кавалерии и более чем двукратное – в артиллерии. Советско-монгольские войска имели преимущество только в танках и бронемашинах. Уверенность японского командования в успехе была столь велика, что оно пригласило в район боевых действий иностранных корреспондентов и ряд военных атташе. Считалось, что операцию удастся завершить в течение июля, с тем чтобы до наступления осени можно было закончить все военные действия в пределах МНР.

Операция, известная в истории как Баин-Цаганское сражение, была начата японскими войсками в ночь на 3 июля. Однако еще 2 июля советское командование, установив усиленную переброску японских частей, выдвинуло из Тамцак-Булака в район юго-западнее высоты Баин-Цаган танковую и мотоброневую бригады, мотострелковый полк и бронедивизион, что в последующих событиях сыграло решающую роль.

В ходе ожесточенного сражения у г. Баин-Цаган японские части, прорвавшиеся на западный берег реки, были разгромлены и положение восстановлено. Но победа у Баин-Цагана досталась дорогой ценой. 11-я танковая бригада потеряла половину личного состава. Из 182 ее танков было потеряно 82. Всего в июле на Баин-Цагане советские потери составили 175 танков и 143 бронемашины[434].

Тем не менее это был первый крупный успех советско-монгольских войск. Баин-Цаганское сражение являло собой классический пример активной обороны с целью срыва наступления противника. Впервые в войсковой практике советское командование (Г. К. Жуков) взяло на себя ответственность, вопреки требованиям уставов, использовать бронетанковые соединения для самостоятельного, без поддержки пехоты, контрудара по прорвавшемуся противнику[435]. Большую роль также сыграло целенаправленное использование артиллерии и авиации.

Пограничный конфликт на Халхин-Голе быстро перерос практически в локальную войну. Японской группировке в 75 тыс. человек противостояли монгольско-советские войска численностью в 57 тысяч человек. С обеих сторон в боевых действиях временами участвовало свыше 1000 орудий и минометов, более 1000 танков и броневиков и около 900 самолетов.

В этот период кабинет Хиранума раздирался внутренними противоречиями между сторонниками заключения союза с Германией без всяких условий («квантунская группировка») и деятелями пробритано-американской направленности («финансово-морская группировка»). С другой стороны, выявились признаки того, что Гитлер, решив разыграть «советскую карту» против Запада, отказывался от японских предложений подписать союз, направленный исключительно против СССР[436].

Тем не менее японское командование в июле готовило крупные переброски войск из Северного Китая в Маньчжурию. Под давлением квантунской группировки командование ВМС Японии выступило «с оттенками угроз по адресу СССР». По сведениям советской военной разведки, японское командование отказалось также «на ближайшее время» от проведения крупных наступательных операций в Китае и перебросило значительную часть авиации из Северного Китая в Маньчжурию[437]. В то же время сообщения из токийской резидентуры военной разведки говорили о том, что у японского руководства не было желания превращать этот широкомасштабный военный конфликт в войну[438].

В связи с нарастанием угрозы войны на Западе советское руководство приняло решение о проведении решительной операции с целью разгрома японских войск на р. Халхин-Гол, одновременно рассчитывая с помощью дипломатических договоренностей с германским руководством расстроить планы японского правительства по заключению японо-германского военного союза. Приказом НКО от 19 июля 1939 года № 0036 из войск 57-го корпуса и прибывших пополнений была сформирована 1-я армейская группа. Командовать группой было поручено комдиву (с 31 июля комкору) Г. К. Жукову[439]. Группа подчинялась фронтовой группе, созданной для координации действий 1-й и 2-й ОКА, Забайкальского военного округа и 57-го особого корпуса. Возглавлял ее командарм 2 ранга Г. М. Штерн. В соответствии с поставленной задачей командование 1-й армейской группы разработало план наступления с целью решительного разгрома японских захватчиков и изгнания их из пределов МНР. Планом предусматривалось сковать японскую группировку с фронта и ударами по ее флангам, не пересекая линию границы, окружить и уничтожить противника в районе между рекой Халхин-Гол и границей. Для выполнения этой задачи намечалось создать три группировки войск – северную (6-я кавдивизия МНР, 7-я мотоброневая бригада, часть сил 11-й танковой бригады и другие части); центральную (основу которой составляли четыре полка 86-й стрелковой дивизии и 36-й мотострелковой дивизии), южную (57-я стрелковая дивизия, 8-я кавалерийская дивизия, основные силы 11-й танковой бригады и другие части), а также резерв.

Операция разрабатывалась в обстановке полной секретности. Кроме этого, подготовку советских войск к наступлению удалось скрыть с помощью маскировочных и дезинформационных мероприятий. Советско-монгольская сторона стремилась создать у противника впечатление, будто она готовится не наступать, а обороняться. С этой целью применялись широковещательные радиостанции, имитировались окопные и другие инженерные работы. Были выпущены специальные листовки-памятки о последовательности подготовки бойца к обороне. Передавались сообщения и сводки с данными о ходе подготовки оборонительной операции. Час перехода в наступление был доведен до подчиненных только перед самым началом операции. Все это себя оправдало. Японцы, как потом выяснилось, действительно до начала удара не знали о готовящемся наступлении.

К новому наступлению готовилась и японская Квантунская армия. Оно намечалось на 24 августа, на этот раз с ограниченной целью – овладеть районом восточного берега реки Халха[440]. Для наступления выделялись дополнительные силы. Был подписан императорский указ об объединении всех японских войск, действовавших в районе Халхин-Гола, в 6-ю армию под командованием генерал-лейтенанта Риппо Огису.

Однако советско-монгольские войска упредили японцев. Рано утром 20 августа советско-монгольские войска перешли в наступление. Утром 24 августа войска северной и южной групп встретились в районе погранзнака Номон-Хан-Бурд-Обо, завершив за четыре дня полное окружение основных сил японской 6-й армии. Все попытки противника разорвать кольцо окружения или пробиться к окруженным извне были сорваны советскими войсками.

К 31 августа остатки японской группировки были уничтожены, вся территория МНР очищена от противника. Советско-монгольские войска вышли на границу с Маньчжоу-го на всем ее протяжении. На отдельных участках японские войска пытались взять реванш за поражение вплоть до 12 сентября. Бои в воздухе между советскими и японскими ВВС продолжались до 15 сентября 1939 года.

Нападение Германии на Польшу 1 сентября 1939 года произвело сильное впечатление на японские военные круги и особенно на командование Квантунской армии, которое жаждало реванша за поражение. Было зафиксировано сосредоточение японских войск в Маньчжурии на границе с МНР «с целью нанесения Красной армии решительного удара»[441]. Судя по захваченным документам, 5 сентября командующий японской 6-й армией Риппо Огису отдал приказ о подготовке нового наступления[442].

Тем не менее японское руководство осознало бесперспективность продолжения конфликта[443]. 9 сентября 1939 года японский посол в Москве Того Сигэнори посетил Наркомат иностранных дел и от имени японского правительства предложил заключить перемирие, создать комиссии по демаркации границы, организовать комиссию по урегулированию будущих конфликтов между СССР и Маньчжоу-го и превратить район Халхин-Гола в демилитаризованную зону. 16 сентября боевые действия были прекращены, начались переговоры.

Японские потери за время боев на Халхин-Голе составили около 61 тыс. солдат и офицеров, из них около 25 тыс. убитыми. Советские войска потеряли 23 926 человек, из них – около 9 тыс. убитыми[444].

СССР защитил территориальную целостность и суверенитет Монгольской Народной Республики. За мужество и героизм в боях на Халхин-Голе 70 командирам и бойцам Красной армии было присвоено звание Героя Советского Союза, 83 получили орден Ленина, 595 – Красного Знамени, 134 – Красной Звезды, 58 – медаль «За боевые заслуги»[445]. В исторической памяти обеих стран эти страницы боевого братства и взаимопомощи остались вписанными навсегда.

Очаг войны на Дальнем Востоке возник постепенно. Все более разгораясь, он охватывал все новые и новые территории – сначала Маньчжурию, затем северные провинции Китая и Монголию, затем весь Китай. Милитаристская Япония в поисках ресурсов следовала курсом экспансии, все более и более расширяя свои владения. Укрепляя оборону Дальнего Востока и дружественной Монголии, Советский Союз вместе с тем активно противодействовал агрессии Японии против Китая. Политическая и военная помощь Китаю рассматривалась как важнейшей фактор локализации очага войны на Востоке и обеспечения безопасности СССР.

Проба сил, предпринятая японскими милитаристскими кругами в районе озера Хасан и на Халхин-Голе, показала готовность советского руководства решительно отстаивать национальные интересы страны и превосходство Красной армии над японской.

Горячие головы в Токио остудило то, что в разгар боев на Халхин-Голе 23 августа 1939 года в Москве был подписан советско-германский договор о ненападении (пакт Молотова – Риббентропа), что лишало Японию непосредственной поддержки со стороны Германии. Известие о заключении советско-германского договора о ненападении вызвало шок в правящих кругах Японии – там все больше стало нарастать движение за заключение аналогичного советско-японского пакта, даже со стороны радикальных групп[446]. Ряд членов японского правительства стали обвинять Германию в предательстве и даже выступать за расторжение Антикоминтерновского пакта. Произошло охлаждение японо-германских отношений по всем линиям. Одновременно выявилось явное стремление Японии урегулировать японо-советские отношения на основе двустороннего договора о ненападении, отказаться от планов совместного с Германией выступления против СССР и вообще коренным образом пересмотреть свою политику в отношении Советского Союза.

Японское руководство поняло, что политике военного авантюризма должен быть положен конец. Наиболее воинственные круги Квантунской армии также осознали, что планы похода на Север нужно забыть, одновременно понимая, что Красная армия превосходит японскую в техническом отношении и поэтому требуется перевооружение, которое займет несколько лет. Уже в сентябре 1939 года 74-я сессия японского парламента утвердила пятилетнюю программу для японской армии, которая включала вопросы улучшения вооружения, усиления ВВС сухопутной армии и постройки укреплений.

Как показали дальнейшие события, со стороны СССР заключение договора о ненападении с Германией оказалось весьма удачным шагом в стратегическом плане, в значительной мере нарушившим японо-германское партнерство. Вполне вероятно, что впоследствии одной из причин неуступчивости Японии в отношении настойчивых просьб германского руководства вступить в войну с СССР была обида за «предательство» Германией интересов ее союзницы в 1939 году и сознание того, что Гитлер ставит собственные интересы гораздо выше союзнических обязательств. События у р. Халхин-Гол и заключение советско-германского договора о ненападении вынудили Японию искать пути нормализации советско-японских отношений, что привело к заключению пакта о нейтралитете 13 апреля 1941 года.

В начале 1939 года события в Европе развивались весьма драматично. После Мюнхенского сговора, в результате которого Германия аннексировала значительную часть Чехословакии, гитлеровское руководство приступило к дальнейшим захватам. В марте 1939 года Чехословакия была полностью оккупирована германскими войсками и прекратила существование как самостоятельное государство. 22 марта 1939 года Гитлер навязал правительству Литвы договор о передаче Клайпеды (Мемеля) Германии. После этого нацистское руководство вплотную приступило к подготовке решения «польского вопроса».

После Мюнхенского соглашения 1938 года и последовавшего раздела Чехословакии Сталин убедился в том, что Великобритания и Франция не только не собираются предпринимать совместные с СССР коллективные действия против Гитлера, но и стремятся направить нацистскую агрессию на Восток.

Вследствие этого небольшой отрезок времени от Мюнхена до августа 1939 года, то есть до советско-германского пакта о ненападении, был ознаменован отходом сталинской политики от принципов коллективной безопасности с западными державами.

10 марта 1939 года Сталин в своей речи на открывшемся в тот день XVIII съезде ВКП(б) разоблачил политику «невмешательства» Англии и Франции, дав тем самым сигнал к политике сближения с Германией.

После отказа Польши согласиться с присоединением Данцига к Германии западные «миротворцы» поняли, что их политика умиротворения зашла слишком далеко. 31 марта в Лондоне было заявлено о гарантиях Польше со стороны Великобритании, а 6 апреля английский парламент объявил об англо-польском соглашении о взаимной помощи.

По всей вероятности, односторонние английские гарантии Польше стали решающей вехой на пути к советско-германскому пакту, что, по расчетам Сталина, давало возможность остаться в стороне от войны.

3 мая 1939 года Литвинова на посту наркома иностранных дел сменил Молотов. Это был еще один ясный сигнал, что советское руководство отходит о своей линии на политику коллективной безопасности. В последующие месяцы Сталин и Гитлер пошли на заключение торгового и финансового соглашения.

Однако переговоры между западными державами и СССР продолжались. Известно, что параллельно велись англо-немецкие переговоры, оживившиеся весной-летом 1939 года. Слухи о «новом Мюнхене» – теперь за счет Польши – витали в воздухе. Все это создавало атмосферу недоверия между великими державами.

В мае 1939 года Япония спровоцировала вооруженный конфликт против Монгольской Народной Республики. В него оказался втянутым и СССР. В результате международное положение СССР в высшей степени осложнилось, он фактически был поставлен в положение между «нацистским молотом и японской наковальней».

В этой сложнейшей международной ситуации, характеризовавшейся лихорадочным лавированием и закулисными комбинациями, главным как для стран западной демократии, так и для СССР было стремление избежать втягивания в международный конфликт и в то же время получить определенные выгоды. Кроме того, условия изоляции, в которых оказался СССР после Мюнхена, требовали от него политического курса, направленного на улучшение отношений по возможности со всеми странами, особенно с сопредельными, в том числе и с Германией.

К 1939 году стало окончательно ясно, что политика умиротворения нацистской Германии, ведущую роль в проведении которой играли Великобритания и Франция, полностью провалилась. Мюнхенское соглашение настолько убедило Гитлера в безнаказанности, что в марте 1939 года Германия уже полностью оккупировала Чехословакию, получив в распоряжение ее людские и природные ресурсы, «запасы золота (в том числе и часть английского займа Чехословакии), добавочные продовольственные запасы (Словакия) и большие металлургические и военно-промышленные заводы (Витковицкие, Шкодовские)»[447]. Из последних большое значение имели пушечные и самолетостроительные заводы. Это создало дополнительные экономические преимущества, позволявшие материально обеспечить реализацию дальнейших агрессивных планов Германии.

Кроме того, Германия увеличила свою территорию более чем на 27 тыс. кв. км, а население – более чем на 3 млн человек. В руки Германии перешла также и линия укреплений Чехословакии, которая до этого рассматривалась как наиболее серьезный барьер на пути германской агрессии против стран Центральной Европы[448].

В условиях подготовки к развязыванию войны на Европейском континенте в Германии было разработано несколько вариантов действий. Главный из них в общих чертах состоял в захвате территорий европейских государств (за исключением союзнических) сначала на западе и юге, и только потом – осуществление решающей задачи германской политики – нанесение удара по Советскому Союзу[449]. В связи с этими планами советник посольства и сотрудник «бюро Риббентропа» Бруно П. Клейст в беседе с немецким журналистом 13 марта 1939 года сообщил следующее: «Действия против Чехословакии преследовали в первую очередь цель территориальных изменений… путем которых можно было бы создать такую ситуацию, которая держала бы соседние с Германией государства в нерешительности, вынудила бы их к принятию германского слияния и открыла бы путь германской экспансии, пресекая возможность всех форм антигерманской политики. По проведении запланированных территориальных изменений Германия будет держать в своих руках Венгрию, Румынию и Югославию. …Будет также возможно проведение необходимых мероприятий по обеспечению Северо-Востока. Присоединением к империи Мемеля Германия получила бы в свои руки Литву и крепко обосновалась бы в Прибалтике. …Укрепленный таким образом Восток создает прикрытый тыл для схваток на Западе. Таким образом, проектируемые мероприятия на Востоке и Юго-востоке служат для подготовки операции против Запада. …В дальнейшем выполнение германских планов – война против Советского Союза остается последней и решительной задачей германской политики (подчеркнуто в тексте документа. – Авт.)»[450].

Для успешного осуществления плана нападения на Советский Союз Гитлер считал целесообразным сначала захватить Польшу, а затем расправиться с Англией и Францией. Причем если раньше Германия планировала привлечь Польшу, активно сотрудничавшую с ней в расчленении Чехословакии, к участию в войне против СССР, то теперь Гитлер решил, что сама Польша должна стать объектом нападения. Несколько раньше, когда германский лидер еще планировал сначала расправиться с западными странами, он полагал, что именно со стороны Польши следовало ожидать «удара в спину». Решив же в конце концов направить удар на восток, Гитлер пришел к убеждению, что прежде всего необходимо изолировать Польшу, причем как с запада, так и с востока[451]. Другим важным побудительным мотивом германской агрессии против Польши было стремление германских монополий захватить польские промышленные и сырьевые ресурсы Верхней Силезии, ликвидировав тем самым зависимость Германии от ввоза железной руды из-за границы, достигавшего 75 % потребностей страны[452].

По сообщению уже упоминавшегося Клейста, с Польшей предполагалось поступить следующим образом: «Очевидно, что прежде чем вести войну с Россией при помощи Польши и через Польшу (подчеркнуто в тексте документа. – Авт.), ее сперва разделят территориально (отделение бывших германских областей и образование западно-украинского государства под германским протекторатом) и реорганизуют в политическом отношении (посадят надежное, с германской точки зрения, польское правительство)»[453].

Причем советское руководство благодаря донесениям военной и политической разведки располагало информацией о планах Гитлера в отношении Польши уже с октября 1938 года[454].

Одновременно с вынашиванием агрессивных военных планов Германия продолжала политику балансирования между ведущими западными странами и СССР. Уже с конца 1938 года в Германии начал проводиться зондаж возможностей улучшения отношений с СССР. Гитлер решил, что настало время «инсценировать в германо-советских отношениях новый рапалльский этап»[455]. Германские дипломаты развернули активную работу в двух направлениях: на Западе проводилась политика изоляции Польши от ее союзников; на Востоке предпринимались шаги к нормализации отношений с СССР, чтобы в случае германо-польской войны оставить его за рамками конфликта, и тогда Германии не пришлось бы вести войну на два фронта. Для решения второй задачи предпринимался поиск путей для нормализации отношений с Советским Союзом.

Первый шаг был сделан в направлении улучшения торгово-экономических отношений с СССР. В начале 1938 года по инициативе германского правительства начались переговоры о торговом соглашении и новых кредитах. 24 января германская сторона сделала конкретное предложение о предоставлении СССР нового кредита в 200 млн марок. Но поскольку стороны не смогли договориться об условиях экономического соглашения, вопрос был снят. В конце 1938 года германское правительство вновь вернулось к этому вопросу, выразив при этом готовность пойти на ряд уступок. В начале 1939 года Наркомвнешторг был уведомлен о том, что для этих переговоров в Москву выезжает специальный германский представитель К. Ю. Шнурре[456]. Затем вместо него ведение переговоров было поручено германскому послу в Москве Ф. В. фон дер Шуленбургу, который был одним из сторонников и инициаторов сближения с СССР.

По мнению ряда историков, «именно с января 1939 года группа немецких дипломатов – сторонников сближения с Москвой – начинает осторожно внушать своему руководству мысль о якобы (выделено нами. – Авт.) проявляемой советским правительством инициативе об открытии „новой эры“ в советско-германских отношениях, пусть пока еще только в экономических»[457]. Имеющиеся архивные документы свидетельствуют о том, что инициатива сближения исходила именно от Германии[458].

Начавшиеся торгово-экономические переговоры были прерваны ввиду разногласий сторон. Но в конце мая 1939 года возникла возможность их возобновления[459]. Примечательно, что уже с конца 1938 года германским средствам массовой информации было дано указание ограничить антисоветскую пропаганду; в публичных выступлениях немецкие политики начали воздерживаться от нападок на СССР[460]. Отказ Гитлера оставить Карпатскую Украину «в своих руках» в марте 1939 года и, как полагали западноевропейские эксперты, в дальнейшем объединить ее в одно государство с Советской Украиной, также должен был продемонстрировать советскому руководству германское «миролюбие»[461]. Все эти шаги служат очевидным свидетельством того, кто в действительности был больше заинтересован в улучшении отношений между двумя странами.

Еще одним аргументом в пользу того, что именно Германия первая пошла на сближение с СССР, может служить Меморандум имперского правительства, врученный ранним утром 22 июня 1941 года И. Риббентропом заместителю наркома иностранных дел, полномочному представителю СССР в Германии В. Г. Деканозову, в котором были изложены причины нападения Германии на СССР. Меморандум начинался с констатации того факта, что именно германское правительство «предприняло попытку» «найти баланс интересов между Германией и СССР», а Москва лишь пошла навстречу этим предложениям[462].

Великобритания и Франция, напуганные германской оккупацией Чехословакии и возрастающим усилением мощи Германии, в свою очередь, предпринимали ответные меры, чтобы сохранить влияние в традиционной сфере своих интересов и оградить себя от втягивания в войну. Захват Чехословакии означал демонстративное нарушение Гитлером продиктованных им же условий Мюнхенского соглашения. Столь неожиданный и неприятно пугающий финал политики умиротворения поставил Великобританию, Францию и их союзников в весьма затруднительное положение. Если сразу же после заключения Мюнхенского соглашения в демократических странах Европы и мира значительная часть общественности воспринимала Н. Чемберлена и Э. Даладье как миротворцев и спасителей человечества от пожара мировой войны, то теперь стало ясно, что англо-французская концепция сохранения безопасности в Европе потерпела полный крах. Отражение этих настроений можно, например, найти в дневнике О. Харви, личного секретаря министра иностранных дел Великобритании Э. Галифакса. 13 ноября 1938 года он сделал в своем дневнике запись, в которой говорил о том, что вся информация из Германии показывает, что германское правительство «смеется над нами, презирает нас и хочет вытеснить нас морально и материально с наших мировых позиций»[463].

События 1938-го и начала 1939 года наглядно продемонстрировали, что, отказываясь от создания системы коллективной безопасности совместно с СССР и заключив Мюнхенское соглашение, правительства Великобритании и Франции явно недооценили опасность, исходившую от Гитлера. Но и налаживать партнерские отношения с Советским Союзом в целях предотвращения мировой войны они не собирались. Такая позиция была обусловлена не только неприятием западными странами коммунизма, но имела и другую подоплеку. Так, по мнению ряда отечественных историков, одна из причин крылась в неверии западных стран, как до Мюнхена, так и после него, в то, что советские вооруженные силы после «истребления с ведома и по воле Сталина командного состава» представляют реальную военную силу, а система управления народным хозяйством страны достаточно эффективна, чтобы на СССР можно было надежно опереться в качестве партнера по антигитлеровской коалиции[464]. Однако, по нашему мнению, это соображение не играло решающей роли в реальной политике лидеров западных стран, особенно Великобритании. Правительство Чемберлена, одержимое антисоветскими настроениями, в принципе не желало вести какого-либо конструктивного диалога с СССР[465]. Более того, после Мюнхена британские и французские правители хотели бы направить германскую агрессию против Советского Союза.

С другой стороны, из-за того, что Великобритания и Франция всем своим предыдущим поведением и особенно позицией, занятой во время чехословацкого кризиса, откровенно продемонстрировали, что не воспринимают Советский Союз в качестве равноправного партнера, советское руководство в свою очередь все меньше и меньше было готово на совместные действия с западными державами, резонно опасаясь, что СССР может оказаться заложником в крупной политической игре потенциальных «союзников» и в конце концов останется один на один с воинственной и сильной Германией.

Советское руководство расценило Мюнхенское соглашение как антисоветский сговор империалистических держав. 10 марта 1939 года Сталин в речи на XVIII съезде ВКП(б) подверг серьезной критике политику «невмешательства» и заявил, что не собирается «таскать каштаны для других из огня», имея в виду Англию и Францию, и привлек внимание к их попыткам спровоцировать конфликт СССР с Германией «без видимых на то оснований»[466]. В качестве одной из целей советской внешней политики было определено следующее: «…Соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками»[467]. Одни историки расценивают это выступление Сталина как сигнал к политике сближения с Германией[468]. Другие же полагают, что это выступление «свидетельствовало скорее о нервозности тогдашнего советского лидера ввиду опасного развития ситуации… Советский Союз осуждает Германию, Италию и Японию за их агрессивные акты, а англичан, французов и американцев – за политику „умиротворения“ агрессоров. Всем западным сестрам было выдано в докладе по серьгам»[469].

Следует подчеркнуть, что в условиях надвигавшейся мировой войны СССР еще не раз пытался реализовать идею создания совместно с ведущими западными державами системы коллективной безопасности, направленной против гитлеровской Германии, ее союзников и сателлитов. Но всякий раз он сталкивался с непониманием, недоверием и пренебрежительным отношением с их стороны.

Лишь в середине марта 1939 года, после всех опасных изменений в соотношении сил в Европе в пользу Германии, а также принимая во внимание полученные британской разведкой сведения о возможном советско-германском сближении, Лондон решил внести существенные коррективы в свою политику. С одной стороны, Великобритания решила предоставить гарантии Польше (а вскоре и ряду других европейских стран) по оказанию поддержки в случае любых действий, угрожающих ее независимости, о чем было заявлено 31 марта; а с другой – активизировать контакты с Советским Союзом, практически прекращенные после Мюнхенского соглашения. Однако опасения Лондона по поводу возможности «нового Рапалло» не исчезли полностью[470].

Во Франции также возникли призывы изменить отношение к СССР. 17 марта 1939 года на заседании радикал-социалистической фракции французского парламента было принято решение потребовать от премьер-министра Э. Даладье принятия конкретных мер для улучшения франко-советских отношений (направление в СССР официальной делегации, установление контактов между военными штабами и т. п.)[471]. Франция также последовала примеру Великобритании и предоставила Польше гарантии помощи в случае германской агрессии.

В той тревожной обстановке, по общему мнению советских политиков и дипломатов, которое четко выражено в воспоминаниях советского посла в Великобритании И. М. Майского, «предотвратить вторую мировую войну можно было бы только дружными совместными усилиями СССР, Англии, Франции, США»[472]. «Практически особенно важно было сотрудничество Лондона и Москвы, – отмечал посол. – На одном публичном собрании зимой 1938/39 годов я открыто заявил, что вопрос о войне или мире в конечном счете зависит от характера отношений между Англией и СССР. Но то, что я видел и наблюдал в течение моей шестилетней работы в Лондоне, в особенности то, что произошло в Европе в 1938 году, делало маловероятным тесное сотрудничество держав, не заинтересованных в развязывании войны. Меньше всего можно было рассчитывать, что на такое сотрудничество пойдет Чемберлен…»[473].

Значительная часть исследователей[474] полагают, и мы разделяем эту точку зрения, что именно агрессивно-экспансионистские действия Германии и Италии в марте-апреле 1939 года вынудили Англию и Францию отойти от политики умиротворения и приступить к поиску иных политических решений и новых союзников для сдерживания германской экспансии, включая и зондаж позиции СССР. Именно весной 1939 года Лондоном и Парижем был избран «новый курс» внешней политики по отношению к Советскому Союзу. Однако при этом важно отметить, что и полностью порывать отношения с Германией они не хотели и не собирались.

Исходя из того, что в условиях повышения агрессивности Германии национальные интересы СССР и западных держав совпадали в главном, советское руководство попыталось заключить антигитлеровский союз с Англией и Францией. 18 марта, то есть сразу после захвата Чехословакии, в ответ на тревогу, высказанную Чемберленом по поводу возможной угрозы Румынии со стороны Германии, советское правительство предложило созвать совещание представителей СССР, Англии, Франции, Польши, Румынии и Турции для предотвращения новой агрессии[475]. Однако британский премьер-министр счел такое совещание «преждевременным». Тогда СССР обратился к правительствам Латвии, Эстонии и Финляндии с предложением подписать договоры о взаимной помощи, но и это предложение было отклонено. Как можно заключить из бесед Чемберлена и Галифакса с прибывшим в Лондон французским министром иностранных дел Ж. Боннэ, для этих западных держав было более актуально укрепить англо-французский союз, чем заключать какие бы то ни было соглашения с СССР[476].

Со своей стороны 21 марта британская дипломатия в лице посла в СССР У. Сидса представила наркому иностранных дел СССР М. М. Литвинову проект «декларации четырех», в которой указывалось, что в случае угрозы политической независимости любого европейского государства соответственные правительства (Великобритании, СССР, Франции и Польши) «настоящим обязуются немедленно совещаться о тех шагах, которые должны быть предприняты для общего сопротивления таким действиям»[477].

Через день советское правительство ответило, что оно находит декларацию недостаточно эффективной, тем не менее согласно ее незамедлительно подписать. Более того, чтобы усилить ее политическое влияние, СССР предложил подписать ее первым лицам четырех государств. От СССР также последовало предложение пригласить балканские, прибалтийские и скандинавские страны присоединиться к декларации, расширив таким образом антигитлеровскую коалицию.

Но через неделю стало ясно, что ни Франция, ни инициировавшая вопрос о декларации четырех Великобритания не собираются ее подписывать. Полномочный представитель СССР в Великобритании И. М. Майский сообщал в телеграмме от 29 марта 1939 года: «В течение последних дней между Лондоном и Парижем шли усиленные совещания, и в английских правительственных кругах сейчас создалось настроение в качестве первого этапа организовать блок четырех держав – Англии, Франции, Польши и Румынии… СССР пока остается в стороне…»[478]. У. Сидс в беседе с М. М. Литвиновым 1 апреля 1939 года заявил, что он «считает вопрос о декларации окончательно отпавшим»[479]. А Чемберлен в частном письме от 28 марта так объяснял нежелание сотрудничать с СССР: «Должен признаться, что к России я испытываю самое глубокое недоверие. Я нисколько не верю в ее способность провести действенное наступление, даже если бы она этого хотела. И я не доверяю ее мотивам, которые, по моему мнению, имеют мало общего с нашими идеями свободы. Она хочет только рассорить всех. Кроме того, многие из малых государств, в особенности Польша, Румыния и Финляндия, относятся к ней с ненавистью и подозрением»[480].

Да, действительно, провал затеи с декларацией во многом был обусловлен категорическим отказом Польши и Румынии сотрудничать или получать какую-либо помощь от СССР. Недоверие к СССР выказывали также Финляндия и прибалтийские страны. О таком отношении говорит и У. Черчилль в своем труде «Вторая мировая война», объясняя подобное отношение этих стран к помощи СССР главным образом их страхом перед коммунизмом: «Препятствием к заключению такого соглашения служил ужас, который эти самые пограничные государства испытывали перед советской помощью в виде советских армий, которые могли пройти через их территории, чтобы защитить их от немцев и попутно включить в советско-коммунистическую систему. Ведь они были самыми яростными противниками этой системы. Польша, Румыния, Финляндия и три прибалтийских государства не знали, чего они больше страшились – германской агрессии или русского спасения. Именно необходимость сделать такой жуткий выбор парализовала политику Англии и Франции»[481]. Таким образом, руководство этих пограничных государств готово было скорее даже пойти на сотрудничество с Германией, чем принять помощь от Советского Союза.

При этом не следует забывать, что попытки Советского Союза к объединению усилий против нацистской Германии отвергались на фоне весьма тревожных событий. В последнюю декаду марта 1939 года Германия отторгла у Литвы Мемель (Клайпеду) и удвоила настойчивость своих давних требований к Польше о возвращении ей Данцига – польского города с преобладающим немецким населением, а также о предоставлении ей связи с Восточной Пруссией через экстерриториальные автостраду и железную дорогу, которые пересекали бы «Польский коридор»[482]. И. Риббентроп в беседе с польским послом в Берлине Ю. Липским 26 марта 1939 года четко обозначил позицию Германии в этом вопросе: «К окончательному урегулированию польско-германских отношений может привести только выполнение следующих требований: окончательное присоединение Данцига к Германии, экстерриториальная связь с Восточной Пруссией, договор о ненападении сроком на 25 лет с гарантией границ и сотрудничество в чехословацком вопросе»[483]. Более того, Риббентроп «посоветовал [Польше] немедленно прекратить военные приготовления и напомнил пример с Чехословакией в мае прошлого года»[484]. При этом он твердо заявил, что «внедрение польских войск в Данциг будет рассматриваться… как „казус белли“»[485]. Но на все предложения Германии Польша ответила категорическим отказом. Польское руководство проигнорировало возможный вариант развития событий по Мюнхенскому сценарию, но только уже применительно к самой Польше. Возник германо-польский конфликт, которому суждено было сыграть роковую роль в политическом кризисе 1939 года.

На основе указаний Гитлера германским Верховным командованием уже 3 апреля 1939 года была подготовлена «Инструкция[486] для вооруженных сил на период 1939–1940 годов» за подписью начальника штаба Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии В. Кейтеля. В ее части II говорилось о разработке плана «Вайс»[487] (нем. Weiß – «белый») – операции по нападению на Польшу и ее оккупации, который был дан в приложении. Согласно плану, осуществление операции должно было начаться не позднее 1 сентября 1939 года[488]. К 11 апреля 1939 года план «Вайс» был уже окончательно готов. В дальнейшем нападение на Польшу было проведено точно в соответствии с этим планом. Вторая мировая война началась именно 1 сентября.

Только после этого англичане и французы предприняли ряд дипломатических маневров и подтвердили свое обещание «твердых гарантий» Польше, Румынии и некоторым другим малым странам в случае германской агрессии. Позже, 25 августа 1939 года, в Лондоне между Великобританией и Польшей был подписан договор о взаимопомощи. Об истинном отношении к декларируемым британским гарантиям можно судить, например, по высказыванию британского посла в Германии Н. Гендерсона, который, выступая на заседании кабинета министров 26 августа 1939 года, откровенно заявил, что «действительная ценность наших гарантий Польше заключается в том, чтобы дать возможность Польше прийти к соглашению с Германией путем переговоров»[489]. Предельно четко высказался и Чемберлен: «Ни одно британское правительство никогда не будет рисковать костьми ни одного британского гренадера за польский коридор»[490]. Настоящая цена этих обещаний стала предельно очевидна сразу же после нападения Германии на Польшу 1 сентября 1939 года.

По имеющимся свидетельствам можно судить, что и германское руководство во главе с Гитлером также весьма скептически относилось к этим гарантиям Польше со стороны западных держав. Так, например, согласно утверждению члена германского Генерального штаба генерал-лейтенанта Зигфрида Вестфаля, «Гитлер считал, что Франция и Англия, несмотря на гарантии, данные Польше, в действительности не вступят в войну»[491].

А тем временем в Европе возник еще один очаг агрессии: 7 апреля Италия оккупировала Албанию, создав тем самым плацдарм для агрессии против Греции и Югославии. В конце апреля Гитлер, готовясь к реализации своего плана в Восточной Европе, разорвал Договор о ненападении с Польшей от 1934 года, а заодно и морское соглашение с Англией от 1935 года. 22 мая Германия и Италия заключили военный союз – «Стальной пакт».

Осознавая, что обстановка в Европе накаляется и что их гарантии малым странам не срабатывают, правительства Англии и Франции наконец решили начать политические переговоры с СССР, однако имея при этом в виду не создание реальной системы коллективной безопасности, а рассчитывая тем самым показать Гитлеру, что его конфронтация с западными демократиями может привести к их союзу с СССР. Подобная перспектива могла, по их мнению, помочь сделать Германию более сговорчивой. В середине апреля Франция выразила готовность обменяться с СССР письмами, обязывающими стороны к взаимной поддержке, если одна из них будет втянута в войну с Германией в результате оказания помощи Польше или Румынии. Суть английского предложения состояла в том, что СССР должен был взять на себя односторонние обязательства помощи «своим европейским соседям» в случае совершения против них агрессии. В одном из документов, разработанных английским правительством, говорилось: «Желательно заключить какое-либо соглашение с СССР о том, что он придет нам на помощь, если мы будем атакованы с востока, не только для того, чтобы заставить Германию воевать на два фронта, но также, вероятно, и потому, и это самое главное, что если война начнется, то следует постараться втянуть в нее Советский Союз…»[492].

17 апреля советское правительство выступило с более конструктивными инициативами: правительствам Англии и Франции предлагалось начать переговоры о заключении трехстороннего договора о взаимной помощи «в случае агрессии в Европе против любого из договаривающихся государств»[493]. Договор должен был содержать также обязательства оказания помощи всем восточноевропейским государствам, расположенным между Балтийским и Черным морями и граничащим с СССР, в случае агрессии против них. Трем державам предлагалось взять на себя обязательства после открытия военных действий «не вступать в какие бы то ни было переговоры и не заключать мира с агрессором»[494]. Существует мнение, что заключение подобного договора могло бы остановить фашистскую агрессию и избавить человечество от ужасов мировой войны. Данное предложение СССР можно также считать отправной точкой для последовавших впоследствии тройственных англо-франко-советских переговоров.

Однако западные державы не спешили с ответом. 25 апреля в Москву поступили официальные предложения Франции. Они предусматривали соглашение, по которому СССР был обязан оказать помощь Англии и Франции в обороне стран Восточной Европы, имевших англо-французские гарантии. Подобный ответ Франции, означавший, по сути, отказ в реальной помощи, упорное молчание Лондона (ответ англичан был получен только спустя двадцать дней!) не могли не вызывать у советского руководства больших сомнений в возможности достижения реальных соглашений с Англией и Францией. Ведь, по существу, эти страны хотели воспользоваться советской военной помощью, если Гитлер повернет на Запад, но не хотели брать на себя обязательств на случай наступления немцев на Восток. Ответы западных держав были уклончивыми и неконструктивными, что сразу сказалось на ходе переговоров в Москве между В. М. Молотовым, сменившим 3 мая 1939 года М. М. Литвинова на посту наркома иностранных дел СССР,[495] и послами У. Сидсом (Великобритания) и Э. Наджияром (Франция).

В то же время Германия, планируя осуществить нападение на Польшу по плану «Вайс» и испытывая опасения, что западные страны все же заключат союз с СССР против нее, решила взять курс на продолжение сделанных ею еще в 1938 году шагов по сближению с СССР. Влиятельные круги в Берлине считали, что «примирение с Советским Союзом возможно», так как Германия нуждалась «в Советском Союзе как в военной, так и в экономической опоре на Востоке», если Гитлер хотел «сводить крупные счеты с Западом»[496].

Со своей стороны западные державы также выдвигали некоторые инициативы о взаимных соглашениях, однако эти предложения не отвечали интересам СССР. Так, 27 мая 1939 года В. М. Молотову английским послом У. Сидсом был вручен новый проект соглашения между СССР, Англией и Францией об оказании совместного противодействия агрессии в Европе, разработанный английским министерством иностранных дел. В свою очередь временный поверенный в делах Франции в СССР Ж. Пайяр от имени французского правительства также вручил Молотову идентичный английскому проект тройственного соглашения. Однако новый проект обходил молчанием вопрос об оказании помощи СССР в случае его вовлечения в войну; в нем также ничего не говорилось о военных конвенциях как инструменте осуществления договора трех держав[497]. Глава советского правительства В. М. Молотов заявил, что англо-французский проект «не только не содержит плана организации эффективной взаимопомощи СССР, Англии и Франции против агрессии в Европе, но даже не свидетельствует о серьезной заинтересованности английского и французского правительств в заключении соответствующего пакта с СССР»[498].

Англо-французский вариант предусматривал, что в случае возникновения угрозы агрессии три договаривающихся государства не приступают к немедленным совместным действиям, а только прибегают к взаимной консультации в соответствии со сложной и длительной процедурой, установленной Лигой Наций. В связи с этим советский нарком иностранных дел заметил, что почему-то «в договорах о взаимной помощи, заключенных между Англией и Францией, а также обоими государствами с Польшей, английским правительством с турецким, нет обязательства подчинить эту помощь лигонационной процедуре, установленной статьей 16 пакта Лиги»[499].

Молотов также подчеркнул огромное различие в подходах СССР и западных держав к решению этой жизненно важной проблемы: «Англо-французские предложения наводят на мысль, что правительства Англии и Франции не столько интересуются самим пактом, сколько разговорами о нем. Возможно, что эти разговоры и нужны Англии и Франции для каких-то целей. Советскому правительству эти цели неизвестны. Оно заинтересовано не в разговорах о пакте, а в организации действенной взаимопомощи СССР, Англии и Франции против агрессии в Европе»[500].

Представляется интересным тот факт, что подобную же оценку позиции западных держав и в целом международному положению дал бывший президент Чехословакии Э. Бенеш во время встречи в Нью-Йорке с полномочным представителем СССР в США К. А. Уманским 30 мая 1939 года[501]. Так, в документе «Запись беседы тов. Уманского с д-ром Эдуардом Бенешем 30 мая 1939 года» полпред СССР в США писал, что Бенеш считал военную развязку в Европе неизбежной. Заключение или незаключение тройственного соглашения о взаимопомощи между СССР, Англией и Францией он считал «важным, но не решающим». Прогнозируя вероятное развитие дальнейших событий, он нарисовал следующий сценарий: «Провал переговоров развяжет агрессию, но даже если англо-французы примут справедливые требования СССР, то от заключения пакта до наполнения его реальным военно-политическим содержанием – дистанция большого размера – пройдет, по-видимому, немало времени, прежде чем нынешние правительства Англии и Франции вступят на путь практического сотрудничества с СССР по линии штабов и т. д. Этим периодом „пустоты“ германо-итальянцы не могут не воспользоваться, притом, сознавая, что время работает против них, они захотят ударить пораньше»[502].

2 июня 1939 года советская сторона внесла свои уточнения в проект тройственного соглашения с тем, чтобы сблизить позиции сторон. Предусматривалась немедленная и эффективная взаимопомощь в случае нападения на одну из трех держав, а также оказание ими помощи Бельгии, Греции, Турции, Румынии, Польше, Финляндии и прибалтийским республикам. Договор вступал в силу одновременно с военной конвенцией[503].

Однако условия соглашения были приняты западными державами лишь частично. Камнем преткновения в тройственных политических переговорах, тянувшихся до конца июля, стало нежелание Англии и Франции принять советское определение понятия «косвенная агрессия»[504], при котором союзные обязательства вступали в силу. Они настаивали на таком варианте договора, при котором наличие «косвенной агрессии» устанавливалось лишь после трехсторонних консультаций. Они также требовали, чтобы военные переговоры состоялись только после достижения политического соглашения. СССР со своей стороны добивался одновременного заключения политического и военного соглашения и обвинял западные державы в нежелании связывать себя обязательствами военного участия в случае войны с Германией.

Молотов, информируя советских полпредов в Лондоне и Париже о ходе переговоров, констатировал: «Нам кажется, что англичане и французы… не хотят серьезного договора, отвечающего принципу взаимности и равенства обязательств»[505]. А вот что касается позиции СССР, то даже Чемберлен вынужден был отметить 19 июня, что «русские преисполнены стремления достигнуть соглашения»[506]. Важно отметить, что с 15 июня по 2 августа в Москве было проведено около двадцати встреч с английскими и французскими дипломатами, что свидетельствует о прямой заинтересованности советского правительства в заключении тройственного соглашения. Об этом же говорил и Молотов во время приема американского посла Л. Штейнгардта 16 августа 1939 года[507].

А тем временем угроза войны в Европе стремительно нарастала. Британское и французское руководство располагало сведениями о том, что Гитлер принял решение о нападении на Польшу, и с этой целью в Германии проводится мобилизация, и она практически полностью готова к тому, чтобы в конце августа начать военные действия. Советское правительство также имело достаточно полную информацию о военных планах и приготовлениях Германии[508]. С учетом неизбежно нараставшей угрозы начала войны в Европе 23 июля 1939 года советской стороной было предложено начать переговоры военных миссий в Москве, не дожидаясь завершения политических переговоров. Но учитывая тот факт, что английская и французская миссии отправились в Москву лишь 5 августа, выбрав при этом самый долгий путь – морем до Ленинграда, а далее поездом (прибыли в Москву 11 августа), можно предположить, что западные страны не были реально заинтересованы в выработке общего решения и объединения совместных усилий против германской агрессии. Об этом же свидетельствует и факт посылки в Москву в качестве главы британской делегации адмирала в отставке Р. Дракса, имевшего незначительный вес в военном руководстве страны, но крайне критически настроенного в отношении СССР, и второстепенного чиновника МИД Великобритании У. Стрэнга. Тем более, как выяснилось, они вообще не имели никаких письменных полномочий. Это можно объяснить тем, что Чемберлен не верил в возможность заключения соглашения с СССР и надеялся использовать переговоры лишь как средство давления на Гитлера[509]. Хорошо осведомленный в настроениях английского правительства германский посол в Великобритании Г. Дирксен сообщил статс-секретарю министерства иностранных дел Германии Э. Вайцзеккеру, что английская «военная миссия скорее имеет своей задачей установить боеспособность Советской армии, чем заключить оперативные соглашения»[510].

Глава французской миссии генерал Ж. Думенк имел полномочия вести серьезные переговоры с советской стороной, но не имел права подписи соглашения. Историки полагают, что французы, скорее всего, были готовы заключить соглашение, но они целиком зависели от англичан. В связи с этой более чем странной ситуацией полномочный представитель СССР во Франции Я. З. Суриц в телеграмме в НКИД СССР от 3 августа 1939 года писал следующее: «Причины всего этого [нежелания вести конструктивные переговоры] кроются в том, что здесь [в Париже] и в Лондоне далеко еще не оставлены надежды договориться с Берлином и что на соглашение с СССР смотрят не как на средство „сломать Германию“, а как на средство добиться лишь лучших позиций при будущих переговорах с Германией. Неудивительно, что продолжается и политика затушевывания германской опасности, линия усыпления и успокаивания. А между тем положение с каждым днем становится все более угрожающим. По всем данным, Гитлер готовится к новому прыжку»[511].

Тройственные военные переговоры велись в Москве с 12-го по 21 августа. Советскую военную делегацию (военную миссию) возглавил народный комиссар обороны Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов, который имел полномочия подписать военную конвенцию. Генеральный штаб РККА подготовил к переговорам подробный план военного сотрудничества трех держав. Это свидетельствовало о том, что советское правительство было заинтересовано в том, чтобы быстрее завершить переговоры и предотвратить таким образом развязывание войны Германией[512]. Перед делегациями западных стран, в первую очередь Великобритании, стояла иная задача – как можно дольше оттягивать принятие решения, «вести переговоры как можно медленнее»[513]. В инструкции, полученной Драксом в Лондоне, четко указывалось, что «британское правительство не желает принимать на себя какие-либо конкретные обязательства, которые могли бы нам связать руки при любых обстоятельствах»[514].

13 августа глава советской миссии нарком обороны Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов предложил обсудить конкретный план организации совместной защиты от агрессивных стран в Европе и установить основы этого плана: «количество войск трех держав, материальные ресурсы и реальное направление этих действующих сил в защите наших государств»[515]. Генерал Думенк представил следующую информацию: «Французская армия состоит из 110 дивизий… Из 110 дивизий имеется 20 дивизий, которые довольно трудно перебросить, так как они поставлены для обороны Туниса, Корсики и для несения службы на линии Мажино. Остальные 90 дивизий могут быть легко переброшены»[516]. Он также сообщил, что французская армия имеет шестимесячный запас материалов, снаряжения и снабжения. Английский генерал Хейвуд сообщил, что в первом эшелоне «в настоящее время в Англии имеется пять дивизий пехотных и одна механизированная, которые полностью укомплектованы благодаря призыву молодежи и которые могут быть направлены [во Францию в случае войны] немедленно»[517]. Через определенное время (которое не было четко указано) число английских дивизий в первом и втором эшелонах могло быть доведено до 16 в каждом. Генерал Думенк в общих чертах обрисовал также и план военных действий соединенных воздушных и морских сил Франции и Англии.

Однако на вопрос Ворошилова, каким образом будет осуществляться военное взаимодействие с польскими вооруженными силами в случае германской агрессии, ни французские, ни британские представители военных миссий не смогли дать четкого ответа. На заседании 14 августа генерал Думенк разъяснил позицию западных держав относительно Польши и Румынии: «…Их дело защищать свою территорию. Но мы должны быть готовыми прийти им на помощь, когда они об этом попросят»[518]. Однако члены советской миссии хотели, чтобы западные державы имели на этот счет более «точное представление» и конкретные планы действий. Адмирал Дракс высказал предположение, что в случае германской агрессии Польша и Румыния обязательно должны будут попросить помощи у СССР, сравнив их с «тонущим человеком», который не откажется от «спасательного круга». Далее он подытожил свою мысль, сказав, что в противном случае эти страны «в скором времени станут простыми немецкими провинциями, и тогда СССР решит, как с ними поступить»[519].

На заседании 15 августа начальник ГШ РККА командарм 1 ранга Б. М. Шапошников изложил советский план развертывания сил Красной армии на западных границах СССР против агрессии в Европе: «120 пехотных дивизий, 16 кавалерийских дивизий, 5000 тяжелых орудий (сюда входят и пушки, и гаубицы), 9–10 тыс. танков, от 5 до 5,5 тыс. боевых самолетов (без вспомогательной авиации), то есть бомбардировщиков и истребителей.

В это число не входят войсковые части укрепленных районов, части противовоздушной обороны, части охраны побережья, запасные части, отрабатывающие пополнения (депо) и части тыла. <…> Боевая готовность частей укрепленных районов от четырех до шести часов по боевой тревоге… Сосредоточение армии производится в срок от восьми до двадцати дней. Сеть железных дорог позволяет не только сосредоточить армию в указанные сроки к границе, но и произвести маневры вдоль фронта»[520]. Кроме того, Б. М. Шапошников подробно изложил три варианта возможных совместных действий вооруженных сил Великобритании, Франции и СССР в Европе, которые были одобрены советской военной миссией. Таким образом, совершенно очевидно, что СССР не только был готов выставить для общей обороны гораздо бульшее количество сил и средств, чем западные державы, но и разработал детальные варианты планов совместных действий, в отличие от западных стран. Все это, по нашему мнению, свидетельствовало о серьезности намерений СССР.

В ходе переговоров возник ряд принципиальных вопросов, «без точных и недвусмысленных ответов» на которые, по мнению советского руководства, дальнейшие переговоры «не будут иметь актуального значения». Один из них – пропуск Красной армии через территорию Польши, по виленскому (на северо-востоке страны) и галицийскому (на юго-востоке) коридорам, а также через территорию Румынии, «если агрессор будет действовать в этом южном направлении». Без этого, по мнению СССР, не могла быть отражена германская агрессия, если речь шла именно об эффективных совместных военных действиях против Германии, а не о весьма спорной и неясной возможности ведения войны союзными силами на два фронта – Францией и Великобританией на западном, а СССР на восточном фронте, когда «каждый является ответственным за свой фронт». Однако Польша была категорически против прохода советских войск через свою территорию, несмотря на давление со стороны Франции[521]. Правительство Румынии также не проявляло особого желания сотрудничать с СССР в ходе отражения потенциальной германской агрессии.

С учетом общей границы этих стран с Советским Союзом их непреклонная позиция фактически исключала возможность взаимодействия сухопутных войск Англии, Франции и СССР в случае наступления германской армии по территории этих стран к границам Советского Союза. Это предположение подкрепляется следующими соображениями: на переговорах англо-французские представители четко выразили свое мнение относительно наиболее вероятного сценария развития событий в случае, если Польша и Румыния своевременно не попросят помощи у СССР. Он сводился к тому, что в этом случае их вооруженные силы будут уничтожены Германией, а они сами попадут в полную политическую зависимость от нее. В конце концов отказ Польши и Румынии пропустить Красную армию через свои территории оказался одним из камней преткновения, остановившим переговоры.

17 августа, когда до начала запланированной агрессии Германии против Польши оставалось две недели, глава французской военной миссии генерал Думенк сообщил из Москвы в Париж: «Нет сомнения в том, что СССР желает заключить военный пакт и что он не хочет, чтобы мы представили ему какой-либо документ, не имеющий конкретного значения»[522]. 20 августа он предостерегал французское руководство: «Провал переговоров неизбежен, если Польша не изменит свою позицию»[523].

22 августа министр иностранных дел Франции Ж. Боннэ в телеграмме французскому послу в Польше Л. Ноэлю, ссылаясь на готовившееся к тому времени подписание советско-германского Договора о ненападении, настоятельно просил еще раз попытаться в самом срочном порядке уговорить польское правительство согласиться на советские условия. При этом он рекомендовал «особо настаивать на этом, подчеркивая самым решительным образом, что Польша ни морально, ни политически не может отказаться испытать этот последний шанс спасти мир (выделено нами. – Авт.)»[524]. Но Польша не изменила своей позиции.

Пытаясь найти объяснение этой упорной несговорчивости, ряд отечественных и зарубежных историков, считают, что «позиция Варшавы летом 1939 года была связана с целым рядом ошибок и заблуждений»[525]. Как полагал польский министр иностранных дел Ю. Бек, заключение советско-польского соглашения о взаимопомощи лишь ускорило бы нападение Германии на Польшу. Главным просчетом польской политики «было «предположение, что И. В. Сталин не сможет договориться с А. Гитлером»[526]. Польский историк М. Захариас в связи с этим пишет: «Бек не предусмотрел, что Россия не даст себя изолировать и что возникнет коалиция, которая не будет той, о которой он думал»[527].

Подводя итоги Московским переговорам, французский посол в СССР Э. Наджияр писал 25 августа в Париж: «Действительно, как можно было надеяться получить обязательства СССР против Германии… если поляки и румыны продолжали игнорировать русскую помощь»[528]. Однако не следует забывать, что препятствием на пути к достижению тройственного антигитлеровского соглашения была не только непримиримая позиция Польши и Румынии. В значительной степени их ход определялся позицией Великобритании и в несколько меньшей степени Франции.

В такой обстановке, когда СССР не удалось достичь реальных договоренностей с Англией и Францией, а также опасаясь угрозы «восточного Мюнхена» и желая обезопасить себя в преддверии неизбежной войны Германии против Польши от втягивания страны в войну на два фронта (в Европе и на Дальнем Востоке), советское руководство и приняло окончательное решение заключить с Германией Договор о ненападении.

При этом следует помнить, что во время Московских переговоров не только СССР контактировал с Германией на предмет возможного сближения, что ему до сих пор ставится в вину, но и Великобритания вела с ней тайные переговоры[529]. В начале июня в Лондоне состоялась встреча Чемберлена и Галифакса с сотрудником германского министерства иностранных дел А. фон Троттом цу Зольцем, на которой обсуждались вопросы мирного урегулирования проблем между Германией и Великобританией. На встрече британский премьер-министр подчеркнул, что «единственное решение европейской проблемы возможно лишь по линии Берлин – Лондон»[530].

Можно предположить, что английское руководство, проводя эти переговоры, видимо, настолько высоко оценивало искусство своих дипломатов и свою исключительную предприимчивость, что даже предположить не могло, что одновременно с ним кто-то еще может позволить себе поддерживать контакты с Германией с той же целью на фоне тройственных переговоров. Об этом свидетельствует заявление Чемберлена на заседании парламента 24 августа, который, по сообщению секретаря советского военного атташе в Великобритании майора С. Д. Кремера от 9 сентября 1939 года, был весьма удивлен этим фактом: «Для него [Чемберлена] является сюрпризом, что СССР, несмотря на присутствие в Москве английской и французской военных делегаций, вел секретные переговоры с Германией»[531]. Кстати, по словам Кремера, видимо, в силу того, что ведение секретных переговоров не являлось в ту эпоху чем-то из ряда вон выходящим, «печать этого вопроса не раздувает, как и не поднимает вопроса о необходимости добиться заключения англо-советского пакта»[532].

Известно, что в двадцатых числах июля в Лондон прибыл советник Геринга по экономическим вопросам Х. Вольтат. Официальное объяснение этому визиту звучало так: для участия в международной конференции по китобойному промыслу и урегулирования ряда экономических вопросов[533]. Но фактически он должен был провести зондаж возможностей относительно самого широкого урегулирования отношений между Англией и Германией. Вольтат встречался с Чемберленом, его советником Г. Вильсоном и министром торговли Р. Хадсоном. Помимо чисто торгово-финансовых договоренностей (разговор, в частности, шел о предоставлении Германии огромного займа в 500–1000 млн фунтов стерлингов) речь шла и о политической сделке. Так, Вильсон заявил, что его целью является «широчайшая англо-германская договоренность по всем важным вопросам», в частности: а) заключение англо-германского пакта о ненападении; б) заключение пакта о невмешательстве и распределении сфер влияния; в) ограничение вооружений на суше, на море и в воздухе; г) предоставление Германии возможности включиться в эксплуатацию колоний[534].

В записи германского посла в Лондоне Дирксена от 21 июля 1939 года находим и такое интересное сообщение: «Сэр Хорас Вильсон определенно сказал г-ну Вольтату, что заключение пакта о ненападении [с Германией] дало бы Англии возможность освободиться от обязательства в отношении Польши»[535]. Можно предположить, что в случае успеха переговоров с Германией Великобритания прекратила бы московские переговоры, отказалась от гарантий Польше и другим странам, пожертвовала бы интересами Франции. В подобной комбинации явственно «просматривался раздел мира на английскую и германскую сферы влияния»[536].

Закулисные переговоры продолжались и в дальнейшем, в августе. Известно, что только после получения от Сталина согласия на подписание Договора о ненападении сорвалась секретная поездка Геринга в Англию, запланированная на 23 августа[537]. А она должна была стать решающей в оформлении германо-британских отношений.

Что касается Советского Союза, то важно подчеркнуть, что в июле – начале августа 1939 года СССР вел сначала только экономические переговоры с Германией и только потом, на фоне вялотекущих политических и военных переговоров с Англией и Францией, с германскими дипломатами постепенно стали обсуждаться и политические вопросы. Еще раз подчеркнем, что инициатива исходила от Германии и СССР сначала не проявлял к германским предложениям особого интереса. Только в конце июля, когда стало ясно, что тройственные переговоры затягиваются и пробуксовывают, В. М. Молотов дал команду возобновить консультации с Германией о заключении хозяйственного соглашения. 22 июля советско-германские экономические переговоры были возобновлены. В подтверждение особой заинтересованности именно со стороны Германии приведем слова К. Ю. Шнурре в беседе с Г. А. Астаховым 26 июля 1939 года: «Германия открывает дверь для разговоров на эту тему [о политическом сближении]. Понимая, что сейчас все державы стоят на распутье, определяя, на какую сторону стать, Германия не желает, чтобы создалось представление, будто она не исчерпала возможностей сблизиться с СССР в столь решающий момент. Она дает СССР эту возможность, но, к сожалению, СССР на это не реагирует»[538]. При этом давалось понять, что инициатива исходит от Риббентропа и одобрена самим Гитлером. Подобных цитат, взятых из архивных документов, можно привести достаточно большое количество.

Г. А. Астахов, информируя на следующий день НКИД СССР и высказывая свое мнение об этой беседе со Шнурре, подчеркивал настойчивое желание Германии улучшить отношения с СССР: «Во всяком случае, я мог бы отметить, что стремление немцев улучшить отношения с нами носит достаточно упорный характер и подтверждается полным прекращением газетной и прочей кампании против нас»[539].

Эти германо-советские контакты происходили, в частности, с германской стороны между главой восточно-европейской референтурой отдела экономической политики МИД Германии К. Ю. Шнурре и министром иностранных дел И. Риббентропом, а с советской – временным поверенным в делах СССР в Германии Г. А. Астаховым и наркомом иностранных дел В. М. Молотовым. Естественно, все предложения Германии доводились до сведения высшего руководства СССР. 11 августа Сталин, обсудив сложившуюся ситуацию с безрезультатностью переговоров с Великобританией и Францией на Политбюро, дал добро на расширение контактов с Германией. К сожалению, в отсутствие доступа историков ко всему массиву архивных документов того периода можно лишь предположить, что таким образом Сталин, возможно, хотел воздействовать на западных партнеров по тройственным переговорам, ускорив их затяжной и непродуктивный ход.

В свою очередь и Германия не хотела ограничиваться лишь культурно-экономическим сближением, желая «непосредственно приступить к разговорам на темы территориально-политического порядка, чтобы развязать себе руки на случай конфликта с Польшей, назревающего в усиленном темпе»[540]. Кроме того, по оценке Г. А. Астахова, сделанной в письме наркому Молотову от 12 августа 1939 года, «их [немцев] явно тревожат наши переговоры с англо-французскими военными, и они не щадят аргументов и посулов самого широкого порядка, чтобы эвентуальное военное соглашение предотвратить»[541]. Ради этого Германия была готова отказаться от Прибалтики, Бессарабии, Восточной Польши, причем «без долгих разговоров»[542].

Уже 15 августа Шуленбург ознакомил Молотова с посланием Риббентропа, в котором тот выражал готовность лично приехать в Москву для «выяснения германо-русских отношений». При этом Риббентроп выражал готовность «решить все проблемы на территории от Балтийского до Черного моря». В ответ Молотов выдвинул предложение о заключении договора, вместо предложенной Шуленбургом совместной декларации о неприменении силы друг против друга. 17 августа Шуленбург передал Молотову ответ германского руководства о готовности заключить пакт на 25 лет, причем как можно скорее, ввиду того, что в ближайшие дни может начаться война с Польшей. В ответ Молотов передал ноту, в которой заключение договора обусловливалось заключением торгово-кредитного соглашения. Экономическое соглашение было очень быстро, уже на следующий день, согласовано немецкой стороной и официально подписано 19 августа.

В связи с этим важно подчеркнуть, что на основе изучения архивных документов следует сделать вывод о том, что решение о заключении Договора о ненападении вызревало для советского руководства в неразрывном «комплексе экономических и политических компонентов»[543].

В тот же день Молотов согласился принять Риббентропа и передал советский проект Договора о ненападении Шуленбургу с постскриптумом, в котором содержался набросок специального протокола (будущего дополнительного секретного протокола) о заинтересованности договаривающихся сторон в тех или иных вопросах внешней политики. Существенными отличиями от немецких предложений были: срок договора – не на 25, а лишь на пять лет (позже на десять лет); включение пунктов, в которых устанавливалось поведение одной стороны в случае нападения на нее третьей державы; предусматривался механизм консультаций на случай споров. Этот текст[544] был отправлен в Берлин с предложением принять Риббентропа в Москве 26–27 августа. Однако в силу того, что решение о нападении на Польшу уже было бесповоротно принято, Гитлер в телеграмме Сталину настоятельно просил принять германского министра иностранных дел 22-го или в крайнем случае 23 августа.

Ни отечественным, ни зарубежным историкам до сих пор так и не удалось однозначно ответить на вопрос, почему западные державы и СССР так и не сумели успешно завершить тройственные переговоры подписанием военной конвенции и объединить усилия для оказания совместного противодействия агрессивным планам Германии, Италии и Японии. Этот последний на тот момент шанс создания антигитлеровской военной коалиции, а в более широком смысле системы коллективной безопасности в Европе, так и не был реализован. В итоге восторжествовал подход «каждый за себя», национальные интересы – превыше коллективных, общеевропейских и даже общемировых интересов. Возобладало стремление решить свои собственные проблемы, даже за счет других государств. Таким образом, вина за то, что политический кризис 1939 года перерос в войну, развязанную Германией, в той или иной степени лежит на всех основных участниках тех предвоенных событий. Однако при этом важно подчеркнуть, что главными виновниками краха попыток создать систему коллективной безопасности в Европе накануне войны однозначно следует признать Великобританию и Францию и частично США, которые также не предпринимали никаких шагов для поощрения миролюбивых усилий Советского Союза. СССР, не желая превратиться в бесправного заложника и очередную жертву этой политики западных держав, вынужден был в интересах своей собственной государственной безопасности пойти на сближение с Германией и обезопасить себя подписанием с ней Договора о ненападении.

Есть все основания предположить, что во время политического кризиса 1939 года британское руководство исходило из того, что лучше договориться с Гитлером, чем с СССР. При этом оно, по-видимому, даже не допускало, что Сталин и советская дипломатия могут его переиграть в этой большой игре. Франция в свою очередь, хотя нередко и следовала в фарватере английской международной политики, исходила из того, что все же лучше договориться с СССР и создать тройственный военный союз против Гитлера. Об этом свидетельствует и тот факт, что в последний момент, 22 августа, накануне прилета Риббентропа в Москву, глава французской военной делегации генерал Думенк сообщил, что он получил от своего правительства положительный ответ на «основной кардинальный вопрос», то есть о пропуске советских войск через территорию Польши и Румынии в случае наступления германских армий, и полномочия подписать военную конвенцию. Однако реально действенных шагов на пути к достижению тройственного соглашения Франция также не сделала.

Что касается Гитлера, то он в разные моменты, в зависимости от развития политической ситуации в Европе после Мюнхена, делал ставку то на сближение с Великобританией, то играл на разногласиях трех договаривающихся сторон. Но в конце концов, надеясь, что западные державы, несмотря на гарантии малым странам, все же не решатся вступить в войну против Германии, сделал главную ставку на сближение с Советским Союзом и заключение с ним пакта о ненападении. Таким образом он существенно снижал риск создания антигерманской военной коалиции, а следовательно, и вступления СССР в войну в защиту Польши на основе коалиционных обязательств.

Сталин же, будучи прагматиком и лавируя между Германией и западными державами, в конечном итоге, на пороге неминуемой войны, когда исчезли последние надежды на достижение и официальное оформление реальных и серьезных договоренностей с Великобританией и Францией, выбрал пакт с Германией.

Британский премьер-министр У. Черчилль, уже после войны анализируя ход и результаты тройственных переговоров, пришел к твердому убеждению, что «Англии и Франции следовало принять предложение России, провозгласить тройственный союз и предоставить методы его функционирования в случае войны на усмотрение союзников, которые тогда вели бы борьбу против общего врага»[545].

23 августа германская делегация во главе с И. Риббентропом прибыла в Москву. В ночь с 23-го на 24 августа 1939 года в Москве между СССР и Германией был подписан Договор о ненападении, известный также как пакт Молотова – Риббентропа (поскольку под ним стояли подписи именно этих государственных деятелей – наркома иностранных дел СССР В. М. Молотова и министра иностранных дел Германии И. фон Риббентропа). Заметим, что сходные договоры о ненападении заключали с Германией и другие страны: например, Польша, заключившая Договор о ненападении в 1934 году,[546] или Великобритания и Франция, каждая из которых подписала с Германией в 1938 году после Мюнхенского соглашения декларации «о мирных и добрососедских отношениях»,[547] по сути являвшиеся договорами о ненападении. В силу этого международно-правовая состоятельность советско-германского Договора о ненападении не должна подвергаться сомнению. Через неделю нападением Германии на Польшу началась Вторая мировая война.

Мы постарались показать посредством довольно подробного описания и анализа всего предшествовавшего хода международных событий, что заключение Договора о ненападении с Германией явилось вынужденным шагом со стороны советского руководства во главе с И. В. Сталиным, предпринятым в интересах государственной безопасности СССР. На какое-то время это давало стране отсрочку от неизбежного вовлечения в мировую войну, к ведению которой она еще была не готова. Договор был заключен в чрезвычайных условиях, когда угроза мировой войны стала уже почти реальностью.

В статье I Договора о ненападении было зафиксировано, что Германия и СССР «обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга, как отдельно, так и совместно с другими державами»[548]. В статье II говорилось, что «в случае, если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом военных действий со стороны третьей державы, другая Договаривающаяся Сторона не будет поддерживать ни в какой форме эту державу»[549]. Статья IV гласила: «Ни одна из Договаривающихся Сторон не будет участвовать в какой-либо группировке держав, которая прямо или косвенно направлена против другой державы»[550]. Все указанные положения предопределяли главное: СССР сохранял нейтралитет и не мог выступить против Германии ни самостоятельно, ни на стороне западных держав (в союзе с ними или в составе коалиции), которые 3 сентября 1939 года, после нападения Германии на Польшу, объявили войну Германии.

Эти положения вызывают многочисленные обвинения западных историков в адрес Советского Союза, а начиная с конца 1980-х годов также и критику со стороны ряда отечественных историков. По мнению некоторых исследователей, исходя из положений договора, СССР не только не мог поддержать страны, объявившие войну Германии, но и объективно должен был бы встать на сторону Германии, что якобы и случилось после фактического распада польского государства и последовавшего за этим 28 сентября 1939 года принятия совместного Заявления советского и германского правительства, а также заключения Договора о дружбе и границе между СССР и Германией[551].

В статье VII Договора о ненападении указывалось, что договор подлежал ратификации, что являлось обычной международно-правовой нормой. В то же время положение той же статьи о том, что «договор вступает в силу немедленно после его подписания», как полагают его критики[552], вступало в противоречие с этой нормой. Однако важно подчеркнуть, что последнее объяснялось чрезвычайной критичностью исторического момента и стремлением советского руководства немедленно обезопасить СССР в случае начала военных действий в Европе. Таким образом, с точки зрения международного права договор был абсолютно правомочен.

Несколько иную оценку, на наш взгляд, следует дать секретному дополнительному протоколу к Договору о ненападении между Германией и Советским Союзом о «разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе» между этими государствами, если признать факт его существования. При этом важно подчеркнуть, что тексты этого протокола, опубликованные за границей и в нашей стране, печатались в основном по сохранившимся копиям[553]. Поэтому аутентичность этого документа вызывает определенные сомнения[554]. Однако дальнейшие события, наличие последующих разъяснений с некоторым изменением границ сферы интересов, карта с нанесенными границами сферы интересов и некоторые другие косвенные доказательства создают веские основания, свидетельствующие в пользу существования секретного дополнительного протокола.

Заметим, что Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом от 23 августа 1939 года был ратифицирован Верховным Советом СССР через неделю после его подписания, 31 августа 1939 года. Но при этом от депутатов было скрыто наличие секретного дополнительного протокола. Можно предположить, что Сталин не счел нужным ознакомить с текстом секретного дополнительного протокола также и большинство членов Политбюро. Например, Н. С. Хрущев уверял, что не видел этого документа и знал о его содержании только со слов Сталина[555].

О существовании секретного дополнительного протокола в СССР впервые было официально заявлено в декабре 1989 года Комиссией по политической и правовой оценке советско-германского Договора о ненападении от 1939 года под председательством члена Политбюро и секретаря ЦК КПСС А. Н. Яковлева, созданной по решению I Съезда народных депутатов СССР 2 июня 1989 года по инициативе депутатов от Прибалтики. Доклад Комиссии был заслушан на II Съезде народных депутатов, где было принято соответствующее постановление. Тогда впервые публично было оглашено основное содержание этого документа, хотя Комиссия и объявила, что оригинал этого документа не был обнаружен «ни в советских, ни в зарубежных архивах».

Историки не пришли к единому мнению по вопросу, какое из двух государств было инициатором секретного протокола. Сторонники и той, и другой точек зрения подкрепляют свою позицию имеющимися в их распоряжении документами. На наш взгляд, более важным представляется вопрос не об авторстве, а о юридической правомочности и моральной стороне этого документа.

В преамбуле секретного дополнительного протокола, подписанного вместе с Договором о ненападении, говорилось о том, что стороны «обсудили в строго конфиденциальном порядке вопрос о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе». Результаты этих обсуждений и были зафиксированы в протоколе, состоявшем из четырех пунктов. Пункт 1 предусматривал следующее: «В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами»[556].

В пункте 2 констатировалось, что «в случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Висла и Сана». В пункте 3 подчеркивался «интерес СССР к Бессарабии». Одновременно с этим германская сторона заявляла о своей «полной политической незаинтересованности в этих областях»[557].

Таким образом, согласно секретному дополнительному протоколу, Советский Союз получал свободу действий в Финляндии, Эстонии, Латвии, Восточной Польше (Западной Белоруссии и Западной Украине) и Бессарабии. В дальнейшем (и это подтвердили последующие события) предполагалось заключить с каждой из упомянутых стран договоры о взаимопомощи с вводом на их территории советских воинских подразделений для защиты их и собственно советских границ. Таким образом, секретный протокол затрагивал жизненно важные интересы не только Германии и СССР, но и третьих стран, которые изначально отстранялись от участия в решении этих вопросов. Хотя, по мнению некоторых авторов, он не являлся юридическим основанием для перекройки восточноевропейских границ[558].

Секретный дополнительный протокол также предполагал не только возможное территориальное, но и некое «территориально-политическое переустройство» этих государств и областей. Более того, в пункте 2 протокола ставилась под сомнение необходимость сохранения «независимого Польского государства» «в обоюдных интересах» (имелись в виду интересы Германии и СССР), и этот вопрос мог быть «окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития» и решен «в порядке дружественного обоюдного согласия»[559]. Таким образом, договаривающиеся стороны, преследуя свои интересы, брали на себя роль вершителей судеб независимых суверенных государств и отдельных областей. Однако в связи с этим следует напомнить, что и Мюнхенское соглашение, предопределившее судьбу Чехословакии, также было заключено Германией, Италией и западными державами, мнившими себя европейскими миротворцами, по сути, не интересуясь мнением суверенного государства.

В связи с общей оценкой значения для СССР территориальных договоренностей, зафиксированных в протоколе, одни исследователи склонны интерпретировать те же самые факты как показатель «имперского» стремления Сталина к «выигрышу территорий», установлению «опеки» над сопредельными с СССР районами и государствами, вмешательству в их внутренние дела[560]. Другие же специалисты утверждают, что их главной целью было оговорить четкий предел продвижению немецких войск на Восток и заставить Германию считаться с советскими интересами. Мы со своей стороны полностью разделяем эту точку зрения, считая ее наиболее исторически реалистичной.

Заметим, что в опубликованном тексте секретного протокола Литва, будучи прибалтийским государством, не относилась к сфере интересов Советского Союза. При этом подчеркивалось, что по северной границе Литвы проходит граница сфер интересов Германии и СССР.

28 августа за подписями В. М. Молотова и германского посла в СССР Ф. Шуленбурга появился документ под названием «Разъяснение к секретному дополнительному протоколу от 23 августа 1939 года». В нем уточнялась граница сфер интересов Германии и СССР в Польше, которая должна была «приблизительно проходить по линии рек Писсы, Наревы, Вислы и Сана»[561].

Позже, уже после нападения на Польшу, 20 сентября 1939 года Гитлер подписал план присоединения Литвы к Германии, а 25 сентября войскам был отдан приказ находиться в состоянии готовности с тем, чтобы нанести удар по Литве. Но тогда же Сталин через посла Германии в СССР Шуленбурга предложил Гитлеру добавить к землям, оккупированным немецкими войсками, также и часть территорий, находящихся к востоку от демаркационной линии, а именно: Люблинское воеводство и ту часть Варшавского воеводства, которая доходила до Буга (то есть земли, населенные этническими поляками). Взамен Сталин предлагал Гитлеру отказаться от претензий на Литву[562].

По мнению английского историка А. Буллока, выраженному в книге «Гитлер и Сталин», Литва первоначально не была включена в сферу интересов СССР в секретном протоколе от 23 августа, поскольку тогда Сталин еще сомневался в готовности Гитлера дать согласие на присоединение Литвы к советской сфере интересов, а потому «предпочел заручиться получением по временному разделу Польши большей части ее центральных территорий в дополнение к Западной Украине и Западной Белоруссии»[563].

Изменения относительно Литвы появились позже. В дополнительном протоколе к германо-советскому Договору о дружбе и границе от 28 сентября 1939 года указывалось, что «территория литовского государства включается в сферу интересов СССР»[564]. Это было сделано в обмен на то, что демаркационная линия на территории Польши была передвинута в пользу Германии. По мнению И. Фляйшхауэр, Сталин, по сути, «отказался тогда от большей части Восточной Польши в качестве компенсации за Литву»[565]. Он пошел на это потому, что «он тогда явно предпочитал военную безопасность территориальной экспансии на Западе»[566]. То есть тем самым подчеркивается, что Сталин прежде всего руководствовался соображениями государственной безопасности СССР.

Следует признать, что секретный протокол в значительной мере определил судьбу прибалтийских народов, а также западных украинцев, белорусов и молдаван.

28 сентября, как уже упоминалось выше, был подписан и Договор о дружбе и границе между СССР и Германией. В новейшей отечественной историографии этот договор оценивается, как правило, весьма критически. Причем в этом вопросе наблюдается большее единство среди исследователей: он подвергается осуждению как историками, дающими негативную оценку также и советско-германскому Договору о ненападении, так и специалистами, не подвергающими сомнению международно-правовую и морально-политическую состоятельность пакта Молотова – Риббентропа. Основной аргумент состоит в том, что, поскольку Договор о дружбе и границе между СССР и Германией от 28 сентября 1939 года был заключен с уже воюющей страной, то СССР однозначно отошел от нейтралитета и стал на путь сотрудничества с Германией. При этом некоторые авторы отмечают, что в целом, заключив пакт о ненападении в преддверии германо-польской войны, СССР тем самым поддержал агрессивные устремления Германии и вовсе не был нейтрален, а оказывал содействие Германии, помогая ей разгромить Польшу[567]. Таким образом, по их мнению, статья II Договора о ненападении не обеспечивала подлинно нейтральный статус СССР и ограничивала его в выборе внешнеполитического курса и конкретных мероприятий.

Со своей стороны мы полагаем, что подписание Договора о дружбе и границе с Германией, в отличие от Договора о ненападении, следует считать ошибкой тогдашнего политического руководства СССР. Договор о дружбе и границе, а также все, что за ним последовало в средствах массовой информации, лишали советских людей четких ориентиров в отношении того, кто же истинный враг, а кто друг Советского Союза, усыпляли их бдительность. Он повлек негативные последствия не только для советского народа, но и для всего мирового коммунистического и антифашистского движения.

Этот договор зафиксировал раздел Польши и уточнил линию советско-германской границы. Теперь она была передвинута на восток по сравнению с условиями секретного дополнительного протокола от 23 августа и проходила примерно по так называемой «линии Керзона», то есть по этнографической границе проживания поляков, с одной стороны, и украинцев и белорусов, с другой. Земли с чисто польским населением оказались захвачены нацистской Германией, а взамен в сферу интересов СССР была передана Литва с возвращенной ей Виленской областью.

Оценка роли и места советско-германского Договора о ненападении в дальнейшем развитии международных событий после его заключения, его соотнесенности с началом Второй мировой войны были всегда весьма неоднозначны и до сих пор продолжают вызывать горячие дискуссии среди отечественных и зарубежных историков, правоведов, политиков и политологов[568]. Мы обозначили лишь основные спорные вопросы, вокруг которых разворачиваются бурные научные и околонаучные дискуссии. Для того чтобы осветить их более подробно, требуется отдельное историографическое исследование[569]. Лишь еще раз подчеркнем, что этот договор, как и любое другое значимое политическое событие или документ, должен обязательно интерпретироваться в общем контексте исторических событий, в данном случае – кануна Второй мировой войны. Только при соблюдении этого условия можно попытаться достичь исторической правды.

Совершенно неприемлемыми представляются исследовательские подходы, которые получили широкую популярность в конце XX века. Сторонники этих подходов рассматривают и интерпретируют исторические события (в нашем случае – заключение советско-германского Договора о ненападении) исключительно в контексте современных представлений о мире, с позиций современных геополитических реалий, отбрасывая в сторону реалии и специфические особенности совершенно иной исторической эпохи – предвоенных лет. При таком подходе сложно избежать создания новых мифов в попытке покончить с прежними, и, более того, существует реальная опасность фальсификации истории.

В конце 1980-х – начале 1990-х годов на волне «перестройки» новая оценка советско-германского Договора о ненападении и особенно обнародование текста секретного протокола к нему в большой степени повлияли на отделение прибалтийских республик и в целом на процесс распада Советского Союза в 1991 году[570]. Более того, пакт Молотова – Риббентропа, несмотря на то, что он утратил юридическую силу с момента нападения Германии на СССР, до сих пор определяет многие геополитические реалии в современной Европе и продолжает использоваться определенными кругами в политических и пропагандистских целях.

Так, в странах Балтии советско-германский Договор о ненападении 1939 года сегодня напрямую связывается с развязыванием Второй мировой войны и переменами 1940 года, когда в Латвии, Литве и Эстонии была восстановлена советская власть и прибалтийские страны вошли в СССР на правах союзных республик. Более того, период с июня 1940-го по июнь 1941 года в этих странах на официальном уровне сегодня однозначно оценивается как период оккупации Латвии, Литвы и Эстонии Советским Союзом, а год советской власти по своим последствиям оценивается как период более тяжелый, чем период нацистской оккупации с 1941-го по 1945 год. В Латвии применительно к этому периоду утвердилось название «Страшный год», заимствованное из лексикона нацистской пропаганды. Заметим, что данная трактовка пакта Молотова – Риббентропа совсем не нова: после окончания Второй мировой войны она самым активным образом пропагандировалась бывшими сторонниками авторитарных режимов К. Ульманиса, А. Сметоны и К. Пятса, нашедшими прибежище на Западе а также бывшими нацистскими прибалтийскими коллаборационистами. Подобная позиция не основывается на объективной исторической оценке, а максимально политизирована и преследует цель огульно обвинить современную Россию – преемницу СССР в развязывании войны наравне с Гитлером и получить от этого политические дивиденды.

Весьма критически к Договору о ненападении и секретному протоколу относятся также в современной Молдове. В связи с этим нельзя не отметить тот факт, что оппоненты подобной точки зрения ссылаются на то, что большинство присоединенных в 1940 году к СССР упомянутых территорий в те или иные исторические периоды входили в состав Российской империи, и Советский Союз просто их вернул, воспользовавшись удобным моментом.

Таким образом, помимо чисто научных дискуссий по различным аспектам заключения советско-германского Договора о ненападении 1939 года и других соглашений между Германией и СССР, включая и секретные, всегда разворачивались острые политические и идеологические споры, которые в нашей стране впервые приобрели особый размах и ожесточенность в годы «перестройки».

Так, в сообщении уже упоминавшейся Комиссии Яковлева II Съезду народных депутатов СССР была дана оценка этим договоренностям и соглашениям. Съезд, основываясь на выводах Комиссии, 24 декабря 1989 года принял Постановление «О политической и правовой оценке советско-германского Договора о ненападении от 1939 года». В отношении договора в Постановлении говорилось, что он «заключался в критической международной ситуации, в условиях нарастания опасности агрессии фашизма в Европе и японского милитаризма в Азии и имел одной из своих целей – отвести от СССР угрозу надвигавшейся войны»[571]. Съезд посчитал, что содержание этого документа с юридической точки зрения «не расходилось с нормами международного права и договорной практикой государств, принятыми для подобного рода урегулирований»[572]. Он не нарушал и внутреннего законодательства СССР.

А вот в отношении оценки секретного дополнительного протокола и других секретных договоренностей Съезд был однозначно категоричен. В пункте 7 указанного Постановления было записано, что Съезд «осуждает факт подписания „секретного дополнительного протокола“ от 23 августа 1939 года и других секретных договоренностей с Германией»[573]. Съезд в соответствии с оценкой Комиссии Яковлева признал эти документы «юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания»[574].

Важно отметить, что существует и иная оценка, согласно которой «секретный дополнительный протокол никогда не был ратифицирован и уже по этой конституционно-правовой причине оставался недействительным»[575].

Следует заметить, что в ходе работы Комиссии ее членами высказывались разные мнения, отражавшие их политическую ориентацию. Позиция одних была в дальнейшем официально отражена в Постановлении. А вот другие, наиболее радикально настроенные, выражали активное несогласие с ней, считая, что главным мотивом заключения Договора о ненападении было не желании обезопасить страну, а подписать вместе с пактом секретный протокол, который давал «возможность ввода войск в прибалтийские республики, в Польшу и Бессарабию, даже в перспективе в Финляндию»[576]. Однако с подобными утверждениями никак нельзя согласиться: они грубо извращают исторические реалии и расставляют в корне неверные акценты.

Заметим, что в выводах Комиссии Яковлева не было ни словом упомянуто о массовом народном движении в поддержку советской власти в прибалтийских государствах. По мнению некоторых исследователей[577], это движение, по сути, являлось выражением не только просоветских настроений, сохранившихся с 1918 года и укрепившихся к концу 1930-х годов, но и выражением традиций длительного совместного проживания народов России и прибалтийских республик. Не желая принимать во внимание внутриполитические процессы в странах Прибалтики при оценке событий 1940 года и делая при этом основной акцент на внешнеполитическом факторе, а именно на советско-германских договоренностях 1939 года, как главной причине этих событий, Комиссия Яковлева в результате встала на сторону тех политических сил на Западе, которые не только отрицали решающую роль народных масс в событиях 1940 года в Латвии, Литве и Эстонии, но и стремились к политическому и национальному реваншу, к развалу СССР и восстановлению в республиках Прибалтики этнократических политических режимов.

При этом важно подчеркнуть, что в то время, в конце 1980-х – начале 1990-х годов, инициирование широких дискуссий по пакту Молотова – Риббентропа и другим аспектам предвоенной политики СССР преследовало главным образом конъюнктурные политические цели, а не желание выяснить историческую правду. Главенствующий тон в них задавали не ученые, а радикально настроенные политики, преследовавшие амбициозные цели. Поэтому уже в 2000-е годы со стороны некоторых историков и политиков появились предложения на официальном уровне отказаться от политической оценки секретных договоренностей Комиссии Яковлева, закрепленной в решениях II Съезда народных депутатов СССР.

Пакт Молотова – Риббентропа не преминула использовать для дискредитации политики СССР и современной России также и Парламентская ассамблея ОБСЕ. 3 июля 2009 года она приняла резолюцию «Объединение разделенной Европы: защита прав человека и гражданских свобод в XXI веке в регионе ОБСЕ». В ней она подвергла осуждению сталинизм и нацизм как «режимы, чертами которых стали геноцид и преступления против человечности». ОБСЕ пошла еще дальше, предложив сделать 23 августа (день заключения советско-германского Договора о ненападении) Днем памяти жертв сталинизма и нацизма. Тем самым на одну доску цинично была поставлена нацистская Германия, виновная в развязывании Второй мировой войны, и Советский Союз, который сыграл решающую роль в разгроме Германии, и который в большей степени, чем все остальные страны, пострадал от бесчеловечных зверств нацизма, и который вынес на своих плечах основные тяготы и зверства фашистской оккупации. Российская делегация назвала резолюцию «надругательством над историей». Глава российской делегации А. Козловский заявил, что принятием резолюции ОБСЕ вместо того, чтобы объединять людей, раскалывает общество и Европу в целом. С критикой резолюции также выступили представители Греции и Франции. Российский МИД также осудил этот документ, который «искажает историю в политических целях».

С учетом всех особенностей непростой международной ситуации, сложившейся во время политического кризиса 1939 года, следует признать, что для советского руководства заключение пакта Молотова – Риббентропа было вынужденной мерой, предпринятой в условиях стремительно приближавшейся мировой войны и необходимости в кратчайшие сроки принять решения в интересах государственной безопасности Советского Союза. Важно также подчеркнуть, что он ни в коей мере и ни при каких обстоятельствах не может рассматриваться в качестве главного толчка к развязыванию Гитлером мировой войны, как это зачастую хотят представить определенные историки и политики. Почему это не так, мы уже подробно описали выше. Нацистская Германия приступила бы к осуществлению своих агрессивных экспансионистских планов, начав с Польши, и без заключения этого договора.

Что же в конечном итоге дало заключение советско-германского Договора о ненападении 1939 года, какие преимущества получил СССР и какие издержки сопутствовали ему?

Положительные моменты, на наш взгляд, заключаются в следующем. Во-первых, СССР получил столь необходимую отсрочку (почти два года!) от прямого военного столкновения с нацистской Германией, постаравшись использовать ее для укрепления обороноспособности страны. К сожалению, катастрофические неудачи и потери начального периода Великой Отечественной войны наглядно показали, что выигранное с подписанием договора время не было использовано с максимальной эффективностью и максимально возможными результатами. Зато это время с максимальной эффективностью было использовано германским руководством для наращивания военной мощи вермахта.

Во-вторых, удалось значительно отодвинуть западные границы СССР (с присоединением Западной Украины, Западной Белоруссии и Бессарабии). Советские границы были отодвинуты на 200–300 км на запад. Тем самым советское руководство рассчитывало существенно улучшить военно-стратегическое положение страны, создав на территориях советской сферы интересов выдвинутый передовой рубеж обороны в 200–250 км западнее старой границы. Было начато обустройство передовых рубежей новых границ, которое, к сожалению, не удалось завершить к началу войны с Германией.

Кроме того, после войны с Финляндией советско-финляндская граница, до этого проходившая всего в 32 км от Ленинграда, была отодвинута до 200 км на северо-запад. В 1941 году немецкие войска были вынуждены наступать с плацдармов, удаленных от прежней советской границы в среднем до 500 км, и смогли все же довольно быстро дойти до Ленинграда и Москвы, захватить Минск, Киев, Ростов-на-Дону, Смоленск и другие города. В противном случае они сделали бы это гораздо быстрее и, возможно, смогли бы целиком выполнить задачу, поставленную в плане «Барбаросса»[578].

В-третьих, удалось предотвратить угрозу единения антисоветских реакционных сил западных держав и нацистской Германии, а возможно, и создание единого военно-политического (англо-франко-германского или англо-германского) блока, направленного против СССР, избежать «второго Мюнхена». Как ни парадоксально, но в будущем это позволило создать антигитлеровскую коалицию.

Вот как оценивал данный позитивный аспект (наряду с рядом других положительных результатов) от заключения договора И. М. Майский: «Советско-германское соглашение от 23 августа 1939 года, конечно, не было актом совершенства (да советское правительство никогда и не считало его таковым!), но оно, во всяком случае, предотвратило возможность создания единого капиталистического фронта против СССР»[579].

В-четвертых, договор внес разлад в отношения между Германией и Японией, что позволило ликвидировать угрозу нападения Японии на Дальнем Востоке и в дальнейшем избежать войны на два фронта – против Германии на западе и против Японии на востоке.

С другой стороны, бесспорно и то, что Договор о ненападении с нацистской Германией имел и негативные последствия. Он нанес огромный урон международному авторитету и престижу СССР, который до этого рассматривался в качестве лидера борьбы с нацизмом и фашизмом. Он вызвал недоумение и растерянность среди подавляющей части советских людей и членов Коминтерна, которым все предыдущие годы внушали, что нацистская Германия – вероломный агрессор и враг номер один. Они были значительно дезориентированы неожиданным поворотом событий. Договор о ненападении, а еще в большей степени советско-германский договор о дружбе и границе нанесли ощутимый удар по мировому коммунистическому движению. В начале сентября 1939 года Сталин сформулировал новую идеологическую установку для Коминтерна: в условиях войны между империалистическими державами подразделять страны на фашистские и демократические в корне неверно, и поэтому коммунистические партии европейских стран должны «решительно выступать против своих правительств, против войны»[580]. По сути, это был призыв к прекращению борьбы с нацизмом и фашизмом.

Еще больший вред этот крутой внешнеполитический и идеологический поворот нанес умонастроениям и способности советских людей правильно оценивать внутри– и внешнеполитические события. Наиболее опасным было проведение идеологической линии на дружбу с Германией в вооруженных силах, так как последняя уже не позиционировалась как наиболее вероятный противник. Нельзя не согласиться с мнением авторитетных историков о том, что публичное оправдание гитлеровской идеологии «было не просто бессмысленно и непонятно, но и крайне вредно для самого Советского Союза»[581].

Единственное рациональное объяснение этому, вероятно, состоит в том, что интересы государственной безопасности СССР ставились военно-политическим руководством страны превыше всего и требовали определенных жертв и отхода от канонических правил, что сопровождалось неизбежными идеологическими перехлестами и ошибками.

Как показали дальнейшие события, способы реализации своих интересов относительно территорий, отошедших к сфере интересов СССР по секретному дополнительному протоколу, включали и прямые военные действия. Это и военный поход в Польшу 17 сентября 1939 года, и война против Финляндии, которая привела к исключению СССР из Лиги Наций. Кроме того, методы проведения «политического переустройства» в Западной Украине и Белоруссии, Бессарабии и Прибалтике вызывают неоднозначную оценку. Более того, критика и осуждение этих методов, названных на Западе «насильственной большевизацией», были использованы Гитлером для оправдания нападения на СССР в 1941 году, которое было предпринято в том числе и под лозунгом ликвидации «коммунистической опасности».

Вышеперечисленные внешнеполитические шаги советского руководства по «территориально-политическому переустройству» третьих стран и входивших в них областей привели к определенной изоляции Советского Союза на международной арене.

Однако, на наш взгляд, при оценке советско-германских секретных договоренностей 1939 года, как и любых других дипломатических документов внешнеполитической направленности, необходимо различать морально-этическую сторону, юридическую и военно-политическую. С точки зрения первых двух – да, это был скорее сговор двух политиков, в целом нарушавший принципы и нормы международного права, сложившиеся к тому времени.

Однако в рассматриваемую нами эпоху не только Советский Союз, но и все другие государства (даже те, которые с гордостью относят себя к демократическим!) руководствовались прежде всего своими национальными интересами, ставя в международных делах накануне войны во главу угла вопросы государственной безопасности.

Заключение двусторонних договоров и соглашений о ненападении, взаимопомощи было обычной дипломатической практикой того времени. И даже подписание секретных (конфиденциальных) протоколов к ним не являлось чем-то из ряда вон выходящим. В связи с этим напомним, что англо-польское соглашение о взаимопомощи от 25 августа 1939 года (так называемый пакт Галифакса – Рачиньского) содержало дополнительный секретный протокол, который являлся «неотъемлемой частью соглашения». В соответствии с этим документом Великобритания обязалась оказать Польше военную помощь только в случае нападения некой «европейской державы»[582]. То, что речь шла о Германии, разъяснялось в секретном протоколе. Кроме того, там же раскрывался смысл п. 2 ст. 2 соглашения о том, что если одна из договаривающихся сторон окажется вовлеченной в военные действия с Германией «в результате ее действия, которое ставит под угрозу независимость или нейтралитет другого европейского государства», то члены соглашения обязаны будут оказать друг другу «всю поддержку и помощь», которая в их силах. Только в секретном протоколе раскрывалось, что речь шла о Бельгии, Голландии и Литве. В нем также оговаривались случаи, касавшиеся Латвии, Эстонии и Румынии[583]. Некоторые историки высказывают такие далеко идущие предположения, что якобы англо-польский секретный протокол определил «государства или территории, которые входили в сферу интересов сторон»[584], хотя, строго говоря, это не вытекает из текста этого документа. Другое дело, что, как показали последующие события, и предыдущие англо-французские гарантии Польше, и это соглашение с секретным протоколом в конечном итоге оказались фикцией.

C точки зрения военно-стратегических и геополитических интересов советского государства, заключение договора и протокола к нему было вынужденным, но, как представляется, единственно реалистичным, обдуманным и верным шагом в тех условиях. Да, альтернатива пакту, возможно, и была – например, приложить больше усилий для объединения с западными державами против германской агрессии, хотя особого желания с их стороны не наблюдалось. Но эта альтернатива более выпукло видится сейчас, из нашего времени, а тогда она в силу объективных факторов не показалась советскому руководству возможной к реализации. Да еще и неизвестно, как повернулись бы события в этом случае с учетом того, что Англия и Франция так и не оказали, да, скорее всего, и не хотели оказать реальной помощи Польше, а вместо этого вели «странную войну» на Западе.

В связи с оценкой последствий возможной альтернативы позволим себе вновь обратиться к мнению британского политика У. Черчилля, который считал, что «союз между Англией, Францией и Россией вызвал бы серьезную тревогу у Германии в 1939 году»[585]. Но далее он выражал сомнение по поводу реальной эффективности такого союза в тот конкретный исторический момент, отмечая, что и в этом случае «никто не может доказать, что даже тогда война была бы предотвращена»[586].

В заключение представляется интересным привести оценку пакта иностранцами: современником событий и историками наших дней. Так, 29 августа 1939 года французский военно-воздушный атташе в Москве подполковник Люге направил в Париж секретное заключение по поводу пакта Молотова – Риббентропа. Анализируя цели пакта, он пришел к следующему выводу: «По-видимому, следует считать очевидным, что советское правительство жертвует идеологией во имя реальности… Главное, что превалирует над другими соображениями, – это внутренняя безопасность. Свидетельствами этого являются размах и последовательность, с которыми проповедуется идея мира в СССР, и те жертвы, на которые идут Советы, чтобы укрепить границы государства…»[587].

Английские исследователи Э. Рид и Д. Фишер также полагают, что в условиях военно-политической изоляции СССР в 1939 году у Сталина не было иного выбора. Они пишут, что, не придя к согласию с Англией и Францией и располагая информацией о начале германской агрессии против Польши, Сталин понял, что «все его надежды тщетны» и что «менее чем за неделю до нападения на Польшу не удастся добиться заключения антигитлеровского соглашения с Англией и Францией». «А тем временем Гитлер мог совершенно безнаказанно начать свое наступление на восток – и кто знает, как далеко он зайдет? …Сталин наконец понял, что надо делать… Он принял решение идти на сближение с Германией. Совершенно очевидно, что в тех условиях это был единственный оставшийся у него шанс обеспечить безопасность своей страны»[588].

После мюнхенского сговора, в результате которого Германия аннексировала значительную часть Чехословакии, гитлеровское руководство приступило к дальнейшим захватам. В марте 1939 года Чехословакия была полностью оккупирована германскими войсками и прекратила существование как самостоятельное государство. 22 марта 1939 года Гитлер навязал правительству Литвы договор о передаче Клайпеды (Мемеля) Германии. После этого нацистское руководство вплотную приступило к подготовке решения «польского вопроса».

Германские предложения Польше были изложены в ультимативной форме 21 марта 1939 года Риббентропом польскому послу Липскому. По сути, они содержали требования о передаче Германии вольного города Данцига и строительстве железной и автомобильной дорог из Германии в Восточную Пруссию через Данцигский коридор, которые находились бы под суверенитетом Германии. При положительном ответе Польши Германия была готова на 25 лет гарантировать неприкосновенность ее западной границы.

В телеграмме германскому послу в Варшаве от 23 марта 1939 года Риббентроп указывал, что польскому правительству можно заявить, что международное положение Польши в результате передачи Германии Данцига укрепится, а также что Германия и Польша могут проводить единую восточную политику, так как интересы обеих стран по «защите от большевизма» совпадают[589]. При этом узкому кругу доверенных лиц Гитлера было известно, что германское предложение будет отвергнуто Польшей. Гитлер и Риббентроп были убеждены, что по соображениям внутренней и внешней политики польское правительство не сможет принять германские требования. Только поэтому Германия внесла в свое предложение пункт о гарантии неприкосновенности границ на 25 лет. Германские расчеты оказались правильными. В силу того, что Польша, как и предполагалось, отказалась удовлетворить германские требования, нацистское руководство получило по отношению к ней свободу рук[590].

После этого Германия, сославшись на отказ Польши, 28 апреля 1939 года аннулировала германо-польскую декларацию 1934 года о дружбе и ненападении. В тот же день Гитлер выступил в рейхстаге. В своей речи он подверг критике версальскую систему договоров, оправдывал аншлюс Австрии и захват Чехословакии, а также заявил, что Мюнхенское соглашение не решило всех вопросов, связанных с перекройкой европейских границ. Фюрер пошел на обострение отношений с Великобританией и объявил о денонсации англо-германского морского соглашения 1935 года, заявив в то же время о желании установить дружественные отношения с ней при условии, если с английской стороны будет проявлено «известное понимание» интересов Германии.

Подобные действия оказались полной неожиданностью для Лондона, который длительное время даже никак не реагировал на них. Только 27 июня английский посол в Германии Гендерсон вручил статс-секретарю министерства иностранных дел Германии Вайцзеккеру меморандум в связи с денонсацией Германией морского соглашения. В своем меморандуме английское правительство указало, что оно не может признать оправданным и правомерным этот акт. В то же время английское правительство высказало пожелание начать переговоры о заключении между Германией и Англией нового морского соглашения. Однако руководство рейха уже вовсю планировало решение «польского вопроса» военным путем.

К тому времени нацистское руководство окончательно пришло к выводу, что Польша не может служить вспомогательной силой в войне с СССР. При этом, несмотря на заигрывание гитлеровского руководства с украинской эмиграцией, весьма показательно циничное отношение Гитлера к решению проблемы Карпатской Украины – ей было отказано в самостоятельности, и она была присоединена к Венгрии. После оккупации Чехословакии некоторые польские руководители также начали осознавать, что Польше уготована роль не союзника Германии в дележе добычи, а очередного объекта германской агрессии. Тем не менее Ю. Бек и начальник польского генерального штаба В. Стахевич проявляли «непримиримую враждебность» к советским предложениям о военной помощи, и до 23 августа согласия польской стороны на проход советских войск через территорию Польши так и не было получено. Такая позиция польского руководства была очень точно просчитана Гитлером. Он был уверен, что, с одной стороны, поляки никогда не примут германские условия, а с другой – польское правительство никогда не согласится принять помощь от СССР[591].

После Мюнхена стало совершенно очевидно, что Н. Чемберлен и Э. Даладье сделали ставку на договор с государствами-агрессорами за счет малых стран, а также на подталкивание их к войне против СССР. В фарватере этой политики шло и тогдашнее польское руководство, которое не скрывало своего стремления участвовать в территориальных захватах. Однако участие польских руководителей в расчленении Чехословакии и их пассивная реакция на оккупацию Германией Клайпеды привели к катастрофическому ухудшению военно-стратегического положения самой Польши. Она оказалась окруженной германскими войсками с трех сторон.

В то же время, как стало известно, уже в феврале 1939 года Гитлер совместно с Муссолини стал планировать «акцию против западных держав»[592]. 8 марта 1939 года Гитлер выступил с речью на совещании представителей военных, экономических и партийных кругов, в которой обозначил программу действий нацистского режима: до 1940 года – оккупация Чехословакии, затем Польши – это даст возможность поставить под контроль ресурсы Венгрии, Румынии и Югославии. В 1940–1941 годах – разгром Франции и установление господства над Великобританией, что дало бы в распоряжение Германии колониальные богатства и владения этих стран во всем мире. После этого, «впервые объединив континент Европы в соответствии с новой концепцией», Германия сведет счеты с «еврейскими королями доллара» в США и уничтожит американскую «еврейскую демократию»[593].

В Лондоне, Париже и Вашингтоне отнеслись к этим планам с беспокойством. Весной 1939 года Англия и Франция дали гарантии Греции, Польше, Румынии и Турции на случай возникновения для них военной угрозы и одновременно установили контакты с СССР с целью согласования позиций перед лицом разрастания нацистской агрессии.

Эти маневры не произвели на Берлин желаемого впечатления. 3 апреля было издано распоряжение о подготовке к 1 сентября всех мероприятий для нападения на Польшу. 11 апреля был утвержден оперативный план польской кампании – план «Вайс». Он предусматривал создание двух армейских групп – северной и южной – и ввод в действие двух воздушных флотов: 4-го воздушного флота под командованием генерала Лёра и 1-го воздушного флота под командованием генерала Кессельринга.

Группа армий «Север» под командованием генерал-полковника Ф. фон Бока состояла из двух армий: 3-й армии генерала Кюхлера (десять пехотных дивизий, кавалерийская дивизия и два танковых полка), сосредоточенной в Восточной Пруссии, и 4-й армии генерала Клюге (десять пехотных дивизий, две моторизованные и одна танковая дивизия), сосредоточенной в Померании.

Оперативный план командования северной армейской группы имел целью уничтожение польских частей в Данциге и в Данцигском коридоре (далее – Коридор) силами 4-й армии и в дальнейшем наступление 4-й армии в восточном и юго-восточном, 3-й армии – в южном и юго-восточном направлениях с задачей соединиться с южной армейской группой, завершив этим полное окружение польской армии, действовавшей в центральной части Польши.

Группа армий «Юг» под командованием генерал-полковника Г. фон Рунштедта состояла из трех армий, сосредоточенных в Силезии и Словакии: 14-й армии генерала Листа, 10-й армии генерала Рейхенау и 8-й армии под командованием генерала Бласковитца.

Оперативный план ее состоял в захвате важнейших промышленных районов, окружении и уничтожении обороняющих эти районы польских войск и в соединении путем дальнейшего наступления в северо-восточном направлении с северной армейской группой восточнее Варшавы для завершения полного окружения главных польских сил.

Планы польского командования основывались на переоценке собственных сил в расчете на существенную помощь со стороны союзников Польши (Великобритании и Франции) и на недооценке сил и возможностей германской армии. Польское командование строило свои планы ведения войны против СССР и исходя из этого проводило военные мероприятия главным образом на своей восточной границе. Этим объясняется также то, что Польша развивала центры военной промышленности к западу от Вислы, располагая ее в так называемом «треугольнике безопасности»: Радом – Сандомир – Кельцы.

Это целиком было учтено планом германского командования, которое считало основным операционным направлением северо-восточное. На армейскую группу, созданную для действия в этом направлении, возлагалось нанесение главного удара. Северо-восточное направление имело все преимущества и ставило под угрозу в первые же дни войны всю военную промышленность Польши. С захватом промышленного района Верхней Силезии польская армия теряла экономическую базу сопротивления.

После обострения взаимоотношений с Германией польские планы были изменены, однако была допущена существенная ошибка – расчет на то, что конфликт с Германией ограничится Данцигом и Данцигским коридором.

Для выполнения своего плана обороны, который носил название «Захуд», польское командование создало шесть отдельных оперативных групп, которые были развернуты следующим образом:

Против Восточной Пруссии и в Коридоре были созданы три оперативные группы. В Коридоре находилось до трех пехотных дивизий и отдельная кавалерийская бригада.

В районе Познани была создана четвертая оперативная группа, состоявшая из шести пехотных дивизий и двух отдельных кавалерийских бригад. Она имела задачей обеспечение проведения операций против Восточной Пруссии действиями во фланг 4-й германской армии, а в случае угрозы наступления германских войск из Нижней Силезии – нанесение им удара с севера.

Для прикрытия важнейших промышленных районов, находившихся на юге Польши, были созданы две оперативные группы: пятая – южнее Лодзи, около восьми пехотных дивизий, и шестая – западнее Кракова, силой в семь пехотных дивизий и одну мотомехбригаду.

На границе со Словакией были сосредоточены около четырех пехотных дивизий.

Восточную границу Польши прикрывали войска корпуса пограничной охраны, кавалерийские части и отдельные пехотные отряды.

Кроме войск, входивших в оперативные группы, а также прикрывавших границы, польское командование имело в резерве в районе Варшавы до пяти пехотных дивизий.

Гитлеровское руководство широко применяло политическую дезинформацию. Перед нападением на Польшу широко распространялась версия, что Германию интересует лишь Данциг. Почти до самого начала войны велись переговоры о мирном урегулировании вопроса о «польском коридоре». Целям маскировки нападения на Польшу служила «инициатива» Муссолини о проведении переговоров с западными державами.

С другой стороны, Гитлер активно искал повод для оправдания агрессии. 22 августа 1939 года, выступая перед командованием вермахта, фюрер заявил: «Уничтожение Польши – основная задача… Я дам пропагандистский повод для начала войны – не важно, будет ли он правдоподобен. Победителя никто никогда не спросит, говорил ли он правду. В начале и в ходе войны важно не право, а победа»[594].

Такой повод был не только найден, но и грубо состряпан нацистской службой СД. 31 августа 1939 года в 20:00 группа переодетых в польскую форму эсэсовцев «захватила» радиостанцию в небольшом германском городе Гляйвице, вблизи польской границы, и вышла в эфир с провокационной речью на польском языке, после чего, оставив на «месте преступления» «трупы польских захватчиков» (переодетых немецких уголовников), ретировалась.

На следующий день Гитлер обратился к немецкому народу, заявив, что Польша осуществила нападение на германскую территорию и что с этого момента Германия находится в состоянии войны с Польшей. В свой речи фюрер упомянул и инцидент в Гляйвице. Газеты вышли с кричащими заголовками.

1 сентября в 4 часа утра в Кремль Сталину поступила срочная шифротелеграмма из советского посольства в Берлине. Она содержала сообщение германского радио о том, что вечером 31 августа «польские солдаты» захватили немецкую радиостанцию в приграничном городке Гляйвиц и передали в эфир призыв к населению «начать войну против Германии»[595].

Советскому руководству было ясно, что «пограничные инциденты» – всего лишь грубая инсценировка, сработанная гитлеровцами для того, чтобы создать повод для нападения на Польшу и избавить Третий рейх от обвинений мировой общественности в совершении «неспровоцированной агрессии».

Интересно отметить, что британскому руководству благодаря утечкам информации, организованным противниками гитлеровского режима в абвере, уже 25 августа было известно о планировавшейся провокации, и в тот же день вечером Великобритания заключила с Польшей договор о взаимопомощи. Однако это не повлияло на решение Гитлера на войну.

1 сентября 1939 года в 4 часа 17 минут немецкие войска открыли огонь по позициям, занимаемым поляками в «вольном городе» Данциге (Гданьске). Через 28 минут тяжелые орудия германского линкора «Шлезвиг-Гольштейн», заранее прибывшего в Данциг с «визитом вежливости», начали обстреливать небольшой польский гарнизон на полуострове Вестерплятте. Вслед за тем эскадрильи люфтваффе обрушили тысячи бомб на города и железнодорожные станции, по скоплениям польских войск. Казалось, смерть настигает всюду: все вокруг горело, взрывалось, рушилось. Одновременно из Восточной Пруссии, Восточной Германии и из Словакии соединения вермахта устремились через польскую границу. Начался первый день кровавой, страшной, невиданной доселе Второй мировой войны.

Внезапность вторжения и стремительное наступление немецких войск не позволили польскому командованию, сразу лишенному связи с войсками, обеспечить их эффективное управление и снабжение, маневрировать силами и средствами. Польское руководство начало частичное скрытое мобилизационное развертывание войск 23 марта 1939 года, а с 23 августа началась скрытая мобилизация основных сил. При этом эти мероприятия проводились втайне от англо-французских союзников, которые опасались, что эти действия Польши могут подтолкнуть Германию к войне. Когда же 29 августа в Варшаве решили объявить открытую мобилизацию, Англия и Франция настояли на откладывании ее проведения до 31 августа. Поэтому только благодаря скрытой мобилизации к 1 сентября мобилизационный план польских вооруженных сил был выполнен на 60 %, но развертывание польских войск не было завершено – лишь около 47 % войск находилось в районах предназначения[596]. Однако и эти войска либо так и не успели занять намеченные исходные позиции, либо, прибыв в заданный район, вынуждены были вступать в бой с ходу, неся при этом большие потери.

Начавшиеся военные действия показали несостоятельность предвоенных расчетов польского руководства, и прежде всего безусловного доверия к обещаниям Англии и Франции оказать Польше немедленную помощь. В первый же день войны Польша официально обратилась к английскому руководству с просьбой о немедленной реализации соглашения о взаимопомощи.

3 сентября утром под нажимом собственных народов и мировой общественности, требовавших обуздать агрессора, правительства Великобритании и Франции объявили войну Германии. Их примеру последовали Австралия, Новая Зеландия, Канада и ряд других стран. Хотя военные действия велись только на территории Польши (и частично на море), в состоянии войны оказались десятки независимых государств, протекторатов, подмандатных территорий и колоний общей площадью более 35 млн кв. км с населением около 1,2 млрд человек. Потенциальной ареной военных действий стал и Мировой океан, или 75 % площади всей планеты. Так с нападением Германии на Польшу отдельные военные очаги, разгоравшиеся с начала 1930-х годов в Азии, Африке и Европе, переросли в мировой пожар.

4 сентября был подписан франко-польский договор о взаимопомощи. Однако это не произвело на Гитлера никакого впечатления и не поколебало его уверенности в том, что Великобритания и Франция постараются остаться в стороне от конфликта. Фюрер считал, что «если они и объявили нам войну, то это для того, чтобы сохранить свое лицо, к тому же это еще не значит, что они будут воевать»[597]. И здесь Гитлер был недалек от истины: 7 сентября в «Походном дневнике» генерала Гамелена появилась запись: «Никому не стоит морочить голову относительно Польши, которая, не будем скрывать этого, пропала»[598]. И хотя, как утверждают французские исследователи, основная часть французского правительства и высшего командования не разделяла подобные взгляды, однако ни заседание военного комитета 8 сентября, ни запоздалое заседание Межсоюзнического верховного совета так и не приняли никаких действенных решений[599]. Ни у Великобритании, ни у Франции не было желания вступать в серьезную схватку с Германией ради Польши.

В первые дни войны политика СССР в отношении Польши еще не приобрела завершенных форм. Об этом, в частности, свидетельствует включение в текст 2-го пункта секретного протокола, определяющего линию разграничения сфер интересов Германии и СССР, следующей существенной оговорки: «Вопрос о том, желательно ли в интересах обеих сторон сохранение независимости Польского государства, и о границах такого государства будет окончательно решен лишь ходом будущих политических событий»[600]. Оговорка – результат отсутствия в момент подписания протокола полной ясности в отношении дальнейшей судьбы Польши.

С первых дней нападения Германии на Польшу СССР, как социалистическое государство, в течение многих лет проводившее политику предотвращения войны, давшее в свое время определение агрессии и принципа неделимости мира, оказался перед дилеммой: либо признать войну со стороны Польши справедливой, национально-освободительной, каковой она на самом деле и являлась, и в нарушение договора СССР с Германией приступить к оказанию помощи жертве агрессии, в крайнем случае занять по отношению к ней доброжелательный нейтралитет, либо, назвав войну империалистической с обеих сторон, войной за пересмотр Версальского мирного договора, осудить ее, призвать мировую общественность бороться за ее прекращение и действовать по обстановке.

Однако секретный дополнительный протокол к советско-германскому Договору о ненападении от 23 августа сужал пространство для политического маневра. Можно предположить, что перед советским руководством имелся выбор из двух вариантов действий. Первый – если Польша окажет длительное сопротивление при поддержке Великобритании и Франции и война примет затяжной характер, сохранять нейтралитет, ожидая, на какой стороне окажется перевес, и в нужный момент бросить «решающую гирю» на ту чашу весов, которая «может перевесить», о чем Сталин говорил еще в 1925 году[601]. 7 сентября Сталин в беседе с Г. Димитровым дал оценку начавшейся войны: «Война идет между двумя группами капиталистических стран (бедные и богатые в отношении колоний, сырья и т. п.). За передел мира, за господство над миром! Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если руками Германии было [бы] расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии)… Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались. Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии. Следующий момент подталкивать другую сторону»[602].

Второй вариант – в случае капитуляции Польши, опираясь на секретный дополнительный протокол, оставить на территории советской «сферы интересов» польское государство, вассальное по отношению к СССР. Однако при втором варианте были неизбежны большие моральные издержки. Советский Союз, еще вчера настойчиво боровшийся за создание системы коллективной безопасности в Европе, предстал бы в глазах мировой общественности пособником Гитлера в ликвидации Польши как суверенного государства.

Можно предположить, что еще при подписании Договора о ненападении с Германией Сталин не мог не понимать моральной уязвимости советской позиции: не случайно ведь он вычеркнул из преамбулы проекта договора тезис о дружбе с фашистским государством. Поэтому, по нашему мнению, все его последующие действия представляли собой лавирование с тем, чтобы выиграть время и как можно дольше оставаться нейтральным. Так, еще до начала военных действий в Польше он сделал попытку по дипломатическим каналам вновь пробудить у правительств Великобритании и Франции интерес к прерванным в двадцатых числах августа военным переговорам, даже предложил дату их возобновления – 30 августа. Зондаж, однако, оказался безрезультатным.

Параллельно советское руководство предприняло шаги, которые должны были продемонстрировать готовность Советского Союза оказать помощь Польше в ее противостоянии Германии. 27 августа Ворошилов выступил с интервью в газете «Известия», в котором дал понять, что СССР не исключает возможности поставок Польше «сырья и военных материалов» без заключения с последней пакта о взаимопомощи. Логическим продолжением этой линии стал визит советского полпреда в Польше Н. И. Шаронова к польскому министру иностранных дел Ю. Беку 2 сентября, во время которого он задал вопрос: почему Польша не обращается к СССР за помощью поставками оружия?[603] Правда, дальнейшее развитие событий сняло этот вопрос, сделав ненужным и сам ответ. Вариант, предполагавший эффективное сопротивление Польши фашистской агрессии, с одновременным активным участием в войне Англии и Франции, и переход военных действий в русло затяжной войны, что открыло бы возможность для дальнейших политических маневров, очень скоро отпал.

Объявив войну Германии, западные союзники особой активности не проявляли. Поэтому польскому народу и его армии пришлось вести неравное противоборство с захватчиками. К тому же развернувшиеся боевые действия выявили трагическую правду – полную неподготовленность Польши к войне. Из-за опоздания с частичной и общей мобилизациями завершить формирование многих соединений не удалось. Силы сторон в начале боевых действий на польско-германском фронте были слишком неравны и далеко не соответствовали планам польского генерального штаба (см. табл. 3).

Таблица 3. Состав вооруженных сил Германии и Польши в германо-польской войне[604]

Как видно из таблицы, Германия имела общее превосходство в силах и средствах. Моторизованных, танковых и легких дивизий в польской армии не было. На стороне германской армии было более чем двойное превосходство в тяжелой артиллерии, превосходство в легкой артиллерии в полтора раза и в противотанковой – почти в восемь раз. Германская авиация количественно превосходила польскую авиацию почти в пять раз. На направлениях главных ударов это превосходство было подавляющим: в танках – восьмикратное, полевой артиллерии – четырехкратное, противотанковой артиллерии – семикратное. Вермахт имел более высокий уровень технической оснащенности и боевой подготовки войск, чем польская армия.

До начала военных действий, в июле, германским командованием были проведены большие учения высших штабов со средствами связи на местности, что послужило хорошей практической школой и сыграло немаловажную роль в организации управления и связи во время войны с Польшей.

Германия закончила мобилизацию вооруженных сил значительно раньше Польши и опередила ее в создании стратегических группировок войск и занятии исходных районов. К 1 сентября германское командование развернуло 95 % соединений, предназначенных для вторжения в Польшу[605]. Одновременно с мобилизацией и развертыванием сухопутной армии шло развертывание военно-воздушных сил, военно-морского флота и пополнение частей вермахта личным составом до штата военного времени. Это обеспечивало решительное превосходство над противником в вооружении и численности войск, захват стратегической инициативы и достижение крупных результатов уже в начале войны.

Начало военных действий со стороны Германии не было неожиданным для Польши. Внезапность заключалась в самой форме наступательных действий германских вооруженных сил.

Наиболее внезапными были действия германской авиации. Пользуясь численным превосходством и действуя по ранее разработанному плану, германская авиация в течение первых четырех часов с начала военных действий уничтожила не менее одной трети польской авиации на ее аэродромах. С другой стороны, в первые же часы войны германская авиация, предназначенная для участия в боевых операциях, с целью укрытия ее от возможных атак польской авиации была переведена со своих основных аэродромов на временные. Польская авиация оставалась на своих базах.

Танки и авиация использовались вермахтом массированно. Например, 10-й армии (из группы армий «Юг»), наносившей главный удар, были переданы один танковый и один моторизованный корпуса. Общее число танков и бронеавтомобилей в этой армии превышало 1100 единиц[606].

Уже к концу первой недели войны группировки вермахта не только сломили оборону польской армии на рубежах вдоль границы, но и осуществили глубокие обходные маневры.

К исходу 2 сентября германские войска занимали следующее положение: 3-я армия своим левым флангом, развивая успешное наступление в южном направлении, продвинулась глубоко на польскую территорию и подошла к подступам Млава, Маков. Группа войск, находившаяся на правом фланге 3-й армии, через Мариенвердер наступала в юго-западном направлении и достигла крепости Грауденц. 6 сентября войска 3-й армии захватили плацдарм на р. Нарев, поставив под угрозу окружения польские войска в районе Варшавы.

4-я армия наступала на юго-восток на фронте Быдгощ, Грауденц. 1 сентября ее части достигли р. Браа; 2 сентября, форсировав Браа, ее головные части подошли к р. Висла, юго-западнее Грауденца и начали развивать наступление вдоль Вислы на Варшаву.

На фронте 8-й армии, в районе Ченстохова, польская армия оказала сопротивление германским войскам. Группа Кутшебы нанесла контрудар на р. Бзура по левому флангу 8-й немецкой армии. Несмотря на плохую обеспеченность артиллерией, отсутствие авиационной поддержки, польские войска нанесли поражение 30-й пехотной дивизии вермахта, взяли более 1,5 тыс. пленных и задержали на несколько дней продвижение 8-й немецкой армии к Варшаве. Бои приняли упорный характер, и только к вечеру 2 сентября германским войскам при помощи танков удалось сломить сопротивление поляков и захватить Ченстохов.

Механизированный корпус генерала Гота, действовавший на правом фланге 10-й армии, не встретив сопротивления польских войск на направлении своего наступления, вырвался вперед и 8–9 сентября подошел к предместьям Варшавы, захватив переправы на Висле к востоку от Радома, чем ускорил капитуляцию польских войск в этом районе 11 сентября.

В ходе войны в Польше германским командованием был полностью осуществлен принцип охватывающих ударов подвижными соединениями. Сравнительно легко была вынуждена к отступлению польская познанская армия охватывающим движением из Померании и Верхней Силезии. Первый глубокий охват был произведен германскими войсками на участке между р. Висла и ее притоком Бзура и закончился окружением польских войск у Кутно. Наступление 4-й армии Клюге одновременно изолировало польскую армию в Данцигском коридоре и вынудило ее после небольшого сопротивления к капитуляции. Второй, более глубокий, охват был осуществлен 10-й армией, наступавшей из Верхней Силезии, и 3-й армией, наступавшей из Восточной Пруссии. Он был сомкнут у Влодавы, 60 км южнее Брест-Литовска.

Большую роль продолжала играть германская авиация, которая активно использовалась для действий по политическим, стратегическим и промышленным центрам и путям сообщения Польши, начиная с того момента, когда германские войска только еще вступили на ее территорию.

Авиация взаимодействовала с пехотой и танками, часто выполняла задачи тяжелой артиллерии, использовалась для преследования отходящих польских войск. Своими действиями по коммуникациям она наносила большой урон польской армии, превращая отступление в беспорядочное бегство.

Польша не была достаточно подготовлена к воздушным атакам германских ВВС. Аэродромы ее не располагали рабочей силой, которая могла бы немедленно после бомбардировки приводить их в порядок. Важнейшие мосты не были обеспечены запасными частями, а большие железнодорожные станции – рельсами. ПВО большинства важных объектов, как правило, отсутствовала.

Широко развитая еще до войны в Польше германская агентурная сеть была использована немцами уже с самого начала военных действий для получения сведений о передвижении польских войск и организации диверсий в их тылу (разрушение путей, мостов, складов военного имущества и т. д.). Немцы практиковали сбрасывание мелких диверсионных групп в тылу польских войск.

Управление и связь в германской армии стояли на должной высоте. Хорошо налаженные в начале операций управление и связь армейских групп с армиями и в самих армиях с корпусами не нарушались до конца военных действий.

Напротив, польское главное командование с первых же дней войны потеряло возможность управления разрозненными частями своей армии. Этому способствовало отсутствие штабов корпусов, которые должны были быть организованы еще в мирное время.

Польское командование на период военных действий создало так называемые оперативные группы в составе нескольких пехотных дивизий и кавалерийских бригад. Оперативные группы были усилены танковыми частями и тяжелой артиллерией. Однако такая организация была слишком громоздкой, штабы оперативных групп не были хорошо сколочены и оказались неспособными обеспечить работу командования по руководству войсками в сложных условиях современного боя. Кроме того, руководство войсками затруднялось недостаточной насыщенностью польской армии средствами связи: на пехотную дивизию приходилась, например, одна рота связи.

В течение десяти последних дней военных действий части польской армии, оторванные одна от другой, не знали, где находятся их штабы, штабы групп и соседние войска.

Главное командование польской армии в начале кампании имело в своем резерве армию «Прусы» в составе примерно восьми дивизий. Расположена она была на направлении главного удара немецкой группы армий «Юг» в районе Кельце. Но из-за быстрого отхода войск первого стратегического эшелона и неполной готовности дивизий резервной армии (к 1 сентября выгрузились в назначенных пунктах только три дивизии) она не смогла остановить противника[607].

Уязвимым местом в обороне оказались пограничные рубежи. Порой они играли роль своеобразной ловушки: противник обходил укрепления в пограничной полосе, и, когда отвод обороняющихся соединений вовремя не осуществлялся, это приводило в конечном счете к их окружению. Неудачный исход сражения в пограничной зоне не позволил польским войскам оторваться от немецких дивизий и занять рубеж обороны по рекам Нарев и Висла.

Недостаточно налаженные связь и взаимодействие в польской армии приводили к тому, что даже частичные оперативные успехи вели к стратегическому поражению. Так, уже упоминавшийся контрудар группы Кутшебы по левому флангу 8-й немецкой армии, хотя и нанес поражение 30-й пехотной дивизии вермахта, но был не согласован с другими армиями, недостаточно подготовлен и плохо управляем, поэтому дал незначительные оперативные результаты. Более того, он привел к задержке отхода боеспособных войск к Варшаве, а затем к окружению и пленению остатков нескольких польских дивизий, которые могли стать серьезным подкреплением защитникам столицы[608].

На стороне германской армии был громадный перевес в техническом оснащении. Германская армия была в достаточной степени оснащена всеми современными видами вооружения. Решающую роль в разгроме польской армии сыграли мотомеханизированные германские соединения и авиация, взаимодействие с пехотой. Пяти германским танковым дивизиям, четырем легким дивизиям и шести моторизованным дивизиям Польша могла противопоставить только одну мотомехбригаду и отдельные танковые батальоны. При этом польское командование использовало имеющиеся танки преимущественно для ведения разведки, поскольку рассматривало кавалерию в качестве основной маневренной силы как в наступлении, так и в обороне.

Польша не имела в достаточном количестве противотанковой артиллерии для эффективной борьбы с танками. Польская пехотная дивизия располагала 36 противотанковыми орудиями, германская пехотная дивизия имела их 72.

Перевес в полевой артиллерии и особенно в тяжелой был тоже на германской стороне. Помимо дивизионов тяжелой артиллерии, имевшихся по одному в каждой пехотной дивизии, германская армия располагала корпусными полками тяжелой артиллерии и полками АРГК, чего не было в польской армии.

Правительство Польши еще 6 сентября покинуло столицу и переехало в Люблин. На следующий день главком Войска Польского перевел свой штаб в Брест-Литовск в надежде восстановить связь с войсками и создать новый рубеж стратегической обороны. В сложившейся к тому времени почти безнадежной обстановке польское командование все же предпринимало попытки организовать контрудары по врагу на различных участках фронта. Но переломить ход событий в свою пользу без помощи извне польская армия не могла. Кроме того, установив средствами воздушной разведки местонахождение польского руководства, командование вермахта поставило войскам новую задачу – окружить польские соединения, отступившие за Вислу. Одновременно люфтваффе должно было интенсивными ударами сорвать любые попытки поляков наладить организованное сопротивление[609]. Эти цели были достигнуты. Преследуемое непрерывными бомбежками, польское руководство к 15 сентября окончательно утратило контроль над ситуацией. Так обстояло дело, когда, получив согласие Франции на предоставление политического убежища, правительство и командование Польши начали пробиваться к границе с Румынией.

Тем не менее польские войска оказали упорное сопротивление соединениям вермахта. Мужественно оборонялся гарнизон Вестерплятте, насчитывавший всего около 200 человек. В течение недели он отражал атаки превосходящих сил противника, поддерживаемых авиацией и корабельной артиллерией. Только 13 сентября немецкие войска ворвались в Гдыню, но окончательно сломить сопротивление немногочисленных защитников военно-морской базы они смогли лишь 19 сентября[610]. Мужество и воинское мастерство проявили моряки, особенно экипажи двух подводных лодок, которые сумели прорвать вражескую блокаду и уйти в Англию. Поляки сорвали немецкий план захвата важных мостов через Вислу в Тчеве (Диршау), своевременно взорвав их. Из-за этого надолго нарушилось железнодорожное сообщение между Восточной Пруссией и остальной территорией рейха[611]. Вынужденные отступать под напором превосходящих сил противника или под угрозой окружения, польские войска вели упорные арьергардные бои, но часто предпринимали и контратаки. Стойкость польской армии «Модлин», противостоявшей 3-й немецкой армии, которая наступала из Восточной Пруссии, не дала возможности командованию вермахта осуществить стремительный прорыв на Пултуск и Варшаву. В историю вошла двадцатидневная героическая оборона Варшавы, мужественное сопротивление небольшого гарнизона на полуострове Хель. Уже с 5 сентября на многих направлениях захватчики начали нести ощутимый урон от действий польских партизан[612]. Упорное сопротивление пришлось преодолевать 14-й немецкой армии на юге, в Западных Татрах и районе Нового Тарга[613].

Позднее историки подсчитают потери и зафиксируют итоги войны. Польская кампания вермахта, продолжавшаяся 36 дней, завершилась победой Германии. В ходе ее польская армия потеряла все вооружение, 66,3 тыс. человек убитыми, 133,7 тыс. ранеными и около 420 тыс. пленными[614]. ВМС потеряли эсминец, а также все малые и вспомогательные корабли. Потери немецкой армии составили 11 тыс. убитыми, 30 тыс. ранеными, 3,4 тыс. пропавшими без вести, а также 560 боевых самолетов, 300 танков, 5 тыс. автомашин и много другой техники[615].

В то время как советское руководство было заинтересовано в затяжном характере войны, Гитлер торопил события: ему было выгодно, чтобы реализация так называемого раздела Польши с участием советских войск была осуществлена как можно быстрее. По расчетам Берлина, следствием этого шага являлось бы неминуемое объявление западными державами войны Советскому Союзу. В этом случае СССР разделил бы вину Германии за развязывание мирового конфликта. Но самое главное было то, что советскому руководству, зажатому в тиски, в условиях ограниченного выбора политических вариантов пришлось пойти в фарватере германской политики. Попытки втянуть СССР в войну начались с первого дня, когда командование вермахта обратилось к правительству СССР с просьбой использовать как радиомаяк для люфтваффе Минскую радиостанцию. Советское руководство хотя и не дало согласия, тем не менее сообщило, что в своих передачах эта радиостанция будет как можно чаще повторять слово «Минск»[616]. 3 сентября Риббентроп запросил Москву о предполагаемых сроках вступления советских войск на территорию Польши. Молотов, всячески затягивая время, ответил только 5-го, подчеркнув, что это «будет сделано в соответствующее время»[617]. Через три дня последовал новый запрос. Молотов пообещал: советские войска выступят через несколько дней[618]. Подталкивая СССР к вступлению в войну против Польши, Германия неоднократно передавала его руководству данные о ходе военных действий и оперативной обстановке в восточных районах Польши. Так, 14 сентября 1939 года посол Шуленбург сообщил советскому правительству, что «по направлению к советской границе могут быть отправлены только сильно ослабленные части четырех-пяти польских дивизий»[619]. Но советское руководство продолжало медлить, ожидая прояснения обстановки.

Испытывая все более нараставшие трудности, Варшава одну за другой направляла своим союзникам отчаянные просьбы, пытаясь побудить их к немедленным отвлекающим действиям. Однако в те критические для Польши дни западные державы, не прекращая уверять ее в своих намерениях выполнить данные обязательства, на деле не оказали ей решительно никакой помощи. В то время, когда союзная Франции Польша истекала кровью, более 80 французских дивизий стояли неподвижно против трех десятков немецких дивизий. Румыния ответила отказом в помощи, а Словакия вообще 4 сентября объявила Польше войну.

7 сентября, чтобы успокоить общественное мнение, французское командование решило предпринять наступление силами 4-й армии северо-восточного фронта (командующий генерал А. Жорж) в районе Саарбрюккена. Ночью французский авангард перешел границу и начал продвигаться к линии Зигфрида. 9 сентября в наступление перешли главные силы – десять дивизий этой армии. Глубина продвижения составила 3–8 км. Были взорваны два моста, занято около 20 деревень, захвачено 14 пленных. Французские части понесли незначительные потери на минных полях. Немецкие отряды прикрытия отошли на главные позиции линии Зигфрида. 12 сентября наступление было прекращено. Через месяц, 16 октября, французы под усилившимся давлением немецких войск отошли на свои прежние позиции. Потери вермахта в этих боях составили 196 человек убитыми, 114 пропавшими без вести и 356 ранеными[620]. На этом все и закончилось.

Примечательно, что и в Англии, и во Франции все единодушно признавали, что спасти Польшу от поражения может только мощное давление на Германию с запада[621]. Тем не менее руководство обеих стран решило на первом этапе войны ограничиться только экономической блокадой рейха[622]. «Судьба Польши будет определяться общими результатами войны, – говорилось в обосновании этого решения, – а последние будут зависеть в свою очередь от способности западных держав одержать в конечном счете победу над Германией, а не от того, смогут ли они в самом начале ослабить давление Германии на Польшу»[623]. Более того, и в Лондоне, и в Париже были уверены, что поскольку положение Польши с первых дней войны стало безнадежным, то и действия на западе ничего не изменят[624]. На том же основании, по мнению союзников, «явно не имело смысла» посылать полякам военное снаряжение, о котором те отчаянно просили[625]. Свой отказ нанести воздушные удары по войскам и территории Германии с целью отвлечения части ее сил с польского театра военных действий, о чем неоднократно просил главнокомандующий польской армией маршал Э. Рыдз-Смиглы, знавший, что союзники имеют значительное превосходство в авиации, Париж мотивировал опасением навлечь «на западные державы ответные удары немцев» прежде, чем союзные армии завершат сосредоточение, а Лондон – стремлением «не распылять силы бомбардировочного командования для нанесения ударов по второстепенным объектам»[626].

Обладая на Западном фронте подавляющим превосходством над Германией, союзники имели в начале сентября полную возможность начать решительное наступление, чтобы совместно с Польшей зажать Германию в тиски войны на два фронта и нанести ей поражение. Немецкие генералы (А. Йодль, Б. Мюллер-Гиллебранд, Н. Форман, З. Вестфаль) позднее признавали, что такое наступление союзников стало бы роковым для Германии и означало бы ее поражение и прекращение войны[627].

Сталин и Молотов с обостренным вниманием следили за развитием событий на западе. Надежды на затяжную войну с каждым часом таяли. Над Польшей нависла угроза быстрого поражения. Пассивное ожидание развития событий с советской стороны исключалось. И не только потому, что германо-польская война развернулась в непосредственной близости от советских границ. К необходимости недвусмысленно высказать свое отношение к войне советское руководство подталкивали и обязательства все по тому же пакту от 23 августа. И такое отношение было Сталиным высказано: война квалифицировалась как империалистическая с обеих сторон, причем главным виновником объявлялось польское правительство.

Это было вполне объяснимо с позиций того времени. Советское руководство, с одной стороны, в условиях враждебного капиталистического окружения видело в каждом государстве иной политической системы потенциального врага, а с другой стороны, на его позиции сказались два десятилетия враждебности между СССР и Польшей, при этом несомненное влияние оказала подчеркнутая враждебность правящих кругов Польши к Советскому Союзу.

Немалую отрицательную роль сыграли также и сближение Польши с Германией в середине 1930-х годов, захват Польшей в октябре 1938 года Тешинской Силезии, до этого принадлежавшей Чехословакии, отказ польского правительства от политического и военного сотрудничества с СССР в мае и августе 1939 года и другие факторы, которые в условиях быстрого разгрома польской армии приобрели особую убедительность.

Между тем развитие событий в Польше оставляло советскому руководству все меньше времени на раздумье. Дивизии вермахта приближались к границам СССР. Необходимо было срочно принимать решительные меры, чтобы обеспечить интересы своей страны в условиях трудно предсказуемых поворотов в международной обстановке. И такие меры были приняты. Еще 4 сентября приказом наркома обороны было задержано увольнение из армии лиц, отслуживших полный срок. 6 сентября в СССР началась «скрытая мобилизация» военнообязанных для «ведения большой войны» под кодовым названием «большие учебные сборы». В боевую готовность были приведены все войсковые части и учреждения семи военных округов (ЛВО, КалВО, БОВО, КОВО, МВО, ХВО, ОрВО)[628]. Усиливались комендантская служба, оборона укрепленных районов западных границ, охрана важных военных объектов. Были сформированы и развернуты полевые управления Украинского и Белорусского фронтов.

Исторические факты и документы свидетельствуют, что советское руководство в рассматриваемый период в своих планах и действиях исходило не столько из комплекса договоренностей, связанных с пактом от 23 августа 1939 года, сколько из реального развития событий. Важнейшими факторами, оказавшими влияние на принимавшиеся советским руководством в этот период решения, были: молниеносный разгром вермахтом польской армии, ошеломивший Европу, а также так называемая странная война на Западе вопреки ожиданиям активного развертывания военных действий Англией и Францией. Западные союзники Польши, объявив войну Германии, бездействовали на главном сухопутном театре. Это, по сути, развязало руки германским правителям на востоке и привело к быстрому разгрому Польши.

Германия начала активно подталкивать СССР к соучастию в военных действиях против Польши, стремясь тем самым втянуть СССР в войну на своей стороне[629].

Решение о вводе войск на территорию Западной Украины и Белоруссии было не из легких для советского правительства. С одной стороны, оккупация Восточной Польши с военно-стратегической точки зрения была желанной целью (иметь предполье, выдвинутое на Запад, на случай немецкой агрессии). Кроме того, существовало опасение, что, если эту территорию не займет Красная армия, туда придут немцы. Обстановка требовала неотложного принятия решения о вводе войск на территорию Польши. В противном случае СССР рисковал уже через несколько дней оказаться перед фактом выхода немецко-фашистских войск к его западным границам. С другой стороны, существовала опасность того, что Англия и Франция объявят СССР войну, если Красная армия перейдет границу Польши, их союзника. Советское руководство опасалось попасть и в ловушку нового Мюнхена, так как, объявив войну Германии, западные державы помощи Польше не оказали. Это наводило на мысль о возможности сделки за счет СССР.

Только после того, как поражение Польши стало очевидным, советское правительство приняло решение о вводе войск на территорию Восточной Польши. В то же время сроки начала ввода войск диктовались и ситуацией на Дальнем Востоке, где после поражения японских войск на р. Халхин-Гол не прекращались вооруженные стычки. 16 сентября, после достижения соглашения о прекращении огня на р. Халхин-Гол, Сталин отдал приказ о начале выдвижения частей Красной армии в Западную Белоруссию и Западную Украину.

В ноте Наркомата иностранных дел от 17 сентября 1939 года указывалось, что советское правительство не может безразлично относиться к дальнейшей судьбе единокровных украинцев и белорусов и поэтому отдало распоряжение военному командованию «взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии»[630].

В первый день наступления части польских погранвойск, расположенные вдоль границы, оказали разрозненное сопротивление. Но в целом, судя по шифровкам, поступавшим из войск, соединения, «не встречая сопротивления, перешли границу»[631].

Вступление советских войск на польскую территорию вызвало негативную, а порой даже враждебную реакцию; этот шаг на первых порах был воспринят поляками с болью, как незаслуженный удар. Военно-политическое положение страны в результате заставшего врасплох польские власти вступления советских войск еще более ухудшилось. Однако действия советских войск постепенно рассеяли предубежденность и страхи поляков. Как писал начальник польского генерального штаба В. Стахевич, солдаты были «дезориентированы поведением большевиков, потому что они в основном избегают открывать огонь, а их командиры утверждают, что они приходят на помощь Польше против немцев». Далее он указывал: «В массе своей советские солдаты не стреляют, к нашим относятся с демонстративной симпатией, угощают папиросами и т. д., всюду повторяя, что идут на помощь Польше»[632]. Верховный командующий польской армией маршал Э. Рыдз-Смиглы своим приказом предписывал польским войскам «с Советами в бои не вступать, оказывать сопротивление только в случае попыток с их стороны разоружения наших частей, которые вошли в соприкосновение с советскими войсками. С немцами продолжить борьбу. Окруженные города должны сражаться. В случае если подойдут советские войска, вести с ними переговоры с целью добиться вывода наших гарнизонов в Румынию и Венгрию»[633]. Это, конечно, не означало, что в каких-то местах не вспыхивали бои, вызванные неразберихой и недоразумениями. Случались и серьезные стычки, главным образом с подразделениями жандармерии.

Большинство частей регулярной польской армии не оказывало сопротивления быстро продвигавшимся частям Красной армии. Гарнизон Львова под командованием генерала Лангера, окруженный немцами, оказывал упорное сопротивление захватчикам. На предложение немцев капитулировать поляки ответили отказом, заявив, что они сдадутся только войскам Красной армии. Как раз в это время в этом районе произошли вооруженные столкновения советских и германских войск[634].

Обеспокоенное сложившейся обстановкой немецкое командование обратилось к советскому командованию с предложением взять Львов в ходе совместного наступления. Командование советских войск отклонило предложение и потребовало от немцев немедленного отвода своих частей и соединений от города. В 11 часов 40 минут 20 сентября Гитлер отдал приказ о немедленном отводе немецких войск на 10 км западнее Львова и передаче его русским. Через два дня польское командование сдало Львов с 15-тысячным гарнизоном Красной армии[635].

Следует отметить, что если в польском обществе в целом вступление Красной армии было встречено с болью, даже вызывало враждебную реакцию отдельных групп населения, то в восточных областях значительная часть жителей доброжелательно восприняла приход советских войск, видя в них защитников от немецких фашистов. Непреложным является факт массовых митингов местных жителей, которые приветствовали советские войска и требовали воссоединения Западной Украины и Западной Белоруссии с советскими республиками. Во многих местах частям Красной армии был оказан восторженный прием[636].

В донесении от 17 сентября советский вице-консул во Львове Синицын сообщал: «В беседах с населением Львова в дни немецких бомбардировок стали заметны большие симпатии к СССР. Спрашивают, почему Советы не выступают, чтобы освободить оставшуюся часть территории Западной Украины вплоть до Львова. В беседе с вице-старостой г. Львова Дембовским последний заявил: „Почему же Советы не занимают остальную территорию, ведь мы – славяне и всегда можем договориться друг с другом. Славяне не привыкли убивать друг друга, а Гитлер – это другое дело: он несет опустошение всей Польше, и его надо бить сообща“. Из беседы с рабочими и мелкими торговцами ясно видно, что единственное избавление от немцев и вообще от тяжелого положения, по мнению местного населения, могут принести только Советы»[637].

Подобные же настроения были и среди польских военнослужащих. Многие польские офицеры осуждали предательскую политику Англии и Франции, не пришедших на помощь их родине[638]. Поэтому большинство частей регулярной польской армии не оказало сопротивления стремительно продвигавшимся частям Красной армии[639].

Лишь отдельные группы польских войск, осадников и жандармерии отказывались сложить оружие.

На многочисленных митингах и собраниях большинство высказывались за установление в этих областях советской власти. Мнение трудящихся выразил рабочий, выступивший на митинге рабочих завода «Галиция» в Дрогобыче: «Когда нас сегодня спрашивают, какую мы хотим власть, то ответ может быть только один – власть Советов»[640].

К моменту, когда советские войска вступили на территорию Западной Белоруссии и Западной Украины, многие передовые немецкие соединения находились восточнее обусловленной советско-германским секретным протоколом демаркационной линии. В ночь на 18 сентября польское правительство перешло румынскую границу.

Начались интенсивные советско-германские переговоры. Результатом этих переговоров явилось советско-германское коммюнике, опубликованное 22 сентября. В нем, в частности, указывалось: «Германское правительство и правительство СССР установили демаркационную линию между германскими и советскими армиями, которая проходит по реке Писса до ее впадения в реку Нарев, далее по реке Нарев до ее впадения в реку Буг, далее по реке Буг до ее впадения в реку Висла, далее по реке Висла до впадения в нее реки Сан и далее по реке Сан до ее истоков»[641].

Выдвижение советских войск на этот рубеж началось на рассвете 23 сентября (примерно 25 км в сутки). От германского командования последовательно принимались оставляемые их войсками районы, населенные пункты, города. К 29 сентября советские части и соединения вышли на рубеж Сувалки – Соколув – Люблин – Ярослав, Перемышль и далее по р. Сан, где и остановились по приказу советского правительства.

Потери советских войск за все время похода составили 737 убитыми и 1862 ранеными[642]. Потери польских частей в столкновениях с советскими войсками составили 3500 убитыми и 20 тысяч ранеными[643].

Советскими войсками было интернировано свыше 450 тысяч польских солдат и офицеров, оказавшихся на территории западных районов Белоруссии и Украины[644]. По-разному сложились их судьбы. Большинство в дальнейшем сражались в польских соединениях вместе с Красной армией или войсками союзников. Но 14 700 «польских офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, разведчиков, жандармов, осадников и тюремщиков», а также 11 000 человек – «членов различных контрреволюционных шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов, бывших польских офицеров, чиновников и перебежчиков» были арестованы[645].

К 25 сентября Красная армия выполнила поставленную задачу. Согласно справке Пятого управления РККА об изменении протяженности границ и территории СССР и о национальном составе населения Польши от 28 сентября 1939 года, более 12 млн человек, в том числе свыше 6 млн украинцев, евреев, белорусов, русинов и представителей других национальностей, населявших территорию свыше 190 тыс. кв. км, вошли в состав СССР накануне Великой Отечественной войны[646].

Новая линия границы была окончательно закреплена в советско-германском Договоре о дружбе и границе, подписанном 28 сентября. Этот договор в новейшей отечественной историографии оценивается, как правило, резко критически. Однако необходимо признать, что в 1939 году Лондон и Париж оценивали действия СССР как меньшее зло по сравнению с германской оккупацией Польши. Это был вынужден признать 1 октября 1939 года в своем выступлении по радио У. Черчилль, который заявил, что хотя англичане предпочли бы, чтобы «русские армии стояли на своих нынешних позициях как друзья и союзники Польши», однако «для защиты России от нацистской угрозы явно необходимо было, чтобы русские армии стояли на этой линии. Во всяком случае, эта линия существует и, следовательно, создан Восточный фронт, на который нацистская Германия не посмеет напасть»[647].

2 октября европейский отдел МИД Франции составил записку для Даладье, в которой проанализировал сложившуюся военно-политическую ситуацию и обрисовал перспективы на будущее. В этом документе в общих чертах формулировалась программа, способная служить основой для выработки будущего прочного мира в Европе. При этом открытому осуждению подвергся только нацизм и совсем не упоминалось отношение СССР к Польше[648].

С другой стороны, американский обозреватель У. Липпман 12 октября 1939 года в газете «Нью-Йорк геральд трибюн», выражая точку зрения реакционных кругов, откровенно признал: «Вопрос не в том, каковы будут границы Германии, Польши или Чехословакии, а в том, где будет проходить граница между Европой и коммунизмом. Главный вопрос войны в том, вернется ли Германия в ряды государств Запада как защитник Запада»[649].

Опыт немецкого блицкрига в Польше внимательно изучался в Красной армии[650]. Но не менее тщательно он изучался и в Германии и впоследствии во многом был использован при разработке плана нападения на СССР[651].

Отношения между СССР и Финляндией в 1920–1930-е годы носили достаточно неровный характер. Значительным шагом вперед в развитии советско-финляндских отношений стал Договор о ненападении, который был подписан 21 января 1932 года. Вместе с тем Финляндия стала укреплять свое положение в системе государств Северной Европы и осенью 1933 года присоединилась к так называемым государствам «группы Осло» (Швеция, Норвегия, Дания, Бельгия, Голландия, Люксембург). Ориентируясь на «северное сотрудничество», парламент Финляндии 5 декабря 1935 года провозгласил политику нейтралитета.

Развитие советско-финляндских отношений в большой степени было обусловлено влиянием политики правящих кругов Великобритании, Франции и Германии, стремившихся превратить Финляндию в плацдарм для нападения на СССР.

На военные приготовления, которые велись с помощью западных держав, финское правительство расходовало громадные средства. Как писала газета «Хелсингин Саномат» в июне 1939 года, военные расходы Финляндии в 1939 году составили 2 млрд марок, то есть в два раза больше, чем в 1935–1936 годах, при этом 350 млн марок составлял заграничный заем[652].

На территории страны ускоренными темпами возводились военные базы, арсеналы, различного рода укрепления, строились и ремонтировались каналы, дороги, мосты и т. д.[653] Это строительство велось с помощью иностранных специалистов, в том числе немецких. При финансовом и техническом содействии ряда западных стран на Карельском перешейке была создана мощная система долговременных укреплений (так называемая линия Маннергейма[654]). Многие сооружаемые военные объекты были рассчитаны на гораздо большую численность вооруженных сил, чем та, которой располагала Финляндия. Например, военные аэродромы, построенные к весне 1939 года с помощью немецких специалистов, были способны принять в десять раз больше самолетов, чем их имелось в финских военно-воздушных силах[655].

Положение осложнялось тем, что Ленинград, где тогда производилось порядка половины военной продукции всей страны, находился всего в 32 км от финской границы. Кронштадт находился в 15 км от финского берега, откуда в бинокль можно было четко просматривать даже катера и автомобили. Таким образом, и Ленинград, и Кронштадт могла обстреливать не только береговая, но и войсковая крупнокалиберная артиллерия финнов.

Осложнение международных отношений в Европе и наращивание военной мощи Германии заставляли Советский Союз вести поиск путей обеспечения безопасности на северо-западном стратегическом направлении. Достичь этого предполагалось заключением военно-политического союза между СССР и Финляндией, переносом границы на Карельском перешейке на несколько десятков километров северо-западнее, использованием острова Суурсаари и некоторых других островов в качестве советской военной базы. Секретные переговоры с финскими государственными деятелями было поручено вести второму секретарю посольства Б. Н. Ярцеву (Рыбкину), который являлся резидентом советской внешней разведки. Несколько встреч, проведенных Рыбкиным в период с апреля по сентябрь 1938 года с политическими деятелями Финляндской республики (премьер-министром К. Каяндером, министрами Р. Холсти и В. Таннером), оказались безрезультатными. Финская сторона ответила отказом на все советские предложения, посчитав их подрывающими свой нейтралитет.

5 марта 1939 года нарком по иностранным делам М. М. Литвинов проинформировал финского посланника А. Ирие-Коскинена о желании Советского Союза получить в долгосрочную аренду ряд финских островов с целью использования их для контроля морского пути в Ленинград. После получения отказа Литвинов предложил «перевести переговоры в плоскость обмена территориями», заметив, что для финнов большой интерес представят территории в Карелии, богатые лесом. Советское правительство проявляло активность также относительно Аландских островов. Новый нарком по иностранным делам СССР В. М. Молотов встретился 19 мая 1939 года с А. Ирие-Коскиненом по вопросу о видах и количестве вооружения на островах.

Накануне Второй мировой войны началось быстрое сближение и военное сотрудничество между Германией и Финляндией. В стране ускоренными темпами создавались военные базы, аэродромы, арсеналы, различного рода укрепления и т. д. Указанное строительство велось с помощью иностранных специалистов, в том числе немецких. На Карельском перешейке, где в дополнение к уже имеющимся железобетонным сооружениям постройки 1929–1937 годов появились долговременные оборонительные точки (дот) второго поколения (1938–1939). Финская печать окрестила их дотами-миллионерами, поскольку стоимость каждого превышала миллион финских марок. Они в сочетании с системой окопов, блиндажей, минных полей, противотанковых рвов, надолбов и проволочных заграждений составили основу так называемой «линии Маннергейма».

Уже в апреле 1939 года в Финляндии начали распространяться слухи о неизбежной войне с СССР[656]. В августе 1939 года на Карельском перешейке состоялись крупнейшие в истории Финляндии военные маневры с участием 20 тыс. человек, в ходе которых отрабатывалось ведение операции по отражению наступления противника на линию Маннергейма. При этом финская сторона продемонстрировала международной общественности свою готовность к военным действиям, пригласив на маневры всех аккредитованных в Финляндии военных атташе, кроме советского.

Согласно подписанному СССР и Германией секретному протоколу к Договору о ненападении от 23 августа 1939 года Финляндия входила в сферу интересов Советского Союза, и с началом Второй мировой войны советская сторона активизировала переговоры, направленные на перенос границы с Финляндией от Ленинграда. Но финское правительство продолжало упорствовать, резко изменив свою позицию после заключения договора о взаимной помощи между СССР и Эстонией 28 сентября, который оно рассматривало как акт потери Эстонией самостоятельности. В беседе с германским посланником В. Блюхером министр иностранных дел Финляндии Э. Эркко заметил, что его страна «никогда не примет подобных требований, даже если дело дойдет до худшего»[657].

5 октября 1939 года Молотов пригласил Эркко в Москву на переговоры для обсуждения актуальных вопросов советско-финляндских отношений. Но вместо ответа советскому правительству Финляндия 9 октября начала переброску войск к советско-финской границе, а 21 октября была закончена мобилизация в финскую армию 18 призывных возрастов (от 22 до 40 лет). Швеция начала поставку большого количества оружия Финляндии. В октябре была закончена эвакуация финского гражданского населения приграничной зоны[658].

12 октября 1939 года в Москву прибыла финская делегация, которую возглавлял посол Финляндии в Швеции Ю. К. Паасикиви. На переговорах в Кремле 13 октября 1939 года советское правительство предложило Финляндии заключить пакт о взаимопомощи, который был отвергнут. Тогда 14 октября советская сторона предложило поменять финскую территорию на Карельском перешейке площадью 2761 кв. км на вдвое большую территорию севернее. Кроме обмена территориями Сталин и Молотов настойчиво предлагали правительству Финляндии сдать в аренду СССР полуостров Ханко. На все эти предложения следовал отказ финской стороны. Военный министр Финляндии Ю. Ниукканен открыто заявил: «Война нам выгоднее, нежели удовлетворение требований России»[659]. К концу октября 1939 года переговоры, проходившие в несколько туров, стали явно заходить в тупик. Последний, третий тур переговоров начался 3 ноября. Финская сторона предлагала ограничиться переносом линии государственной границы на несколько километров и передачей Советскому Союзу нескольких мелких островов. Советской стороной были выдвинуты новые предложения, но 8 ноября Эркко дал указание своей делегации категорически отклонить их. Последнее заседание делегаций 9 ноября не принесло конструктивных результатов, финская сторона не желала идти ни на какие уступки и в одностороннем порядке прервала переговоры.

13 ноября в Хельсинки было принято решение о возвращении делегации в Финляндию. Позиция правительства Финляндии подкреплялась «внешним давлением»[660] и давлением со стороны военных кругов, которые считали линию Маннергейма неприступной.

К тому времени Финляндия отмобилизовала свою армию и приступила к созданию группировок войск на границе, а также проводила минирование своих морских рубежей. Финская пресса развернула активную пропаганду, стремясь внушить войскам и населению мысль о том, что Финляндия может успешно воевать против СССР. Пропагандистская кампания в финской печати способствовала патриотическому подъему финнов.

Финские вооруженные силы (в мирное время должность главнокомандующего занимал президент Финляндской республики К. Каллио, 30 ноября 1939 года его указом главнокомандующим был назначен маршал К. Г. Э. Маннергейм, начальник Генерального штаба – генерал-лейтенант К. Эш) включали три вида вооруженных сил: сухопутные войска (генерал-лейтенант Х. Эквист), военно-воздушные силы (генерал-майор Я. Лундквист), военно-морские силы (генерал-майор В. Валве). Кроме того в Финляндии имелись пограничные войска (генерал-майор В. Туомпо), морская пограничная охрана (капитан 2 ранга В. Миеттинен) и силы самообороны – «шюцкор» (генерал-лейтенант К. Малмберг).

Военно-морские силы Финляндии состояли из Военно-морского флота, сил береговой обороны, флота шюцкора и морской авиации. Общее количество кораблей и судов финского флота составляло 190 единиц, в том числе два броненосца, пять подводных лодок, пять канонерских лодок, семь торпедных катеров. Все южное побережье Финляндии и северный берег Ладожского озера были разбиты на укрепленные районы. Силы береговой обороны были представлены полками и отдельными дивизионами береговой артиллерии, вооруженных 120–305-мм орудиями в береговой черте Южной Финляндии и 57–152-мм орудиями на побережье Ладожского озера.

Военно-воздушные силы Финляндии организационно состояли из трех армейских авиационных полков: 1-й авиаполк (смешанный), 2-й авиаполк (истребительный), 4-й авиаполк (бомбардировочный). Финский авиапарк составлял 221 самолет, из которых не более 119 – ближние бомбардировщики, штурмовики, истребители и морские разведчики.

Сухопутная группировка финских войск состояла из штабов трех армейских корпусов – II, III и IV, девяти пехотных дивизий (4, 5, 6, 8, 9, 10, 11, 12, 13 пд), четырех пехотных бригад (1, 2, 3, 4 пбр), одной кавалерийской бригады, 35 отдельных батальонов, 23 отдельных рот, девяти артиллерийских полков, восьми отдельных артиллерийских дивизионов (из них четыре тяжелых), восьми отдельных артиллерийских батарей, трех рот легких танков, 33 отдельных саперных рот и 27 рот связи.

На Карельском перешейке была развернута финская армия «Перешеек» (генерал-лейтенант Х. Эстерман), которая состояла из двух армейских корпусов: II армейский корпус (генерал-лейтенант Х. Эквист) включал три дивизии (4, 5, 11 пд) и III армейский корпус (генерал-майор А. Хейнрикс) включал две дивизии (8, 10 пд). В резерве Ставки главнокомандующего находилась 6-я пехотная дивизия. Общая численность армии «Перешеек» составляла 133 тыс. солдат и офицеров (42 % численности всех вооруженных сил страны). Ее оперативное построение соответствовало системе фортификационных сооружений линии Маннергейма. Первый эшелон занимал оборону в предполье, второй – передовую линию обороны, третий – главную оборонительную линию, тыловой оборонительный рубеж занимали резервы.

Севернее Ладожского озера располагалась группировка IV армейского корпуса (генерал-майор Й. Хейсканен) в составе двух дивизий (12, 13 пд), отдельного батальона и группы подполковника В. Рясянена.

В Северной Карелии и Лапландии дислоцировалась Северо-Финляндская группа (генерал-майор В. Туомпо) численностью 16 тыс. солдат и офицеров. В районе Оулу, Кеми, Рованиеми развертывалась 9-я пехотная дивизия. С началом военных действий численность Северо-Финляндской группы была значительно увеличена (до 35 тыс. солдат и офицеров)[661].

На Крайнем Севере, в районе Петсамо-Наутси, действовала группа А. Пеннанена совместно с подразделениями пограничной стражи и щюцкоровцев.

К началу войны общая численность финских войск составляла 337 тыс. чел.[662] (вместе с обученным резервом – до 550 тыс. чел.), около 900 орудий разных калибров, 30 танков. Финская пехота была вооружена стрелковым оружием, в том числе пулеметами и пистолетами-пулеметами собственного производства, минометами и хорошо подготовлена к ведению боевых действий на пересеченной лесисто-озерной местности. Финская артиллерия имела в основном устаревшие образцы, артиллерийских боеприпасов имелось максимум на 24 дня боевых действий. Маршал Маннергейм считал материальную готовность к войне совершенно недостаточной: противотанковые средства, по его мнению, были ничтожными, не хватало средств связи, саперного оборудования, палаток, медикаментов, обмундирования[663].

Финское командование возлагало большие надежды на оперативную зону заграждений (предполье). Она начиналась у самой границы и была оборудована несколькими полосами заграждений и системой опорных пунктов. Главная оборонительная полоса состояла из трех основных, двух промежуточных и отсечных позиций, на которых были расположены 22 узла сопротивления и опорные пункты. Вторая оборонительная полоса, или полоса тактических резервов, начиналась в 3–5 км от основной оборонительной полосы и соединялась с ней отсечными позициями. Выборгская (или тыловая) укрепленная позиция состояла из четырех узлов сопротивления. Перед тыловой оборонительной позицией было оборудовано шесть промежуточных линий обороны с развитой системой заграждений. Таким образом, на карельском перешейке Красной армии предстояло преодолеть сопротивление войск, использовавших 356 железобетонных и 2425 деревоземляных сооружений, вооруженных 2204 пулеметами и 273 артиллерийскими орудиями.

Замыслом финского командования предусматривалось не допустить прорыва на Виипури (Выборг), измотать и обескровить группировку советских войск на линии Маннергейма, нанести ей поражение, а затем, после получения военной помощи от западных стран, перенести боевые действия на территорию СССР.

Планом советского командования предусматривалось активными действиями частей Ленинградского военного округа на севере и в центральной части Финляндии сковать противника, не допустить возможной высадки войск западных держав со стороны Баренцева моря. Одновременно ударом на Карельском перешейке планировалось прорвать линию Маннергейма и ликвидировать финский укрепленный плацдарм вблизи Ленинграда.

29 октября 1939 года командующий войсками Ленинградского военного округа командарм 2 ранга К. А. Мерецков доложил наркому обороны маршалу Советского Союза К. Е. Ворошилову план разгрома сухопутных и морских сил Финляндии. Для этого предусматривалось сосредоточить 141 батальон, 1550 орудий, 989 танков, 1581 самолет. Планируемые сроки проведения операции: на видлицком направлении – 15 дней, «на Карперешейке 8–10 дней при среднем продвижении войск 10–12 км в сутки»[664]. Данный план соответствовал политическим устремлениям Сталина, но существенно отличался от оперативного плана, разработанного под руководством бывшего командующего войсками ЛВО Б. М. Шапошникова в 1937 году. Как показали дальнейшие события, оптимистические расчеты на молниеносную войну оказались далекими от действительности. Вместо 15-дневного похода Красной армии пришлось вести тяжелую, кровопролитную войну.

По советской версии, поводом к развязыванию войны послужили провокационные действия финских войск на границе с СССР: в 15:45 26 ноября 1939 года подразделения 68-го стрелкового полка, «расположенные в километре северо-западнее Майнилы, были неожиданно обстреляны с финской территории артогнем»[665]. По данным финской стороны, выстрелы были произведены с советской территории[666]. Четыре случая нарушения советской границы финнами были зафиксированы 28 ноября[667]. На следующий день в Москве посланнику Финляндии была вручена нота о разрыве дипломатических отношений. 30 ноября 1939 года президент Финляндии К. Каллио заявил: «Финляндия и СССР отныне находятся в состоянии войны».

Советским войскам предстояло действовать на исключительно трудном театре военных действий – в лесисто-болотисто-озерном районе, со слабо развитой сетью дорог. В зимних условиях наступавшие группы войск (часто в составе нескольких дивизий) вынуждены были базироваться на одну грунтовую дорогу протяженностью в 300–350 км. Если на Карельском перешейке для наступающих было недостаточно дорог, то на петрозаводском, ребольском, ухтинском и мурманском направлениях их почти совсем не было. Глубоко в тылу советских войск на расстоянии 180–200 км проходила единственная Кировская железная дорога с невысокой пропускной способностью. В то же время в распоряжении финнов были три железные дороги, подходящие к их восточным границам, и одна рокадная железная дорога, идущая на небольшом удалении от границы.

Для ведения боевых действий на фронте 1500 км от Баренцева моря до Финского залива советским командованием были развернуты 14-я, 9-я, 8-я и 7-я армии. В боевую готовность был приведен Краснознаменный Балтийский флот. По живой силе на стороне Красной армии было незначительное превосходство, а по технике и вооружению (по артиллерии, танкам, авиации) превосходство было полным.

Основная задача по разгрому армии противника была возложена на 7-ю армию (командующий – командарм 2 ранга В. Ф. Яковлев, с 7 декабря 1939 года – командарм 2 ранга К. А. Мерецков), состоявшую из двух корпусов – 19 ск (комдив Ф. Н. Стариков) и 50 ск (комдив Ф. Д. Гореленко). 7-я армия насчитывала в своем составе девять стрелковых дивизий, три танковых бригады, пять корпусных артиллерийских полков, шесть гаубичных и пушечных полков артиллерии резерва Главного командования (РГК), два артиллерийских полка большой мощности (БМ), два отдельных дивизиона БМ. Армия со средствами усиления развернулась на фронте 100–110 км. Главный удар армия наносила в направлении на Виипури, вспомогательный – на Кексгольм (Приозерск).

По характеру и решаемым задачам военные действия советских войск можно разделить на три этапа[668]:

1-й этап (30 ноября – конец декабря 1939 года) – борьба в оперативной зоне заграждений, подход к переднему краю главной полосы обороны и разведка боем;

2-й этап (конец декабря 1939-го – 10 февраля 1940 года) – усиление группировки советских войск и подготовка прорыва главной полосы обороны противника;

3-й этап (11 февраля – 13 марта 1940 года) – прорыв линии Маннергейма, развитие тактического прорыва в оперативный, разгром противника и овладение Виипури.

На первом этапе события развивались следующим образом. 30 ноября в 8 часов 7-я армия перешла государственную границу и развернула наступление по всему фронту. Оперативное построение армии было в два эшелона: в первом эшелоне пять стрелковых дивизий и две танковые бригады, во втором эшелоне – три стрелковые дивизии, в резерве – одна стрелковая дивизия.

Финские части, действующие в предполье, устраивали засады, совершали внезапные налеты на фланги наступающих войск. Отдельные укрепленные опорные пункты советским войскам приходилось брать в упорных боях. Преодолевая полосу заграждения, части 7-й армии вышли к главной оборонительной полосе: на правом фланге – 4 декабря, в центре и на левом фланге – 8–12 декабря, при этом темп наступления составлял 3–7 км в сутки.

4 декабря была создана оперативная группа под командованием комкора В. Д. Грендаля в составе 49, 150 сд, 19-го стрелкового полка 149 сд, 39-й танковой бригады, четырех артиллерийских дивизионов. Оперативной группе была поставлена задача, при поддержке Ладожской флотилии, с утра 5 декабря форсировать Тайпален-йоки (р. Вуокса) и, нанося удар в кексгольмском направлении, выйти в тыл главной оборонительной полосы к северу от озера Сувантоярви. Советским частям удалось форсировать р. Тайпален-йоки на трех участках, но развить успех они не смогли.

Военно-политическое руководство СССР проявляло обеспокоенность низкими темпами наступления войск. С 9 декабря 1939 года непосредственное руководство 14, 9, 8, 7-й армиями, а также Балтийским и Северным флотами было возложено на Ставку Главного Командования Красной армии в составе: К. Е. Ворошилов, Н. Г. Кузнецов, Б. М. Шапошников, И. В. Сталин[669].

В то же время международная обстановка для Советского Союза складывалась все более неблагоприятно. Во многих странах печать усиливала кампанию осуждения войны СССР против Финляндии. Весьма отрицательные последствия имел и тот факт, что после вступления 1 декабря частей Красной армии в г. Териоки (Зеленогорск) там, в противовес официальному и законному правительству Финляндии, было образовано так называемое Народное правительство. Его возглавил бывший депутат финляндского парламента, один из руководителей компартии О. В. Куусинен, находившийся в СССР в эмиграции. В Кремле полагали, что трудящиеся Финляндии горячо поддержат «народное правительство», но финский народ увидел в «правительстве Куусинена» угрозу своему суверенитету и сплотился вокруг правительства Р. Х. Рюти[670]. 14 декабря Совет Лиги Наций принял резолюцию об исключении СССР из Лиги Наций с осуждением «действий СССР, направленных против Финляндского государства»[671].

С 10-го по 17 декабря 7-я армия производила перегруппировку сил и готовилась к прорыву линии Маннергейма. Времени для организации прорыва оказалось недостаточно, система обороны противника вскрыта не была. Войска оказались неподготовленными к началу операции. Боеприпасы в войска не были подвезены в необходимом количестве, имелись перебои в снабжении горючим. Тяжелая артиллерия к 17 декабря прибыла не в полном составе, так как продвигалась исключительно медленно по испорченным и забитым дорогам: так, 402-й гаубичный полк БМ, следуя в Лоунатиоки, за 32 часа прошел менее 25 км.

Продолжительность артиллерийской подготовки была определена для артиллерии 19 ск один час, для 50 ск – пять часов. Огонь велся в основном по площадям, а не по конкретным объектам и целям. В результате 17 декабря пехота, не достигнув финских заграждений, была отсечена пулеметным огнем от танков. Танки не смогли преодолеть противотанковые препятствия, атака захлебнулась. На следующий день попытки прорвать главную полосу обороны противника также успеха не имели. Но при этом артиллерия израсходовала огромное количество боеприпасов. Например, 116-й артиллерийский полк с 30 ноября по 25 декабря расстрелял 17 700 152-мм выстрелов (72 вагона).

Ожесточенные бои продолжались 19-го и 20 декабря, при этом советские части несли значительные потери в живой силе и технике. Так, 20-я танковая бригада, поддерживая части 123-й и 138-й стрелковых дивизий в районе Хотинена, Сумма, потеряла 19 декабря 29 средних танков Т-28 и один экспериментальный тяжелый танк СМК. В тот же день интенсивно действовала авиация 7-й армии, которая произвела 893 самолетовылетов, при этом на аэродромы не вернулись два бомбардировщика и семь истребителей, три самолета потерпели катастрофу при посадке.

23 декабря войска финской армии «Перешеек» предприняли контрнаступление, нанося удары на различных участках частями 1, 4, 5, 6 и 11 пд. Их контратаки были отбиты частями 7-й армии, при этом потери финнов составили 1328 человек[672]. После этого советские войска перешли к позиционной обороне, началась тщательная подготовка к прорыву главной оборонительной полосы. Таким образом, советским частям не удалось решить ни одной из боевых задач, которые были определены директивой наркома обороны в ноябре 1939 года.

Боевые действия войск в Восточной и Северной Финляндии происходили в еще более сложных условиях. На петрозаводском направлении действовала 8-я армия (командующий комдив И. Н. Хабаров, 4 декабря – комкор В. Н. Курдюмов[673], с 16 декабря – комкор Г. Н. Штерн), состоящая из двух корпусов: 1 ск под командованием комбрига Р. И. Панина (139, 155-я стрелковые дивизии, 47-й корпусной артиллерийский полк) и 56 ск под командованием комдива А. И. Черепанова (18, 56, 168-я стрелковые дивизии). В резерве 8-й армии была 75-я стрелковая дивизия. Армии предстояло действовать на направлении, выводившем в обход Ладожского озера в тыл линии Маннергейма. На этом направлении действовал 4-й армейский корпус финнов под командованием генерал-майора Й. Хейсканена (с 4 декабря 1939 года – генерал-майор Ю. В. Хегглунд) в составе двух дивизий (12 и 13 пд), отдельного батальона и группы подполковника В. Рясянена.

8-я армия занимала по фронту 380 км, в среднем 76 км на дивизию, и имела задачу ударом в направлении Сортавала разгромить противника и выйти на рубеж Толваярви, Сортавала. Таким образом, пять стрелковых дивизий, действуя вне соприкосновении друг с другом в условиях труднопроходимой местности, должны были наносить удар на расходящихся направлениях.

155 сд углубилась на территорию Финляндии на 80 км, но ее дальнейшее продвижение было остановлено семью пехотными батальонами из состава новообразованной группы полковника П. Талвела. Успешно наступавшая 139 сд встретила в районе Толваярви упорное сопротивление противника. В ходе ожесточенных боев 12–14 декабря дивизия, понеся значительные потери, вынуждена была отойти. Спешно введенная в бой 75 сд потерпела поражение и отступила, оставив противнику значительную часть своего вооружения.

На левом фланге армии наступали 18 и 168 сд, которые успешно продвигаясь, создавали угрозу выхода советских войск во фланг линии Маннергейма. К 9 декабря 18 сд овладела укрепленным узлом Уома. Действующая вдоль побережья Ладожского озера 168 сд 10 декабря заняла г. Питкяранта, а к 14 декабря вышла в район Кителя.

Финское командование быстро оценило обстановку и значительно усилило группировку войск, действующую против 56-го стрелкового корпуса. Финские войска частью сил корпуса Хеглунда остановили наступление советских войск на оборонительном рубеже, другой частью сил (подвижными лыжными батальонами и полками) контратаковали фланги наступающих. 26 декабря финны создали два минированных завала в районе Уома, блокировав там подразделения 18 сд (около 5000 личного состава, более 100 танков, более 10 орудий, много автомобилей).

Войска 9-й армии (54, 122, 163 сд, с декабря 1939 года дополнительно – 44, 88 сд) действовали на ухтинском, ребольском и кандалакшинском направлениях, которые имели большое стратегическое значение, так как наикратчайшим путем выводили советские войска к Ботническому заливу, разделяя Финляндию на южную и северную части. Наступление войск 9-й армии (командующий комкор М. П. Духанов, с 22 декабря 1939 года – комкор В. И. Чуйков) должно было развернуться на 400-км фронте, и армейская операция представляла собой боевые действия отдельных соединений. На северном – кандалакшинском направлении действовала 122 сд, на ребольском направлении действовала 54 сд. До середины декабря дивизиям 9-й армии противостояло пять финских батальонов, применявшим тактику маневренной обороны.

7 декабря 163-я стрелковая дивизия комбрига А. И. Зеленцова овладела г. Суомуссалми, но к этому времени финны закончили переброску резервов и сформировали Лапландскую группу под командой генерал-майора К. Валлениуса (9-я пехотная дивизия, 1-я пехотная бригада, несколько отдельных частей). В районе Суомуссалми передовые отряды 9-й пехотной дивизии полковника Х. Сииласвуо сковали части 163 сд, которая действовала исключительно вдоль дорог и пыталась сбить противника лобовыми атаками. 21 декабря финским лыжным группам удалось выйти на тыловые коммуникации дивизии, уничтожить часть обозов и создать угрозу окружения ее главных сил.

Ставкой было принято решение перебросить на помощь окруженным 44-ю стрелковую дивизию комбрига А. И. Виноградова, которая выдвигалась на ребольском направлении во втором эшелоне. Эта дивизия прибыла на фронт из Киевского военного округа и оказалась хуже других подготовленной к действиям в зимних условиях, например, не весь личный состав имел зимнее обмундирование. Попытки частей 44 сд прийти на помощь окруженным в Суомуссалми двум стрелковым полкам 163 сд не принесли успеха.

28 декабря финские войска сломили сопротивление окруженных. По финским данным, безвозвратные потери советских войск в Суомуссалми составили 5,5 тыс. чел., финские войска захватили 42 танка и бронемашины, 46 полевых и 49 противотанковых орудий, 230 грузовиков, 20 тракторов и другую технику и оружие; потери финских войск в боях с 163 сд составили 350 чел. убитыми и 600 чел. Раненными[674].

В исключительно трудных условиях Заполярья действовали войска 14-й армии (командующий комдив В. А. Фролов). Соединения 14-й армии (14, 52 сд, 104 гсд) при поддержке четырех артиллерийских полков 2 декабря овладели районом Петсамо. Взаимодействуя с кораблями Северного Флота, они 3 декабря заняли Луостари, полуострова Средний и Рыбачий[675], продвинулись за восемь суток на 150 км вглубь Финляндии. Дальнейшие действия войск развивались вдоль магистрали Петсамо – Рованиеми. 15 декабря войска заняли Салмиярви с его никелевыми рудниками. К концу декабря передовые части 52 сд вышли в район Хеюхенярви, достигнув крайней отметки декабрьского наступления – 110 км к югу от Петсамо.

Краснознаменный Балтийский флот (КБФ) в период с 30 ноября по 3 декабря 1939 года провел десантную операцию по захвату отрядом особого назначения основных островов в восточной части Финского залива. Действия морских пехотинцев поддерживала береговая артиллерия, которая также оказывала огневую поддержку левофланговым частям 7-й армии девятью береговыми батареями 203–305-мм калибра.

Период с конца декабря 1939-го до 10 февраля 1940 года, то есть второй этап боевых действий для советских войск на Карельском перешейке, был посвящен подготовке к прорыву линии Маннергейма. В то же время войска 8-й и 9-й армий вели оборонительные действия, неся существенные потери. На 1 января 1940 года в действующей армии насчитывалось 550 757 чел. (командно-начальствующего состава – 46 776 чел., младших командиров 79 529 чел., красноармейцев – 424 461 чел.)[676].

Войска, действовавшие на Карельском перешейке, были реорганизованы в 7-ю (К. А. Мерецков) и 13-ю (В. Д. Грендаль) армии. Для руководства боевыми действиями этих армий 7 января 1940 года был образован Северо-Западный фронт (СЗФ) под командованием командарма 1 ранга С. К. Тимошенко, член Военного совета фронта А. А. Жданов, начальник штаба фронта командарм 2 ранга И. В. Смородинов[677]. За короткий срок фронт получил значительное усиление: десять стрелковых дивизий и шесть артиллерийских полков РГК. В штабы СЗФ было направлено большое количество преподавателей, адъюнктов и слушателей академий. Например, из Академии связи были откомандированы на фронт 90 человек постоянного состава и 250 слушателей[678].

Военно-политическое руководство Финляндии также использовало время для пополнения войск личным составом и поступавшей из-за рубежа боевой техникой, вооружением, боеприпасами. Всего западные державы передали Финляндии 350 самолетов, 500 орудий, свыше 6 тыс. пулеметов, около 100 тыс. винтовок, 2,5 млн снарядов и 160 млн патронов. Из стран Скандинавии, США и других стран в Финляндию прибыло 11,5 тыс. добровольцев[679].

Действуя между Ладожским озером и населенным пунктом Лаймола, 8-я армия понесла значительные потери в результате того, что 18 сд и 34 лтбр были отрезаны и заблокированы противником в 13 разобщенных «котлах». Они подвергались интенсивному огневому воздействию, отбивая в сутки до 12 атак финских егерей. Окончились неудачей попытки советских частей в период с 1-го по 5 января 1940 года прорвать оборону финнов и провести окруженным колонну с продовольствием, боеприпасами, горючим. 168 сд также была заблокирована противником и некоторое время снабжалась по льду Ладожского озера. Попытки снабжения окруженных по воздуху оказались малоэффективными.

В начале января 1940 года для усиления 8-й армии на петрозаводское направление началась переброска десяти дивизий и ряда отдельных соединений из внутренних и приграничных округов. Из состава 8-й армии была выделена Южная группа войск под командованием командарма 2 ранга М. П. Ковалева, которая в середине января начала операцию по деблокированию окруженных соединений. Встретив упорное сопротивление финнов, наступление быстро выдохлось. Войска не достигли поставленной задачи и перешли к обороне. 11 февраля Южная группа войск была преобразована в 15-ю армию.

Не лучшим образом складывалась обстановка в соединениях 9-й армии. В начале января 1940 года в районе Суомуссалми финны окружили, расчленили на части и почти полностью уничтожили 44-ю стрелковую дивизию. К исходу 7 января комбриг А. И. Виноградов с группой из 30 бойцов и командиров вышел к советским войскам.

За провал операций Ставка Главного командования отстранила от руководства войсками комдива И. Н. Хабарова и комкора М. П. Духанова. Командующим 8-й армией был назначен командарм 2 ранга Г. М. Штерн, а 9-й армией – комкор В. И. Чуйков. Посланный в помощь командованию 9-й армии начальник Главного политического управления РККА Л. З. Мехлис стал инициатором крайних репрессивных мер в войсках. Так, после короткого разбирательства и скорого суда 11 января 1940 года были расстреляны перед строем вышедших из окружения бойцов 44-й стрелковой дивизии ее командир комбриг А. И. Виноградов, начальник политотдела дивизии полковой комиссар И. Т. Пахоменко и начальник штаба дивизии полковник О. И. Волков.

После разгрома 44 сд финские войска предприняли попытку уничтожить по частям заблокированную 54-ю горнострелковую дивизию, отдельные гарнизоны которой сопротивлялись 45 суток. Попытка командующего 9-й армией В. И. Чуйкова в начале февраля деблокировать окруженных к успеху не привела.

В то же время в Заполярье советские войска совершенствовали оборону и активных действий не предпринимали. В начале января к войскам 14-й армии присоединились части так называемой Финской народной армии (ФНА). Формирование 1-го корпуса ФНА было в основном завершено к 11 декабря 1939 года, и его составили 1-я и 2-я стрелковые дивизии, состоящие наполовину из советских финнов и карелов. Затянувшаяся война не позволила осуществить торжественное вступление в Хельсинки революционных войск Народного правительства Финляндии, возглавляемого Куусиненом. По этой причине соединения и части ФНА были направлены на различные участки фронта, в основном для несения гарнизонной и пограничной служб.

Надводные силы КБФ оказывали содействие левому флангу советских войск на Карельском перешейке, вели обстрел финских береговых батарей, осуществляли блокаду финского побережья и прикрытие собственных морских коммуникаций. После возвращения в Либаву лидера «Минск» 23 января 1940 года, который безуспешно вел поиски затонувшей советской подлодки С-2, все выходы в море по причине ухудшения ледовой обстановки были прекращены и боевая деятельность надводных сил на этом завершилась. Командование КБФ предприняло попытку 1 февраля вывести из Либавы две подводные лодки (С-4 и С-5) в море, но она оказалась неудачной. Всего за войну советскими подлодками было потоплено пять транспортов, что не смогло помешать судоходству финнов, которые до середины января 1940 года провели в свои порты 349 транспортов[680].

16 января 1940 года была издана оперативная директива Ставки Главного военного Совета о подготовке наступательной операции на Карельском перешейке. Директива определяла сроки начала наступления, состав сил и средств, задействованных в операции, и их задачи[681].

11 февраля 1940 года начался третий этап советско-финляндской войны. К этому времени войска СЗФ насчитывали в своем составе 460 тыс. человек, 3367 артиллерийских орудий, около 3 тыс. танков и 1281 боевой самолет. Построение войск СЗФ в четыре эшелона позволяло командованию фронта маневрировать силами и наращивать силу удара на тех участках прорыва, где намечался успех. Финская армия «Перешеек» могла противопоставить наступающим 150 тыс. человек, 450 орудий, 30 танков, 100 самолетов[682].

11 февраля после мощной артиллерийской подготовки войска 7-й и 13-й армии перешли в общее наступление. На главных направлениях оно велось под прикрытием огневого вала. На направлении главного удара фронта было сосредоточено 2064 орудия, или 62 % всей артиллерии фронта. За первый день наступления артиллерия 7-й армии израсходовала 150 тыс. снарядов, артиллерия 13-й армии – 80 тыс. снарядов. Стрелковые окопы главной линии обороны были уничтожены во многих местах, пулеметные гнезда и блиндажи разрушены, финские войска понесли значительные потери.

Наступавшие в первом эшелоне 13 советских дивизий потеряли за первый день наступления 4 тыс. человек, но прорвать подготовленную оборону финнов не смогли. Наибольшего успеха добилась 123 сд, которая за три дня непрерывных боев ликвидировала крупный узел сопротивления финнов, захватив и уничтожив 12 долговременных и 16 деревоземляных огневых точек противника и к исходу 13 февраля осуществила прорыв к Ляхде.

14 февраля, после трех нелетных дней, проявила активность авиация СЗФ и армий. В этот день авиация 7-й армии совершила 861 вылет, авиация 13-й армии – 758 вылетов, потеряв три бомбардировщика (два ДБ-3 разбились при взлете, один СБ был сбит своими же истребителями).

Для развития успеха в 7-й армии были созданы подвижные группы на базе танковых бригад, усиленных стрелковыми батальонами и саперными подразделениями. Всего с 11-го по 16 февраля войска СЗФ захватили 162 оборонительных сооружения, в том числе 51 дот. В укрепленных районах противник потерял 170 орудий, 420 пулеметов, восемь танков, четыре крупных склада с боеприпасами.

Боевые действия 13-й армии (командующий комкор В. Д. Грендаль, со 2 марта 1940 года – комкор Ф. А. Парусинов) сопровождались самыми большими по сравнению с другими армиями потерями (более 61 % среднемесячной численности войск). По темпам наступления на Карельском перешейке 13-я армия существенно отставала от своего левофлангового соседа – 7-й армии.

В ночь с 16-го на 17 февраля главнокомандующий вооруженными силами Финляндии Маннергейм отдал приказ об отводе войск с главного оборонительного рубежа на второй. Создавшееся на выборгском направлении критическое положение рассматривалось в военно-политических кругах Финляндии как начало катастрофы. Вместо отстраненного генерал-лейтенанта X. Эстермана командующим армией перешейка был назначен генерал-майор А. Э. Хейнрикс.

В то же время финское командование предприняло попытку нанести ряд контрударов на участке прорыва советских войск. Но контрудары частей 3, 5, 21 и 23-й пехотных дивизий были отражены подвижными частями СЗФ и безраздельно господствующей советской авиацией.

17 февраля командующий СЗФ отдал приказ командующему 7-й армией о преследовании противника, чтобы не дать ему возможности закрепиться на выборгском направлении. Подвижная группа комбрига С. В. Борзилова заняла ст. Сяйние в 6 км от Выборга. Преследуя противника, 19 ск полностью занял Вяйсяненский узел сопротивления, 50 ск наступал на направлении Пиен – Перо, 10 ск успешно продвигался в направлении Порлампи, 34 ск оттеснял финнов к побережью Финского залива. Темп наступления 7-й армии вырос до 6–10 км в сутки. К 19 февраля подвижные группы прорвались через тыловой рубеж в районе Мусталампи и вышли на шоссе Виипури – Муолаа.

На приморском направлении успешно действовали части 43 и 70 сд при поддержке берегового отряда сопровождения КБФ, которые к 20 февраля овладели крепостью и портом Койвисто.

Успех, достигнутый советскими войсками, заставил военные представителей Великобритании и Франции начать 20 февраля переговоры в ставке Маннергейма относительно организации переброски экспедиционного корпуса на финскую территорию. Но в Хельсинки, имея данные, что Советский Союз открыл двери для мирных переговоров, не проявили в этом активности. 23 февраля В. М. Молотов через шведский дипломатический канал передал Финляндии условия прекращения войны советской стороной, которые предусматривали передачу СССР Карельского перешейка с установлением границы по линии Выборг, Сортавала и предоставление в аренду полуострова Ханко.

27 февраля оперативной директивой № 0022 командующий СЗФ поставил задачу войскам: 13-й армии в составе десяти стрелковых дивизий продолжать наступление с целью окончательного разгрома противника на укрепленных позициях между Ладожским озером и оз. Муолаярви, затем уничтожить кексгольмскую группировку противника; 7-й армии (12 дивизий) – главный удар нанести в обход Виипури с севера, захватить его и совместно с группой Павлова уничтожить противника, обороняющегося за Саймаанским каналом; группе Павлова (три стрелковых и две кавалерийских дивизии, отдельная танковая бригада, девять лыжных батальонов) нанести удар через Финский залив с задачей овладеть плацдармом на его северо-восточном берегу и выйти в тыл предполагаемой линии обороны противника по Саймаанскому каналу; резерв фронта – 42 и 70 сд.

Авиация КБФ наносила бомбовые удары в основном по береговым батареям противника, при благоприятной летной погоде расходуя в день по одной батарее по 42–43 тонны бомб, как правило, безрезультатно. Удары по транспортам на море также оказались малоэффективными, за всю войну авиация КБФ уничтожила семь финских и нейтральных судов[683]. 28 февраля директивой Главного военного совета КБФ перешел в оперативное подчинение командующего СЗФ.

28 февраля 1940 года после артиллерийской подготовки войска 7-й и 13-й армий перешли в наступление. К 1 марта главная оборонительная полоса финнов была преодолена на всем ее протяжении. При разгроме противника советскими войсками было захвачено до 70 дотов. Успех наступления в значительной мере был обеспечен тем, что артиллеристы смело выдвигали орудия на открытые огневые позиции и разрушали доты огнем прямой наводкой. Неся значительные потери, противник совершил отход на всем шестидесятикилометровом фронте от Вуоксиярви до Выборгского залива. 13-я армия развивала наступление в северном и северо-западном направлениях, очищая от противника юго-западный берег р. Вуокси, частью сил форсировала ее и развивала удар в тыл кексгольмской группировке противника.

7-я армия своим правым флангом (шесть дивизий) и подвижной группой сломила сопротивление противника и обошла Виипури с севера, одновременно 50 ск охватывал город с северо-востока, а 34 ск завязал бои на его южной и юго-восточной окраинах. В ночь на 4 марта войска 28-го стрелкового корпуса по льду перешли Выборгский залив и заняли плацдарм западнее города. Финские войска, сражавшиеся у Выборга и на Карельском перешейке, были отрезаны от Центральной Финляндии. Исход войны фактически был предрешен.

В начале марта численность действующей армии достигла 760 578 чел. (командно-начальствующего состава – 78 309 чел., младших командиров 126 590 чел., красноармейцев – 555 579 чел.)[684], то есть возросла примерно в 1,4 раза, по отношению к данным на 1 января 1940 года.

Под Виипури противник оказывал сопротивление остатками 3, 4, 5, 21-й пехотных дивизий и шестью отдельными батальонами. Финнами были открыты шлюзы Сайменского канала, в результате чего местность к северо-востоку от Виипури оказалась затопленной на площади около 180 кв. км.

Задача по штурму Виипури была возложена на 70 сд комдива М. П. Кирпоноса. Одновременно другие соединения 34-го стрелкового корпуса (91, 95 и 100 сд) овладевали населенными пунктами северо-восточнее города. 12 марта начался штурм Виипури. К утру 13 марта полки 70 сд овладели большей частью города, 95 сд завершила его окружение с севера.

В начале марта Англия и Франция усилили давление на военно-политическое руководство Финляндии, призывая не вести с СССР переговоров о мире. Они обещали передать ей 50 бомбардировщиков, уверяли о готовности к отправке экспедиционного корпуса, однако финны пришли к выводу о невозможности продолжения войны. Маннергейм в телеграмме посланнику Финляндии в Великобритании Г. Грипенбергу отметил, что финской армии невозможно будет устоять еще полмесяца. 11 марта 1940 года делегация Финляндии, находившаяся в Москве, получила из Хельсинки указание подписать мирный договор.

В то время, когда войска СЗФ осуществляли прорыв линии Маннергейма, на других направлениях развертывались следующие события. Окруженные части 15-й армии продолжали оказывать сопротивление противнику. К концу февраля на участке окружения 18-й стрелковой дивизии и 34-й легкотанковой бригады оставалось пять блокированных гарнизонов. Командующий 15-й армией М. П. Ковалев был заменен 26 февраля командармом 2 ранга В. Н. Курдюмовым. 28 февраля окруженными частями было получено разрешение Ставки ГВС на отход. Это решение было явно запоздалым. Ночью 29 февраля окруженные предприняли попытку прорыва двумя группами (северной и южной) численностью около 1500 человек каждая. В расположение своих войск удалось прорваться только поредевшей южной группе под руководством командира легкотанковой бригады комбрига С. И. Кондратьева.

В первых числах марта войска 8-й и 15-й армий предприняли наступательные действия. Главный удар силами четырех дивизий в направлении Лоймолы наносила 8-я армия. Утром 2 марта части 56 и 164 сд перешли в наступление против 12 пд финнов, но, несмотря на мощную артподготовку, атака не принесла результата. Тяжелые кровопролитные бои продолжались неделю, 10 марта передовые узлы обороны в центре финской укрепленной позиции пали. На следующий день были введены резервы, сумевшие углубить прорыв и создать угрозу выхода в тыл группировки противника. Финские войска вынуждены были отступить в западном направлении.

В полосе 15-й армии развернулись действия по деблокированию 168 сд. После огневой подготовки 6 марта части 37-й стрелковой дивизии и 204-й воздушно-десантной бригады перешли в наступление. К 10 марта была захвачена группа прибрежных островов на Ладоге и ночью 11 марта части 37 сд соединились с передовыми частями 168 сд. Одновременно была создана угроза выхода во фланг финской группировки и коммуникациям на Сортавала. Финские войска вынуждены были снять блокаду и начать отвод частей из района Питкяранты в западном направлении.

На ребольском направлении окруженные части 54-й горно-стрелковой дивизии продолжали оказывать сопротивление лыжникам Х. Сииласвуо до конца войны.

В Заполярье в конце февраля боевые действия советских войск вновь приобрели активный характер. 7 марта части 14-й армии овладели Наутси. 13 марта боевые действия на Крайнем Севере были прекращены.

12 марта 1940 года в Москве был заключен мирный договор между СССР и Финляндией, по которому военные действия прекращались по всему фронту с 12 часов 13 марта. В соответствии с договором граница севернее Ленинграда отодвигалась на линию Выборг, Сортавала. Карельский перешеек, ряд островов в Финском заливе, небольшая территория с г. Куолоярви и часть полуостровов Рыбачий и Средний отошли к СССР. Также Советскому Союзу был передан в аренду на 30 лет полуостров Ханко с правом создания на нем военно-морской базы.

По финским источникам, людские потери Финляндии в войне 1939–1940 годов составили 25 243 чел. убитыми и свыше 43 тыс. чел. Ранеными[685].

Потери советских войск составили 391 783 чел., из них безвозвратные потери составили 126 875 человек, в том числе: убито и умерло на этапах санитарной эвакуации 71 214 чел.; пропало без вести 39 369 чел.; умерло от ран, контузий и болезни в госпиталях 16 292 чел.[686] Часть пропавших без вести оказалась в финском плену. После подписания мирного договора было возвращено из плена 5468 чел.[687]

Несмотря на одержанную победу, достижение поставленных целей и приобретенный советскими войсками боевой опыт, война с Финляндией не принесла славы победителю. В ходе войны, особенно на ее первом этапе, советские войска действительно оказались в тяжелом положении, так как не были готовы к ведению боевых действий в условиях суровой зимы и к решительным действиям при прорыве сложной системы долговременных укреплений на Карельском перешейке. Вскрылись серьезные недостатки в управлении войсками и в их обеспечении.

Как показала война с Финляндией, не на должной высоте оказалось и само военное руководство. В мае 1940 года Ворошилов был освобожден от занимаемой должности наркома обороны.

Недостаточно успешные действия Красной армии в значительной мере подорвали ее престиж в глазах зарубежных политиков и военных специалистов, что послужило поводом к усилению агрессивных намерений, в частности, со стороны румынского и японского руководства[688]. Гитлер и его окружение также пришли к выводу, что они переоценили силу Красной армии и напрасно поспешили заключить договор с СССР[689]. К. Типпельскирх писал: «Русские в течение всей войны проявили такую тактическую неповоротливость и такое плохое командование, несли такие огромные потери во время борьбы за линию Маннергейма, что во всем мире сложилось неблагоприятное мнение относительно боеспособности Красной армии. Несомненно, впоследствии это оказало значительное влияние на решения Гитлера»[690].

Но были оценки и противоположного плана. Так, по мнению офицерских кругов из Верховного командования вермахта, учитывая чрезвычайно трудные географические и климатические условия в Финляндии в данное время года, нельзя измерять мощь армии обычными масштабами. Одновременно высказывалось большое удивление по поводу того, что Советский Союз не дождался весны, а стал разрешать финский вопрос «в таких ужасных условиях». Однако, несмотря на эти обстоятельства, антисоветски настроенные политики и военные специалисты не только в Англии, Франции и Америке, но и в Германии начали злословить по поводу военной мощи СССР, что создало соответствующее впечатление у мировой общественности[691].

Необходимо также сказать, что до Красной армии никто не прорывал такую укрепленную и глубоко эшелонированную оборону, какой была линия Маннергейма, причем в крайне неблагоприятных и сложных климатических условиях и условиях местности.

Завершившаяся война при всех неудачах показала высокие боевые качества советских солдат. «Русский пехотинец, – писал Маннергейм в своих воспоминаниях, – был героическим, стойким…»[692]. Именно эти качества обеспечили в конечном счете благоприятное для СССР окончание войны. Стойкость и героизм советских воинов были отмечены правительственными наградами: около 50 тыс. бойцов, командиров и политработников были награждены орденами и медалями СССР; свыше 400 человек стали Героями Советского Союза; ряд соединений и частей были удостоены орденов Ленина и Красного Знамени[693].

В результате войны СССР существенно укрепил свои северо-западные рубежи и безопасность Ленинграда. Красная армия приобрела богатый опыт ведения крупномасштабных операций и боевых действий в особых условиях Северо-Западного театра.

Вместе с тем для Советского Союза эта война явилась важным фактором, который заставил военно-политическое руководство критически оценить действительное состояние Вооруженных сил и наметить меры для повышения боеспособности армии и флота. Существенные просчеты, допущенные военно-политическим руководством в оценке обстановки, планировании и ведении операций, отсутствие опыта и слабая профессиональная подготовка личного состава привели к крупным потерям в живой силе и технике.

Поэтому большое значение для последующего улучшения боевой готовности Красной армии имел анализ итогов и опыта войны, которая вскрыла ряд негативных сторон в состоянии вооруженных сил. Это касалось их обучения, организации, управления войсками, тактики действий[694].

1940 год начался для СССР в чрезвычайно неблагоприятных условиях. В результате заключения пакта о ненападении с Гитлером и последовавшим затем разделом Польши Советский Союз фактически оказался по одну сторону баррикад с государствами-агрессорами – Германией, Италией и Японией. Несмотря на то, что заключенный договор значительно укрепил безопасность СССР, он одновременно окончательно поставил Сталина и его режим в политическую изоляцию со стороны стран западных демократий. Положение еще больше усугубилось после начала в декабре 1939 года войны с Финляндией. Западные лидеры, и без того видевшие в Сталине союзника Гитлера, немедленно ухватились за возможность проучить советского диктатора. Советский Союз был исключен из Лиги Наций, против него были приняты различные санкции. Американская администрация ввела против СССР так называемое «моральное эмбарго» на вывоз товаров в СССР и предоставила Финляндии заем в 40 млн долларов. В западном общественном мнении нарастали антисоветские настроения.

Планы Гитлера о нападении на западные державы стали известны еще в начале 1939 года. 24 января 1939 года министр иностранных дел Великобритании лорд Галифакс в конфиденциальном порядке информировал президента США о том, что Гитлер «рассматривает вопрос о нападении на западные державы в качестве предварительного шага к последующей акции на Востоке». Указав на то, что имеет место ухудшение германо-голландских отношений, Галифакс писал, что оккупация Германией Голландии и побережья дала бы Гитлеру возможность парализовать Францию и диктовать Англии свои условия[695].

В телеграмме английскому послу в Вашингтоне от 28 января 1939 года Галифакс изложил содержание обращения английского правительства к правительствам Франции и Бельгии по этому вопросу. Он подчеркивал, что «стратегическое значение Голландии и ее колоний настолько велико, что германское нападение на Голландию, по мнению правительства Его Величества, должно рассматриваться как прямая угроза безопасности западных держав»[696].

Однако затем эти опасения, казалось бы, не получили своего подтверждения. Экспансия Гитлера пошла в восточном направлении – последовало нападение Германии на Польшу. Объявление Англией и Францией войны Германии вылилось в состояние «странной войны» на Западе.

Франция в сентябре 1939 года мобилизовала около 5 млн человек, из которых непосредственно в армии находилось около 2,5–3 млн человек. Всего было развернуто до 85 дивизий[697].

Отмобилизованные армии заняли позиции на границах, но не предпринимали хоть сколько-нибудь активных действий. «Тишину на западном фронте, – писал позднее Черчилль, – нарушал лишь случайный пушечный выстрел или разведывательный патруль. Армии изумленно смотрели друг на друга из-за своих укреплений через никем не оспариваемую „ничейную землю“»[698]. Даже вроде бы бурно начавшаяся война на море начала быстро терять свою активность. Приказом Гитлера флоту предписывалось вести лишь ограниченные действия рейдерами и подводными лодками. Если в первую неделю военных действий немецкие подводные лодки потопили 11 британских судов общим водоизмещением 64 595 т, то во вторую неделю было потоплено 53 561 т, в третью – 12 750 т, в четвертую – лишь 4656 т[699].

С легкой руки французского журналиста Р. Доржелеса эта война стала называться «странной», а Черчилль назвал ее «сумерками войны». В Германии войну на западе в отличие от блицкрига вермахта в Польше именовали «зицкригом», то есть «сидячей войной».

Проводимая правительствами Англии и Франции политика, по существу, продолжала мюнхенский курс. Поскольку попытка решить вопрос политическими средствами не удалась и правительствам западных держав, связанным союзническими обязательствами с Польшей и испытывавшим давление со стороны общественности своих стран, пришлось объявить войну Германии, то они полагали демонстрацией силы (мобилизацией, выдвижением войск к границе и т. д.) убедить Гитлера, что война с Западом будет для Германии более убыточной, нежели для европейских демократий.

Западные лидеры по-прежнему рассматривали СССР как главного врага и ожидали, что Гитлер пойдет дальше на Восток. В заблуждение их вводило также «мирное наступление», развернутое германским руководством. 19 сентября и 6 октября 1939 года Гитлер выступал в рейхстаге с клятвенными заверениями о стремлении Германии к миру. Оправдав произведенные Германией захваты, он заявил, что теперь нет никакой причины для войны, поскольку германские требования были удовлетворены. Одновременно он предложил провести встречу главных европейских держав со следующей повесткой дня: энергичное сокращение вооружений, обеспечение мира посредством взаимных гарантий, передача Германии некоторых колоний и, наконец, решение еврейского вопроса[700].

Окончательное прекращение каких-либо военных действий на Западном фронте произошло после начала советско-финляндской войны. Помимо различных санкций, предпринятых в связи с этой войной, лидеры Великобритании и Франции стали активно проводить военные приготовления против СССР. Франция предполагала отправить в Финляндию 10 тыс. войск, а английский флот собирался войти в Черное море[701]. Усиливалась угроза военного вмешательства со стороны южных границ СССР – происходили активные переброски англо-французских войск на Ближний Восток, к маю 1940 года численность французских войск в Сирии достигла 200 тыс. чел.[702] Коллективом экспертов в Париже были произведены все технические расчеты для налета авиации союзников на Баку, Грозный и Батуми[703].

Дипломатическая деятельность, военные и экономические мероприятия Англии и Франции были направлены на вовлечение в войну ряда нейтральных стран и превращение ее в войну против СССР. По предложению Маннергейма был разработан план операции, предполагавший переброску английских, французских и польских сил в район Петсамо и Мурманска через территорию Швеции и Норвегии. Однако последние известили о том, что не разрешат переброску войск через свою территорию. Великобритания также заявила о своем отказе принять этот план в связи с нежеланием «иметь Россию в качестве открытого врага из-за того, что у нее есть 200 подводных лодок, которые она может задействовать на Дальнем Востоке и в отдаленных морях»[704]. Это еще больше обострило отношения внутри франко-британской коалиции, что не могло не сказаться на оперативном взаимодействии союзников на Западном фронте.

Резко усилила свои военные приготовления против СССР Румыния, которая сосредоточила войска на румыно-советской границе и использовала все возможности для усиления своих вооружений. Весной 1940 года, уже после окончания войны СССР с Финляндией, в румынскую армию был призван 1 млн резервистов. Румыния обратилась к Германии с просьбой помочь в строительстве вдоль Днестра Восточного вала, ее военные расходы возросли по сравнению с 1936 года в 4,5 раза[705]. С другой стороны, стали поступать сведения об эвакуации промышленности и ценностей из Бессарабии[706].

Несколько лучше были традиционно благожелательные отношения с Болгарией. 11 декабря 1939 года между ней и Советским Союзом была заключена воздушная конвенция, в феврале следующего года вступили в силу подписанные ранее договор о торговле и мореплавании, а также торгово-платежное соглашение. Поставки в СССР составляли 15 % всего болгарского товарооборота. Народ Болгарии испытывал искренние симпатии к русским, освободившим их от османского ига. Однако развивать какие-либо связи с СССР, кроме торгово-экономических, ее правительство не решилось. По оценке советских дипломатов, в начале 1940 года «болгарское правительство усилило свою политику маневрирования между англо-французским блоком и Германией. Политика выжидания сейчас является символом внешней политики болгарского правительства»[707]. В мае, в разгар победоносной кампании вермахта во Франции, германский представитель К. Клодиус докладывал в Берлин, что ответственные политические деятели Болгарии, и прежде всего царь, «в качестве единственно возможного курса своей внешней политики рассматривают линию на союз с Германией»[708]. Чтобы ускорить сближение Болгарии с Германией, Гитлер в ноябре 1940 года встретился с царем Борисом. В ходе переговоров фюрер недвусмысленно заявил, что дает Болгарии на раздумья недельный срок для открытого присоединения к союзу Германии и Италии[709]. Сохранение отношений с Болгарией требовало от СССР новых и немалых усилий.

Сложными были отношения и с Турцией. Еще в октябре 1939 года Турция, связанная соглашением с Англией и Францией, отклонила предложение СССР о заключении двустороннего пакта о взаимопомощи, ограниченного районами Черного моря и проливов. Когда в Лондоне и Париже в начале 1940 года принялись разрабатывать планы непосредственного вторжения на Кавказ, у советского руководства существовали большие опасения, что в противостояние с СССР может быть вовлечена также Турция. Однако турецкое руководство дало понять о своем нежелании обострять отношения с СССР даже в связи с договорными отношениями Турции с Францией и Великобританией[710].

Все более ясной становилась политика Италии, которая стремилась расширить свое влияние на Балканах и, соответственно, противодействовала любым попыткам других стран вторгаться в эту сферу ее интересов[711]. Кроме этого, Великобритания сильно опасалась выступления Италии против Египта. В связи с этим была резко сокращена отправка английских войск в Палестину и увеличены военные переброски в Египет[712].

Вызывала беспокойство и советско-иранская граница. При попустительстве иранских властей на ней то и дело вспыхивали опасные пограничные инциденты. Только с января 1939-го по август 1940 года «было отмечено 38 случаев нарушения советской границы и нападения иранских вооруженных банд» на советских граждан[713]. Иран все больше становился ареной происков Германии. С согласия иранских правящих кругов гитлеровцы все шире использовали в своих целях нефтяные и продовольственные ресурсы Ирана. В октябре 1939 года был подписан секретный ирано-германский протокол, гарантирующий поставки в Третий рейх стратегического сырья. Немецкие фирмы строили в Иране крупные промышленные и транспортные предприятия. Американские дипломаты в Тегеране констатировали, что «страх перед коммунизмом привел шаха к надежде, что Гитлер поможет сейчас защитить Иран от большевистского вторжения»[714].

Наиболее стабильными в тот период были советско-афганские отношения. Афганистан, проводивший политику нейтралитета, строил свои отношения с Советским Союзом на основе Договора о дружбе 1921 года и Договора о нейтралитете и взаимном ненападении 1931 года. Англичане пытались добиться у афганского правительства разрешения на ввод в Афганистан стотысячной англо-индийской армии и активизировать басмаческое движение в Афганистане[715]. Однако афганское правительство поддерживало с СССР дружеские добрососедские отношения, так как политика Советского Союза служила для Афганистана важным внешним фактором, обеспечивающим Кабулу курс нейтралитета в войне.

Тем временем нацистское руководство вплотную приступило к выработке планов наступления на Западе. Был намечен план: сначала захват Франции, Бельгии и Голландии, затем удар по Англии. При этом Гитлер был уверен, что СССР останется в стороне, поскольку «будет занят в Финляндии»[716]. Италия рассматривалась в качестве ненадежного, но все-таки союзника, который выступит на стороне Германии, когда победа уже будет на ее стороне[717].

29 октября 1939 года главное командование сухопутных войск разослало директиву о сосредоточении войск для осуществления «плана Гельб» (нападение на Францию). Она предусматривала развертывание двух групп армий – «А» и «Б». Основная идея плана состояла в том, что удар на Францию должен быть нанесен через Нидерланды и Бельгию. В первую очередь предстояло окружить и уничтожить группировки войск западных союзников к северу от Соммы, а затем выйти к Ла-Маншу. В задачу третьей группы армий – «С» входила оборона германо-французской границы вдоль линии Мажино.

Первоначально Гитлер намечал большое наступление на Западе на 11 ноября 1939 года, однако затем изменил свой план из-за резких возражений высшего военного командования, требовавшего прежде осуществить всестороннюю подготовку[718].

Тем не менее начались активные переброски германских войск на запад. Особенно крупные переброски производились в октябре и первой половине ноября 1939 года. За этот период были переброшены почти все подвижные соединения (моторизованные, легкие и танковые дивизии) и основная масса кадровых и резервных пехотных дивизий. К январю 1940 года группировка германской армии на Западе была значительно увеличена, при этом основные силы были сосредоточены на ее правом фланге, против голландско-бельгийской границы.

Гитлер определил готовность войск к нападению на 17 января. Однако именно 10 января немецкий самолет, на борту которого находились документы по плану «Гельб», в результате неполадок вынужден был сделать посадку на бельгийской территории. Так, как говорится, с неба в руки англо-французскому руководству попал стратегический замысел германского командования. В связи с этим Гитлер приказал начать разработку нового варианта, а срок наступления, естественно, был перенесен на весну.

Несмотря на то, что в политических, дипломатических и военных сферах циркулировали слухи о якобы ведущихся тайных переговорах германских промышленных и военных кругов с западными державами о мире и о совместном выступлении против СССР[719], однако к марту 1940 года советскому руководству стал известен план германского наступления на Францию, который предусматривал нанесение главного удара германских войск в направлении французского побережья, что кардинальным образом отличалось от плана Шлиффена, по которому немцы в 1914 году бросили все силы на Париж[720].

Численность вермахта возросла к марту 1940 года до 3,3 млн человек. Если в ноябре 1939 года группировка германских войск на западе составляла 96 соединений, то к маю следующего года она возросла до 136[721].

О нарастании военных приготовлений Гитлера свидетельствовал рост количества крупных авиационных соединений, из которых было сформировано четыре воздушных флота[722]. Численность самолетов люфтваффе увеличилась почти на 1500 боевых машин.

Союзники также наращивали свою группировку, однако не ожидали начала военных действий до весны. В то же время состояние боевой подготовки, парка военной техники у союзников было неудовлетворительным. В армии Великобритании, например, имелся большой некомплект командного состава, кроме этого, командиры не имели опыта в командовании и управлении высшими соединениями (особенно это относилось к высшему командному составу – командирам дивизий и их штабам). Качество материальной части, в частности, англо-французских ВВС было хуже, чем у немцев. Новая материальная часть имелась лишь в незначительном количестве и не была освоена экипажами[723].

Чтобы развернуть наступление против Франции, германское командование решило сначала обезопасить свой северный фланг и захватить «Скандинавский плацдарм». Овладев Скандинавией, Германия получила бы возможность обеспечить свою промышленность поставками шведской железной руды, создать выгодную базу для военно-морской блокады своих западных противников, использовать Скандинавию как плацдарм для войны против СССР и контролировать морские коммуникации.

После заключения мира между СССР и Финляндией Гитлера больше всего удручала невозможность прикрыть очередную собственную агрессию ссылками на угрозу германским интересам в Скандинавии. Его точку зрения разделял начальник штаба оперативного руководства верховного главнокомандования вермахта генерал А. Йодль, который расценивал окончание советско-финляндской войны как событие, «удручающее в военном отношении», поскольку оно затруднило пропагандистское оправдание готовившегося нападения Германии на Норвегию[724].

Тем не менее это не могло служить серьезным доводом для Гитлера – он не собирался вновь переносить сроки наступления на Западе.

Наконец, вся отлаженная германская военная машина пришла в движение. Планы захвата Дании и Норвегии («Везерюбунг-Зюд» и «Везерюбунг-Норд») предусматривали внезапную высадку воздушных и морских десантов и одновременное вторжение через сухопутную границу Дании крупных сил вермахта, которые насчитывали девять дивизий и бригаду. Всего в операциях участвовало 140 тыс. человек, 31 надводный корабль, 35 подводных лодок и 1300 самолетов.

Вооруженные силы Дании и Норвегии значительно уступали агрессору. Первые имели пять соединений сухопутных войск, насчитывавших в общей сложности 13 тыс. человек, несколько мелких кораблей и до 20 боевых самолетов; вторые – шесть дивизий (15,5 тыс. человек), четыре корабля береговой обороны, 30 миноносцев, девять подводных лодок, 190 самолетов[725].

9 апреля в 4 часа 20 минут германский посланник в Копенгагене С. Рентен-Финк посетил датского министра иностранных дел П. Мунка и, ссылаясь на необходимость защиты нейтралитета Дании, вручил ему меморандум с требованием о капитуляции. Через 20 минут в Осло аналогичным образом поступил немецкий посланник в Норвегии К. Бройер, который вручил норвежскому правительству меморандум, в котором утверждалось, что немецкий десант в Норвегии являлся «превентивной мерой» против высадки англо-французских войск.

В это время немецкие десантники уже высадились на датское и норвежское побережье, а пехотные и моторизованные соединения при поддержке авиации начали беспрепятственно продвигаться в глубь территории этих стран.

Дания была оккупирована за несколько часов. Датские солдаты по своей инициативе в течение часа оказывали сопротивление агрессору, однако в 6 часов утра по приказу датского правительства сопротивление прекратилось.

Нацистская агрессия застала Норвегию врасплох, хотя в Осло-фьорде норвежцам удалось потопить немецкий тяжелый крейсер «Блюхер». Английский флот на подходе к Бергену попал под удары немецкой авиации и был вынужден отойти. Организованное и активное сопротивление на суше норвежцы начали оказывать лишь 12 апреля, однако это не помешало вермахту к 14 апреля захватить основные центры страны. Правительства Англии и Франции приняли решение направить свои вооруженные силы в Норвегию с намерением провести свои планы в жизнь и сделать Скандинавию «решающим театром военных действий», «вырвать стратегическую инициативу у Германии», отвлечь основные силы вермахта от французских границ. В Лондоне и Париже исходили из того, что если удастся вытянуть вермахт на этот приморский ТВД, то «вопрос о безопасности территории Англии, Франции и других районов будет отодвинут на второй план». Вступление здесь в вооруженную борьбу с Германией рассматривалось западными державами как качественный перелом в их политике, направленной на закрепление основного очага войны у берегов Северной Европы, где вооруженные силы Англии и Франции, особенно ВМС, могли бы в полной мере использовать свои возможности.

С 14 апреля в 60 км севернее Нарвика стали высаживаться англо-французские войска, однако из-за нерешительности командования, отсутствия взаимодействия между силами флота, англо-французскими сухопутными войсками и норвежцами удалось лишь незначительно потеснить немецкий гарнизон. Немцы же продолжали неуклонно наращивать силы и в личном составе, и в военной технике, и в транспорте, и в оснащении.

К концу апреля германским войскам удалось отрезать южную часть Норвегии от центральной и северной. Здесь сопротивлялись норвежские, а также высадившиеся англо-французские и сформированные во Франции польские части[726]. Однако они не могли долго оказывать сопротивление, в частности потому, что Швеция разрешила пропуск санитарного имущества, а в дальнейшем – и военного снабжения для германских войск в Норвегии[727]. Войска союзников вскоре эвакуировались, и 10 июня 1940 года боевые действия в Норвегии полностью прекратились. Для оккупации Норвегии Германия использовала три армейских корпуса и 12 пехотных дивизий (около 150 тыс. человек)[728].

В дальнейшем Швеция стала занимать позицию все более благожелательного нейтралитета по отношению к Германии. С сентября 1940 года Германия все более увеличивала свои требования по транзиту через шведскую территорию, и 5 декабря 1940 года было подписано новое расширенное соглашение. В 1940 году поставки шведской руды покрыли 84 % импорта руды в Германию[729].

В ходе боевых действий в Норвегии Германия потеряла убитыми и ранеными 6007 человек, Норвегия – 1700 человек, союзники – 3879 человек, потери люфтваффе составили 127 самолетов, а ВВС союзников – 112. Англо-французские ВМС потеряли один авианосец, один крейсер, один крейсер ПВО, девять эсминцев, шесть подводных лодок, не считая более мелких единиц, а Германия потеряла три крейсера, десять эсминцев, четыре подводные лодки, артиллерийское учебное судно и десять малых судов[730].

Обезопасив свой северный фланг в Скандинавии и обеспечив стратегически важное поступление руды из Швеции, германское верховное командование решило осуществить главную операцию на Западе – против Франции. Для этого необходимо было нарушить нейтралитет Люксембурга, Нидерландов и Бельгии. Но это не смущало Гитлера.

То, что германские войска начнут наступление через Бельгию и Голландию, не было секретом для англо-французского командования[731]. Более того, Англия и Франция сами не собирались соблюдать нейтралитет Бельгии и Голландии. Между союзным командованием и бельгийским генштабом было достигнуто соглашение о том, что если Германия начнет свое наступление через Бельгию и Голландию, то англо-французские войска немедленно перейдут границу Бельгии и начнут продвижение в двух направлениях: 1) Лилль – Гент – голландская граница с задачей обеспечить высадку английских десантов на бельгийском побережье; 2) Мобеж – Шарлеруа – Намюр – канал Альберта с целью задержать наступление германских войск у канала Альберта[732]. Механизированные дивизии, сосредоточенные в тылу английских войск, намечались для перехода бельгийской границы совместно с французскими мотомехвойсками. При этом расчет был на мощные бельгийские укрепления и сопротивление бельгийской (20 дивизий) и голландской (12 дивизий) армий, которые, как предполагалось, могли задержать немецкое наступление до подхода главных сил союзников.

Союзное командование ожидало, что германская армия нанесет удары в направлениях: Аахен – Льеж – Мобеж; Ааахен – Шарлевиль; через Люксембург на Тионвиль, Саарлуи – Мец; или через Голландию на Антверпен и Лилль. Рассматривался также вариант наступления через Швейцарию на Бельфор[733].

Общий резерв главного командования численностью до 35 дивизий, сведенных в две армии, был сосредоточен в районе северо-восточнее Парижа и в районе Дижона – напротив швейцарской границы.

Совершенно очевидно, что англо-французское командование, как и в Первую мировую войну, ожидало наступления немцев на Париж, поэтому и сосредоточило основные резервы так, чтобы отразить это наступление. С другой стороны, германское командование ввело союзников в заблуждение, делая вид, что сосредоточивает войска якобы для удара через Швейцарию[734].

Таблица 4. Силы и средства сторон на Западном фронте на 10 мая 1940 года[735]

10 мая 1940 года по сигналу «Данциг», полученному накануне вечером, немецкие войска нанесли удар своим правым флангом в стык границ Бельгии и Люксембурга и развернули наступление через Арденны в обход линии Мажино, отрезая группировку англо-французских войск на побережье. 90 полностью отмобилизованных немецких дивизий (в том числе все танковые и механизированные) выступили против 20 французских и 10 английских[736].

Самым слабым звеном в системе укреплений союзников явились голландские укрепления. Оборонительные мероприятия Голландии были рассчитаны на использование главным образом пассивных средств обороны (затопление). Однако германское командование, высадив воздушные десанты в местах, где было сосредоточено управление механизмами затопления, выбило из рук союзников это средство. Парашютные и посадочные авиадесанты применялись массово и тесно увязывались с активными действиями с фронта. Только в окрестностях Роттердама был произведен массированный десант в 15 тыс. человек, вооруженных пулеметами, легкими и зенитными орудиями, легкими танками. Парашютисты в первую очередь помешали взорвать мосты[737].

В итоге защита Голландии стала зависеть только от двух слабых оборонительных линий. Захват немцами голландских приграничных укреплений дал им возможность прорваться через бельгийские укрепления на канале Альберта и тем самым позволил зайти в тыл основным бельгийским укреплениям – укрепленному району Льежа и «линии Девез». Союзники слишком поздно разгадали направление главного удара немцев и поэтому не успели произвести перегруппировку и локализовать наметившийся германский прорыв. Англо-французские войска, брошенные навстречу германской армии со значительным опозданием, не смогли занять и организовать прочную оборону, задержать стремительное германское наступление на линии бельгийских укреплений.

Как и в Польше, вермахт использовал танковые «клинья», прорывая оборону противника и стремительно выходя на его тыловые коммуникации. Успех наступления был обеспечен действиями германских люфтваффе, которые быстро завоевали превосходство в воздухе, и тесным взаимодействием наземных и особенно мотомеханизированных войск с авиацией.

Танковая группа генерала Клейста (пять танковых и три моторизованные дивизии: 1250 танков и 365 броневиков), поддержанная более чем 1 тыс. самолетов, преодолев горно-лесистую местность в Арденнах, на рассвете 12 мая форсировала Маас, глубоко вклинилась в боевые порядки и прорвалась в глубокий тыл противника. В отличие от французской армии, где существовала многоступенчатая система обеспечения авиационной поддержки, в германской армии осуществлялась прямая связь дивизий сухопутных войск с соединениями военно-воздушных сил. Когда 1-я немецкая танковая дивизия при форсировании реки Маас встретила сильный артиллерийский огонь, командир дивизии вызвал на помощь авиацию. Над полем боя появились немецкие самолеты, в результате действий которых батареи противника были подавлены и войска группы Клейста форсировали реку[738]. Через четыре дня 19-й танковый корпус генерала Гудериана, действовавший в авангарде группы Клейста, повернув в сторону Ла-Манша, продвинулся на 30 км.

Ошеломляющее действие германского наступления вызвало растерянность на стороне союзников, дезорганизацию и разногласия в союзном командовании. Кроме этого, французское командование допустило большую ошибку, заключавшуюся в распылении сил и нанесении небольших местных контрударов вместо того, чтобы со всеми имевшимися в их распоряжении силами перейти в крупное контрнаступление. Вследствие этого были уничтожены целые дивизии, восполнить которые французы уже не смогли[739].

Англо-французское командование располагало преимуществом над противником в танках, но планировало использовать их главным образом для поддержки пехоты. Опыт польской кампании заставил французское командование ускорить формирование танковых дивизий, однако к началу германского наступления оно не было завершено.

В английской армии танковые дивизии только начали создаваться. Их использование в боевой обстановке было примерно таким же, как и во французской армии, хотя попытка применить английские танки для контратаки под Аррасом и действия 4-й французской танковой дивизии под Лаоном показали их большие возможности[740].

Главнокомандующий французской армией М. Гамелен, получивший накануне сообщение о продвижении немцев, заявил правительству Франции, что он не имеет резервов и «снимает с себя всякую ответственность» за безопасность Парижа. 20 мая немецкие части вступили в Абвиль и начали продвигаться на север. Выйдя на побережье Ла-Манша, они рассекли стратегический фронт: около 40 французских, английских и бельгийских дивизий, действовавших во Фландрии, оказались в изоляции[741].

Под напором наступающей германской армии Голландия пала за шесть дней, а 28 мая капитулировала Бельгия.

Уже к 20 мая германские войска вышли к Кале, окружив и прижав к побережью, как сообщала печать, 600-тысячную группировку союзных войск[742]. Наступавшие на Дюнкерк танковые соединения вермахта вполне могли бы уничтожить группировку противника, прижатую к морю, но Гитлер, опасаясь затяжных боев и больших потерь в танках, столь необходимых для стремительного продвижения в глубь Франции, 24 мая приказал прекратить преследование. Уничтожать английские войска было поручено люфтваффе. «Стоп-приказ» Гитлера спас англо-французскую группировку от неминуемого разгрома. Англичане, несмотря на непрерывную бомбардировку с воздуха, проявив массовый героизм, сумели вывезти почти все свои войска. 4 июня немцы вступили в Дюнкерк. К этому времени британский и французский флоты под прикрытием авиации смогли эвакуировать 215 тыс. английских и 123 тыс. союзных, в основном французских войск[743], при этом вся техника оставлена немцам.

Как и рассчитывал Гитлер, хотя американские руководящие круги считали, что союзники могут продержаться до тех пор, пока США подготовят им эффективную помощь, немецкое наступление было столь стремительным, что эта помощь запоздала[744].

К 9 июня немецкие войска подошли к р. Сена. На следующий день, когда исход кампании был уже предрешен, войну Франции объявила Италия. 14 июня немецкие войска вошли в Париж. Еще через два дня новый глава правительства Франции маршал Петен запросил перемирия. Гитлер разыграл отлично срежиссированный спектакль: перемирие было подписано в том же Компьенском лесу и в том же штабном вагоне маршала Фоша, доставленном из музея, в котором в 1918 году было заключено другое перемирие, означавшее поражение Германии. Франция была поделена на две части: северная была оккупирована, в южной сохранялась власть французского правительства с центром в г. Виши и небольшая армия. Флот подлежал разоружению. Французские колонии оставались под административным контролем французов.

В ходе кампании, продолжавшейся немногим более месяца, французские вооруженные силы потеряли 250 тыс. убитыми и свыше миллиона ранеными, английский экспедиционный корпус недосчитался 68 тыс. человек. Почти 1,5 млн французских солдат и офицеров оказались в германском плену. Вермахт одержал победу ценою 60 тыс. убитых и пропавших без вести[745].

Таким образом, к середине лета 1940 года Франция была разгромлена, а британская армия, бросив на полях Фландрии всю военную технику и понеся большие потери, эвакуировалась на свои острова. Рейх, по существу, получил господство над всей Западной Европой. С военной точки зрения западная кампания, осуществленная вермахтом, явилась демонстрацией высокого уровня военного искусства, слаженности и отличного взаимодействия всех родов вермахта. За пять дней были завоеваны Нидерланды, за 19 – Бельгия, а такая великая держава, как Франция, пала через 44 дня.

Реально в Европе оставались лишь две военные силы: с одной стороны – фашистская Германия в блоке с Италией, с другой – СССР, лишенный союзников. Вопрос о схватке Германии с СССР, который то явно, то в завуалированной форме существовал со времени прихода фашистов к власти, теперь выступил на первый план, хотя внешне обе державы продолжали соблюдать рамки пакта о ненападении 1939 года и демонстрировать «дружбу».

Интересы национальной безопасности СССР настоятельно требовали принятия срочных мер по укреплению западных рубежей страны, созданию стратегического предполья в предвидении войны с Германией. Но осложнение отношений с могущественным соседом, который владел теперь большей частью европейского континента, не входило в расчеты советского руководства. Обеспечить национальную безопасность в этих условиях можно было сочетанием дипломатических и военных мероприятий. Поэтому важнейшей задачей стало, не нарушая подписанных с Германией договоров и протоколов, проводить свой, отвечающий интересам Советского Союза внешнеполитический курс. Именно в те летние дни 1940 года между СССР и Германией началось яростное дипломатическое противоборство, которое с переменным успехом продолжалось вплоть до весны 1941 года.

Гитлер, достигший своих целей на Западе, намеревался приступить к реализации главной идеи своей жизни – разгрому Советского Союза. Основными вехами на пути к этой решающей для Германии войне были ликвидация Польши, захват скандинавского плацдарма, завоевание Западной Европы. Летом 1940 года большая часть Европы оказалась под властью Третьего рейха. Англия, отрезанная от континента Ла-Маншем, на ближайшее будущее была обескровлена и не представляла серьезной угрозы для Германии. «Основное внимание – на Восток», – записал в то время в своем дневнике начальник генерального штаба сухопутных войск вермахта генерал Ф. Гальдер[746]. Все эти факторы создавали не только в Европе, и во всем мире тревожную обстановку ожидания новых событий. Советский Союз, как и другие страны, еще находившиеся вне рамок мировой войны, вынужден был принимать срочные превентивные меры для защиты от агрессии.

Кто будет очередным объектом нападения со стороны Германии? Этот вопрос не мог не тревожить советское руководство. Да и сведения из Европы поступали весьма неутешительные. Так, сразу же после падения Парижа французский военный атташе в Москве генерал О. Палас сообщил сотрудникам наркомата обороны: «Французская армия несет большие потери, она истощена и долго сражаться не сможет. Это положение надо учесть и вам, пока не поздно. После того как прекратит свое существование французская армия, немцы будут самой сильной страной, и тогда они непобедимы»[747].

Великобритания, которая болезненно восприняла поражение своего экспедиционного корпуса, с приходом к власти 10 мая кабинета У. Черчилля, заявившего себя противником гитлеровской Германии, стремилась улучшить свои отношения с Россией, ослабить связи Москвы с Берлином, всячески подчеркивая, что немецкое господство в Европе опасно и для СССР.

Во время своей первой встречи со Сталиным новый британский посол С. Криппс вручил ему личное послание Черчилля. Английский премьер-министр писал: «…В настоящий момент проблема, которая стоит перед всей Европой, включая обе наши страны, заключается в следующем: как будут государства и народы Европы реагировать на перспективу установления германской гегемонии над континентом… Только сам Советский Союз может судить о том, угрожает ли его интересам нынешняя претензия Германии на гегемонию в Европе, и если да, то каким образом эти интересы смогут быть наилучшим образом ограждены»[748].

Сталин не ответил на это письмо, но о его беседе с Криппсом было сообщено Шуленбургу. Это имело целью, с одной стороны, подчеркнуть его полную откровенность в отношениях с германским руководством, а с другой – уже в самих ответах Сталина британскому послу сквозила явная заинтересованность СССР в положении на Балканах. «По мнению Сталина, – докладывал Шуленбург в Берлин, – ни одна держава не имеет права на исключительную роль в деле объединения балканских стран и руководства ими. Советский Союз не претендует на такую роль, хотя в положении на Балканах он заинтересован»[749]. Это свидетельствовало о том, что советское правительство, зная о претензиях немцев на господство в этом регионе, намеревалось продолжать отстаивать свои интересы, укреплять границы, повышать свою роль и значимость в международных делах.

К этому обязывали и действия Германии. Еще не закончилась военная кампания во Франции, а на восток уже начали перебрасываться десятки дивизий вермахта. Немецкие войска сосредоточивались в Восточной Пруссии. Объявленная дополнительная мобилизация и другие мероприятия свидетельствовали о нарастании военной угрозы в этом районе. К 17 июля, по данным советской разведки, только из Франции немцы перебросили на восток 30–40 дивизий; в Польше было сосредоточено 36 дивизий, в Восточной Пруссии – 12[750].

Одновременно с этим германский флот развернул активную крейсерскую войну в Балтийском море, причем в зоне непосредственных военно-стратегических интересов СССР. Германские военные корабли сосредоточились у входа в Финский и Рижский заливы, а патрульные катера входили в устье этих заливов под предлогом контроля прибалтийских и финских торговых судов, которые доставляли в шведские порты грузы для Англии[751].

Германия активизировала политическую деятельность на юго-западе Европы, в частности в Румынии, обещая ее правительству, проводившему враждебную СССР политику, оказать помощь в вооружениях. В июне министр иностранных дел Румынии И. Джигурту заявил, что в ближайшее время его страна получит большое количество немецкого оружия, с помощью которого она в течение почти четырех месяцев сможет вести войну против Советов[752].

В тот период Берлин считал еще преждевременным инициировать вооруженный конфликт между Румынией и СССР, поскольку это могло негативным образом сказаться на румынских нефтяных поставках в рейх. Однако, несмотря на это, германская дипломатии всячески поощряла румынский национализм и реваншизм, умело направляя их против Советского Союза.

Германия также старалась помешать установлению дружественных отношений между СССР и Турцией. Статс-секретарь германского МИД Э. Вейцзеккер, передавая соответствующую инструкцию в германское посольство в Анкаре, требовал препятствовать любому сближению турецкого правительства с Москвой. Он подчеркивал, что Турцию надо держать «в страхе перед Советским Союзом»[753].

Таким образом, ухудшение отношений с Англией, Францией и странами англо-французской ориентации, победы вермахта в кампании против союзников, особенно на фоне недавних неудач Красной армии в советско-финляндской войне, разгром англо-французской коалиции, – все это вызывало растущую тревогу у советского руководства. Надежды на затяжную войну на Западе исчезли. Попытки урегулировать политические и экономические связи с западными державами к успеху не привели. Неопределенность международной обстановки требовала принять срочные меры по повышению оборонного потенциала страны и вооруженных сил. Резко возросли ассигнования на оборону. Если в 1938 году они составляли 23 млрд рублей, то в 1940 году – около 57 млрд. В июне 1940 года Президиум Верховного Совета СССР принял Указы «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений» и «Об ответственности за выпуск недоброкачественной продукции». Вводились строгие меры по укреплению порядка и дисциплины. Полным ходом шла реорганизация РККА, резко увеличилась численность армии и флота, поступала новая техника, шло формирование десятков механизированных соединений. С апреля 1940 года Генеральный штаб приступил к разработке оперативного и мобилизационного планов на случай войны.

Все это делалось с единственной целью – усилить внешнеполитические и стратегические позиции СССР в предвидении неминуемого столкновения с германским фашизмом.

Быстрый разгром Франции ускорил принятие Сталиным решения о переходе к более определенным формам советского контроля в Прибалтике.

С другой стороны, в те июньские дни советское руководство принимало меры и к тому, чтобы обезопасить юго-западные рубежи Советского государства. Это вызывалось тем, что на юго-западных границах СССР Германия резко усилила давление на Румынию, стремясь превратить ее в плацдарм, с которого немецкие войска могли бы выйти к Одессе, промышленным центрам Юга страны и черноморским портам.

29 марта 1940 года Молотов на сессии Верховного Совета СССР заявил, что «у нас нет пакта о ненападении с Румынией. Это объясняется наличием нерешенного спорного вопроса о Бессарабии, захват которой Румынией Советский Союз никогда не признавал, хотя и никогда не ставил вопрос о возвращении Бессарабии военным путем»[754]. Это заявление вызвало в Румынии определенное беспокойство. 19 апреля 1940 года Коронный совет Румынии высказался против добровольной уступки Бессарабии СССР, предпочитая пойти на военный конфликт.

Румынские представители за рубежом активно муссировали слухи о подготовке германского вторжения в Румынию, что в конечном итоге, по-видимому, подготовило почву для ее сближения с Германией[755]. Действительно, весной 1940 года в Берлине обсуждался вопрос о целесообразности оккупации Румынии[756]. Однако Румыния запросила у Германии гарантии своих границ и договорилась о поставках вооружений в обмен на нефть. 28 мая был подписан германо-румынский «нефтяной пакт», по которому Румыния, несмотря на объявленный нейтралитет в войне, обязалась поставлять Германии ежемесячно по 130 тыс. т нефти[757]. Румынское руководство стало настойчиво предлагать Германии сотрудничество в любой области по ее желанию.

Румынский король пошел на формирование правительства «национального объединения», в которое в том числе должны были войти его недавние непримиримые враги – «железногвардейцы»[758], в том числе только что вернувшийся из Германии лидер этой организации X. Сима.

Сближение с Германией сопровождалось нарастанием враждебности по отношению к СССР. В начале мая 1940 года были демонстративно проведены частичная мобилизация и передислокация войск в Бессарабию, к границе СССР. Однако руководство рейха не спешило выразить свою поддержку Румынии по бессарабскому вопросу. На новые румынские запросы о действиях Германии в случае «агрессии советской России» 1 июня 1940 года последовал ответ, что проблема Бессарабии Германию не интересует – это дело самой Румынии[759].

Поскольку в советско-германском секретном протоколе, подписанном в августе 1939 года, констатировалась заинтересованность СССР в Бессарабии, Молотов 23 июня 1940 года сообщил германскому послу Шуленбургу, что «решение бессарабского вопроса не требует отлагательств» и советское правительство рассчитывает, что Германия «не будет препятствовать, а поддержит советские действия»[760]. 24 июня Риббентроп составил для Гитлера меморандум, в котором указал, что в соответствии с секретным протоколом от 23 августа 1939 года Германия декларировала свою политическую незаинтересованность в Бессарабии. Поэтому Румынии необходимо указать, что Германия поддержит советские требования. Одновременно от СССР потребовали не подвергать опасности германские интересы в районах нефтедобычи, а «в случае военного столкновения не бомбить районы нефтедобычи»[761].

25 июня советская сторона предприняла также дипломатический зондаж в отношении позиции Италии. Министр иностранных дел Г. Чиано заявил, что Италия «целиком признает права СССР на Бессарабию», но заинтересована в мирном решении этого вопроса. При этом итальянская сторона выразила готовность вместе с Германией посоветовать Румынии принять советские предложения[762].

26 июня последовала советская нота Румынии с требованием возвращения Бессарабии и передачи СССР Северной Буковины, «население которой в своем громадном большинстве связано с Советской Украиной как общностью исторической судьбы, так и общностью языка и национального состава»[763].

Советская нота была воспринята враждебно правительством Румынии. Румынский король сообщил 26 июня в Берлин, что румынское правительство не собирается возвращать Бессарабию Советскому Союзу, а если такое требование будет ему предъявлено, то оно намерено воевать против СССР[764].

Однако 27 июня Румыния согласилась с советскими требованиями. При этом Кароль II согласился на ультиматум Советского Союза только после того, как им были получены заверения от германского и итальянского послов о том, что это является «временным решением», так как Германия и Италия, занятые в настоящий момент ведением военных действий на Западе, не могут оказать вооруженной помощи Румынии. Впоследствии Румыния, как было обещано, «в качестве компенсации за правильное понимание момента получит не только Бессарабию, но и Молдавскую республику»[765].

Можно предполагать, что таким образом Гитлер окончательно привязал к себе Румынию, и именно после присоединения Бессарабии и Западной Буковины к СССР Гитлер принял окончательное решение о нападении на Советский Союз, причем румынским войскам отводилась в агрессии не последняя роль.

28 июня, после получения согласия румынского правительства, части Южного фронта Красной армии, созданного на базе Киевского особого военного округа, под командованием генерала армии Г. К. Жукова вступили на территорию Бессарабии и Северной Буковины[766]. Английская печать назвала это «началом развала советско-германской дружбы». Интересно отметить, что, по мнению английских журналистов, на это же надеялась и Япония[767].

К исходу 30 июня вся государственная граница СССР была восстановлена по рекам Прут и Дунай.

2 августа 1940 года VII сессия Верховного Совета СССР приняла Закон об образовании Молдавской ССР и включении Северной Буковины, преобразованной в Черновицкую область, в состав Украинской ССР[768].

Воссоединение Бессарабии и Северной Буковины с СССР имело не только важное социально-политическое, но и военно-стратегическое значение. Граница Советского государства была отодвинута на запад более чем на 200 км. Большое значение имела железная дорога Черновцы – Львов, являвшаяся в случае войны важной рокадной магистралью для войск, что создавало условия для усиления безопасности жизненно важных центров на юго-западе страны.

В результате своевременно принятых превентивных мер военно-политического и стратегического характера советское правительство сузило базу германской экспансии в Европе, отодвинуло возможный исходный рубеж агрессии против СССР на 200–350 км на запад, создало сильные группировки войск в Прибалтике и Причерноморье, улучшило дислокацию и оперативное положение войск в западных приграничных округах.

После разгрома Франции Гитлер встал перед дилеммой: готовить вторжение на Британские острова или идти в поход на Восток, против СССР. Ожидания, что английское правительство во главе с Черчиллем запросит мира, не оправдались. Наоборот, Черчилль задействовал весь свой талант оратора для того, чтобы отвратить общественное мнение от мыслей о капитуляции и приготовить Британию к продолжительной войне. Кроме этого, захват Британских островов и ликвидация центра Британской империи вызывали у Гитлера опасения с политической точки зрения. 13 июля 1940 года Гальдер записывает выступление Гитлера перед группой командующих в Бергхофе: «Фюрера больше всего занимает вопрос, почему Англия до сих пор не ищет мира. Он, как и мы, видит причину этого в том, что Англия еще надеется на Россию. Поэтому он считает, что придется силой принудить Англию к миру. Однако он несколько неохотно идет на это. Причина: если мы разгромим Англию, вся Британская империя распадется. Но Германия ничего от этого не выиграет. Разгром Англии будет достигнут ценой немецкой крови, а пожинать плоды будут Япония, Америка и др.»[769].

Тем не менее 16 июля принимается окончательно военное решение (Директива № 16. «О подготовке десантной операции против Англии») – готовить вторжение в Южную Англию, зашифрованное под названием «операция „Зеелёве“» («Морской лев»). Все приготовления следовало завершить до середины августа, а сама операция планировалась на середину сентября 1940 года. Германское командование понимало все трудности, связанные с осуществлением этой операции: британский флот господствовал на море, метеорологические условия ограничивали выбор даты высадки, надежды на то, что артиллерия с французского побережья сумеет прикрыть десантные войска, при ближайшем изучении проблемы оказались преувеличенными, а господство в воздухе, несмотря на самоуверенные заявления Геринга, еще предстояло завоевать. Ни Гитлер, ни командование вермахта не верили в то, что возможно успешно осуществить операцию по высадке морского десанта в Великобритании без нейтрализации английских ВВС. Поэтому в директиве № 16 говорилось: «Английские ВВС должны быть разбиты до такого фактического и морального состояния, при котором они будут не в состоянии собрать силы для сколь-нибудь значительной атаки на переправляющиеся немецкие войска»[770].

Кроме этого, принятое 21 июля решение о подготовке нападения на СССР, которое первоначально планировалось на осень 1940 года, сразу перенацелило командование сухопутных войск на подготовку более широкой кампании на Востоке, а вторжение в Англию отступило на задний план и рассматривалось как неизбежный, но второстепенный компонент планирования и подготовки, а в дальнейшем – как ключевой элемент стратегической маскировки действительных намерений германского руководства.

Кроме этого, свою роль сыграла оглушительная самореклама Геринга, который заявил, что люфтваффе поставят Англию на колени. Эта идея была одобрена Гитлером, который полагал, что высаживаться, быть может, вообще не придется, так как в Англии трудности войны приведут к волнениям и устранению от власти правительства Черчилля. Геринг горячо поддерживал мнение фюрера, и 1 августа была отдана директива № 17 о ведении «воздушной и морской войны против Англии». На германские военно-воздушные силы возлагалась задача сломить волю Великобритании к борьбе, и Геринг определил «Адлертаг» («День орла») – время начала воздушного наступления – 13 августа. Так были созданы предпосылки для начала первой в истории чисто воздушной военной кампании, которая получила название «Битва за Британию».

Официально «Битва за Британию» началась 10 июля 1940 года, а завершилась 31 октября. Однако фактически ночные бомбардировки экономических центров Англии продолжались вплоть до второй половины февраля 1941 года. 15 ноября 1940 года был совершен варварский массированный налет на г. Ковентри, который был полностью разрушен. С мая 1941 года налеты на Англию приняли эпизодический характер, поскольку основные силы германских ВВС перебрасывались на восток.

В ходе ожесточенных воздушных боев ВВС Великобритании отразили попытки люфтваффе завоевать господство в воздухе, уничтожить британские ВВС, разрушить промышленность и инфраструктуру Южной Англии, деморализовать население и тем самым принудить Великобританию к заключению мира или капитуляции. Со стороны Германии в боях участвовало 4074 самолета, Англии – 1963 самолета. Потери сторон соответственно составили 2500 человек и 1887 самолетов с немецкой стороны и 544 человека и 1547 самолетов – с английской стороны[771].

Неудачи люфтваффе привели к отсрочке проведения операции «Морской лев». 3 сентября Гитлер отдал приказ о вторжении в двадцатых числах сентября, 14 сентября было объявлено об отсрочке операции, 17 сентября она была отложена до особого распоряжения и, наконец, 12 октября перенесена на 1941 год. В конечном итоге вторжение в Великобританию затмили громадные подготовительные мероприятия к нападению на Советский Союз – против него готовилась армия в 180 дивизий, в сравнении с этим 26 дивизий, нацеленные на Англию, составляли лишь около 15 % этих сил[772].

В 1930-е годы шаги, предпринимаемые Лигой Наций по «обузданию агрессии», не смогли оказать решающего воздействия на ход событий и ограничивались мерами «морального осуждения» и малоэффективными экономическими санкциями[773]. Одной из проблем стала обязательность применения санкций к государству-агрессору в соответствии со статьей 16 устава Лиги Наций[774].

В 1938 году в процессе развития кризиса вокруг Судетской области становилось очевидным, что в случае войны с Чехословакией Лига Наций может принять решение о противодействии агрессии, требуя свободного прохода советских войск через балтийские государства. Однако некоторые государства, так называемые экс-нейтралы или «группа Осло»[775], предлагали реализовывать положения статьи 16 только в случае, если государства-члены, вовлеченные в конфликт, согласятся на ее применение[776]. Этой позиции придерживалось и эстонское руководство[777].

В Берлине считали, что если Эстония будет рассматривать выполнение статьи 16 необязательным, то Латвия и Литва займут такую же позицию. Поэтому заявления Эстонии о следовании политике нейтралитета в Берлине были сочтены «положительным вкладом в поддержание мира в Европе»[778]. В Варшаве также были заинтересованы в этом[779].

Советская дипломатия, рассматривая нейтралитет балтийских государств в тех условиях как полностью иллюзорный, указывала, что политика нейтралитета принесет пользу только агрессорам и что рано или поздно балтийские государства окажутся в сфере влияния одной из великих держав[780].

Однако под воздействием давления Германии, заявившей, что она «не считает нейтральными страны, допускающие проход иностранных войск через их территории»[781], Латвия и Литва приняли политику нейтралитета.

19 сентября 1938 года эстонский и латвийский министры иностранных дел на заседании Генеральной Ассамблеи Лиги Наций заявили, что их правительства оставляют за собой право самостоятельно определять, когда применять положения статьи 16. Спустя три дня, 22 сентября, литовский министр иностранных дел представил декларацию аналогичного содержания. В октябре 1938 года министры иностранных дел Латвии, Литвы и Эстонии разработали проекты законов о нейтралитете и вскоре приняли соответствующие законы[782].

Руководство Германии имело свои взгляды на нейтралитет Эстонии, Латвии и Литвы. Доктриной «Принципы ведения военно-морской войны» 1937 года предусматривалось после заключения «соглашения о нейтралитете» с государствами побережья Балтийского моря построить «опорные пункты» на их территориях[783].

В начале сентября 1938 года немецкий военно-морской атташе в Эстонии Р. фон Бонин сообщил в Берлин, что «военный министр Эстонии Й. Лайдонер, заявляя о поддержке действий Германии в случае конфликта, подчеркивал, что только в этом «ключе Эстония рассматривает свою безопасность[784].

В тот период советское военное руководство считало, что основным противником СССР в предстоящей войне является Германия, которая для проведения операций против СССР будет стремиться использовать территорию и возможности соседних с Советским Союзом государств. Прогноз показывал, что военные действия развернутся по обе стороны Финского залива, но главные будут проходить на южной части побережья залива, эстонской[785].

В советских разведывательных сводках стали чаще отмечаться симптомы сближения Германии с Финляндией и прибалтийскими странами[786]. Указывалось, что Германия занимается «подготовкой морского плацдарма для войны на Балтийском море»[787].

После аннексии Чехословакии Германией в Москве четко осознавали, что в случае если Гитлер примет решение оккупировать Прибалтику, Лондон и Париж снова промолчат[788].

21 ноября 1938 года на заседании Военного совета при народном комиссаре обороны СССР, проходившем после подписания Мюнхенских соглашений, К. Е. Ворошилов отмечал: «мы должны быть готовы… к настоящей большой серьезной войне»[789].

Стало очевидным, что только заключение надежно гарантированного договора с западными союзниками могло обеспечить изменение соотношения сил в Европе и удержать Германию от дальнейшей эскалации напряженности на континенте[790]. В направленном СССР 14 мая 1939 года Англии и Франции проекте соглашения о гарантиях государствам Центральной и Восточной Европы, подчеркивалась необходимость предоставить их Латвии, Эстонии и Финляндии[791].

Предоставление гарантий прибалтийским государствам обсуждалось с их официальными представителями. 5 июня 1939 года эту тему В. М. Молотов обсуждал с латвийским послом Ф. Коциньшем. В ответ на предложение наркома «Коциньш… сказал, что Латвия положительно относится к гарантированию ее нейтралитета, если это будет общая гарантия» (то есть не только со стороны СССР)[792].

Одновременно 7 июня 1939 года Латвия и Эстония заключили пакты о ненападении с Германией. В результате в Латвии и Эстонии отрицательно отнеслись к предоставлению гарантий со стороны Англии, Франции и СССР[793]. Более того, военные круги Эстонии выражали готовность в интересах Германии совместно с финнами использовать «Имперскую российскую систему противокорабельной защиты», чтобы воспрепятствовать действиям советского флота с востока[794].

Руководство Латвии, которое еще летом 1938 года резко критиковало внешнеполитическую ориентацию Эстонии на Германию, после Мюнхена на 180 градусов изменило свое отношение к проблеме безопасности страны. По поводу гарантий министр иностранных дел Латвии В. Мунтерс заявил, что они «будут искать пути для защиты своей независимости у Германии»[795].

В ночь с 23-го на 24 августа 1939 года был подписан Договор о ненападении между СССР и Германией и секретный протокол к договору. Согласно секретному протоколу, в сферу интересов СССР включались Финляндия, Эстония, Латвия, территории Восточной Польши (Западной Белоруссии и Украины) и Бессарабии.

Что это означало на практике? Как показали последующие события, СССР намеревался заключить с большинством из этих стран договоры о взаимопомощи с введением на их территорию ограниченных контингентов войск и защиты их границ, как своих собственных[796].

Подписание договора между СССР и Германией произвело «ошеломляющее впечатление» на эстонское руководство, перед которым встал вопрос «трезво взглянуть на окружающие события»[797]. Латвийское руководство в подписании договора усматривало «улучшение равновесия в Прибалтике», укрепление позиции нейтралитета Латвии[798]. Временный поверенный СССР в Литве В. С. Семенов отмечал: «…трезвые политики сразу же поняли, что пакт укрепляет положение прибалтийских стран, так как он ликвидировал угрозу германо-советского столкновения»[799].

1 сентября 1939 года бомбовыми ударами по административным и промышленным центрам и концентрическим наступлением двух групп армий началось германское вторжение в Польшу. 1 сентября Данциг был объявлен присоединенным к Германии.

Разгром Польши поставил Литву перед крайне опасной перспективой. Литва строго придерживалась нейтралитета, «несмотря на наличие… соблазна на получение Вильно»[800]. Позиция Литвы была мотивирована тем, что если бы ее войска были введены в Вильно, то это значило взять город «из рук немцев, а потом можно поплатиться всей Литвой. Другое дело… из рук Советского Союза можно было бы брать, не боясь ничего»[801].

Несмотря на договор с СССР, Германия продолжала осуществлять свой экспансионистский курс. К 20 сентября 1939 года был подготовлен проект договора с Литвой об обороне, по которому Литва должна была «отдать себя под опеку Германского рейха», а согласно военному соглашению «численность, дислокация и вооружения литовской армии должны быть регулярно устанавливаемы при полном согласии Верховного командования вермахта»[802]. Эстонию и Латвию так же, как и Литву, ожидала перспектива территорий «немецкого расселения», которые планировалось присоединить к «коренным землям Германии», а «расово-неполноценные группы населения переместить за пределы Прибалтики»[803].

25 сентября Гитлер подписал директиву № 4 о сосредоточении войск вермахта в Восточной Пруссии в готовности вступить в пределы Литвы[804]. Присутствие боеготовых немецких войск на литовской территории представляло опасность для группировки войск Красной армии в Западной Белоруссии, так как давало вермахту возможность в случае эскалации возможного военного противостояния нанести фланговый удар с севера по советским войскам, а с юга – осуществить беспрепятственный проход на территории Латвии и Эстонии. Чтобы остановить такое развитие событий, требовались решительные и срочные меры, учитывая готовность эстонского руководства к военному сотрудничеству с Германией. И они были приняты.

В предвидении начала войны в Европе советское руководство начало создавать группировку войск на границах Эстонии и Латвии. В военных округах были развернуты: в Ленинградском – 8-я армия, в Калининском – 7-я армия, которая с 15 сентября передавалась в оперативное подчинение ЛВО. 26 сентября штабом ЛВО была получена директива НКО № 043/оп, требовавшая «немедленно приступить к сосредоточению сил на эстонско-латвийской границе и закончить таковое 29 сентября». Нарком обороны предупреждал, что «о времени перехода в наступление будет дана особая директива»[805].

Но спланированная операция не была осуществлена. 25 сентября Сталин и Молотов вызвали посла Германии в СССР Шуленбурга в Кремль и предложили земли, расположенные восточнее демаркационной линии, вплоть до Буга (Люблинское и часть Варшавского воеводства) отнести к немецкой сфере влияния. Немецкой стороне было предложено отказаться от претензий на Виленскую область Литвы[806]. Германское правительство, заинтересованное в то время в сохранении достигнутых отношений с СССР, согласилось, и обмен был зафиксирован в секретном дополнительном протоколе к германо-советскому Договору о дружбе и границе от 28 сентября 1939 года[807].

Разгром Польши и появление общей границы с Германией поставили перед Москвой задачу более прочного обеспечения положения прибалтийских государств и тем самым укрепления собственной безопасности. Для этого советское правительство предложило своим соседям заключить договоры о взаимопомощи. Такие договоры были подписаны с Эстонией 28 сентября[808] и Латвией 5 октября[809]. 10 октября 1939 года был подписан договор с Литвой, согласно которому Вильно и Виленская область передавались Советским Союзом Литовской Республике[810].

Переговоры проходили сложно, но ситуация требовала принятия незамедлительных мер. Иллюстрацией намерений СССР служит заявление Молотова министру иностранных дел Эстонии К. Сельтеру от 24 сентября: «Договор с Германией имеет определенный срок действия, – сказал он. – Так что ни мы, ни Германия не сложили оружия»[811], поэтому «Советскому Союзу требуется расширение системы своей безопасности, для чего ему необходим выход в Балтийское море»[812].

Посланник США в Эстонии и Латвии Дж. К. Уайли в докладе в Вашингтон подчеркивал: «Обращаю внимание… что порт Палдиски, а также острова Сааремаа и Хийумаа стратегически доминируют в Рижском и Финском заливах, а также угрожают Ботническому»[813].

О заключении договора с Литвой полпред СССР во Франции Я. З. Суриц 11 октября 1939 года сообщал в НКИД: «Наша балтийская акция… расценивалась… в разрезе бесспорных и никем не оспариваемых наших интересов и в плане оттеснения немцев от Балтики. Последний момент особенно оттеняется и подводит к выводам Черчилля о совпадении конечных интересов»[814].

В период подписания пактов о взаимопомощи между СССР и Эстонией, Латвией и Литвой были подписаны торговые соглашения, по которым они начали получать нефть, железо, хлопок и другие сырьевые товары[815]. Внешнеторговые обороты прибалтийских государств с СССР возрастали: Латвии – в 4 раза, Литвы – в 2 раза, Эстонии – 4,5 раза[816].

Для согласования и оперативного урегулирования могущих возникнуть повседневных вопросов были образованы смешанные комиссии из представителей советского командования в Эстонии, Латвии и Литве и представителей вооруженных сил этих республик. Вопросы, выходящие за пределы компетенции комиссий, должны были передаваться на решение командующих войсками Ленинградского, Калининского военного округа, Белорусского фронта (в последующем Белорусского особого военного округа) и главнокомандующих армией Прибалтийских государств[817].

25 октября 1939 года был издан ряд приказов НКО СССР (№ 0162, 0163, 0164), регламентирующие деятельность командования и личного состава 65-го Особого стрелкового корпуса (ОСК) на территории Эстонии, 2-го и 16-го ОСК в Латвии и Литве соответственно.

В приказе НКО СССР «О поведении личного состава воинских частей Красной армии, расположенных в Эстонии», подчеркивалось, что «Свою ответственную задачу 65-й Особый стрелковый корпус выполнит с честью только в том случае, если жизнь и повседневная боевая подготовка частей будут протекать… при полном соблюдении ими всех пунктов Пакта о взаимопомощи между СССР и Эстонской Республикой»[818]. В аналогичных по содержанию приказах нарком обороны требовал от командиров и комиссаров 65, 2 и 16-го корпусов настроения о «советизации… в корне ликвидировать и впредь пресекать самым беспощадным образом»[819]. Директива народного комиссара ВМФ СССР от 14 октября 1939 года требовала: «не представлять себя в роли победителя и захватчика и тем самым задевать самолюбие граждан иностранных республик», не затрагивать их «военных мероприятий»[820]. Приказы категорически запрещали какие-либо контакты для всех категорий военнослужащих с представителями местных организаций, а также устройство совместных собраний, концертов, приемов и т. д.[821]

В этой связи итальянские дипломаты отмечали, что «московское правительство не желает волнений в этом регионе. Советизация государства может привести к распаду социальных и экономических связей, к попытке мятежа со стороны местных коммунистов. Лучше, чтобы все оставалось спокойно и сохранялся порядок»[822].

Обязанности по осуществлению контроля деятельности и всестороннего обеспечения 65, 2 и 16-го особых корпусов приказом НКО СССР от 27 ноября 1939 года № 0185 были возложены на его заместителя, командарма 2 ранга А. Д. Локтионова[823]. Все связанные с этим вопросы командования ЛВО, КалВО и БОВО, командиры 65, 2 и 16-го корпусов должны были решать через него[824].

В ходе советско-финляндской войны силы Балтийского флота, базирующиеся в Эстонии и Латвии, принимали участие в боевых действиях. Полпред Никитин сообщал в НКИД, что финская сторона вручила Эстонии ноту, в которой «протестует против стоянки нашего флота в Таллине, Хаапсалу и Палдиски… Эстонцы… отклоняют ноту финского правительства и считают не противоречащей их нейтралитету стоянку советских судов в водах Эстонии»[825].

Вместе с тем в ходе советско-финляндской войны непреднамеренно допускались случаи бомбардировок советскими самолетами территории республики[826]. 2 февраля 1940 года эстонский самолет «Бристоль Бульдог» в нарушение заданного маршрута пролетел несколько раз над кораблями и «был обстрелян в Таллине с русских кораблей»[827]. На заявленную эстонской стороной ноту протеста Советский Союз принес извинения[828]. По этому факту на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 5 февраля 1940 года было принято постановление о наложении взысканий на должностных лиц, в том числе наркому ВМФ «Кузнецову поставить на вид»[829].

В то же время, по данным НКВД, на территории Эстонии осуществлялась вербовка «добровольцев» в финскую армию из числа жителей страны, что расценивалось как нарушение советско-эстонского пакта о взаимопомощи[830]. Но в тот период советская сторона претензий не предъявляла[831].

Советский полпред в Латвии И. С. Зотов в своем докладе от 4 декабря 1939 года руководству заострял внимание на трактовке положений советско-латвийского пакта о взаимопомощи президентом Латвии К. Ульманисом, который заявлял: «…целью и заданием этих гарнизонов является оборона определенных участков, а не оборона нашего государства сообща, которая все же остается и будет оставаться задачей нашей собственной армии», заявляя при этом: «…никто не отнимет у нас свободу действий»[832]. Зотов отмечал, что такая установка «помогает… создавать атмосферу недружелюбия»[833].

Военный атташе СССР в Латвии полковник А. Завьялов отмечал, что «латвийские войска концентрируют свои силы в затылок нашим гарнизонам по линии Кульдига, Салдус, Скрунда, Айстпуте», расположенным вдоль западного побережья Латвии. Это подводило к логичному выводу: «Латвийская армия нацеливается на наши гарнизоны», согласно позиции Ульманиса, рассматривавшего возможность «в подходящий момент наши войска „столкнуть в море“»[834].

На мартовской конференции 1940 года министры иностранных дел Балтстран обсуждали вопрос о контингентах советских войск. В докладах советских дипломатов появились выводы: «Есть все основания считать, что на конференции Литва заявила о своем фактическом присоединении к военному союзу, существующему между Латвией и Эстонией»[835]. Командующий литовской армией С. Раштикис впоследствии признал, что в 1940 году в штабах армий прибалтийских стран имелись планы на случай совместных военных действий[836].

После подписания договоров с Эстонией, Латвией и Литвой руководство НКО и ВМФ приступило к подготовке этих территорий в военном отношении, что предусматривало строительство для этого необходимых объектов военной инфраструктуры, в первую очередь для ВМФ.

Согласно приказу наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова от 1 октября 1939 года[837] начальник ГМШ издал директиву о подготовке указаний управлениям НКВМФ по обеспечению базирования на Таллин – Рогекюль и Порт Палдиски отряда кораблей КБФ[838].

19 октября наркому ВМФ были представлены отчет специальной комиссии по созданию «артиллерийской системы обороны побережья Балтийского моря и вынесенного вперед базирования КБФ»[839] и «Расчет противодесантной и сухопутной обороны УРов побережья Балтийского моря»[840].

Комиссия предложила создать пять укрепленных районов для обороны входов в Финский залив и Рижский залив из Балтийского моря: на входе в Финский залив – «Морской УР», на входе в Рижский залив «УР пролива», «Островной УР» – для обороны фланкирующих входов в оба залива[841]. Защита операционной базы «больших кораблей» в Палдиски возлагалась на самостоятельный укрепленный район «УР Балтийского порта», для защиты маневренной базы в Лиепае (Либаве) перелагалось создать «Либавский УР»[842]. Для большей устойчивости обороны «всю систему береговых укреплений» предлагалось «дополнить оборонительными сооружениями со стороны сухопутного фронта»[843], установить 152 орудия калибром 406–152-мм и 202 орудия калибром 45-мм, то есть всего 354 орудия[844]. Расчеты предусматривали, что части РККА «в основном возьмут на себя оборону от сухопутного противника»[845].

20 октября 1939 года состоялось заседание Главного Военного совета РКВМФ с повесткой «О системе обороны Краснознаменного Балтийского флота»[846]. В развитие принятых на нем решений были изданы приказы НК ВМФ: от 1 ноября о проведении изысканий под строительство объектов береговой обороны в Эстонии[847] и от 3 ноября «Об организации инженерных и строительных органов для выполнения оборонительного строительства в Эстонии и Латвии»[848].

Постановлением Комитета Обороны (КО) при СНК СССР от 15 ноября 1939 года на «производство строительных работ по установке батарей и оборонных объектов на 1939–1940 годы» была утверждена смета на сумму 219 823 00 рублей[849]. Только в Эстонии предстояло построить и оборудовать свыше 108 объектов, в том числе 50 военных городков, 24 аэродрома, три военных порта, 25 артиллерийских батарей различного калибра[850]. 1 февраля в Палдиски была сформирована Балтийская военно-морская база.

25 февраля было принято постановление КО при СНК СССР «по Палдиски», утвердившее «титульный список строительства» на 1940 год в объеме 120 млн рублей» из резервного фонда СНК СССР[851]. Постановление включало в работу наркоматы легкой промышленности, торговли, морфлота, судпрома, путей сообщений[852]. Постановлением разрешалось для строительства нанимать местных рабочих в количестве 10 000 человек[853].

Перечисленные мероприятия были вызваны тем, что полученные базы «были не оборудованы для стоянки большого количества кораблей», так как правительства Эстонии и Латвии «исходили из потребностей своих карликовых флотов»[854]. Как отмечал С. И. Кабанов, назначенный командиром БОБР[855]: «Палдиски без перестройки не может быть морской базой»[856].

Осенью 1939-го – летом 1940 года военно-политическая ситуация в Европе претерпевала изменения, что вызывало необходимость у советского военного руководства корректировать и возможные сценарии начала военных действий.

В период войны с Финляндией (1939–1940) советское руководство испытывало вполне обоснованные опасения ввиду возможного направления Англией и Францией экспедиционного корпуса через Норвегию и Швецию, под предлогом оказания военной помощи Финляндии[857]. Из поставляемых в Финляндию 419 самолетов в первую очередь должны были быть поставлены бомбардировщики для нанесения «нескольких сильных налетов на Мурманск, Кронштадт и Ленинград»[858]. Несмотря на войну с Германией, Англия и Франция стремились привлечь к участию в подготавливаемых военных действиях против СССР прибалтийские государства. Так, председатель комиссии по иностранным делам французской палаты депутатов Ж. Мистлер говорил латвийскому посланнику в Париже Я. Гросвальду, что прибалтийские страны должны быть готовы к совместному выступлению против СССР, для чего им необходимо заключить между собой военный союз[859]. В свою очередь, вероятность таких действий «подогревала» антисоветские настроения в прибалтийских государствах.

После заключения 12 марта 1940 года мирного договора между СССР и Финляндией тем не менее по-прежнему сохранялась вероятность вооруженного столкновения[860]. В директиве Военному совету КБФ от 4 апреля 1940 года Кузнецов констатировал, что военная опасность со стороны Англии и Франции не утратила своей актуальности. Не исключалась и возможность выступления враждебно настроенных элементов Эстонии и Латвии[861].

Развитие ситуации в Европе вынуждало советское руководство принимать меры по усилению безопасности СССР. Нарком ВМФ в директиве от 4 июня 1940 года указывал: «Быстрое изменение обстановки на Западе затрудняет возможности определить состав и силы вероятного противника… в случае войны с СССР»[862]. В директиве подчеркивалось, что при «наличии мощного противника возможно выступление Финляндии и враждебных СССР элементов в Латвии, Литве и Эстонии»[863]. Содержание задач по обороне устья Финского залива, побережья и баз оставалось прежним[864].

В ходе выполнения задач, возложенных на соединения, воинские части РККА и силы РККФ, возникали проблемы и экономического характера. 29 ноября 1939 года в Латвии был принят «Закон о снабжении и по гражданско-правовым сделкам с иностранными военными»[865]. Советские представители отмечали, что «комитет…[866] лишает возможности непосредственной связи с конкурентными фирмами»[867]. Отмечалось, что «настроение „заработать“ зашло настолько далеко, что латпра потеряло чувство меры»[868]. Аналогичная ситуация сложилась и в Эстонии[869], а в представленном литовской стороной проекте цены «по арендным условиям… на здания и земли» были «преувеличены в пять и десять раз»[870].

Указанные проблемы препятствовали организации и проведению подготовки советских воинских контингентов на требуемом уровне. Командир 65-го корпуса А. А. Тюрин 27 декабря 1939 года докладывал Военному совету ЛВО и Локтионову относительно проведения лагерных сборов: «Доношу, с учебной точки зрения выход частей корпуса в лагеря в 1940 году был бы очень желателен»[871]. Но, указывая на неготовность объектов военной инфраструктуры, Тюрин предлагал в 1940 году в лагеря не выходить, ограничившись выводом лишь отдельных подразделений вблизи пунктов их дислокации[872]. Во 2-м и 16-м корпусах ситуация была аналогичной.

В создавшихся условиях советское военное руководство считало необходимым сосредоточить основные усилия на поддержании боевой готовности 65, 2 и 16-го корпусов. НКО СССР 6 февраля 1940 года был издан приказ, а Локтионовым 3 марта были направлены указания по организации обороны гарнизонов (с использованием авиации и танков) и проведении тренировок с выходом в районы обороны, организации караульной службы по охране военных городков, выставлении дополнительных постов у домов «проживания командирского состава», об усилении службы дежурных и контрольно-пропускного режима[873]. В корпусах были организованы тренировки, в ходе которых «дежурные подразделений всех частей три-четыре раза в месяц поднимаются по боевой тревоге» с занятием позиций для обороны гарнизонов, один раз в месяц – все части гарнизона. С командирами и штабами проводились занятия по организации обороны на выбранных рубежах с выходом на местность[874].

Советское военное руководство понимало, что в создавшихся условиях немногочисленные корпуса не могли полноценно выполнять возложенные на них задачи. Поэтому в апреле 1940 года народный комиссар обороны К. Е. Ворошилов доложил руководству СССР о необходимости провести замену личного состава частей в Эстонии, Латвии и Литве. 23 апреля 1940 года Военным советам ЛВО, КалВО, БОВО была направлена директива НКО, содержавшая перечень заменяемых соединений и частей с 1-го по 15 июня 1940 года[875]. Части, «намеченные к отправке», должны были оставить в округах вооружение и военную технику, а «взамен этого на месте» принять от убывающих частей на укомплектование оставленные вооружение и технику[876].

25 мая 1940 года полпред СССР в Латвии В. К. Деревянский в связи с визитом военного министра Латвии генерала К. Беркиса в Москву направил аналитическую записку Молотову, с предложением обсудить с латвийской стороной вопрос внесения изменений в текст некоторых пунктов Пакта о взаимопомощи и конфиденциального протокола к нему. По его мнению, это могло стать отправной точкой для более тесного сотрудничества сторон[877].

Деревянский предложил «изменить редакцию пункта первого конфиденциального протокола к Пакту о взаимопомощи». В первоначальной редакции этот пункт гласил, что «СССР имеет право на время этой войны держать на отведенных под аэродромы и базы участках наземные и воздушные вооруженные войска и т. д.»[878].

По мнению Деревянского, этот пункт являлся «причиной неуступчивости» латвийской стороны и служил «постоянно сдерживающим мотивом для латышей при разрешении практических вопросов, связанных с длительным пребыванием наших гарнизонов (строительство, аренда и др. вопросы)». Полпред предложил данный пункт конфиденциального протокола изменить следующим образом: «СССР имеет право на срок действия Пакта о взаимопомощи держать на отведенных под аэродромы и базы участках наземные и воздушные вооруженные войска и т. д.»[879].

Кроме того, советский полпред в Латвии предлагал дополнить первую статью Пакта о взаимопомощи, которая гласила, что «обе стороны обязуются оказывать друг другу всяческую помощь, в том числе и военную», «специальным соглашением об установлении контакта и взаимодействия Красной армии с латвийской армией на случай военного нападения»[880].

Деревянский также предлагал вторую статью Пакта о взаимопомощи, предусматривавшую «помощь латвийской армии на льготных условиях вооружением и прочими военными материалами», дополнить «Соглашением о прикомандировании к латвийской армии советских военных инструкторов и военных инженеров, для освоения нового вооружения, получаемого Латвией из СССР»[881]. По существу, предложения Деревянского отразили суть неразрешенных проблем сотрудничества СССР не только с Латвией, но и с Эстонией и Литвой.

Начавшаяся весной 1940 года перегруппировка немецких войск из Франции в восточные районы Германии – Тильзит, Мемель (Клайпеду), усиление активности германского флота в восточной части Балтийского моря потребовали от советского военного командования создания в кратчайшие сроки адекватной группировки войск.

На 10 мая в составе трех особых стрелковых корпусов, размещенных в Литве, Латвии и Эстонии, насчитывалось 66 946 человек: в 65-м стрелковом корпусе – 35 090 чел., во 2-м – 22 646 чел., в 16-м – 19 210 чел. Корпуса имели на вооружении 1065 танков[882]. Эти незначительные силы не могли служить прочным заслоном в случае вторжения вермахта в Прибалтику.

2 июня 1940 года Гитлер в штабе группы армий «A» в Шарлевилле в ходе встречи с командующим группы генералом Г. фон Рунштедтом и начальником штаба группы генералом Г. фон Зондерштерном заявил, что «если, как он ожидает, Франция „отпадет“ и будет готова к заключению разумного мира, то у него наконец будут развязаны руки для выполнения своей настоящей задачи – разделаться с большевизмом»[883].

В этих условиях 3 июня 1940 года НКО издал приказ, согласно которому «в целях объединения руководства войсками все войсковые части Красной армии, размещенные на территории Эстонской, Латвийской и Литовской Республик, с 5 июня 1940 года из состава войск Ленинградского, Калининского и Белорусского военных округов исключить». Они переходили в непосредственное подчинение наркома обороны, через его заместителя командарма 2 ранга Локтионова[884].

Радикальное изменение ситуации в Европе к концу мая 1940 года усилило германофильские тенденции в Литве. Цесевичиус, председатель националистического Литовского союза таутининков[885], заявил: «Германия победит союзников. Это хорошо, пусть побеждает! Затем она неминуемо повернет на восток и будет бить Советы. Это тоже хорошо! …Опыт показывает, что можно жить и под немецким протекторатом. Во всяком случае, это лучше нашего теперешнего состояния»[886]. В то же время в литовской печати стали появляться публикации, направленные против литовских писателей и людей, дружелюбно настроенных к СССР[887].

24 мая 1940 года полпред СССР в Литве Н. Г. Поздняков доложил об исчезновении красноармейцев Носова и Шмавгонца[888]. 25 мая Молотовым было сделано заявление послу Литвы Наткевичиусу о том, что исчезновение военнослужащих организуется лицами, «пользующимися покровительством органов литовского правительства»[889]. Сложившееся положение Молотов связывал с нелояльным отношением правительства Литвы к Советскому Союзу[890].

14 июня в 23:50 Молотов вызвал литовского министра иностранных дел Ю. Урбшиса к себе и вручил ему ультиматум. В соответствии с ним следовало немедленно предать суду министра внутренних дел К. Скучаса и начальника департамента МВД А. Повилайтиса как «прямых виновников провокационных действий против советского гарнизона в Литве»; немедленно сформировать новое правительство, которое было бы способно и готово обеспечить проведение в жизнь положений советско-литовского договора, согласиться на ввод в Литву дополнительных воинских частей, «чтобы обеспечить возможность осуществления советско-литовского Договора о взаимопомощи и предотвратить провокационные действия… против советского гарнизона в Литве»[891]. Сказав, что намечено ввести три-четыре корпуса (9–12 дивизий) во все важные пункты страны, Молотов тем не менее обещал, что они не будут ни во что вмешиваться. Молотов заявил, что даже если эти требования не будут приняты до 10 часов 15 июня, войска все равно будут введены немедленно.

Важно отметить, что посол Литвы в Германии К. Шкирпа[892] «обратился к Риббентропу с вопросом, что должна делать Литва в связи с требованиями, предъявленными Советским Союзом». Риббентроп ответил следующим образом: «Принять пока все их требования, мы позаботимся о них скоро»[893].

15 июня в 9:45 утра министр иностранных дел Литвы Ю. Урбшис сообщил Молотову о принятии советских требований и создании нового правительства. Командующий литовской армией генерал В. Виткаускас отдал приказ о полной лояльности литовских военных к новым контингентам Красной армии[894].

В Латвии ситуация вокруг советских гарнизонов развивалась по схожему сценарию. Полпред СССР в Латвии Деревянский 15 июня 1940 года сообщал: «14 июня… отмечено два случая вызывающего поведения латвийских частей при тактических занятиях. С 02 до 04 час. две роты проводили занятия в 200 м от южной стройки в Либаве, около 19 час. взвод наступал по южному берегу канала Каравоста[895] на дом, занятый нашим пулеметным взводом, и остановился в 20 м. В обоих случаях стреляли холостыми патронами»[896]. Советский полпред делал вывод, что происшедшее следовало расценивать «как подготовку нападения на наши воинские части»[897].

16 июня Молотов, вызвав латвийского посланника Коциньша, зачитал текст заявления советского правительства правительству Латвии: «Советское правительство считает установленным, что правительство Латвии не только не ликвидировало созданный еще до заключения советско-латвийского Пакта о взаимопомощи военный союз с Эстонией, направленный против СССР, но и расширило его, привлекши в этот союз Литву, и старается вовлечь в него также Финляндию»[898].

Подчеркивалось, что «Латвийское правительство грубо нарушило советско-латвийский Пакт о взаимопомощи…»[899]. В связи с этим советское правительство считает «совершенно необходимым и неотложным» немедленно сформировать в Латвии «правительство, которое было бы способно и готово обеспечить честное проведение в жизнь советско-латвийского Пакта о взаимопомощи», немедленно обеспечить «свободный пропуск на территорию Латвии советских воинских частей… чтобы обеспечить возможность осуществления советско-латвийского Пакта о взаимопомощи»[900].

Вечером 16 июня в 19 час. 45 мин. латвийский посланник передал ответ своего правительства: «Латвийское правительство выразило готовность обеспечить свободный пропуск советских войск в Латвию»[901]. В 22 час. 40 мин. Коциньш по поручению латвийского правительства заявил, что «весь состав кабинета… подал в отставку»[902]. 17 июня 1940 года был подписан протокол соглашения о вводе дополнительных контингентов советских войск в Латвию[903].

15 июня телеграммой в НКИД полпред СССР в Эстонии К. Н. Никитин сообщал, что «Таллинская и Вильяндийская эстонские дивизии имеют своей задачей отрезать две наши группы войск, расположенные в Гапсале и Палдиски, а расположенные по обе стороны Минной гавани две эстонские морские батареи смогут расстреливать наш военно-морской флот», объявлен сбор Кайтселита[904]. Никитин выдвинул предположение, что Англия и Франция требуют от Прибалтийских государств, как от членов Балтийской Антанты, создания единой армии численностью до 1 млн человек[905]. В действительности в тот период союзники, потерпев поражение в Европе, не могли вмешаться в события, происходившие в Прибалтике. Но приведенная цифра «1 млн человек» имела под собой все основания, так как с учетом имевшихся в каждом государстве военизированных организаций численность армий прибалтийских государств могла составлять от 840 до 980 тыс. человек[906]. А в условиях нараставшего сближения Литвы, Латвии и Эстонии с нацистской Германией события могли пойти по совершенно другому сценарию.

16 июня советское правительство направило эстонскому правительству требования, целью которых являлось обеспечение выполнения положений договора о взаимопомощи между Эстонией и СССР. Эстонская сторона приняла выдвинутые требования[907]. 17 июня уполномоченные обеих сторон – Лайдонер и Мерецков – подписали соглашение о вводе дополнительных войск. В тот же день советские войска начали входить в важнейшие центры Эстонии – Таллин, Нарву, Печоры, Изборск, позднее Тарту, Валк и другие населенные пункты.

Анализируя характер советских требований и сроки их выполнения, помощник военного министра Эстонии генерал Траксмаа отмечал, что они «стали особенно резкими после военных событий на Западе»[908].

Тогда же, 16 июня, состоялась встреча Молотова с послом Германии в СССР Шуленбургом, в ходе которой Молотов довел до сведения германского посла информацию о том, что для ведения переговоров о формировании новых правительств в прибалтийских государствах направлены уполномоченные: в Литву – Деканозов, в Латвию – Вышинский, в Эстонию – Жданов[909]. Официальная позиция Германии по отношению к этим событиям нашла отражение в циркулярной телеграмме статс-секретаря Э. Вайцзеккера от 17 июня: «Беспрепятственное укрепление советских войск в Литве, Латвии и Эстонии и реорганизация правительств балтийских государств… касается только СССР и балтийских государств»[910].

В то же время в разведсводках Генерального штаба РККА сообщалось, что «в Восточной Пруссии на границе с Литвой в течение 16-го и 17 июня происходило быстрыми темпами усиление германских войск. Войска перебрасывались к границе… в районы Эйдткунен, Тильзит и Клайпеда»[911]. В последующем Германия продолжала наращивание группировки войск[912].

В этих условиях на границе с Эстонией, Латвией и Литвой в готовности к проведению «спецоперации» из состава ЛВО, КалВО и БОВО были сосредоточены: три армии, семь стрелковых и два кавалерийских корпуса, 20 стрелковых, две мотострелковые, четыре кавалерийские дивизии, девять танковых и одна воздушно-десантная бригада[913]. Но ввиду согласия прибалтийских государств принять требования советского руководства операция не была осуществлена.

Утром 17 июня 1940 года границы всех трех республик пересекли советские воинские формирования в составе десяти стрелковых дивизий и семи танковых бригад[914]. В Таллин прибыли корабли Балтийского флота[915]. Тремя днями раньше, 14 июня 1940 года, была установлена морская и воздушная блокада Прибалтики[916].

С 21 июня управление 8-й армии разместилось в Тарту, 3-й армии – в Риге, а 11-й – в Каунасе. Было проведено переформирование армий. На командиров корпусов возлагалась ответственность за порядок, сохранность военных объектов, взаимоотношения с вооруженными силами республик, но им запрещалось вмешиваться в политику. Войскам было приказано в разговорах с местным населением и властями «уважать самостоятельность» прибалтийских государств и «объяснять, что Красная армия выполняет лишь мирный договор о взаимопомощи»[917].

Население вполне лояльно относилось к советским военнослужащим, «посылая дружеские приветы танковым частям и мотомеханизированной пехоте. Местные власти не чинили никаких препятствий и внешне стремились поддерживать порядок и спокойствие»[918].

В связи со сменой правительств в прибалтийских государствах (в Эстонии – 22 июня, в Латвии – 20 июня, в Литве – 17 июня) сформировались условия для развертывания на их территориях оперативно-стратегического объединения. Это обеспечивали и договоры о размещении дополнительных контингентов советских войск в этих государствах.

В последующем в Литве и Латвии были избраны народные сеймы, в Эстонии – Государственная дума. Они провозгласили в Прибалтийских республиках советскую власть и приняли решение просить Верховный Совет СССР принять Советскую Латвию, Советскую Литву и Советскую Эстонию в состав Союза.

Нарком обороны Тимошенко 17 июня 1940 года направил Сталину и Молотову докладную записку о необходимости «обеспечения скорейшей подготовки Прибалтийского ТВД», предложив «немедленно на территории округа приступить к работам по подготовке ее как театра военных действий»[919]. 20 июня 1940 года было утверждено постановление Комитета обороны при СНК СССР «Об утверждении организации КБФ и мероприятиях по усилению обороны западных районов Финского залива», которым устанавливалось место постоянного пребывания Военного совета КБФ – порт Палдиски и меры по обеспечению строительства береговой обороны на островах Эзель, Даго и южном побережье Ирбенского пролива[920].

Советское военно-политическое руководство понимало, что «вожди» Германии не откажутся от своих экспансионистских планов. 4 июля нарком обороны и начальник Генерального штаба представили в политбюро ЦК ВКП(б) и СНК СССР структуру и состав ПрибВО: 11 стрелковых, две танковые, одна моторизованная дивизии и девять артполков. Эти предложения были утверждены постановлением СНК от 6 июля 1940 года[921].

11 июля 1940 года был издан приказ НКО СССР «О сформировании Прибалтийского военного округа, расформировании Калининского военного округа и переименовании Белорусского особого военного округа в Западный особый военный округ»[922]. Управление Прибалтийского военного округа размещалось в Риге. В состав Прибалтийского военного округа включались «войсковые части, учреждения и заведения, дислоцируемые на территории Латвийской и Литовской Республик, а также западной части Калининской области»[923]. О сформировании округа командующий войсками генерал-полковник Локтионов должен был доложить 31 июля 1940 года. Войска и учреждения, находившиеся на территории Эстонской Республики, переходили в подчинение Ленинградского военного округа[924].

Проведение организационных мероприятий еще до вхождения Эстонии, Латвии и Литвы в состав СССР было обусловлено необходимостью обеспечения централизации управления значительным по количеству составом советских войск на территории Эстонии, Латвии и Литвы. В последующем, согласно приказу НКО от 17 августа 1940 года, в состав ПрибВО передавалась территория Эстонии, а военный округ переименовывался в Особый (ПрибОВО)[925].

По окончании военной кампании на Западе Германия резко увеличила количество войсковых формирований на границах непосредственно с СССР и Литвой. Из Франции в Познань (Польша) был переведен штаб группы армий «Б» под командованием фельдмаршала фон Бока[926], а в Польшу и Восточную Пруссию переброшены свыше десяти дивизий вермахта. К концу июля там насчитывалось уже 48 немецких дивизий[927].

На 1 августа 1940 года советские войска в Прибалтике по численности уступали немецким, дислоцированным в Восточной Пруссии и на территории оккупированной Польши. ПрибВО имел в своем составе: пять корпусов, 15 дивизий, три бригады, 173 014 чел. личного состава, 3242 орудия и миномета, 1025 танков, 257 бронемашин, 8883 автомашины, 675 самолетов[928]. Все это неоспоримо свидетельствовало о том, что усиление войсками западных рубежей СССР было вынужденной и своевременной превентивной мерой.

Выступая 1 августа 1940 года с докладом на VII сессии Верховного Совета СССР, Молотов отмечал, что «правящие буржуазные группы Литвы, Латвии и Эстонии оказались неспособными к честному проведению в жизнь заключенных с Советским Союзом пактов о взаимопомощи», поэтому советское правительство выдвинуло «известные вам требования… об изменении состава правительств Литвы, Латвии, Эстонии и о вводе на территорию этих государств дополнительных частей Красной армии»[929].

При оценке событий в Прибалтике в 1940 году необходимо учитывать весь комплекс международных и внутренних факторов, в том числе и военно-стратегическое положение прибалтийских республик и национальные интересы этих стран, а также симпатии трудящихся к СССР и методы действий представителей сталинского руководства. Следует помнить и о том, что народы Литвы, Латвии и Эстонии вместе с другими народами СССР и странами, вошедшими в антигитлеровскую коалицию, в дальнейшем боролись против фашизма и внесли свою посильную лепту в общую победу.

Обстановка, сложившаяся в Европе в результате успешных военных кампаний, проведенных вермахтом на Западе, требовала от германских правящих кругов новых оценок сложившейся военно-политической ситуации и принятия кардинальных стратегических решений. Эти решения и были приняты в период с конца мая до середины июля 1940 года. Новую стратегическую линию рейха можно сформулировать как поворот агрессии на Восток, подготовку и развязывание войны против Советского Союза.

13 июля 1940 года в Бергхофе Гитлер провел совещание с командованием сухопутных сил, на котором была окончательно утверждена стратегия Германии после капитуляции Франции. С этого дня подготовка к нападению на СССР стала приобретать форму конкретных военных и политических планов. В основу замысла войны против СССР была положена идея разгрома его вооруженных сил в ходе одной кратковременной кампании в течение 8–10 недель.

Главный смысл проводимой Германией подготовки войны с Советским Союзом заключался прежде всего в борьбе с ним как с идеологическим противником, в сокрушении социалистического государства, уничтожении его населения и захвате его территории; в реализации планов по овладению сырьевыми, промышленными и продовольственными ресурсами СССР. Кроме того, война с Советским Союзом была удобным предлогом для завоевания Германией доминирующего геополитического положения на Европейском континенте и так называемого «сдерживания» коммунистической угрозы западному миру.

«Право» рейха на агрессию против СССР нацистская пропаганда пыталась доказать геополитической теорией «жизненного пространства». Утверждалось, что у германского народа нет «достаточной» территории для жизни и деятельности, в то время как другие имеют «слишком много пространства», которое они якобы не могут использовать рационально из-за своей «низкой культуры». Победоносная война против СССР, по мнению германских правящих кругов, должна была значительно укрепить военный потенциал Германии и сделать ее лидером «будущего мирового порядка».

Германия накануне Второй мировой войны была государством с мощным военным аппаратом, стройной системой организации вооруженных сил и совершенно определенной, единой для руководящих элементов как армии, так и всей страны военной идеологией. Военная доктрина нацистской Германии была наиболее полно разработанной и занимала ведущее положение среди доктрин стран «оси» и их сателлитов. Положения военной доктрины Германии излагались в директивах, военных планах, ежегодных стратегических указаниях верховного командования вермахта, выступлениях Гитлера на совещаниях генералитета[930], а также в меморандуме ОКВ от 19 апреля 1938 года «Руководство войной как проблема организации» и приложении «Что такое война будущего?»[931].

Социально-политическая основа военной доктрины определялась агрессивными замыслами, изложенными Гитлером в книге «Майн кампф», которые с приходом нацистов к власти превратились в государственную программу. Для реализации этой программы, которая в конечном счете сводилась к установлению мирового господства, руководство Третьего рейха стремилось использовать все средства, главным образом военные.

В то же время налицо было явное несоответствие поставленных руководством Германии политических целей и имевшихся в его распоряжении экономических и военных средств. В какой-то мере руководящие деятели рейха и командование вермахта сознавали это несоответствие. Тем не менее лидеры Германии всячески стремились обосновать необходимость завоевательной политики. 5 ноября 1937 года фюрер заявил следующее: «Всякое расширение пространства происходит только путем преодоления сопротивления, притом с риском, что доказано историей всех времен, в том числе Римской империи и Британской империи… Для разрешения германского вопроса существует только путь насилия, который никогда еще не обходился без риска»[932]. Концепции «тотальной» и «молниеносной войны» составляли основное содержание и суть немецкой военной доктрины.

Важнейшей и наиболее характерной для всей прусско-германской военной школы идеей являлась теория «молниеносной войны». Впервые ее сформулировал известный военный историк и теоретик войн мануфактурного периода генерал-майор прусской армии К. Клаузевиц. В своем труде «О войне» он писал, что не должно быть растянутого по времени (последовательного) применения сил; одновременное напряжение всех предназначенных для данного удара сил трактуется как основной закон войны.

Нацистская Германия перед Второй мировой войной не могла рассчитывать на успех в затяжной борьбе против сильной коалиции или такого мощного государства, как Советский Союз. Для такой борьбы Германия не располагала достаточными людскими и экономическими ресурсами.

Германская военная доктрина, пронизанная идеями агрессивной наступательной войны, базировалась также на теоретическом наследии Х. Мольтке-старшего, бывшего в 1857–1888 годах начальником прусского генерального штаба. В начале XX века идеи Мольтке-старшего воспринял и развил его преемник на посту начальника генерального штаба – А. Шлиффен, который так же, как и его предшественник, был сторонником наступательной стратегии. Но если Мольтке-старший считал, что в условиях вооруженного столкновения великих европейских держав с их огромными технически оснащенными армиями нельзя и мечтать о быстротечной войне, то Шлиффен держался иной точки зрения. По его мнению, Германия, окруженная экономически сильными государствами, могла разорвать это кольцо и выйти победительницей в борьбе за завоевание господствующего положения в Европе и во всем мире путем проведения последовательных «молниеносных войн» с каждым из своих противников.

Взгляды Шлиффена нашли широкое отражение в трудах германских военных исследователей, в частности, они были выражены в книге немецкого военного теоретика Фридриха фон Бернгарди «Современная война». Согласно воззрениям Бернгарди, Германия могла добиться победы над потенциально более сильными противниками только посредством последовательного их разгрома, осуществляемого в кратчайшие сроки, «молниеносно». Исходя из этой главной мысли, он придавал особое значение первому (начальному) периоду войны.

Одним из создателей теории «тотальной войны» был видный идеолог германского милитаризма генерал Э. Людендорф. В 1935 году он выпустил книгу «Тотальная война», в которой изложил свою «философию» войны. «Тотальная война», по Людендорфу, – это беспощадная война на истребление. Она ведется с предельным напряжением всех материальных и духовных сил страны и с использованием не только вооруженных сил, но и всех доступных средств и способов политической, экономической и психологической борьбы. Он считал необходимой всеобщую воинскую повинность и максимальное использование для войны людских ресурсов Германии, точно так же считал необходимым иметь армию вторжения для дезорганизации обороны противника на его территории и нанесения ему внезапных, молниеносных ударов[933].

Сущность теории «молниеносной» войны, по мысли Людендорфа, состояла в том, чтобы, используя такие факторы, как внезапность нападения, превосходство в силах и средствах, с самого начала войны нанести решительное поражение первому стратегическому эшелону войск (армии прикрытия), а затем, развивая стремительное наступление в глубь страны, завершить разгром противника прежде, чем он сумеет мобилизовать и использовать свои потенциальные военные и экономические возможности. Людендорф считал, что Германии следует избегать войны одновременно на два фронта. Смысл его военно-политических рекомендаций сводился к тому, чтобы разобщить вероятных противников Германии, противопоставить их друг другу или нейтрализовать на время одного из них, тем самым обеспечивая разгром каждого из противников поодиночке.

С приходом к власти Гитлера и восстановлением германского генерального штаба сухопутных войск в исследовании проблем будущей войны и ее начальных операций активное участие приняла группа так называемых «молодых» генштабистов, таких как В. Лееб, Л. Бек, Г. Гудериан и другие. Они восприняли наследие Людендорфа и широко использовали его для разработки планов агрессивной войны.

Идеи «тотальной войны» легли в основу меморандума Верховного главнокомандования вермахта (ОКВ) «Руководство войной как проблема организации». В этом официальном документе принципы подготовки и ведения будущей войны рассматривались как «принципы тотальной войны»[934]. Авторы документа, прежде всего В. Кейтель и А. Йодль, определили войну как «насильственное разрешение спора между двумя или несколькими государствами всеми имеющимися силами». «Тотальная победа означает полное уничтожение побежденного народа, его полное и окончательное исчезновение со сцены истории»[935]. В меморандуме ОКВ указывалось: «Война ведется всеми средствами: не только оружием, но и при помощи пропаганды и экономики. Она направлена против вооруженных сил врага, против материальных источников его мощи и духовных сил народа. При нужде все средства хороши – вот ее руководящий принцип»[936].

Немецкие военные теоретики, как правило, отдавали себе отчет в том, что затяжная война может окончиться для правящих кругов Германии катастрофой. Поэтому они считали, что «руководство тотальной войной будет исходить из того, чтобы как можно быстрее ее закончить и таким образом не подвергать опасности исход войны вследствие нарушения сплоченности народа и возникновения экономических трудностей, которые не замедлят отразиться на народе и на ведении войны, если она затянется»[937]. Они вместе с генеральным штабом и командованием вермахта настойчиво искали пути осуществления идей быстротечных операций и кампаний на основе использования новейших средств вооруженной борьбы.

Таким образом, большинство военных теоретиков и практиков стали на позиции переоценки роли новейших средств вооруженной борьбы, полагая, что внезапные и массированные удары танковых и мотомеханизированных войск во взаимодействии с авиацией обеспечат победу Германии в молниеносных кампаниях и войне в целом.

Отсюда вытекали тактические взгляды германской военной школы, придававшие основное значение в бою танкам, поддержанным авиацией, и отводившие второстепенное место артиллерии и пехоте. В соответствии с этим осуществлялось строительство германской армии: главное внимание было обращено на создание танковых войск, причем в техническом отношении танки были ориентированы на действия в чисто маневренных условиях. Вооружение и бронирование было принесено в жертву подвижности. Германское командование недооценивало значения артиллерии; считалось возможным переложить задачи подавления обороны противника с артиллерии на авиацию, то есть на пикирующие бомбардировщики. Значительную роль германская военная доктрина отводила воздушным десантам.

К началу Второй мировой войны германский генеральный штаб выработал вполне определенную систему взглядов на способы развязывания и ведения агрессивной войны. Путь к достижению целей войны он видел во внезапном нападении на противника и нанесении по нему в самом начале массированного удара. Его сокрушительная мощь должна была в первые часы и дни войны потрясти до основания вооруженные силы противника, дезорганизовать его государственное и военное управление, сорвать мобилизацию и тем самым предрешить исход войны в свою пользу.

Решающая роль в нанесении первого удара отводилась военно-воздушным силам и танковым войскам. Воздушный флот должен был завоевать господство в воздухе и мощными бомбовыми ударами парализовать тыл противника. Танковым войскам предстояло, используя поддержку авиации, стремительно прорвать оборону противника и рассечь его фронт на части, а далее совместно с моторизованными, воздушно-десантными и пехотными соединениями уничтожить вражеские войска в быстротечных маневренных операциях. Предпочтение при нанесении первого удара отдавалось операциям на окружение как наиболее решительному способу разгрома противника.

Осуществление в предвоенное время мобилизации, сосредоточения и развертывания войск позволяло Германии уже на начало войны ставить ближайшей стратегической целью разгром главных сил противника. Это вело к полному пересмотру традиционных представлений о военных действиях в первых операциях. Уже в 1937 году политическое и военное руководство Германии считало свои вооруженные силы способными использовать любой благоприятный момент для осуществления агрессивной акции. В связи с этим в директиве о единой подготовке вермахта от 24 июня 1937 года прямо указывалось, что вермахт должен быть готовым «начать войну внезапным нанесением сильного удара»[938].

Готовность германских правящих кругов идти на агрессивные акции большого масштаба возрастала по мере того, как они проникались верой в способность вермахта вести быстротечные победоносные кампании. При этом вопрос о сроке развязывания войны решался руководителями рейха главным образом с точки зрения использования благоприятной стратегической ситуации. В 1937 году Гитлер считал необходимым «разрешить проблему жизненного пространства для Германии не позднее 1943–1945 годов»[939], требуя скорее завершить выполнение программы перевооружения армии, военно-морского флота и военно-воздушных сил. В 1939 году Гитлер и его ближайшее окружение пришли к выводу, что достигнутое к этому времени превосходство вермахта в количестве и качестве вооружения не может длительно удерживаться. Это обстоятельство послужило дополнительным основанием для развязывания Второй мировой войны, несмотря на то, что программа перевооружения сухопутных войск, военно-воздушных сил и в особенности военно-морского флота еще не была завершена[940].

8 марта 1939 году Гитлер выступил с речью на совещании представителей военных, экономических и партийных кругов, в которой обозначил программу действий нацистского режима: до 1940 года – оккупация Чехословакии, затем Польши – это даст возможность поставить под контроль ресурсы Венгрии, Румынии и Югославии. В 1940–1941 годах – разгром Франции и установление господства над Англией – это отдаст в распоряжение Германии колониальные богатства и владения этих стран во всем мире. После этого, «впервые объединив континент Европы в соответствии с новой концепцией», Германия сведет счеты с «еврейскими королями доллара» в США и уничтожит американскую «еврейскую демократию»[941].

Руководство Германии первостепенное значение придавало созданию наиболее благоприятных условий для нанесения первого удара по противнику. Эти условия включали в первую очередь фактор внезапности, который обеспечивался высокой мобилизационной готовностью населения и вооруженных сил еще в мирное время. Кроме этого, предполагалось, что для быстрых и крупных первоначальных успехов военные действия нужно будет начинать до окончания мобилизации и даже до завершения развертывания сухопутных войск. Наконец, объявление войны не обязательно должно было предшествовать началу военных действий[942].

Германо-польская война явилась своеобразным опытным полигоном, на котором проверялась теория «молниеносной войны» с целью ее применения в более крупном масштабе. В войне с Польшей германское командование осуществило внезапное нападение, создало и применило ударные группировки, наступавшие по сходящимся направлениям с участием сильных первичных соединений и во взаимодействии с крупными силами танков и авиации.

Теория «молниеносной войны» прошла в войне с Польшей первую проверку на практике и дала положительные результаты. Это укрепило уверенность германского руководства в неуклонном росте мощи вермахта, в правильности основополагающих положений военной доктрины Германии. В то же время, сосредоточивая внимание на наступательных формах борьбы, военная доктрина в известной мере недооценивала оборону, а иногда и пренебрегала ею. Детально разработанные способы вооруженной борьбы нередко превращались в шаблон; преувеличение роли оперативного использования танков приводило к недооценке организации тесного взаимодействия с пехотой.

Главный недостаток германской военной доктрины состоял в том, что она не отражала реального соотношения сил между Германией и ее противниками. Она была построена на преувеличенном представлении о силе и возможностях вермахта и на явной недооценке сил и возможностей противников. Ошибочность этих положений подтвердилась ходом Великой Отечественной войны. Когда война приняла затяжной характер, выявились все недостатки подготовки Германии и ее вооруженных сил к такой войне. Сказалось отсутствие подготовленных резервов, однобокий характер тактических взглядов и строительства вооруженных сил, отсутствие стратегических планов на длительную войну и т. д.

Решение Гитлера напасть на Советский Союз относится к фундаментальным проблемам начала Великой Отечественной войны. Политическая конъюнктура порождала и продолжает порождать различного рода толкования и всевозможные объяснения данному решению. Исходя из этого, любые суждения по этому поводу вызывают острые дискуссии в политических и общественных кругах заинтересованных сторон, а также среди профессиональных исследователей и историков. К недостаткам значительного числа работ по военной истории и истории дипломатии накануне Великой Отечественной войны можно отнести изучение этого периода вне связи с общим контекстом внутреннего положения в самой Германии и сложившейся военно-политической обстановкой.

Начало Великой Отечественной войны стало отправной точкой для ее историографии, заслонив предшествовавшие ей драматические события. Анализ только советско-германских отношений упускает из виду столь же сложные и важные отношения СССР и Германии с Англией, а также с балканскими странами и Турцией[943]. Комплексное рассмотрение военных, стратегических и политических аспектов обстановки в Европе и в самой Германии позволит расширить поле исследований, фокусируя внимание на ключевых проблемах.

Гитлер последовательно ставил себе целью разгромить СССР «как штаб-квартиру еврейско-большевистского мирового заговора»[944]. Вместе с тем нельзя не замечать факта существования в германской политике своеобразного переплетения расчета и догмы, стратегии и идеологии, внешней и расовой политики. Во внешней политике Гитлера неизменно присутствовала идеологическая составляющая. Однако до принятия окончательного решения о нападении на Советский Союз она подчинялась геополитическим соображениям и меняющимся политическим обстоятельствам. Неотступно преследуя свои цели, Гитлер порой был вынужден адаптировать свои методы к новым обстоятельствам[945].

В результате военных побед на Западе в руках нацистского руководства оказались большие военные трофеи и военно-экономические ресурсы. Тем не менее этого было недостаточно, несмотря на жесткую экономию горючего, сырья, материалов. Германия оказалась перед выбором: либо в кратчайший срок многократно усилить орудие блицкрига – вермахт и продолжать громить противников поодиночке, либо расширять военно-промышленную базу и тем самым упустить время, чем воспользовались бы противостоящие великие державы, с объединенной экономической мощью которых Германия соперничать не могла. Сделав ставку на молниеносный разгром СССР, германское руководство надеялось добиться этого при максимальном использовании наличной экономической базы, а в дальнейшем, используя захваченные советские ресурсы, интенсивно развивать промышленность для борьбы с Англией и США.

Признавая, что борьба на Востоке «будет тяжелой», Гитлер не сомневался «в крупном успехе» и надеялся, что «нам в результате удастся обеспечить на длительное время на Украине общую продовольственную базу. Она послужит для нас поставщиком тех ресурсов, которые, возможно, потребуются нам в будущем…»[946].

Важной политической и военно-экономической вехой на пути к агрессии в Европе стала разработка осенью 1936 года так называемого четырехлетнего плана. В декабре 1939 года руководство военной экономикой было возложено на Геринга как уполномоченного по четырехлетнему плану. В марте 1940 года было создано министерство вооружений и боеприпасов. На рубеже 1940–1941 годов представители германских промышленных кругов начали создавать специальные организации, которые должны были обеспечить реализацию империалистических экономических целей Германии на территории Советского Союза.

Внутреннее положение Германии, в первую очередь до предела милитаризованная экономика, ограниченная сырьевая и продовольственная база, а также скудость собственных трудовых ресурсов настоятельно требовали своего решения. Выход из создавшегося положения германское руководство видело в военном решении всех проблем путем завоевания «жизненного пространства» на Востоке. Здесь уже вступали в силу внешнеполитические факторы.

Как известно, в мае-июне 1940 года Германии удалось коренным образом изменить военно-стратегическую ситуацию в Европе, вывести из войны Францию и разбить на континентальной части британские войска, что породило надежды на скорое завершение войны с Англией. Это позволяло Германии бросить все силы на разгром СССР, поэтому не случайно именно в июне-июле 1940 года традиционные антисоветские намерения германского руководства стали приобретать конкретное оформление[947]. Однако в июле 1940 года стало ясно, что скорого прекращения войны ожидать не следует. По мере развития военно-политической обстановки летом 1940 года германскому руководству пришлось решать чрезвычайно сложный стратегический вопрос: следует ли сначала разгромить Англию или же надо двинуться на Восток, сокрушить СССР, а потом уже сосредоточиться на войне с Англией и США.

Затяжная война с Англией, постепенное усиление английской экономической блокады Европы создавали реальную угрозу экономического краха Германии. По этой причине нацистским руководством в полном соответствии со своими целевыми и программными установками было решено завоевать такое «жизненное пространство», чтобы Германия, «устойчивая от блокады, сплоченная территориально и экономически независимая от ввоза стратегического сырья континентально-европейская империя», была бы в состоянии выдержать длительную войну с Англией и США[948].

Гитлер спешил начать войну против СССР как можно быстрее и как можно быстрее завершить ее, пока Советский Союз и США значительно не повысили свои военный и экономический потенциалы. Поэтому первоначально он предлагал предпринять «восточный поход» осенью 1940 года. Однако военные руководители сумели убедить его в нецелесообразности такой спешки. Приведенные аргументы стали для Гитлера весьма убедительными, и уже в конце июля он согласился перенести нападение на Советский Союз на весну 1941 года[949].

Упрочению идеи «восточного похода» в германском руководстве способствовало и то, что германская разведка имела неполные данные о боеспособности советских Вооруженных сил и оценивала Красную армию по результатам советско-финляндской войны. В условиях переоценки собственных сил вермахта, быстро разгромившего французскую армию, был сделан вывод о слабости РККА.

Что касается операции «Морской лев» против Великобритании, то подготовка к ней постепенно свертывалась, а в октябре 1940 года верховное командование вермахта отказалось от нее полностью. В дальнейшем эта операция так же, как и другие действия германских вооруженных сил на Западе, служила важнейшим средством дезинформации советского руководства об истинных намерениях Германии в отношении СССР.

Сразу после принятия решения о войне с СССР Гитлер приказал к весне 1941 года увеличить армию до 180 дивизий, невзирая на трудности, испытываемые экономикой[950]. Идейные и расовые убеждения вышли на первый план после того, как было принято решение по «Барбароссе». Война с СССР становилась для Гитлера вершиной его идеологических устремлений. 27 сентября 1940 года Германия, Италия и Япония подписали Тройственный пакт, который должен был стать основой для создания более широкого блока во главе с Германией, подчиненного задаче окончательного разгрома Англии. По достижении этой цели Германия могла бы сосредоточить все силы для осуществления похода на Восток.

Усиление позиций Германии на Балканах представляло серьезную угрозу для Советского Союза. Несмотря на то, что развертывание германских войск на востоке шло полным ходом, с помощью проводимой немцами кампании дезинформации у советского руководства создалось ошибочное мнение, что главный район развертывания войск находится в южном секторе, тогда как силы на севере по-прежнему сравнительно невелики. Появилась тенденция объяснить сосредоточение войск стремлением германского командования укрепить восточные границы с СССР, на которые не обращалось внимания во время кампании во Франции.

4 декабря 1940 года Гитлер впервые созвал свой генеральный штаб после памятного заседания 31 июля для обсуждения в деталях плана нападения на Советский Союз. Именно на этом заседании он изменил кодовое название операции с «Фрица» на «Барбароссу». Непреклонность внешнеполитического курса Советского Союза укрепляла решимость германского руководства обратиться к силовым методам. В обоснование этого решения стали вводиться идеологические и расовые предубеждения о «неполноценности» советских военнослужащих и коммунистического строя. Нежелание Советского Союза смириться с активным проникновением Германии на Балканы означало непримиримость позиций двух стран и столкновение их жизненно важных интересов в данном регионе. Схожая тенденция проявилась и в Финляндии.

Опасаясь войны на два фронта, 20 апреля 1940 года, в день своего рождения, Гитлер сказал своим ближайшим соратникам, что он совсем не стремится уничтожить Англию и разрушить ее империю и готов заключить с Англией мир на определенных условиях, устраивающих в первую очередь Германию[951]. Однако расчеты Гитлера на уступчивость Англии оказались напрасными. Английские правящие круги не хотели превращать свою страну в «младшего партнера» нацистской Германии и предпочитали остаться с ней в состоянии вооруженной борьбы, надеясь, что со временем военно-стратегическая обстановка изменится в их пользу.

Советско-германские переговоры в ноябре 1940 года показали, что позиция СССР была совершенно неприемлема для Германии, поскольку требовала ее отказа от вмешательства в Финляндии и закрывала ей возможность продвижения на Ближний Восток через Балканы. Согласие Германии на эти условия означало бы, что ей оставалась лишь возможность продолжения затяжной войны против Англии на западе Европы или в Африке при постоянном усилении Советского Союза в ее собственном тылу[952]. И хотя германское руководство не видело пока реальной опасности в позиции СССР, но и потенциальная угроза, исходящая со стороны столь мощного соседа, не позволяла просто игнорировать его мнение. Даже отказ от соглашения с СССР и продвижение на Ближний Восток через Балканы без одобрения советского руководства ставили бы германские войска в уязвимое положение, так как их коммуникации проходили бы в 800-километровом коридоре вдоль советских границ.

Сразу после завершения советско-германских переговоров в Берлине в ноябре 1940 года последовал ряд распоряжений Гитлера, направленных на активизацию подготовки войны против СССР. 13 ноября он назвал 1 мая 1941 года как дату начала «восточного похода»[953]. Затем он отдал приказ срочно соорудить в Восточной Пруссии командный пункт для его ставки. Начальнику штаба оперативного руководства ОКВ Йодлю было приказано подготовить проект специальной директивы о войне против СССР, а Герингу и начальнику управления военной экономики и вооружений ОКВ Г. Томасу – начать разработку планов эксплуатации захваченных советских земель[954].

В узком кругу Гитлер говорил, что эти переговоры «принесли ему облегчение», дали возможность действовать более решительно, так как пакт с Советским Союзом он никогда не рассматривал как «честный договор», а существовавшая всегда между ним и Сталиным «глубокая мировоззренческая пропасть» являлась оправданием для разрыва этого договора. 17 ноября 1940 года Гитлер подтвердил, что без ликвидации России невозможно будет создать новый порядок в Европе.

В ходе обсуждения плана «восточного похода» 5 декабря 1940 года Гитлер заявил, что «следует ожидать, что русская армия при первом же ударе германских войск потерпит еще большее поражение, чем армия Франции в 1940 году»[955]. То есть в правящих кругах Германии сложилось мнение, что СССР является не только ключевым звеном всей немецкой военной стратегии, но и довольно слабым противником, разгром которого позволил бы Германии добиться в последующем победы в войне с Англией и США.

Полностью уверенные в быстротечном характере «восточного похода», в разгроме Советского Союза за три-пять месяцев, Гитлер и командование вермахта не планировали привлечения своих главных союзников по Тройственному пакту – Японии и Италии – к участию в войне против СССР. В качестве предполагаемых союзников в директиве № 21 назывались Румыния и Финляндия. На основании происходивших в то время на территории Норвегии приготовлений Финляндия пришла к выводу, что война между Германией и Советским Союзом стоит у порога. 17 июня она начала скрытую мобилизацию и разрешила немецким подводным лодкам и минным заградителям войти в свои южные порты.

Румыния была склонна к более тесным политическим связям с Германией, но в военном отношении нуждалась в значительной помощи и подготовке к тому, чтобы сделать боеспособной свою армию, которая имела численность большую, чем финская, но была хуже обучена и слабее вооружена. В мае 1941 года состоялись германо-румынские переговоры о совместном ведении войны против Советского Союза. К тому времени десять румынских дивизий были подготовлены к ведению боевых действий. Были также проведены все необходимые приготовления к использованию территории Румынии для стратегического развертывания немецких войск.

Гитлер был невысокого мнения относительно боевых возможностей вооруженных сил этих стран, особенно Румынии. Поэтому в войне против СССР им отводилась второстепенная роль. Лишь в мае 1941 года по настоянию генерального штаба сухопутных войск Гитлер согласился на привлечение к участию в войне против СССР Венгрии.

По мере приближения начала «восточного похода» германское руководство все более сознавало, насколько серьезным противником для него является Советский Союз, и стало рассчитывать на привлечение Японии к войне против СССР. В беседе с японским послом Осимой в Бергхофе 3 июня 1941 года Гитлер, несмотря на директиву № 24, сказал, что «возможно, нельзя будет избежать германо-советской войны», и дал понять собеседнику, что если Япония захочет, она может вступить в эту войну на стороне Германии. Эту же мысль внушал Осиме Риббентроп во время беседы с ним 4 июня[956].

До самого последнего момента Гитлер не посвящал итальянское военно-политическое руководство в свои планы по поводу «восточного похода». О решении начать войну против СССР он сообщил Муссолини только 21 июня 1941 года. В своем личном письме Гитлер отмечал, что самой действенной помощью для Германии будет усиление итальянских сил в Северной Африке с перспективой наступления от Триполи в западном направлении, а также ведение Италией воздушной и подводной войны на Средиземном море с большим размахом. Никакой просьбы о непосредственном участии Италии в войне против СССР Гитлер в письме к Муссолини не выражал. Он лишь благодарил за готовность послать в будущем один итальянский корпус на советско-германский фронт[957].

С начала 1941 года Гитлер лишь подтверждал свою решимость начать войну против СССР, выдвигая все новые аргументы в пользу этой войны. 3 февраля он одобрил директиву ОКХ о стратегическом развертывании войск для операции «Барбаросса». В связи с военными действиями на Балканах было принято решение перенести начало «восточного похода» с мая на более поздний срок. Окончательная дата нападения на СССР – 22 июня – была назначена Гитлером 30 апреля. 1 мая он дал указания начать переговоры с Финляндией о ее участии в войне против СССР, в конце мая подготовиться к ведению подобных переговоров с Венгрией, а затем с Румынией, причем истинные цели войны союзникам было приказано не раскрывать[958].

Политические цели, определившие военные планы, были сформулированы руководителями Третьего рейха во многих документах. Реализация преступных целей агрессии, заключавшихся в уничтожении мирного населения, ограблении Советского Союза и отторжении принадлежавших ему территорий, была запланирована заранее, задолго до нападения на Советский Союз[959]. Военно-политическое руководство Германии исходило из того, что война против СССР – это нечто большее, чем просто вооруженная борьба; это – конфликт двух мировоззрений. Считалось, что, учитывая размеры территории Советского Союза, для окончания войны недостаточно будет разгромить советские вооруженные силы. Всю территорию СССР планировалось разделить на ряд государств с собственными правительствами, готовыми заключить мирные договоры с Германией[960].

Помимо стремления к реваншу и новой германской экспансии на Востоке Гитлера был ярым сторонником идеологии геноцида. Без понимания этой идеологии невозможно объяснить сущность войны на уничтожение, которую вел германский нацизм на Востоке[961].

Нападение на Советский Союз произошло, несмотря на то, что с августа 1939 года между СССР и Германией действовал пакт о ненападении, а с сентября 1939 года – договор о дружбе и границе. В течение срока действия этих договоров Третий рейх не отказывался от программы действий на Востоке, от завоевания «жизненного пространства»[962].

Пакт о ненападении и договор о дружбе и границе для германских правящих кругов являлись тактическим шагом. Они были необходимы прежде всего для решения ближайшей задачи – захвата Польши. А в ходе Западной кампании договор был использован Германией для прикрытия своего тыла. После разгрома Франции и покорения почти всей Западной Европы Гитлер уже не нуждался в союзе с СССР. Таким образом, с точки зрения большой стратегии Советский Союз продолжал оставаться и после подписания договоров главным противником Германии, для борьбы с которым ей необходимо было укрепиться путем завоевания господствующего положения в большинстве стран Европы.

Не подвергалось сомнению и то, что проблема мотивации решения о войне против Советского Союза, принятого Гитлером летом 1940 года, могла быть достигнута только в контексте долгосрочных военно-политических целей Третьего рейха, а именно мирового господства Германии. Так, на Нюрнбергском процессе подчеркивалось, что германский империализм видел в захвате богатств Советского Союза и его неисчислимых продовольственных и сырьевых ресурсов базу для достижения своих далеко идущих агрессивных целей завоевания сначала европейской, а затем и мировой гегемонии[963]. Намерение Гитлера напасть на СССР было органическим следствием его «восточной программы» и вытекало из сложившейся в 1940 году в Европе военно-стратегической ситуации.

При нападении Германии на СССР не могло быть и речи о «превентивной войне» в обычном понимании смысла этого термина, то есть о военных действиях, которые предпринимаются с целью предварить или упредить готовившуюся агрессию[964]. После принятия решения о нападении на СССР политику Гитлера в первую очередь определяли программные установки нацизма, а не внешнеполитический курс Советского Союза, как это пытаются утверждать современные сторонники распространения ложных представлений о политике национал-социалистов, которые пытаются выдать агрессию Германии против СССР как защиту Европы от большевизма. Предпринимаемые попытки под видом анализа «психологических» или «психолого-политических» факторов имеют цель сознательно отвлечь внимание от расистской идеологической «восточной программы» нацистского рейха[965]. Гитлера пытаются представить не в роли агрессора, а в роли политика, вынужденного реагировать на наступательные акции СССР. С помощью тезиса о «справедливой превентивной войне» нацисты превращаются в спасителей европейского Запада.

Следует помнить, что разработка плана «Барбаросса» с самого начала являлась инициативой нацистских правящих кругов и командования вермахта, которые без достаточных на то оснований недооценивали боевые способности Красной армии. Считалось, что в вооруженных силах СССР командиры всех степеней будут еще не в состоянии оперативно командовать крупными современными соединениями и их элементами. И ныне и в ближайшем будущем они едва ли смогут проводить крупные наступательные операции, использовать благоприятную обстановку для стремительных ударов, проявлять инициативу в рамках общей поставленной командованием задачи[966].

Таким образом, Гитлер и германские военные изначально исключали возможность упреждающего удара со стороны Советского Союза. Генерал-майор Эрих Маркс, которому поручили составить первоначальную версию плана нападения на СССР, высказывал мнение, что Красная армия «вряд ли будет столь любезна, чтобы атаковать» немцев[967].

Впервые Гитлер представил эту войну как превентивную меру в своем заявлении в момент начала войны, а также в обращении к армии в тот же день. Он повторил подобную оценку в октябре 1941 года, призывая собирать зимние вещи для солдат на Восточном фронте и оправдываясь, что якобы в мае «ситуация сложилась столь угрожающая, что нельзя было больше сомневаться в намерении России напасть на нас при первой возможности»[968].

Пытаясь скрыть трудности, встретившиеся при проведении блицкрига в России, Гитлер вновь повторил в мае 1942 года, что если бы он «слушал плохо информированных генералов и ждал, пока русские, в соответствии со своими планами, опередят нас, вряд ли был бы шанс остановить их танки на благоустроенных дорогах Центральной Европы»[969].

Модифицированные версии о превентивной войне не имеют никакой научной ценности, они лишены документальной основы и не находят поддержки в фундаментальных публикациях трудов по проблематике Второй мировой войны. Вместе с тем вполне очевидно, что история Второй мировой войны будет использоваться определенными кругами для воссоздания «образа врага», для возрождения страха перед Востоком, что должно послужить, по их мнению, формированию позитивного национального сознания в определенных слоях западного общества.

Перед подготовкой большой войны против СССР для господствующего класса Германии принципиальное значение имели два условия: создание «великого германского рейха» и исключение из борьбы западных конкурентов. С завершением Западной кампании в июне 1940 года эти условия, по мнению германского руководства, были достигнуты. В результате побед Германия превратилась в доминирующую силу в Европе. Кроме того, была создана такая международная обстановка, которая исключала нападение на Германию какой-либо державы, пока она будет занята войной против СССР.

Война против СССР подразумевалась как особая война, в которой ставка делалась в том числе и на физическое уничтожение населения на захваченной территории. При этом на различных совещаниях детально обсуждалась ситуация, при которой, если Германия сумеет выкачать из СССР все, что ей необходимо, десятки миллионов советских людей будут обречены на голод[970]. На совещании руководящего состава вермахта 30 марта 1941 года Гитлер, как свидетельствует дневник начальника генерального штаба сухопутных войск, резюмировал: «Речь идет о борьбе на уничтожение… На Востоке сама жестокость – благо для будущего»[971].

Об истинных целях германского руководства по отношению к народам Восточной Европы и особенно к народам Советского Союза убедительно свидетельствуют генеральный план «Ост», директива «Об особой подсудности в районе „Барбаросса“ и особых мероприятиях войск», указания об отношении к советским военнопленным и другие документы. На завоеванных славянских территориях предусматривалось проведение политики геноцида в ее самых крайних формах.

Подрыв «биологической силы» славянских народов планировалось осуществлять следующими основными методами: 1) физическим истреблением больших масс народа; 2) сокращением населения путем преднамеренной организации голода; 3) уменьшением населения в результате организованного снижения рождаемости и ликвидации медицинского и санитарного обслуживания; 4) истреблением интеллигенции – носителя и продолжателя научно-технических знаний и навыков, культурных традиций каждого народа и низведением образования до низшего уровня; 5) разобщением, дроблением отдельных народов на мелкие этнические группы; 6) переселением масс населения в Сибирь, Африку, Южную Америку и другие районы земли; 7) аграризацией захваченных славянских территорий и лишением славянских народов собственной промышленности[972].

Генеральный план «Ост» разрабатывался главным управлением имперской безопасности. 25 мая 1940 года соображения по этому плану были представлены Гитлеру, который утвердил их в качестве директивы. В дальнейшем в генеральный план «Ост» были внесены дополнения и изменения, направленные на осуществление поставленных целей германского руководства на территории СССР[973]. Его наиболее поздняя редакция «Генеральный план Ост» (май 1942 года) хорошо известна и опубликована[974].

Программой массового уничтожения людей явилась директива «Об особой подсудности в районе «Барбаросса» и особых мероприятиях войск», подписанная начальником штаба верховного главнокомандования вермахта 13 мая 1941 года. Она снимала с солдат и офицеров вермахта ответственность за будущие преступления на захваченной территории СССР, требуя быть безжалостными к мирным гражданам, осуществлять массовые репрессии и расстреливать на месте без суда всех, кто окажет хотя бы малейшее сопротивление. В распоряжении от 12 мая 1941 года «По вопросу обращения с пленными русскими политическими и военными работниками» устанавливалось, что политические работники Красной армии не признавались военнопленными и подлежали расстрелу[975].

Экономические цели войны включали в себя ограбление Советского государства, истощение его материальных ресурсов, использование общественного и личного достояния людей для нужд Третьего рейха. «Согласно приказам фюрера, – гласила одна из директив немецкого командования, – необходимо принять все меры к немедленному и полному использованию оккупированных областей в интересах Германии… Получить для Германии как можно больше продовольствия и нефти – такова главная экономическая цель кампании»[976].

Экономические цели войны с СССР помимо германского руководства активно выражались военно-промышленными концернами, способствовавшими приходу нацистов к власти. Конкретные предложения и директивные указания по использованию экономических ресурсов СССР в течение войны разрабатывало управление военной экономики и вооружений, входившее в ОКВ. Это управление возглавлял генерал Г. Томас – член наблюдательного совета крупнейших немецких концернов и член совета вооружений, куда входили высокопоставленные представители германских монополий[977].

В ноябре 1940 года управление Томаса начало разработку предложений об использовании экономических ресурсов для нужд вермахта уже в первые месяцы войны против СССР на всей его европейской части вплоть до Урала. В предложениях отмечалось, что необходимо воспрепятствовать уничтожению Красной армией при отступлении запасов продовольствия, сырья и промышленных товаров, разрушению заводов оборонной промышленности, шахт и железнодорожных магистралей. Особое внимание обращалось на важность захвата кавказского нефтеносного района. Овладение Кавказом, а также районом устья Волги предлагалось включить в число важнейших задач восточной кампании[978].

В начале 1941 года по инициативе Томаса был создан специальный «Рабочий штаб „Россия“» под руководством генерала Шуберта. 28 февраля 1941 года Томас писал о планах захвата советских промышленных предприятий: «К выполнению этой задачи с самого начала было бы целесообразно подключить надежных представителей немецких концернов, так как, только опираясь на их опыт, можно без промедления проводить успешную работу» [979].

«Рабочий штаб „Россия“» послужил зародышем центрального органа по экономической эксплуатации захваченных территорий Советского Союза – военно-хозяйственного штаба специального назначения под условным наименованием «Ольденбург»[980], о создании которого было объявлено на широком совещании руководящих лиц вермахта совместно с промышленниками 29 апреля 1941 года. Позднее он был переименован в военно-хозяйственный штаб «Восток». Общее руководство этим штабом осуществлял Геринг.

О характере деятельности штаба свидетельствуют инструкции и директивы, которые были собраны в так называемой «Зеленой папке» от 23 мая 1941 года, направленной 1 июня того же года в различные инстанции, связанные с проведением «восточной политики»[981]. В одной из них говорилось: «Главная экономическая цель действий – добыть для Германии как можно больше продовольствия и нефти. Наряду с этим из оккупированных областей должны быть изъяты для немецкой военной промышленности все прочие сырьевые материалы… Полностью неправильным было бы представлять себе, что в оккупированных областях должна проводиться единая линия на быстрейшее приведение их в порядок и восстановление»[982].

В документах «Зеленой папки», где излагались цели и последовательность германской экономической экспансии, говорилось о немедленном вывозе в Германию запасов ценного сырья (платины, магнезита, каучука и др.) и оборудования. Другие важные виды сырья должны были сохраняться до того момента, пока «идущие вслед за войсками хозяйственные команды не решат, будет это сырье переработано в оккупированных областях или вывезено в Германию»[983]. Какую отрасль промышленного производства надлежало сохранить, восстановить или организовать вновь в оккупированных областях СССР, руководство рейха определяло, исходя только из нужд германской военной машины[984].

Военные цели агрессии нацистской Германии против СССР состояли в том, чтобы еще до окончания войны с Англией в ходе скоротечной летней кампании разгромить советские Вооруженные силы и оккупировать большую часть европейской территории Советского Союза до Волги и Северной Двины. Достижение этих целей представляло собой центральное звено военной кампании против СССР.

Что касается вопроса военного планирования Германией войны с СССР, то при разработке оперативно-стратегического замысла войны на Востоке германское командование исходило из следующих предпосылок:

а) исключительные размеры территории России делают абсолютно невозможным ее полное завоевание;

б) для достижения победы в войне против СССР достаточно достигнуть важнейшего оперативно-стратегического рубежа, а именно линии Ленинград, Москва, Сталинград, Кавказ, что исключит для России практическую возможность оказывать военное сопротивление, так как армия будет отрезана от своих важнейших баз, в первую очередь от нефти[985];

в) для решения этой задачи необходим быстрый разгром Красной армии, который должен быть проведен в сроки, не допускающие возможности возникновения войны на два фронта[986].

Ближайшей стратегической целью руководство Германии поставило разгром и уничтожение советских войск в Прибалтике, Белоруссии и Правобережной Украине. Предполагалось, что в ходе наступательных операций вермахт достигнет Киева с укреплениями восточнее Днепра, Смоленска и района южнее и западнее озера Ильмень. Дальше было необходимо своевременно занять важный в военном и экономическом отношении Донецкий угольный бассейн, а на севере – быстро выйти к Москве.

К операциям по взятию Москвы директива требовала приступить лишь после уничтожения советских войск в Прибалтике, захвата Ленинграда и Кронштадта. По плану группа армий «Север» должна была вести наступление в направлении на Ленинград, группа армий «Центр» и «Юг» – на Москву и Киев соответственно. Признавалось необходимым избежать крупного сражения в районе Белостока, а дать его не далее как в районе Минска. Предусматривалось также не допустить фланговых контрударов советских войск.

Подготовка нападения на СССР тщательно маскировалась. 24 марта 1941 года командующий группой армий «Центр» Ф. фон Бок приказал соорудить различные укрепления вдоль границ Польши и Восточной Пруссии, предназначенные якобы для обороны от возможного советского наступления. Также было решено не препятствовать полетам советской авиации по разведке проводимых работ. Оборонительные сооружения возводились так, чтобы впоследствии их можно было использовать в качестве исходных позиций для наступления на СССР.

Таким образом, установка на достижение победы на Западе через победу на Востоке вплоть до 22 июня 1941 года была основной стратегической целью Германии. Германское руководство, принимая решение напасть на СССР, руководствовалось своими собственными стратегическими соображениями, а не опасениями перед возможным скорым советским нападением, поскольку Советский Союз расценивался только как потенциальная угроза для Германии в будущем[987].

В целом политические, экономические и военные цели Германии в войне против СССР были тесно связаны между собой и отражали совокупные интересы нацистского руководства, командования вермахта и германских монополий. Они были разработаны и утверждены военно-политическими кругами еще до начала Великой Отечественной войны, то есть до того, как вермахт вступил в военные действия с Красной армией. Преступные цели ставились заблаговременно, и для их достижения заранее планировалось использование преступных средств. Попытка претворения в жизнь нацистской «восточной программы» оказалась возможной только потому, что ее основные компоненты (расширение германского господства в направлении на Восток; крайний расизм, великогерманский шовинизм и антикоммунизм; культ силы; признание допустимости использования любых средств в борьбе за существование и т. д.) задолго до войны стали составной частью идеологии правящих кругов.

Экономическая, политическая, военная, ментальная подготовка Германии к новой войне началась практически сразу после ее поражения в Первой мировой войне и осуществлялась в несколько этапов. Сначала правящие круги Германии, используя противоречия среди бывших союзников по Антанте, стремились сохранить территориальную целостность бывшей империи, ее военно-экономический потенциал и сократить выплаты по репарациям или уклониться от них. Затем, когда период революции и кризиса сменился периодом стабилизации, успешно была использована возможность наращивания промышленного производства, реконструкции старых предприятий и строительства новых. Мировой экономический кризис 1929 года разрушительно сказался на экономике Германии и объективно способствовал приходу нацистской диктатуры на смену либеральным правительствам. Экономическая подготовка к войне, продолжавшаяся в период Веймарской республики в консервативных и скрытых формах, с приходом к власти Гитлера получила небывалый размах и силу. До 1935 года экономическая подготовка к войне осуществлялась скрытно и использовалась для расширения программ занятости. С принятием в 1936 году «четырехлетнего плана» был взят открытый курс на тотальную подготовку к войне. Экономические приготовления к нападению на Советский Союз проводились в ходе общей подготовки Германии к войне, после того, как были осуществлены первые захваты в Европе, и в рамках сравнительно короткого времени с середины 1940 года до июня 1941 года.

Состояние германской экономики к сентябрю 1939 года свидетельствовало о том, что Германия в то время была еще не готова к ведению длительной войны, хотя в этом направлении и проводилась большая работа. Это определило и выбор военной стратегии. Германское военно-политическое руководство исходило из того, что своих противников следует громить поодиночке, последовательно одного за другим в ходе скоротечных военных кампаний. Концепция скоротечной войны (блицкрига) нашла свое выражение как в общей стратегии войны, так и в организации, снабжении, боевой и идеологической подготовке вооруженных сил. По мнению нацистского руководства, блицкриг давал Германии возможность успешно достигать военных целей, экономически обеспечивать нужды вермахта и в то же время сохранять на необходимом уровне гражданские отрасли промышленности.

Первоначально блицкриг был опробован на Польше. Гитлер считал безусловно необходимым захват Польши для «обеспечения польских поставок сельскохозяйственных продуктов и каменного угля для Германии». И если это удастся, то, по мнению Гитлера, «Германия станет непобедимой и сможет раз и навсегда рассчитаться с бедной рудой Францией»[988].

Полное же обеспечение расширяющегося таким образом экономического пространства казалось возможным только с «присоединением сырьевых запасов России». Вермахт выступил энергичным сторонником сохранения «большого экономического пространства» и экономического сотрудничества с Советским Союзом.

Опасения разрастания польской кампании в войну неопределенного размаха существенно повлияло на решение о привлечении ресурсов СССР до принятия Гитлером решения о нападении на Польшу. Если Берлин в отношении СССР, так же как и Франции, с 1933 года вел политику, направленную на сокращение торговли, как с потенциальными противниками, то с 1939 года произошло заметное оживление германо-советского торгового обмена, особенно что касается расширения немецкого импорта (см. табл. 5).

Таблица 5. Импорт Германии из СССР[989]

Уже в феврале 1939 года, как раз в то время, когда принимались первые предварительные решения о кампании против Польши, с Советским Союзом обсуждались условия расширения товарообмена. Хотя СССР соглашался поставить не более 50 % от желаемого сырья, по экономическим и политическим причинам Германия и в этом случае готова была подписать заключительное соглашение. Когда 19 августа 1939 года было заключено торговое и кредитное соглашение, немецкая военная экономика в течение следующих 12 месяцев должна была получить сырье на сумму 100 млн рейхсмарок. Поэтому Гитлер был убежден, что можно больше не бояться вмешательства Франции и Англии в польский конфликт и установления блокады, так как «Восток поставит зерно, скот, уголь, свинец»[990].

После подписания советско-германского договора о ненападении Гитлером были выполнены не только стратегические, но и военно-экономические требования военных и промышленников, которым очень своевременным казался налаженный широкий товарообмен между Германией и Советским Союзом в случае вступления в войну Великобритании и изоляции Германии от мирового рынка.

В соответствии с договором об экономическом сотрудничестве, заключенным в феврале 1940 года, Германия в течение следующих 12 месяцев должна была получить сырье на 800 млн рейхсмарок, что позволяло в значительной мере ослабить экономическую блокаду со стороны Великобритании. Советские поставки сырья не в последнюю очередь создали предпосылки к тому, что отрезанная с сентября 1939 года от мирового рынка Германия показала удивительную экономическую выносливость. В 1940 году советский сырьевой экспорт сосредоточился в основном на Третьем рейхе и составлял 49 процентов общего экспорта фосфатов, 77,7 – асбеста, 62,4 – хромовой руды, 40,7 – марганцевой руды, 75,2 – минеральных масел, 66,0 – процентов хлопка-сырца[991] (см. табл. 6, 7).

Таблица 6. Импорт в Германию сельскохозяйственного сырья и продуктов лесной промышленности (в тыс. тонн)[992]

Таблица 7. Импорт в Германию некоторых видов минерального сырья (в тыс. тонн)[993]

Принимая во внимание запланированную войну за жизненное пространство против СССР, правительство рейха ограничивалось минимумом ответных поставок, достигавших именно такой меры, которая казалась необходимой для обеспечения импорта из СССР. К моменту нападения на СССР долг Германии был чрезвычайно высок. По разным данным, Германия компенсировала поставки из СССР промышленными товарами (металлопрокатом, станками, электрооборудованием) всего на 57–67 процентов[994].

В 1939 году экономика Третьего рейха если и была в целом готова к войне, то только к ограниченной по территории и времени. Командование вермахта ясно понимало, что экономика Германии не выдержит длительного военного конфликта, который может развиться из планируемого нападения на Польшу. Военная организация военной экономики оперировала в своих планах снабжения вполне разумными величинами. В соответствии с ними, принимая во внимание хорошие урожаи 1938-го и 1939 годов и оставшиеся валютные запасы, можно было рассматривать продовольственное положение страны в начале войны как благоприятное. Считалось, что были созданы достаточные запасы хлеба, но потребление жиров предполагалось снизить по сравнению с мирным временем на 57 процентов, а мяса – на 68 процентов. При оценке запасов минерального сырья исходили из того, что, учитывая возможность дополнительных поставок из-за границы, в случае длительной войны с Польшей их хватит на 9–12 месяцев[995].

В частности, запасов каучука хватало на 5–6 месяцев при его 30-процентной замене буной, долю которой предполагалось увеличить, поскольку запасов валюты на приобретение сырого каучука не было, а в случае блокады необходимо было считаться с полным прекращением его поставок. Что касается алюминия, то, несмотря на рост производства на базе бокситов из Юго-Восточной Европы, наблюдалась его значительная нехватка для обеспечения потребностей вермахта. Несмотря на расширение производства, закрепленные «четырехлетним планом» цели по обеспечению синтетическим горючим оказались не достигнутыми. Потребление горючего, вызванное вооружением, росло значительно быстрее производства. Тем не менее считалось, что вермахт достаточно обеспечен горючим для скоротечной войны против Польши, так как были созданы значительные запасы[996].

Накануне польской кампании в немецкой экономике наблюдались явления усталости и стагнации, большое несоответствие между объемом заказов и производственными возможностями.

Оценивая такое положение, руководство рейха пришло к выводу, что немецкая экономика в 1939 году находилась на пике своих производственных возможностей, но существенного повышения экономического потенциала добиться больше не представлялось возможным, скорее наоборот. Гитлер перед командованием вермахта говорил: «…наше экономическое положение в связи с нашими ограниченными возможностями таково, что мы сможем продержаться лишь несколько лет»[997]. Время для развязывания военного конфликта для достижения «конечной цели» – захвата мирового господства путем расширения жизненного пространства – еще не пришло. Но Гитлер настаивал на создании экономических предпосылок для этого, так как положение с сырьем и продовольствием для ведения скоротечной войны было обеспечено, но для длительной войны его было недостаточно[998].

Этот вопрос, казалось бы, удалось решить после осуществления ряда успешных быстротечных военных кампаний – сначала против Польши, а затем на Западе. В отношении оккупированных государств Европы нацистское руководство немедленно приступило к проведению политики открытого экономического грабежа. Особенно бесцеремонной и наглой она была в Польше. Уже 27 сентября 1939 года немецкие военные власти издали декрет о секвестре и конфискации польской собственности на территории, присоединенной к Германии. В конце 1940 года Главное опекунское восточное бюро по Польше захватило и передало в немецкую собственность 294 крупных, 9 тыс. средних и 76 тыс. мелких промышленных предприятий, а также 9120 крупных и 112 тыс. мелких торговых фирм. Концерн «Г. Геринг» присвоил себе верхнесилезские угольные рудники, металлургические заводы «Кёнигсхютте» и «Лаурхютте», бывшие польские государственные Островицкие машиностроительные и вагоностроительные заводы и другие предприятия. Монополист Г. Хенкель завладел частью польских месторождений цинка, а граф Н. Баллестрем вместе с Г. Круппом – рядом металлургических заводов и горнодобывающих предприятий[999]. Собственностью «ИГ Фарбен» стали польские фирмы по производству красителей – «Борута», «Воля» и «Винница». В руки германских монополий перешли, кроме того, крупные трубопрокатные и металлургические заводы в Сосновице, горнопромышленный концерн «Банска Гутня». Польский промышленный район в Верхней Силезии был объединен с созданными новыми хозяевами промышленными районами Германии и Чехословакии, что привело к образованию в центре Европы нового мощного промышленного конгломерата, менее уязвимого от возможных бомбардировок, как с запада, так и с востока. Польша сыграла также важную роль в покрытии продовольственного дефицита Германии. В 1941 года здесь было собрано только зерновых культур свыше 4,8 млн т, что составило 20,5 % общего сбора зерновых того года в Германии в довоенных границах.

На оккупированной Германией территории Северной Франции было сосредоточено 97 % производства чугуна, 93 % проката, 55 % цинка, 40 % свинца, 80 % добычи угля и около 100 % железной руды, калия и фосфатов. Здесь было сосредоточено также 89 % французских моторостроительных заводов, 82 % станкостроительных, 80 % – авиастроительных. В этой зоне выращивали 70 % зерна, содержали 65 % крупного рогатого скот[1000]. Немецкие концерны поделили между собой крупнейшие промышленные предприятия Франции, как это уже было сделано в Польше и Чехословакии. К концерну «Г. Геринг» отошли многие горнопромышленные и металлургические заводы, к концерну Клёкнера – металлургические заводы в Кнутанже[1001]. До конца 1940 года у Франции были конфискованы большие запасы металлов: 135 тыс. т меди, 20 тыс. т свинца, 9,5 тыс. т олова, 9 тыс. т никеля и 9 тыс. т алюминия. В Германию было вывезено много железной руды, бензина, дизельного топлива, керосина, машинного и смазочного масла, сала, текстильного сырья и многое, многое другое[1002].

Разнообразное сырье и продовольствие было захвачено в Бельгии, Голландии, Норвегии, Дании и Люксембурге. Немецкая промышленность незамедлительно использовала производственные мощности и сырье этих стран. Из Бельгии только в 1940 году в качестве трофеев было вывезено 78,6 тыс. т цветных металлов, реквизировано 1,3 млн т чугуна и 1,2 млн т стали. В Голландии Германия захватила 3,5 млн т каменного угля и кокса, 221 тыс. т железного лома, 61,6 тыс. т медной руды, 58,4 тыс. т жидкого горючего, 14,8 тыс. т меди, 2,4 тыс. т олова и другие материалы[1003]. Только в 1941 году из Северной Франции и Бельгии было получено товаров на сумму около 2 млрд рейхсмарок. Германия почти полностью реквизировала голландский флот общим водоизмещением в 1,5 млн регистровых брутто-тонн.[1004]

В Норвегии Германия захватила заводы по производству алюминия, легированной стали и молибдена, пиритов, титана, никеля и железной руды. Под ширмой так называемого «центрального бюро запасов» Германия присвоила 70 % ферросплавов, свыше 34 % алюминия и почти 30 % никеля. Норвежская промышленность поставляла Германии ежегодно 200–250 тыс. т меди и примерно 200 тыс. т серы, являясь единственным ее поставщиком в Европе. Норвежские заводы «Кристанне спигерверк» и «Кнабергруппене» покрывали потребность Германии в молибдене (75 %) и ванадии[1005]. За 1940–1941 годы немецкие оккупационные власти вывезли из Норвегии и использовали для нужд оккупационной армии продовольствия, сырья, полуфабрикатов и готовой военной продукции на сумму свыше 3 млн марок[1006]. Кроме того, немецкие оккупанты захватили большую часть норвежского торгового флота и рыболовных судов.

Другие оккупированные страны в принудительном порядке стали поставщиками сельскохозяйственной продукции Германии. Так, Данию, несмотря на формальный отказ от термина «оккупация» в отношении этой страны, нацистское руководство рассматривало как свой «продовольственный склад». В Германию вывозилось мясо, масло, крупный рогатый скот, свиньи, яйца, сыр, рыба. Датский торговый флот широко привлекался для перевозки железной руды из Швеции в Германию. В результате этих действий уже в декабре 1940 года формальный долг Германии Дании составил 420 млн крон[1007].

Югославия покрывала значительную часть потребности Германии в цветных металлах – медной, хромовой, сурьмяной рудах. С 1939-го по 1941 год в Германию было вывезено: 734 тыс. т бокситов, 76 тыс. т свинцовой руды, свыше 13 тыс. т хромовой руды, 46,7 тыс. т меди[1008]. За счет Греции Германия восполняла запасы в хромовой и никелевой руде, серном колчедане, бокситах.

Германская военная экономика, таким образом, в значительной мере строилась на использовании военно-экономических потенциалов оккупированных стран. Из них она получала, например, свыше 40 % всей железной руды, ввозимой из-за границы. Поступления легирующих элементов, необходимых для получения качественных сталей, – хром, никель, различные ферросплавы – составляли от 1/2 до 3/4 всего германского импорта важных видов стратегических материалов; почти 1/3 бокситов поступала из Франции, Югославии и Греции, импорт же алюминия из Франции и Норвегии составлял 4/5 всего германского ввоза. В 1941 году на импорт из оккупированных стран приходилось 3/4 общего ввоза медной руды, 4/5 меди и свинца, 1/2 олова и почти весь импортируемый цинк.

Масштабы ограбления оккупированных стран характеризует нижеприведенная таблица 8.

Таблица 8. Вывоз Германией сырья и готовой продукции из оккупированных стран Европы в период до 1941 года (в тыс. т)[1009]

Германия помимо этого продолжала использовать военно-экономические ресурсы союзных, зависимых и некоторых нейтральных стран, так как руководство военной экономики рассматривало их как экономический придаток Германии, как базу стратегического сырья и продовольствия. Ему удалось получать в свое распоряжение все или часть ресурсов этих государств и, включив производственные мощности в систему «большого германского экономического пространства», поставить их на службу захватническим планам. Правда, нацистское руководство применяло здесь несколько иные методы, чем в оккупированных странах Европы: использовался «индивидуальный» подход и более замаскированные формы грабежа.

Так, несмотря на тяжелое положение экономики Италии, Германия все же получала из этой страны бокситы, химическую продукцию – серную, азотную и борную кислоты, синтетический азот, глицерин. За период 1940–1941 годов Германия импортировала из Италии свыше 2 млн т продовольствия и 1174 тыс. т различного стратегического сырья, в том числе 284,5 тыс. т бокситов, 168 тыс. т железо-марганцевой окалины, 122,5 тыс. т цинковой руды. Всего за это время итальянский экспорт в Германию составил более 1445,7 млн марок[1010]. Итальянская промышленность все в большей степени попадала под контроль германских монополий.

Особый интерес с точки зрения военной экономики для Германии представляли союзные государства Юго-Восточной Европы – Румыния, Венгрия, Болгария. Германские монополии рассматривали эти страны как базу стратегического и сельскохозяйственного сырья. Важное место среди них занимала Румыния как главный поставщик нефти и нефтепродуктов. Увеличение ежемесячных поставок нефти с 170 тыс. т в июле 1940 года до 250 тыс. т в сентябре 1940 года означало, что Румыния покрывала более 60 % среднемесячной потребности Германии в этом виде сырья[1011]. На совещании инспекторов 13 сентября 1940 года генерал Томас так охарактеризовал это положение: «В вопросе горючего, пока мы имеем Румынию, а если нужно будет – мы будем ее иметь и в дальнейшем – вместе с немецкими предприятиями она в состоянии покрывать в нем нашу потребность»[1012]. К этому времени немецкие фирмы осуществляли контроль над нефтяной, металлургической и военной промышленностью страны, а также над добычей золота, бокситов, хромовой и марганцевой руд. В 1940 году доля Германии в румынском экспорте составляла: по хлебным злакам – 77 %, масличным культурам – 96 %, овощам – 100 %, скоту – 80 %. В целом же свыше 46 % всего румынского экспорта приходилось на Германию[1013].

На долю союзных стран в 1940–1941 годах приходилось почти 1/3 всего германского импорта. За это время Германия (включая прямые поставки вермахту) получила отсюда стратегического сырья, продовольствия, полуфабрикатов, готовой промышленной продукции, вооружения и снаряжения, а также различных услуг на сумму 6018,8 млн марок[1014]. Это свидетельствует о том, что союзники своими поставками не только укрепили военно-экономический потенциал Германии, но в значительной степени и финансировали ее военные усилия.

Из нейтральных стран особое значение для Германии имела Швеция. Оттуда в Германию поступало большое количество железной руды. На германо-шведских торговых переговорах, состоявшихся в декабре 1939 года, на шведов было оказано экономическое и политическое давление. Они вынуждены были согласиться поставлять в Германию почти всю массу предназначенной для экспорта железной руды, а также некоторые легирующие металлы[1015]. В соответствии с соглашением о товарообороте на 1940 год, подписанном 22 декабря 1939 года, Швеция обязалась поставить Германии 10 млн т железной руды, 20 тыс. т. чугуна, 4500 т ферросилиция, 1000 т силикомарганца[1016]. Из Швеции Германия получала железную руду с высоким содержанием железа, а также шарикоподшипники, качественные стали, станки, электрооборудование, инструменты, целлюлозу для производства взрывчатых веществ, морские суда.

Германия умело использовала нейтралитет Швейцарии, являясь основным покупателем продукции швейцарской машиностроительной, электротехнической, химической, алюминиевой, текстильной и часовой промышленности. 9 августа 1940 года было подписано немецко-швейцарское платежное соглашение, по которому Швейцария предоставляла Германии кредит на сумму в 150 млн швейцарских франков. В 1941 году швейцарский экспорт в Германию увеличился по сравнению с 1938 годом более чем в три раза.

Главным предметом вывоза из Турции была продукция горнорудной промышленности: хромовая и медная руды, свинец, марганец, сурьма и ртуть. В соответствии с немецко-турецким торговым соглашением от 19 января 1939 года Турция обязывалась поставить Германии 120 тыс. т хромовой руды, 11 тыс. т шерсти. Немецко-турецкие торговые связи расширились после подписания 18 июня 1941 года договора о дружбе и ненападении, по которому обе стороны обязались «содействовать во всех отношениях возможно большему объему товарооборота между обеими странами»[1017].

Стабильными были внешнеторговые связи Германии с Японией. Последняя, в соответствии с договоренностью, достигнутой 19 сентября 1940 года на заседании комитета по координации взаимных действий с Германией и Италией, взяла на себя обязательство предоставить этим странам различное сырье, имеющееся в странах Восточной Азии и в районах южных морей. Предусматривалось снабжение Германии таким важным стратегическим сырьем, как каучук, даже в случае вступления Японии в войну[1018].

Приняв в июле 1940 года решение о нападении на СССР, нацистское руководство предприняло ряд мер военно-экономического характера. По указанию начальника штаба ОКВ Кейтеля управление военной экономики и вооружений ОКВ разработало программу наращивания вооружений для «восточного похода».

Основываясь на замысле «восточного похода» и предложениях специалистов по экономике, нацистское военное руководство в сентябре 1940 года приняло так называемую программу «Б» по производству оружия и военной техники для войны против СССР. Этой программой предусматривалось обеспечить к 1 апреля 1941 года оснащение всем необходимым 200 дивизий сухопутных войск, а также пополнение арсеналов ВВС и ВМС более совершенными видами военной техники[1019].

В первые месяцы 1941 года рост германских вооружений достиг наивысшего уровня. Месячное производство, например, танков составляло во втором квартале 1941 года 306 машин по сравнению со 109 на тот же период 1940 года. По сравнению с вооружением сухопутной армии на 1 апреля 1940 года его рост к 1 июня 1941 года выражался в следующих цифрах: по легким 75-мм пехотным орудиям – в 1,26 раза, по боеприпасам к ним – в 21 раз; по тяжелым 149,1-мм пехотным орудиям в 1,86 раза, по боеприпасам к ним – в 15 раз; по легким 105-мм полевым гаубицам – в 1,31 раза, по боеприпасам к ним – в 18 раз; по тяжелым 150-мм полевым гаубицам – в 1,33 раза, по боеприпасам к ним – в 10 раз; по 210-мм мортирам – в 3,13 раза, по боеприпасам к ним – в 29 раз[1020]. Как видно, в связи с подготовкой к войне против СССР выпуск боеприпасов был значительно увеличен, что позволило полностью обеспечить войска вермахта. Только для осуществления начальной стадии операции «Барбаросса» было выделено около 300 тыс. тонн боеприпасов[1021].

Производимое Германией накануне войны вооружение по своим тактико-техническим данным в основном отвечало требованиям времени. Руководству вермахта удалось значительно уменьшить существовавшую в период Западной кампании 1940 года неоднородность в материально-техническом оснащении войск. Вооружение стало более стандартным, а его распределение – более равномерным. Ряд образцов вооружения вермахта превосходил соответствующее вооружение Красной армии по тактико-техническим данным и эффективности боевого применения. Это в первую очередь относилось к авиации, автоматическому стрелковому оружию.

Начиная с осени 1940 года германское руководство военной экономикой предприняло конкретные шаги для использования промышленного потенциала оккупированных и зависимых стран в своих милитаристских целях. Прежде всего, нуждам вермахта была подчинена военная промышленность Чехословакии. Заводы «Шкода» выпускали для вермахта артиллерийские системы: 240-мм пушки M-16, 170-мм и 210-мм пушки, 210-мм мортиры. Авиационная промышленность Чехословакии производила до 1500 самолетов в год. Для вермахта было налажено также производство оптических приборов, средств связи, химического, инженерного и другого снаряжения. За счет Чехословакии военно-промышленная база Германии увеличилась по производству артиллерии, стрелкового оружия и боеприпасов примерно на 20–25 %, по производству самолетов, танков и тягачей – на 15–20 %[1022].

Военно-экономическая организация вермахта максимально использовала производственные мощности авиационной и автомобильной промышленности Франции. На основе немецких заказов на 1941 год французские авиастроительные предприятия поставили Германии самолетов и авиамоторов на сумму 5420 млн франков. Заказы вермахта были размещены на 14 тыс. французских предприятиях, где было занято около 3 млн чел., или более 60 % всех промышленных рабочих. Объем немецких заказов во Франции только на 1941 год превысил 49,3 млрд франков[1023]. В Бельгии германская военная администрация взяла под свой контроль все отрасли промышленности, необходимые для военного производства, и координировала поставки Германии самолетов, различного вооружения, боеприпасов, средств связи, приборов, автомашин, судов. В Голландии для вермахта производилась аппаратура связи, различное электротехническое оборудование. В первой половине 1941 года 70 % всех производственных мощностей голландской промышленности работало на Германию и ее вермахт. С начала оккупации и до конца 1941 года сумма немецких военных заказов, размещенных в различных отраслях промышленности Голландии, повысилась до 2430 млн марок[1024]. Даже в Дании, не располагавшей мощной военной промышленностью, с мая 1940-го по 1941 год были размещены заказы на вооружение и боеприпасы стоимостью 101 млн марок. За это же время из текущего производства Дании для нужд вермахта было поставлено различного вооружения, судов, средств связи на сумму 64 млн марок. В Норвегии на германскую армию работал концерн «Норвежское акционерное общество взрывчатых веществ».

Таблица 9. Заказы вермахта на вооружение в оккупированных странах Европы на 1 апреля 1941 года[1025]

Накоплению вермахтом вооружений способствовало и то, что в течение почти десяти месяцев (с июля 1940-го по апрель 1941 года) он не вел боевых действий на сухопутных театрах. Кроме того, к собственным запасам оружия, военной техники и боеприпасов прибавилось огромное количество трофеев. В распоряжение вермахта перешло вооружение 30 чехословацких, 34 польских, 92 французских, 12 английских 22 бельгийских и девять голландских дивизий, а также огромные запасы различного снаряжения и боеприпасов.

Заказы вермахта выполняли также предприятия союзников Германии и некоторых нейтральных стран. Из Италии для вермахта поставлялись электромашины для подводных лодок, моторы, боеприпасы, отдельные виды вооружения. Крупные машиностроительные предприятия Венгрии – «Манфред Вайс», «Маваг», «Ганц», «Данубия» и другие – были переключены на производство для германской армии орудий, минометов, стрелкового оружия. По германским заказам Швеция поставляла для вермахта артиллерийские орудия и другую военную технику. Стоимость поставок вооружения, боеприпасов, а также стратегических материалов из Швейцарии превысила в 1941 году 541,3 млн швейцарских франков[1026].

Рассматривая динамику развития военного производства Германии в период непосредственной подготовки нападения на Советский Союз можно констатировать непрерывный рост производства вооружения и военных материалов в конце 1940-го – первой половине 1941 года. Если в сентябре – декабре 1939 года среднемесячный выпуск военной продукции составил в стоимостном выражении 583 млн марок, то во втором квартале 1941 года он почти удвоился и был равен 1099,8 млн марок.[1027] Об обеспечении «восточного похода» необходимым оружием, военной техникой и боеприпасами свидетельствуют данные таблицы 10.

Таблица 10. Производство вооружения, военной техники и боеприпасов для сухопутных войск в период с 1.09.1940 по 1.04.1941 по программе вооружений «Б»[1028]

Примечание к табл. 10:

а) незаполненные места означают виды боеприпасов, производство которых было определено заранее в связи с имевшимися достаточными запасами этих боеприпасов;

б) выпуск приостановлен, так как производились только танки типа III с 50-мм пушкой.

Предпринятые нацистским руководством меры позволили ему обеспечить вермахт всем необходимым вооружением и боеприпасами для войны против СССР. Но расчеты делались из краткосрочного, молниеносного характера предстоящей кампании. Предполагалось, что по расходу оружия и боеприпасов она принципиально не будет отличаться от прежних кампаний вермахта.

Перед нападением на Советский Союз в германской экономике был разработан и осуществлен на практике ряд новых организационных мер для пополнения запасов стратегического сырья и форсирования производства вооружения. Для мобилизации всех энергетических ресурсов в начале 1941 года были созданы имперские производственные объединения «Нефть» и «Уголь», ведущую роль в которых играли представители крупнейших германских концернов[1029]. Военно-экономические учреждения Германии развернули бурную деятельность по обеспечению плана «Барбаросса». Особое внимание уделялось выполнению мобилизационных планов производства танков, самолетов, артиллерийско-стрелкового вооружения. При этом предусматривалось в дальнейшем использование производственных мощностей на захваченных территориях СССР. В этих целях 9 июня 1941 года при государственном уполномоченном по четырехлетнему плану был создан военно-экономический штаб «Восток», которому подчинялись четыре хозяйственные инспекции[1030].

С другой стороны, под влиянием военных успехов на Западе Гитлер считал, что экономическая жизнь не нуждается в столь большой перестройке, как это предусматривалось мобилизационными планами[1031]. В то же время германское руководство видело и слабые стороны мобилизационных планов и мероприятий, связанных в первую очередь с трудностями в обеспечении экономики сырьем и рабочей силой. Но уверенность в успехе новой скоротечной войны давала правящим кругам Германии делать расчеты на то, что можно будет обеспечить экономические потребности вермахта, сохранив на необходимом уровне гражданские отрасли промышленности для обеспечения внутренней стабильности и социального спокойствия.

Важным элементом в осуществлении стратегии блицкрига был пошаговый захват экономических потенциалов других стран, что позволяло за их счет преодолевать трудности собственной экономики. Немецкий историк Р.-Д. Мюллер пишет, что «Гитлер вкладывал в понятие блицкрига такую целеустремленную военную стратегию, которая имела своей целью получение необходимых средств для ведения длительной войны». Отсюда следует и одна из формул агрессии: «Война кормит войну»[1032].

Анализ состояния предвоенной германской экономики показывает, что гитлеровская Германия не была обеспечена необходимыми сырьевыми ресурсами для ведения длительной войны. Немецкая промышленность в высокой степени зависела от импорта. Выход из создавшегося положения германское руководство видело в проведении последовательных «молниеносных» кампаний против соседних государств и захвату их экономических ресурсов. Эта концепция предусматривала внешнеполитическую изоляцию противников и их быстрый разгром поодиночке. Она допускала нарушение международного права, применение преступных способов и методов ведения войны, проведение широкого террора в захваченных странах для полного подчинения. Так, планы захвата Голландии, Бельгии, Северной Франции предусматривали в первую очередь захват и использование экономических ресурсов этих стран. Те же цели ставились при захватах соседних государств на севере Европы и на Балканах.

В целом германские теоретики, ориентировавшиеся на развитую военную экономику, высказывали требование, чтобы: 1) военные операции согласовывались с ведением экономической войны, 2) военная экономика стояла на службе военных операций и 3) планы военных операций проводились в жизнь при четком согласовании с экономическими задачами[1033]. В действиях вооруженных сил они видели важнейшее средство ведения экономической войны. «Целью должно быть не только уничтожение вооруженных сил противника, – писал Томас, – но и захват его военного потенциала, в особенности его экономики. И только если будут обеспечены военные и экономические цели, в будущем может быть достигнута и политическая цель войны»[1034]. Эти требования стали доктринальными, хотя в различной степени учитывались разными видами вооруженных сил Германии. Для военно-воздушных сил, например, главная задача состояла в разрушении экономического потенциала противника. ВМС главную цель видели в «торговой войне», а поэтому их основной задачей был контроль за морскими коммуникациями. Сухопутные войска должны были осуществлять непосредственный захват территории с находящимися на ней сырьевыми ресурсами и промышленными объектами[1035].

Используя такие преимущества, как отмобилизованность вооруженных сил, наличие современного оружия и военной техники, ее проверка в западных кампаниях, немецкое руководство считало, что и в войне против Советского Союза Германии также удастся осуществить блицкриг. Экономический штаб ОКВ рассчитывал захватить около 75 % всей советской промышленности, а также необходимое сырье и продовольствие[1036]. Руководители германской экономики провели специальные исследования по вопросам взаимодействия в решении оперативных задач и военной экономики. Они рассчитывали на быструю «оккупацию пшеничных полей Украины и кавказских нефтяных месторождений», захват богатых трофеев[1037].

По указанию Гитлера в оперативных планах вермахта большое внимание обращалось на удаленные регионы Советского Союза (Кавказ, Урал), а также окраинные зоны (Балтийское и Черное моря). В этом смысле учет военно-экономических причин и экономических целей войны явно довлел над оперативным планированием[1038]. Управлению военной экономики и вооружений ОКВ были даны указания подготовить информацию о советской военной промышленности, энергетической и дорожно-транспортной сети, источниках сырья, месторождениях нефти, а также представить общие сведения о гражданской экономике СССР.

Экономическая подготовка Германии к войне осуществлялась в двух направлениях. Создавалась необходимая хозяйственная база для обеспечения ведения длительной тотальной войны и достижения конечной цели германского империализма и фашизма – завоевания мирового господства. Одновременно просматривалось создание таких экономических предпосылок, которые позволили бы, максимально сохраняя гражданские отрасли народного хозяйства, экономически обеспечивать условия для успешного проведения отдельных молниеносных кампаний. Если к началу войны развитие первого направления не достигло необходимого уровня, то процесс расширенного вооружения в применении к стратегии молниеносной войны получил в экономической области необходимую базу, способную определенное время выдержать нагрузки скоротечных военных кампаний. Узким местом военной экономики Германии оставалась ее нестабильная обеспеченность стратегическим сырьем, а также недостаток людских ресурсов.

Таким образом, в экономическом отношении Германия была подготовлена к ведению ограниченных по времени войн, что выражалось прежде всего в превосходстве над противником в вооружении. Успех гитлеровцев в кампаниях против Польши, Франции, других стран создал у командования вермахта и руководства военной экономикой уверенность, что и война против CCCР может быть выиграна в ходе одной скоротечной кампании и без полного мобилизационного напряжения экономики. В недооценке возможности длительное время противостоять коалиции более сильных в военном и экономическом отношении держав проявились недальновидность и авантюризм германского политического и военного руководства.

Начиная войну против СССР, Германия также надеялась, что ей не придется вести войну на два фронта, за исключением морских и воздушных операций на Западе. Немецкое военное командование вместе с представителями германской промышленности строило планы быстрого захвата и освоения природных ресурсов, промышленных предприятий и рабочей силы Советского Союза. На этой основе руководство Третьего рейха считало возможным в короткие сроки увеличить свой военно-экономический потенциал и предпринять дальнейшие шаги по достижению мирового господства.

После прихода национал-социалистов к власти в Германии они стали искать себе союзников в странах, которые также считали себя обиженными итогами Первой мировой войны, стремились к насильственной ревизии установленного мирового порядка и были враждебно настроены не только против Советского Союза, но и против Великобритании, Франции и США. Выбор руководителей Третьего рейха пал на фашистскую Италию в Европе и милитаристскую Японию на Востоке. С нацистской Германией их объединяло мировоззрение, и каждая из них могла в какой-то мере способствовать выполнению агрессивных замыслов немецко-фашистского руководства. Италии предстояло выступить соперником Великобритании и Франции на Средиземном море и в Северной Африке, Японии – сковывать силы США и Великобритании в бассейне Тихого океана.

Объединение Германии, Италии и Японии в рамках Антикоминтерновского пакта в 1936 году стало прологом к формированию коалиции трех агрессивных держав.

Вместе с тем, несмотря на идеологическую общность партнеров, создание агрессивного блока не было единовременным актом и проходило в сложной и изменчивой международной обстановке. В отдельные периоды на реализацию планов нацистского руководства Германии по консолидации сил государств «оси» влияли как противоречия между участниками блока, борьба между ними за сферы интересов, так и внешние факторы. К последним относится состояние взаимоотношений в лагере противоположной стороны – позиция ведущих стран Запада и СССР. Поэтому было бы упрощением рассматривать состояние фашистско-милитаристского союза в период после Мюнхена и до нападения на СССР без учета деятельности других крупных игроков на международной арене, прежде всего Великобритании, Франции, США и СССР.

Хотя Антикоминтерновский пакт декларировал антибольшевистскую направленность, тем не менее он преследовал и другие, далеко идущие цели. Как было отмечено в английской журнале «Тайм энд тайд» в декабре 1937 года, «три державы отнюдь не объединились просто для борьбы с опасностью коммунизма. Намерены ли они пойти на Советский Союз? Не исключено, если бы им представилась такая возможность. Но пакт в основном имеет другие цели… Для Японии война против СССР трудна, завоевание Китая также сопряжено с большими трудностями. Наиболее легким направлением для Японии является южное – на Аннам и Голландскую Ост-Индию»[1039].

Следует обратить внимание и на то, что если в идейно-мировоззренческом плане между германским и итальянским фашистскими режимами не было существенных различий, то расистская идеология национал-социализма и теории о неполноценных «цветных» народах порождали недоверие между Японией и Германией. Тем не менее правящие круги Японии, в частности правительство К. Хироты, стали рассматривать нацистскую Германию как выгодного союзника в антисоветской политике и осуществлении захватнических планов в Азиатско-Тихоокеанском регионе[1040].

В период подготовки к Мюнхену Великобритания и Франция взяли на себя роль «миротворцев», стремясь реализовать те или иные собственные интересы и обезопасить себя в одностороннем порядке. С другой стороны, у руководства СССР все в большей степени росли сомнения в возможности достижения договоренностей с Западом о совместных коллективных действиях против угрозы объединения агрессивных государств.

После оформления «оси Берлин – Рим» и Антикоминтерновского пакта Гитлер решил дополнить их военными союзами с Италией и Японией. Однако Муссолини колебался и не ответил согласием на попытку фюрера во время его визита в Рим в мае 1938 года заключить военный союз[1041]. Это объяснялось недовольством Италии аншлюсом Австрии в марте 1938 года, а также заключением между Италией и Великобританией 16 апреля 1938 года соглашения, по которому последняя обязалась признать захват Италией Эфиопии в обмен на итальянские обязательства вывести свои войска из Испании. Однако поскольку это соглашение подлежало еще ратификации английским парламентом, Муссолини не спешил разрушать «дружественные» отношения с Лондоном заключением военного соглашения с Германией.

Повторная попытка со стороны Германии была предпринята в конце октября 1938 года, когда министр иностранных дел И. Риббентроп прибыл в Рим, чтобы получить согласие Муссолини на заключение Тройственного пакта. Однако дуче в ходе переговоров 28 октября заявил, что с этим следует повременить до тех пор, пока не будут уточнены цели участников пакта в «изменении географической карты мира», и при этом выразил несогласие с формулировкой в проекте договора, предусматривавшей создание чисто оборонительного альянса, «потому что никто не думает о том, чтобы напасть на тоталитарные государства… Поэтому мы должны установить цели и объекты завоеваний»[1042]. Риббентроп согласился с этой концепцией союза, добавив, что «Средиземное море должно стать итальянским морем»[1043].

Практически в тот же период Риббентроп совместно с назначенным в августе 1938 года японским послом в Берлине Х. Осимой стали готовить проект договора о заключении германо-итальяно-японского военного союза – «Пакта о консультациях и взаимопомощи», так называемого Тройственного пакта. Согласно проекту этого договора стороны должны были взять на себя обязательства оказывать друг другу военную помощь в случае «неспровоцированного» нападения на одну из них одного или нескольких государств. Стратегической целью пакта должна была стать совместная вооруженная борьба против любых противников фашистских государств как на Западе, так и на Востоке[1044].

Ратификация английским парламентом 15 ноября 1938 года упомянутого соглашения о признании Великобританией захвата Италией Эфиопии поощрила итальянское руководство активизировать пропагандистскую деятельность относительно участия страны в перекраивании границ и захвате чужих территорий. Так, 30 ноября 1938 года министр иностранных дел граф Г. Чиано выступил в итальянском парламенте с речью, в которой заявлял о притязаниях на часть земель Франции и ее заморских владений. Это выступление было поддержано группой депутатов-фашистов, а также толпой римских фашистов, собравшихся у здания парламента, выкрикивавших лозунги «Тунис! Джибути! Ницца! Корсика!»[1045]. Эти территориальные претензии к Франции были немедленно подхвачены итальянской печатью, отражая таким образом агрессивные планы правительства Муссолини.

В свою очередь экспансионистские устремления Италии вызвали беспокойство у руководства Великобритании. В январе 1939 года премьер-министр Н. Чемберлен и министр иностранных дел лорд Э. Галифакс стали предпринимать попытки «умиротворить» Муссолини. В Риме начались англо-итальянские переговоры, касавшиеся главным образом средиземноморских проблем. Однако английской стороне не удалось добиться реальных гарантий сохранения своих позиций в этом регионе[1046].

Со своей стороны Гитлер заявил о безоговорочной поддержке итальянской внешнеполитической программы. В штабе Верховного командования вермахта (ОКВ) 26 ноября 1938 года был заранее подготовлен документ под названием «Соображения относительно переговоров представителей вермахта с Италией», в котором их военно-политической основой должно быть согласование вопросов взаимодействия в войне «Германии и Италии против Франции и Англии с целью в первую очередь разгромить Францию. Тем самым наносится удар и по Англии, которая, потеряв базу для продолжения войны на материке, окажется перед лицом того, что все силы Германии и Италии будут направлены против нее одной»[1047].

2 января 1939 года Муссолини поставил в известность Берлин о готовности Италии подписать договор о военном союзе с Германией и Японией без каких-либо поправок в его тексте в последней декаде текущего месяца[1048]. Однако в этот период Италия не была готова участвовать в широкомасштабной войне в союзе с Германией, так как ее экономика была подорвана войной против Эфиопии и вооруженной интервенцией в Испании. 16 апреля 1939 года Муссолини и Чиано заявили об этом прибывшему в Рим рейхсминистру Г. Герингу. Гитлер к этому времени уже подписал директиву о подготовке нападения на Польшу, а Геринг скрыл это от Муссолини, заявив, что Германия, как и Италия, в ближайшие годы не намерена нарушать мир в Европе[1049].

Захват Германией Чехословакии вызвал отрицательную реакцию в итальянских верхах, так как Италия не получила ни одного квадратного метра чехословацкой территории. Компенсацией за это, по мнению итальянских правителей, должна была стать Албания. 5 апреля 1939 года итальянское правительство предъявило Албании ультимативные требования.

6 апреля 1939 года Чемберлен сделал в палате общин заявление, что Великобритания не имеет прямой заинтересованности в Албании, но выражает беспокойство постольку, поскольку может возникнуть угроза миру[1050]. Нацистская Германия выступила в поддержку своей союзницы. Риббентроп сообщил в Рим, что Берлин с симпатией следит за итальянской акцией в Албании, поскольку любая победа Италии «служит укреплению мощи оси»[1051]. 7 апреля итальянский экспедиционный корпус высадился в ряде портов Албании. 10 апреля 1939 года итальянские войска, имея огромное превосходство в живой силе и технике, завершили оккупацию страны.

В тот же день СССР официально квалифицировал оккупацию Албании фашистской Италией как акт агрессии. Как писала газета «Правда», «захват Албании создает угрозу Югославии, на которую с севера нажимает фашистская Германия, на территорию которой (то есть Югославии. – Авт.) готовы посягнуть и Венгрия и Болгария. Создается угроза Греции. Агрессия все гуще заливает Балканы»[1052].

Германская поддержка Италии ускорила заключение германо-итальянского военного соглашения. 22 мая 1939 года министры иностранных дел двух государств Чиано и Риббентроп подписали «Пакт о дружбе и союзе между Италией и Германией» (так называемый Стальной пакт)[1053]. Обе стороны обязались согласовывать «свои позиции по всем вопросам, касающимся их взаимных интересов или общего положения в Европе»[1054]. Статья 3 этого договора обусловливала взаимную военную помощь: если одна из сторон «окажется в военном конфликте с другой державой или другими державами, то другая договаривающаяся сторона немедленно выступит на ее стороне в качестве союзника и поддержит ее всеми военными силами на суше, на море и в воздухе»[1055]. В случае совместного ведения войны Италия и Германия обязывались заключать перемирие или мир только с полного обоюдного согласия. Для Германии этот пакт можно считать прелюдией к войне.

В середине августа 1939 года во время встречи Чиано с Риббентропом в Зальцбурге итальянской стороне дали понять, что Гитлер намерен вскоре напасть на Польшу. Нацистское руководство оказывало сильное давление на итальянских партнеров с тем, чтобы заставить их выступить одновременно с Германией, предлагая за это участие в кампании по разделу малых стран, прежде всего Югославии[1056].

Утром 25 августа Муссолини получил письмо Гитлера, в котором тот уведомлял, что нападение на Польшу может произойти в самое ближайшее время. В ответе Муссолини фюреру итальянский союзник заявлял, что вмешательство Италии может быть осуществлено при условии, что «Германия предоставит нам немедленно военную технику и сырье, необходимые для того, чтобы противостоять нападению французов и англичан, которое будет направлено преимущественно против нас»[1057]. В списке значилось до 17 млн тонн различных военных грузов, в том числе 7 млн тонн нефти, 6 млн тонн угля, 2 млн тонн стали и другое сырье[1058]. Гитлер отверг эти требования и просил Муссолини лишь оказать Германии политическую поддержку, сохранив решение Италии о нейтралитете в тайне. В то же время Гитлер просил дуче продолжать открыто мобилизационные мероприятия и тем самым оказывать сдерживающее воздействие на Англию и Францию[1059].

Поскольку значительная часть потребляемого Италией угля поставлялась из Великобритании, а нефть – из Румынии, то западные союзники поставили перед собой цель удержать Италию как можно дольше на положении невоюющего государства. От ее неучастия в войне зависела свобода судоходства союзников в Средиземном море, а также попытки создания блока нейтральных государств на Балканах. Для Великобритании серьезную угрозу представляла возможность нападения Италии на Египет и Суэцкий канал из Ливии. Поэтому английское правительство тщательно следило за тем, чтобы не дать Италии повода для вступления войну. Была ослаблена блокада Италии. Великобритания даже заключила с ней торговое соглашение[1060]. Итальянские заводы и после 1 сентября 1939 года продолжали выполнять французские заказы. Лондонские политики надеялись не только удержать Италию от выступления на стороне Германии, но и перетянуть ее на свою сторону[1061].

Что касается другого союзника Германии по Антикоминтерновскому пакту – Японии, то с ее вовлечением в военный блок дело обстояло достаточно сложно. Хотя японское правительство в марте 1939 года в принципе одобрило проект договора о германо-итальянском военном союзе, однако потребовало, чтобы в тексте обязательно содержалась оговорка о том, что договор имеет исключительно антисоветскую направленность. Такое условие мотивировалось тем, что Япония еще была не готова вести эффективную войну на море против США и Великобритании, а также ее нежеланием лишиться экспорта из США нефти и других стратегических материалов, необходимых для ведения затянувшейся войны в Китае. С марта 1939 года на заседаниях японского кабинета при обсуждении вопроса о характере союза Японии с Германией большинство участников склонялось к тому, чтобы при создавшихся в Европе условиях и неготовности страны вести войну воздержаться от заключения военного пакта, но в то же время формально укреплять антикоминтерновский блок. 20 мая 1939 года правительство К. Хиранумы приняло именно такое компромиссное решение, санкционированное затем императором[1062].

Итак, в ходе переговоров и контактов трех агрессивных государств в 1938–1939 годах выявились определенные расхождения взглядов их участников на ближайшие цели и сроки развязывания мировой войны. Италия и Япония рассматривали Германию как естественного врага СССР и рассчитывали воспользоваться ее нападением на Советский Союз для решения собственных захватнических планов. Нацистское руководство Германии намеревалось создать универсальный военный блок, рассчитанный на ведение войны как против стран западной демократии, так и против СССР.

Тем не менее при всех разногласиях складывавшийся военный союз нацистской Германии, фашистской Италии и милитаристской Японии представлял собой реальный факт и серьезную угрозу миру.

1 сентября 1939 года, когда нацистская Германия напала на Польшу, на заседании Большого фашистского совета Муссолини заявил о «неучастии» Италии в войне. Японское правительство 4 сентября также заявило о своей «незаинтересованности» в войне в Европе и намерении сосредоточить усилия на «урегулировании» конфликта в Китае. Попытки Риббентропа и германского посла в Токио О. Отта добиться согласия Японии на заключение военного союза против Великобритании не давали никакого результата.

Так, японское правительство во главе с К. Хиранумой расценило подписание советско-германского договора о ненападении в августе 1939 года как нарушение Антикоминтерновского пакта. Оно прервало переговоры о заключении германо-итало-японского союза и ушло в отставку. Гитлер, Риббентроп и представители высшего командования вермахта убеждали японскую военную делегацию, посетившую Германию во второй половине сентября 1939 года, в том, что Японии целесообразно пока сосредоточить свое внимание на подготовке к захвату английских и французских владений в Юго-Восточной Азии. В этом их поддержал японский посол в Берлине X. Осима, который заявил: «Япония нуждается в цинке, каучуке и нефти из Нидерландской Индии, хлопке из Британской Индии, шерсти из Австралии»[1063]. Германский посол полагал, что побудить японское правительство к вступлению в войну против западных держав могут только новые военные успехи Германии в борьбе против англо-французской коалиции.

Однако политическое и военное руководство Японии не спешило принять подобные советы из Берлина. С одной стороны, как сообщал 16 октября 1939 года посол Отт в политическом докладе Риббентропу, императорское окружение при поддержке правительства, как и прежде, придерживалось непримиримого антисоветского курса. В то же время японским генштабом общее урегулирование отношений Японии с СССР рассматривалось как абсолютно необходимое. Одновременно дворцовые круги и часть крупных деловых кругов противодействовали дальнейшей ориентации генштаба на Германию, а также «действительному урегулированию японо-советских отношений ввиду пробритано-американской политики»[1064].

Вместе с тем, хотя японское правительство 26 августа 1939 года дало указание послу Осиме вручить германскому руководству протест по поводу подписания советско-германского пакта о ненападении, тот счел возможным задержать его передачу до завершения польской кампании[1065]. В правительственном документе от 28 декабря 1939 года под названием «Основные принципы политического курса в отношении иностранных государств» указывалось: «…Хотя между Германией и СССР подписан пакт о ненападении, необходимо сохранить дружественные отношения с Германией и Италией, учитывая общность целей империи с целями этих государств в построении нового порядка»[1066].

Таким образом, Италия и Япония не были готовы к немедленному вступлению на стороне Германии в развязанную ею войну в Европе и заняли выжидательную позицию, которая объяснялась неуверенностью в возможности быстрого поражения западных держав, нежеланием разрушать с ними выгодные экономические связи без перспективы быстро компенсировать их утрату захватом новых рынков и источников сырья.

Нежелание Италии и Японии поддержать замыслы германского руководства разгромить англо-французскую коалицию и их стремление переключить внимание Германии на агрессию против СССР особенно наглядно проявилось после начала советско-финляндской войны, когда правящие круги западных держав активизировали агитацию за «создание единого фронта против Советского Союза». Зимой 1939/1940 годов итальянская правящая верхушка изображала не только видимость нейтралитета, но и роль миротворцев по отношению к Великобритании и Франции. 16 декабря 1939 года Чиано заявил в Большом фашистском совете, будто Италия заключила Стальной пакт с Германией только с целью сохранить мир в Европе, по крайней мере в течение ближайших трех-пяти лет, и что Стальной пакт был заключен в духе Антикоминтерновского пакта. Поэтому итальянское руководство отнюдь не предполагало, что Германия позволит себе пойти на заключение пакта о ненападении с Советским Союзом[1067]. За такое выступление Чиано удостоился похвалы английского посла в Риме.

В письме Гитлеру от 3 января 1940 года Муссолини обвинил его в «предательстве» идеи борьбы против большевизма, призвал заключить мир с Англией и Францией, повернуть фронт на восток. «Решение вопроса о вашем жизненном пространстве, – писал Муссолини, – находится в России и нигде больше… В тот день, когда мы уничтожим большевизм, мы сохраним верность обеим нашим революциям. Потом настанет очередь и великих демократий»[1068].

Однако позиция итальянских правящих кругов во время советско-финляндской войны не ограничилась лишь спекуляцией на антисоветских настроениях. Хотя Германия во время советско-финляндской войны проводила по отношению к СССР внешне дружественную политику, тем не менее в октябре 1939 года она заключила с Финляндией договор о продаже ей 134 зенитных орудий и 390 тыс. артиллерийских снарядов и предоставила Италии свои железные дороги для перевозки в Финляндию боевых самолетов[1069]. В свою очередь Италия в ходе войны направила в Финляндию значительное количество военной техники и вооружения: 20 артиллерийских тягачей, 100 81-мм минометов и 75 тыс. снарядов к ним, 12 76-мм зенитных орудий и 24 тыс. снарядов, 48 20-мм зенитных орудий и 384 тыс. снарядов к ним, 6000 пистолетов, 176 огнеметов, 35 самолетов (на 27 февраля 1940 года было получено только 17). Во время войны в Финляндию прибыло 150 итальянских добровольцев, в том числе один летчик[1070]. И это притом, что сама Италия испытывала острую нехватку вооружения, боеприпасов в итальянской армии. В знак солидарности с Финляндией итальянская сторона отозвала своего посла А. Россо из Москвы[1071].

В Японии активизация антисоветской политики западных держав во время советско-финляндской войны усилила позиции сторонников участия в «крестовом походе» против СССР, причем к зиме 1939/40 годов генеральный штаб разработал очередной оперативно-стратегический план войны против Советского Союза. Цель наступательных операций состояла «в разгроме русской армии, дислоцировавшейся на Дальнем Востоке» и захвате советской территории, включая Забайкалье, Северный Сахалин и Камчатку. Одновременно японское командование форсировало подготовку Квантунской армии к походу на север. В результате проведенных мероприятий число дивизий в этой армии в 1940 году увеличилось с 9 до 11, крупных отрядов в пограничных укрепленных районах с – 8 до 13, авиаполков – с 18 до 22[1072].

В обстановке тупика «странной войны» активизировала свою деятельность американская дипломатия. Руководство США решило не допустить поражения Англии и помочь ей, а также Франции, найти общий язык с Гитлером. 9 февраля 1940 года Ф. Рузвельт объявил, что он решил послать в Европу заместителя государственного секретаря С. Уэллеса как представителя нейтральной страны для переговоров с правительствами Германии, Италии, Франции и Англии в целях «выяснить мнение четырех правительств… о существующих возможностях заключения справедливого и прочного мира»[1073].

Миссия Уэллеса в Европе продлилась более месяца – с 25 февраля по 30 марта 1940 года. Центральное место в ходе поездки заняли встречи с итальянскими лидерами – Муссолини и Чиано, которые до известной степени были заинтересованы в том, чтобы играть посредническую роль при урегулировании европейских дел и принять участие в подготовке нового сговора западных держав с фашистскими государствами[1074].

Однако в ходе посещения Берлина Уэллес убедился, что германское руководство не намерено идти на какие-либо шаги к примирению. 1 марта 1940 года Риббентроп в беседе с американским госсекретарем заявил, что «Германия не желает иметь в Европе больше того, чего Соединенные Штаты добились в Западном полушарии посредством доктрины Монро»[1075], подразумевая под этим цель Германии: «Европа для немцев». 9 июня того же года Гитлер в интервью американскому корреспонденту К. Виганду заявил: «Америка – американцам, Европа – европейцам. Эта двусторонняя основополагающая доктрина Монро… если она будет соблюдаться обеими сторонами, обеспечит не только длительный мир между Старым и Новым Светом, но послужит идеальной базой для мира во всем мире»[1076]. Конечно, эти предложения Германии о разграничении интересов с США носили тактический характер и были обусловлены стремлением удержать американцев от вмешательства в борьбу за установление гегемонии в Европе.

7 марта 1940 года Уэллес прибыл во Францию, где идея «примирения» с Германией встретила поддержку. Французский премьер-министр Э. Даладье выразил готовность договориться с Италией и Германией, согласившись поделиться с Италией французскими владениями в Сомали, Тунисе, в районе Суэца, признать включение Судетской области и западной части Польши вместе с Данцигом в состав Германии, а взамен требовал восстановления Чехословакии и Польши[1077].

Во время визита Уэллеса в Англию он убедился, что здесь в политических кругах существовала влиятельная группировка во главе с У. Черчиллем и А. Иденом, которая была против соглашения с Германией. В то же время многие члены английского правительства придерживались иной точки зрения. Так, премьер-министр Чемберлен и министр иностранных дел Галифакс высказались за компромисс с Германией[1078].

Однако планы сторонников примирения Германии с западными демократиями и создания нового блока на антисоветской основе были далеки от реальности. Когда стало ясно, что подписание Советским Союзом мира с Финляндией 12 марта 1940 года лишило всяких оснований организацию антисоветского похода, Чемберлен заявил в палате общин, что он вынужден отказаться от отправки в Финляндию уже закончившей все приготовления стотысячной английской армии[1079].

Таким образом, внешне нацистское руководство никак не реагировало на обращаемые к ней зимой 1939/40 годов призывы положить конец состоянию войны с западно-европейскими державами и включиться в антисоветские приготовления. Оно делала вид, что намерено неукоснительно соблюдать советско-германский пакт о ненападении. Но его истинное отношение к этому документу было иным. Еще ранее на проходившем 23 ноября 1939 года секретном совещании высшего командного состава вермахта Гитлер говорил: «Мы можем только тогда выступить против России, когда будем свободны на Западе… Остается фактом, что к настоящему времени русские вооруженные силы имеют малую боеспособность. Такое положение сохранится в ближайшие год или два»[1080].

Естественно, что до достижения стратегических целей на Западе Гитлер и его окружение не афишировали своих антисоветских замыслов и тщательно скрывали намерение нарушить советско-германский пакт от своих итальянских и японских партнеров. Одновременно они стремились предотвратить сближение Италии и Японии с западными державами.

1 марта 1940 года английское командование, усилив морскую блокаду Германии, перекрыло поставки германского каменного угля в Италию через нейтральные порты Голландии. Нацистское правительство, чтобы теснее привязать к себе Италию, обязалось полностью удовлетворить ее потребности в угле, доставляя его через Австрию и Швейцарию. В Рим был направлен Риббентроп с посланием Муссолини от Гитлера, в котором сообщалось о том, что вскоре вермахт перейдет в наступление на Западе[1081].

Ознакомившись с этим письмом, дуче не выразил желания поддержать наступление вермахта на западном фронте. Согласившись на предложение Гитлера о встрече, он намеревался убедить его не начинать наступления против Франции[1082]. Однако, когда Советский Союз подписал договор о мире с Финляндией, в позиции Муссолини по отношению к германскому плану произошло изменение: договор обесценил его расчеты на участие в антисоветском походе, готовившемся ранее западными державами.

Встреча Гитлера и Муссолини состоялась 18 марта 1940 года в Бреннере, где фюрер снова сообщил о своей решимости разгромить Англию и Францию. Вместе с тем он не настаивал на немедленном согласии дуче объявить войну западным державам, а предлагал ему использовать вооруженные силы только после того, как вермахт одержит победы в решающих сражениях во Франции, чтобы сделать Италию «госпожой Средиземного моря»[1083]. Такая перспектива вполне устраивала главаря итальянских фашистов. Гитлер, естественно, не открыл Муссолини своих антисоветских замыслов, но заверил его в том, что рассматривает советско-германский договор о ненападении как ограниченный по времени тактический маневр, который закончится, когда у него будут развязаны руки на Западе[1084].

Последующие события окончательно убедили германское руководство, что Италия действительно выступит в качестве военного союзника Германии. В апреле 1940 года, получив известие об успешном начале оккупации вермахтом Дании и Норвегии, Муссолини в письме Гитлеру от 11 апреля выразил восхищение успешным завоеванием этих стран и сообщил о готовности итальянского флота к действиям в Средиземном море и об ускорении темпов подготовки других родов войск к боевым действиям[1085].

Усилия правящих кругов западных держав в первой половине 1940 года по удержанию Италии от участия в войне оказались тщетными. На поступившие в первой половине мая призывы правительств США и Англии отказаться от вмешательства в войну Италия ответила решительным отказом[1086].

Вторжение вермахта в страны Западной Европы способствовало консолидации вокруг Германии агрессивных стран. Победы над французской армией и, наконец, эвакуация английского экспедиционного корпуса из Дюнкерка заставили правящие круги Италии поторопиться с вступлением в войну. 9 мая 1940 года Муссолини сообщил Гитлеру, что итальянские военно-морские силы находятся в состоянии боевой готовности, а все остальные войска могут приступить к военным действиям в конце мая 1940 года[1087].

10 июня 1940 года с балкона палаццо Венеция Муссолини торжественно объявил о вступлении Италии в войну против Великобритании и Франции. Он произнес речь, в которой декларировал цели этого акта и провозгласил преданность фашистской Италии Третьему рейху: «Мы вступаем в борьбу против плутократических реакционных западных демократий, всегда стоявших на пути осуществления наших целей… На памятной встрече в Берлине я заявил, что это соответствует законам фашистской этики – быть верным своим друзьям до гроба, до последних дней»[1088]. Вклад Италии в победу над Францией был ничтожно мал. 32 дивизии не смогли сломить сопротивление противостоящих им шести французских дивизий. Тем не менее, не выиграв ни одного сражения, итальянцы получили возможность принять участие в решении судьбы Франции. 24 июня в Риме были подписаны условия перемирия между Италией и Францией, согласно которым Италия оккупировала лишь незначительную часть французской территории на юге страны. Что же касается претензий на Корсику, Тунис, Джибути, то они были отклонены германскими партнерами как несвоевременные[1089].

Таким образом, к середине лета 1940 года Третий рейх, по существу, получил господство над всей Западной Европой.

Гитлер надеялся, что после поражения Франции британское правительство уступит нажиму Германии и пойдет на заключение с ней мира, благодаря чему Третий рейх избежит угрозы сражения на два фронта. Однако правительство У. Черчилля отвергло предложение о заключении компромиссного мира[1090].

М. И. Майский в телеграмме в НКИД СССР от 3–4 июля 1940 года сообщил, что Черчилль пригласил его к себе и категорически опроверг слухи о возможности мирных переговоров с Германией. «Правительство совершенно единодушно в решимости вести войну до конца, – заявил Черчилль. – Судьба Парижа не может постигнуть Лондон. Лондон будет защищаться всеми средствами, имеющимися в распоряжении правительства и населения… Речь идет о жизни или смерти Англии и Британской империи… Основная задача, которую ставит себе британское правительство в настоящий момент, – это „выжить“ в течение ближайших трех месяцев. Там дальше видно будет, что делать и как поступать»[1091].

Успехи вермахта в «битве за Францию» оказали воздействие на коалиционную политику Германии; она стала подчиняться прежде всего созданию благоприятных условий для нападения на СССР. При этом Италии и Японии в «восточном походе» заранее отводилась вспомогательная роль: они должны были сковать силы Великобритании и США, чтобы обеспечить германские тылы и фланги в период кампании против СССР. Германские руководители учитывали также японскую угрозу Советскому Союзу с востока. Эти соображения и легли в основу решения германского руководства вскоре после разгрома Франции возобновить прерванные в августе 1939 года переговоры с Японией о преобразовании Антикоминтерновского пакта в Тройственный.

Победы вермахта в Западной Европе в свою очередь активизировали деятельность милитаристских кругов Японии. Они стали требовать от своего правительства решительных заявлений о японских притязаниях на господство в Юго-Восточной Азии и активных шагов к захвату «беспризорных» колоний. Для этого им нужна была германская поддержка. 20 мая 1940 года Риббентроп сообщил в Токио, что Германию якобы «не беспокоит судьба Голландской Индии»[1092]. Тем самым японцам был дан карт-бланш на вторжение в Юго-Восточную Азию. 19 июня 1940 года японский посол в Берлине С. Курусу высказал пожелание своего правительства установить более дружеские отношения с Германией. В Берлин был направлен бывший министр иностранных дел Н. Сато. При встрече с Риббентропом 8 июля он заявил о готовности сделать уступку Германии по предоставлению ей экономических привилегий в Китае, чего она безуспешно добивалась в прошлые годы. Сато подчеркнул, что упрочение позиций Германии в Европе во многом зависит от укрепления ее влияния на Дальнем Востоке с японской помощью[1093]. О желании Японии укрепить связь с Германией и Италией заявил в беседе с германским послом Оттом также и новый министр иностранных дел Й. Мацуока, вошедший в созданное 22 июля того же года правительство во главе с принцем Ф. Коноэ[1094].

22 июля 1940 года на заседании высших руководителей армии и флота было решено, что, «если со стороны Германии и Италии будет предложено заключить военный союз, Япония рассмотрит эту возможность»[1095]. Мацуока заявил германскому послу в Токио, что Япония рассчитывает на поддержку Германии в ее борьбе за господство в «восточноазиатском пространстве», и поэтому «сближение с Германией – это ее единственный путь»[1096].

Именно в этот период Гитлер окончательно решил пойти на риск и предпринять «восточный поход» до полного разгрома Англии, полагая, что война против СССР завершится так же быстро и победоносно, как и на Западе. Он также считал, что быстрый разгром Советского Союза лишит Англию всякой надежды на Россию и заставит ее капитулировать. Особое значение имел тот факт, что Гитлер на совещании в Бергхофе 31 июля 1940 года впервые заявил о своем решении напасть на СССР в мае 1941 года. Тогда же он отметил значение Японии в этих планах: «Надежда Англии – Россия и Америка. Если надежда на Россию отпадет, отпадет и Америка… Россия – восточноазиатская шпага Англии и Америки против Японии. Здесь дует неприятный для Англии ветер»[1097]. Японские войска должны были сковать войска Красной армии на Дальнем Востоке, не допустить их переброски в европейскую часть страны. Вместе с тем поддержка Германией японских интересов в Восточной Азии была явно не бескорыстной. Так, германский посол Отт в беседе с Осимой в августе 1940 года по этому поводу заявил: «Германия занята в Европе и предпринять что-либо в интересах азиатской политики Японии может только тогда, когда японцы смогут указать, какие выгоды они предоставят Германии»[1098].

Истинный характер германо-японских отношений хорошо иллюстрирует позиция дальневосточного отдела МИД Германии в отношении Японии и Восточноазиатских колоний, которые сводились к следующему:

«1. С момента французской капитуляции Германия не заинтересована в продвижении Японии в Восточную Азию.

2. Нельзя допустить, чтобы европейские колонии перешли в собственность Японии.

3. Помощь Японии в борьбе с Англией настолько сомнительна, что она не может быть принята Германией в расчет»[1099].

9 сентября 1940 года в Японию прибыл специальный уполномоченный германского правительства Г. Штамер, который вместе с представителями японского правительства приступил к разработке текста военного договора. Согласно информации, поступавшей в Москву от Р. Зорге, немецкий представитель должен был добиваться сотрудничества с Японией на следующих германских условиях: полное признание со стороны Германии японского влияния в Голландской Индии, Сингапуре и на всех южно-морских островах; уступки со стороны Японии в пользу Германии в южной части Тихого океана; проведение Японией явных антибританских акций, а также поддержка против Америки в Тихом океане в случае активных действий США против Германии[1100].

В ходе переговоров Штамер тщательно скрывал от японцев антисоветские планы Германии. По расчетам Мацуоки, выступление Германии против Советского Союза могло начаться только в 1942 году, а до этого времени японское правительство уже было намерено установить господство в юго-восточной Азии. По его убеждению, военный союз с Германией и Италией был бы полезен в том отношении, что не допустил бы вмешательства США в районы Южных морей и другие части света[1101].

Вместе с тем как германская, так и японская сторона хорошо понимали, что заключение Тройственного пакта не только не препятствует, а скорее будет способствовать реализации их тайных замыслов в отношении Советского Союза. В ходе германо-японских переговоров 14 сентября 1940 года бывший японский посол в Риме Т. Сиратори заявил германскому военному атташе в Токио, что он не оставляет надежды на «сотрудничество Германии с Японией в уничтожении России»[1102]. 19 сентября 1940 года на имперском совещании в присутствии монарха было принято окончательное решение о заключении пакта[1103].

19 сентября 1940 года Риббентроп, передавая Муссолини и Чиано на рассмотрение проект Тройственного пакта, подчеркнул, что военный союз Германии и Италии с Японией «навсегда исключит англо-американскую помощь России в Европе. Если же Россия захотела бы примкнуть к Англии и Америке, то в таком случае ей пришлось бы в полном одиночестве нести всю тяжесть такой политики, ибо как на Западе, так и на Востоке она будет совсем одна противостоять Германии и Японии». При этом Риббентроп заявил, что германский вермахт якобы «в любой момент может уничтожить русскую армию»[1104]. После таких разъяснений Муссолини выразил удовлетворение тем, что германо-итало-японское сотрудничество возрождается на основе «старой антикоминтерновской тенденции». В ходе переговоров Риббентроп заявил, что Югославия и Греция принадлежат исключительно к сфере Италии, и она может рассчитывать на помощь и поддержку Германии[1105].

Итогом германо-японских и германо-итальянских переговоров явилось заключение Договора трех держав о политическом и военно-экономическом сотрудничестве, вошедшем в историю под названием Тройственного или Берлинского пакта, который был подписан в Берлине 27 сентября 1940 года сроком на десять лет. В опубликованном его тексте указывалось: «Япония признает и уважает руководящую роль Германии и Италии в установлении нового порядка в Европе» (ст. I); «Германия и Италия признают и уважают руководящую роль Японии в установлении нового порядка в великой Восточной Азии» (ст. 2). В связи с этим Германия, Япония и Италия заявили о своем согласии сотрудничать на указанной выше основе и обязались «помогать друг другу всеми политическими, экономическими и военными средствами, если одна из трех Высоких Договаривающихся Сторон подвергнется нападению Державы, которая в настоящее время не вовлечена в европейскую войну или китайско-японский конфликт» (ст. 3). Для претворения положений пакта в жизнь предусматривалось создание «технических комиссий», назначаемых правительствами трех стран (ст. 4). Германия, Италия и Япония по предложению японского правительства сделали специальную оговорку (ст. 5), что соглашение не затрагивает политического статуса, существующего между участниками соглашения и СССР[1106]. Эта статья была включена с целью дезориентации советского руководства и сохранения маневра в японо-советских отношениях.

Путем обмена нотами было установлено, что если между Японией и Великобританией возникнет вооруженный конфликт, то «Германия сделает все от нее зависящее, чтобы помочь Японии всеми средствами, находящимися в ее распоряжении»[1107].

Тройственный пакт явился программой дальнейших агрессивных действий Германии, Италии и Японии, которые создавали угрозу как западным державам, так и СССР. Основная цель пакта заключалась в координации действий трех держав для завоевания мирового господства и раздела мира между ними. На основании многочисленных бесед с японскими лидерами и военными руководителями немецкий посол в Токио О. Отт в телеграмме в Берлин от 4 октября 1940 года писал: «Внутренняя цель пакта трех держав заключается в том, чтобы через уничтожение мирового владычества Англии вызвать новое распределение сил в Европе и на Дальнем Востоке. Средством достижения этой цели могут служить – отпор Америке и вывод из строя Советского Союза»[1108].

Пытаясь усыпить бдительность советского руководства, Риббентроп в день подписания Тройственного пакта заявил: «Три великие державы, как во время переговоров, так и в самом тексте пакта, к своему большому удовлетворению, смогли констатировать, что их новое соглашение никоим образом не затрагивает ни уже существующих, ни развивающихся отношений между этими государствами и Советским Союзом»[1109].

Официальное отношение советского правительства к состоявшемуся сговору трех агрессоров было сдержанным. Оно было изложено в передовой статье газеты «Правда» от 30 сентября 1940 года, подготовленной В. М. Молотовым. В отношении значения пакта отмечалось, что соглашение «знаменует собой вступление в новую фазу войны, более широкую, чем до заключения пакта», «ибо отныне Япония отказывается от политики невмешательства в европейские дела, а Германия и Италия, в свою очередь, отказываются от политики невмешательства в дальневосточные дела»[1110]. Далее указывалось, что одна из особенностей пакта состоит в том, что он «открыто признает сферы влияния его участников и раздел этих сфер между ними с обязательством взаимной защиты этих сфер от покушений со стороны других государств, и, конечно, прежде всего со стороны Англии и находящихся в сотрудничестве с ней Соединенных Штатов Америки»[1111].

В отношении позиции советского руководства в статье говорилось: «Верный своей политике мира и нейтралитета, Советский Союз может, со своей стороны, подтвердить, что эта его политика, поскольку это будет зависеть от него, остается и будет оставаться неизменной»[1112]. Тем самым демонстрировалось нежелание обострения отношений СССР ни с одним из участников пакта.

После заключения Тройственного военные успехи нацистской Германии в Европе подтолкнули итальянское правительство на расширение «параллельной» войны – в Африке и на Балканах. Оно решило самостоятельно приступить к захвату, прежде всего балканских стран.

15 октября 1940 года в Риме на совещании итальянского верховного командования был обсужден и принят план операции против Греции[1113]. 28 октября 1940 года войска фашистской Италии пересекли границу и вторглись на греческую территорию. Однако уже 6 ноября Чиано был вынужден записать в своем дневнике: «Тот факт, что на восьмой день операции инициатива перешла к грекам, является реальностью»[1114]. Однако итальянские правящие круги все еще стремились сохранить самостоятельность в действиях на Балканах. На переговорах с Гитлером и Риббентропом 20 ноября в Зальцбурге Чиано указал на нежелательность немецкого военного вмешательства в конфликт. Об этом же говорилось и в письме Муссолини Гитлеру от 22 ноября[1115]. К середине декабря 1940 года численность итальянских войск на греческом фронте увеличилась почти вдвое. Однако ни инженерное оборудование позиций, ни увеличение количества войск не смогли улучшить положения итальянских армий.

Гитлер, опасаясь укрепления позиций Великобритании в Восточном Средиземноморье в случае поражения итальянских войск, а также создания тем самым угрозы с фланга во время планируемого нападения на Россию, не мог не оказать поддержку действиям фашистской Италии в Греции. Кроме того, в сферу военного воздействия англичан могли попасть и нефтяные источники в Румынии. К тому же выяснилось, что итальянские фашисты поставили перед собой непосильную задачу. Их балканская авантюра совпала по времени с наступлением их войск на Египет, начавшимся в середине сентября 1940 года. Не добившись в нем существенных успехов, итальянцы вынуждены были из-за недостатка сил и средств прекратить продвижение через Ливию, остановившись в 60 км от границ Египта[1116].

4 ноября 1940 года английские войска с разрешения греческого правительства высадились на Крите и начали подготовку к созданию на территории Греции системы базирования для военно-воздушных сил.

В тот же день, то есть 4 ноября 1940 года, германский генеральный штаб сухопутных войск получил от ставки Гитлера указание принять все необходимые подготовительные меры для осуществления наступления из Болгарии на Грецию с целью выхода на побережье Эгейского моря, что было подтверждено директивой ОКВ № 18 от 12 ноября[1117].

13 декабря 1940 года Гитлер подписал директиву ОКВ № 20 об операции под кодовым названием «Марита», которая была составной частью «плана Барбаросса», подписанного Гитлером спустя пять дней после этого. В ней ставилась задача захватить Эгейское побережье и Салоникский район с целью сорвать попытки англичан закрепиться на Балканах. Однако за этим скрывалась главная цель Германии – заблаговременно обеспечить в политическом и военном отношении южный стратегический плацдарм для нападения на Советский Союз. В директиве «Марита» указывалось: «По завершении операции „Марита“ главные силы введенных в действие соединений намечается вывести для нового использования»[1118].

22 марта 1941 года начальник штаба верхового главнокомандования генерал-фельдмаршал В. Кейтель внес уточнение в план операции «Марита». Однако в связи с плохими метеорологическими условиями графики переброски немецких сил в районы сосредоточения были значительно нарушены. Это вынудило германское командование отодвинуть начало операции на 1 апреля 1941 года[1119].

Казалось бы, ничто не мешало Гитлеру осуществить оккупацию Греции, а после завершения этой операции вывести главные силы «для нового использования», то есть в середине мая 1941 года начать войну против СССР. Однако в конце марта 1941 года на Балканах произошло событие, заставившее нацистское руководство срочно пересмотреть намеченные планы.

25 марта 1941 года югославский премьер-министр Д. Цветкович и министр иностранных дел А. Цинцар-Маркович в Вене подписали Протокол о присоединении Королевства Югославия к Тройственному пакту. Это вызвало волну массовых антиправительственных выступлений, прежде всего в Сербии. В 2 часа ночи 27 марта группа офицеров, возглавляемая командующим военно-воздушными силами югославской армии генералом Д. Симовичем, совершила в Белграде государственный переворот, сместила принца-регента Павла и возвела на престол юного короля Петра II.

Прошедшие в Югославии демонстрации носили явно антигерманский характер, так как они проходили под лозунгами: «Лучше война, чем пакт!», «Союз с Россией», «Да здравствуют Сталин и Молотов!»[1120]. Происходившие в этой стране события меняли всю военно-политическую обстановку на Балканах в неблагоприятную для Германии сторону, особенно с точки зрения интересов проведения операции «Барбаросса», хотя новое югославское правительство не заявило о денонсации протокола о присоединении к Тройственному пакту[1121].

Через несколько часов после белградских событий 27 марта Гитлер вызвал к себе высших представителей военного и политического руководства Германии и сообщил им о своем решении: не принимать во внимание могущих последовать со стороны нового правительства заверений о лояльности и напасть на Югославию без предъявления ультиматума или объявления войны, уничтожить страну в военном отношении и как государство[1122]. Он подчеркнул, что Югославия в свете предстоящих операций в Греции и особенно при осуществлении плана «Барбаросса» представляет собой «ненадежный фактор». В качестве акта мести Гитлер приказал уничтожить Белград непрерывными дневными и ночными бомбардировками авиации. Гитлер вспомнил и о «хорватском вопросе», указав на то, что внутриполитический кризис будет обострен политическими гарантиями в отношении хорватов – в будущем гарантиями им автономии Хорватии. На том же совещании Гитлер дал указание: «начало осуществления плана „Барбаросса“ должно быть отсрочено не менее чем на четыре недели»[1123].

В подписанной в тот же день фюрером директиве № 25 верховному главнокомандованию указывалось: «Военный путч в Югославии изменил политическую обстановку на Балканах» – и предписывалось рассматривать эту страну «как врага, а потому разгромить с молниеносной быстротой[1124]. Операция против Греции «Марита» должна начаться одновременно. Гитлер направил письмо Муссолини, сообщив, что ожидает помощи со стороны Италии.

К осуществлению операции на Балканах германское командование привлекло 2-ю, 12-ю армии и 1-ю танковую группу (32 дивизии). Для войны против Греции и Югославии правительство Италии выделило 43 дивизии. 24 из них предназначались для действий против Югославии (девять были развернуты на албано-югославской границе, 15 – в Истрии и Далмации). К разгрому югославских вооруженных сил намечалось также привлечь Венгрию и Болгарию. Последним в качестве цены за это участие предполагалось пообещать территории Баната и Македонии[1125]. Согласно подписанному соглашению, Венгрия выделяла для войны против Югославии примерно пять дивизий. Болгарское правительство не решилось послать войска для участия в агрессии, но предоставило территорию страны для оперативного развертывания германских войск под тем предлогом, что, кроме пяти дивизий, расположенных на турецко-болгарской границе, у нее больше нет сил[1126].

Таким образом, в агрессии против Югославии и Греции участвовало до 80 дивизий Германии и ее союзников, а также более 2 тыс. самолетов[1127].

По имеющимся на сегодняшний день документальным данным, новое югославское руководство понимало, что нападение Германии на страну все же состоится, несмотря на югославские заявления о сохранении обязательств по Тройственному пакту, и в этих условиях стремилось выиграть время. Об этом заявил 30 марта 1941 года военный министр генерал Б. Илич в беседе с поверенным в делах СССР в Югославии В. З. Лебедевым[1128]. Тогда же он от имени югославского правительства обратился к СССР за помощью, выразив пожелание заключения «военно-политического союза, на любых условиях, которые предложит советское правительство, вплоть до некоторых социальных изменений, осуществленных в СССР, которые могут и должны быть проведены во всех странах… Мы считаем, что Москва может своим выступлением в Берлине воспрепятствовать нападению немцев на Югославию»[1129].

Однако у Сталина не было намерения идти так далеко, как это сделала царская Россия в 1914 году, вступив в Первую мировую войну. Военный союз с Югославией означал бы в случае германского вторжения в эту страну немедленное вступление СССР в войну.

3 апреля югославский премьер Б. Симович выразил «готовность Югославии немедленно принять на свою территорию любые вооруженные силы СССР, в первую очередь авиацию». Он передал последние сведения разведки о стягивании немецких войск к границам Югославия, а также и полученную от шведского посланника в Берлине информацию, «что немцы имеют план нападения на СССР в мае»[1130]. Для ведения переговоров с советским руководством была выделена делегация во главе с М. Гавриловичем (посланник Югославии в СССР), который 3 апреля 1941 года вручил первому заместителю народного комиссара иностранных дел СССР А. Я. Вышинскому югославский вариант проекта договора между Королевством Югославия и Советским Союзом.

Подписание Договора о дружбе и ненападении между Советским Союзом и Королевством Югославия произошло около 3 часов утра 6 апреля, за несколько часов до начала фашистской агрессии[1131]. Есть различные версии относительно намерений советского руководства при подписании договора, включая и то, что таким образом Сталин стремился отсрочить нападение на СССР. Возможно, правы те, кто считает, что Сталин надеялся, что договор о ненападении все же задержит начало агрессии против Югославии и даст возможность ей лучше подготовиться к войне[1132].

Однако Гитлер уже принял решение. В 5 часов утра 6 апреля 1941 года германские войска вторглись в пределы Югославии. Нападение началось в Вербное воскресенье без объявления войны налетом 150 бомбардировщиков на Белград, несмотря на то, что югославское правительство еще за два дня до этого объявило свою столицу «открытым городом», безопасность которого обеспечивалась международным правом. Одновременно 12-я армия вермахта выступила против Фракии и Македонии.

В тот же день начальнику генерального штаба сухопутных войск генерал-полковнику Ф. Гальдеру был доложен «план переключения с «Операции-25» на операцию «Барбаросса»[1133].

В ходе быстротечной военной кампании – так называемой апрельской войны – югославская армия была разгромлена. Уже 17 апреля уполномоченные югославского командования подписали акт о безоговорочной капитуляции армии, вступивший в силу на следующий день. Еще до капитуляции, 10 апреля 1941 года, сразу же после вступления немецких войск в Хорватию, в Загребе было объявлено о создании так называемого Независимого государства Хорватия (НГХ) под управлением правительства во главе с хорватским фашистом-усташем А. Павеличем.

После оккупации территория югославского королевства была разделена демаркационной линией на две основные части: немецкую и итальянскую. Часть Югославии Германия уступила своим сателлитам – хортистской Венгрии и царской Болгарии.

23 апреля 1941 года, несмотря на продолжавшееся сопротивление греческих войск, их командование подписало соглашение о капитуляции. 27 апреля германские войска вступили в Афины, а к исходу 29 апреля они достигли оконечности полуострова Пелопоннес.

Заключительной операцией балканской кампании был захват немецко-фашистскими войсками острова Крит, имевшего важное стратегическое значение. Овладев островом, можно было блокировать вход в Эгейское море и контролировать подступы к восточной части Средиземного моря, Египту, Суэцкому каналу и Палестине. Захват Крита должен был показать Англии, что для вермахта не существует непреодолимых водных преград, и тем самым помочь немецкой дипломатии склонить ее к «почетному миру» перед нападением на СССР. В ходе десантной операции «Меркурий», начавшейся 20 мая, немецкие войска 31 мая овладели Критом.

Поражение Югославии и Греции в 1941 году означало, что фашистская Германия захватила господствующее положение на Балканах. Тем самым были созданы, как полагало германское руководство, благоприятные условия для нанесения удара по СССР с южного направления.

Следует особо отметить, что вскоре после начала балканской кампании германское командование стало выводить с фронта значительные силы и перебрасывать их в районы сосредоточения по плану «Барбаросса». В результате балканской кампании лишь одна дивизия из всей намеченной группировки войск не смогла принять участия в нападении на Советский Союз. Две танковые дивизии прибыли на место с некоторым запозданием[1134]. Эти факты ставят под сомнение утверждения некоторых исследователей, будто балканская кампания вынудила германское руководство столь значительно отодвинуть сроки «Барбароссы», что якобы явилось в последующем одной из причин провала наступления на Москву[1135].

После успехов на Балканах усилилась зависимость политики итальянского руководства от внешнеполитического курса нацистской Германии. Несмотря на то, что Гитлер скрывал от своего итальянского союзника планы подготовки нападения на СССР, «крестовый поход» против Страны Советов для Муссолини был давнишней мечтой. Однако, кроме ярого антибольшевизма, фашистская пропагандистская машина Италии не могла привести ни одного аргумента в пользу участия своей страны в войне против Советского Союза. Ведь Италия и СССР не имели общих границ, их интересы не сталкивались ни в одном районе земного шара. К тому же, несмотря на присущий фашистской идеологии антикоммунизм, Италия вплоть до июня 1941 года поддерживала с СССР торговые отношения и даже сотрудничество в военно-экономической сфере[1136].

Согласно записи в дневнике итальянского министра иностранных дел графа Чиано от 14 мая 1941 года, по полученным от начальника военной разведки сведениям, нападение на Россию решено и начнется 15 июня[1137]. 30 мая Муссолини вызвал начальника Генерального штаба У. Каваллеро и сообщил ему о возможности конфликта между Германией и Россией. Он заявил, что Италия не может остаться в стороне от войны и приказал подготовить три дивизии[1138].

2 июня 1941 года, встретившись с Гитлером в Бреннере, Муссолини настаивал на «окончательном решении русского вопроса»[1139]. Итальянское правительство заявило о готовности оказать Германии военную поддержку в «походе на восток»[1140].

21 июня Муссолини позвонил генералу Каваллеро и предупредил, что движение на Восток вот-вот начнется. Тогда же начальник Генерального штаба Италии отметил в своем дневнике: «Ускоряю подготовку экспедиционного корпуса»[1141].

Однако Гитлер сообщил Муссолини о нападении Германии на Советский Союз практически уже тогда, когда немецкие войска начали вторжение, ночью 22 июня. Позднее дуче по этому поводу заявлял своим министрам следующее: «В ночь на 22 июня Гитлер сообщил мне о своем решении атаковать Россию. Это было историческое решение, и я сразу осознал его значение для будущего Германии и Европы. Перед лицом этих грандиозных событий, способных изменить лицо мира, Италия не может отсутствовать на новом фронте и должна активно участвовать в новой войне»[1142].

Наиболее откровенно о целях участия Италии в войне на Востоке высказался министр военного производства генерал Фавагросса, который был тесно связан с промышленными магнатами. 21 июня 1941 года на приеме у генерала Каваллеро, когда речь зашла о недостатке металла для нужд военной промышленности, он заявил: «В скором времени дело должно улучшиться, ведь до зимы русский вопрос будет решен, и мы получим доступ к богатейшим ресурсам»[1143]. К тому же Гитлер в письме от 22 июня 1941 года обещал Муссолини создать для союзников из захваченных в СССР ресурсов «общую базу продовольственного и военного снабжения»[1144].

Ко времени вступления Италии во Вторую мировую войну в составе ее вооруженных сил числилось 67 дивизий. Из них 43 – пехотные, 24 – «специальные»: бронетанковые, моторизованные и «подвижные». Но только 16 дивизий были полностью вооружены и экипированы, хотя и не полностью укомплектованы личным составом[1145]. Однако неготовность итальянских войск к войне на Востоке, особенно по сравнению с лучшими соединениями и частями вермахта, не остановила итальянского диктатора. Для Муссолини и его пособников планы получить свою долю добычи, а также расчеты повысить национальный престиж и доказать союзнику-сопернику нацистской Германии свои военные возможности были важнейшими аргументами для участия в агрессии против СССР.

Не забывал Гитлер и о своем дальневосточном партнере. После заключения Тройственного пакта Гитлер и Риббентроп в целях налаживания оперативно-стратегического взаимодействия были полны решимости подтолкнуть Токио к захвату английской военно-морской базы Сингапура в целях нанесения критического удара по Британской империи, что, по мнению Германии, было наилучшим курсом для японской политики в тот период.

3 февраля 1941 года на 8-м межведомственном совещании кабинета министров и начальников штабов армии и военно-морских сил Японии была одобрена программа ее переговоров с Германией, Италией и СССР. Тогда же было решено направить министра иностранных дел Японии Мацуоку с неофициальным визитом в Германию и Италию, а с официальным визитом – в СССР. Целью поездки в страны – партнеры по Тройственному пакту было выяснение направлений в их политике, в частности касающейся США, Великобритании и СССР. Другая цель состояла в том, чтобы попытаться убедить Сталина присоединиться к Тройственному пакту и при посредничестве Германии урегулировать отношения с Советским Союзом на договорной основе по типу советско-германского пакта о ненападении[1146].

Одновременно на совещании было определено, что важнейшая внешнеполитическая задача Японии должна заключаться в том, чтобы удержать США от вступления в мировую войну, и что ту же задачу должны решать Германия и Италия в отношении СССР. По мнению участников совещания, Германия и Италия должны были дать обязательство не заключать с СССР секретного мирного договора, а в случае его нападения на Японию немедленно нанести удар по Советскому Союзу. Для полного исключения такой возможности предлагалось установить взаимопонимание с советским руководством[1147].

Согласие с позицией Германии относительно задач Японии «укрепиться в Сингапуре» было заявлено японским послом Осимой 23 февраля 1941 года в ходе встречи с Риббентропом в его замке Фушль[1148]. Тогда же Риббентроп подчеркнул, что Япония не должна беспокоиться по поводу СССР. «Если возникнет нежелательный конфликт с Россией, мы должны будем взять на себя основное бремя и в этом случае». В то же время в германских военных кругах было сильно распространено мнение о необходимости использовать Японию для давления на СССР[1149].

В то же время японское правительство и руководители военных ведомств Японии разделились в своем отношении к европейскому визиту Мацуоки. По агентурным данным советской разведки из Токио, «проанглийские и проамериканские круги усиленно работают над тем, чтобы удержать Японию от более тесных взаимоотношений с Германией»[1150].

Примечательно, что накануне предстоящего визита японского министра в Берлин, 5 марта 1941 года штаб ОКВ издал директиву № 24 «О сотрудничестве с Японией», которая определяла германские приоритеты на основе Тройственного пакта: побудить Японию к активным действиям на Дальнем Востоке, чтобы тем самым сковать значительные силы Великобритании и центр тяжести интересов США перенести из Америки на Тихий океан. Указывалось, что операция «Барбаросса» вызовет особенно благоприятные политические и военные предпосылки для проведения в жизнь этого плана[1151].

Согласно директиве, «общая цель ведения войны должна формулироваться следующим образом. Нужно быстро разбить Англию и тем самым удержать Америку от вступления в войну». Особо подчеркивалось: «Захват Сингапура – опорного пункта Англии на Дальнем Востоке – явится решающим для успеха всей войны, которую ведут три державы»[1152]. И тем не менее Гитлер приказал: «Японцам не следует предоставлять никаких данных по поводу плана „Барбаросса“»[1153].

Таким образом, речь шла о коалиционной стратегии в мировой войне, в которой решающую роль должна была играть нацистская Германия и ее вооруженные силы.

Несмотря на указания, запрещавшие сообщать японцам о планах нападения на СССР, высшие руководители Германии начиная с зимы 1941 года в беседах с дипломатическими представителями Японии нередко говорили о Советском Союзе как о вероятном противнике. Для японского правительства это было достаточно неожиданным, так как по совету германского правительства оно с осени 1940 года вело переговоры с СССР о заключении пакта о ненападении[1154].

Для Японии было важно урегулировать японо-советские отношения, чтобы избежать войны на два фронта в условиях подготовки к установлению гегемонии в зоне Южных морей. В основу урегулирования взаимоотношений японская сторона пожелала взять Пекинскую конвенцию 1925 года и Портсмутский мирный договор 1905 года и, по существу, заставить СССР продать Японии Северный Сахалин. Однако советские представители на переговорах категорически отвергли претензии Японии на покупку Северного Сахалина. Советская сторона обусловила свое согласие на заключение не пакта о ненападении, а пакта о нейтралитете при условии, что Япония обязуется ликвидировать угольные и нефтяные концессии на Северном Сахалине. При этом была выражена готовность СССР гарантировать Японии поставку сахалинской нефти в течение пяти лет на обычных коммерческих условиях[1155]. После повторного отказа продать северную часть этого острова и протеста советскому правительству, переданного 19 декабря 1940 года заместителем министра иностранных дел Японии Т. Охаси полпредству СССР в Токио по поводу ограничений в деятельности японских концессий на Северном Сахалине, переговоры о заключении пакта о нейтралитете прервались более чем на месяц.

В марте 1941 года по поручению своего правительства министр иностранных дел Японии Мацуока направился в СССР, чтобы продолжить переговоры, а также в Берлин для получения ответа на вопрос о состоянии советско-германских отношений. Переговоры в Москве начались 24 марта, однако они вновь были прерваны, так как японская сторона не соглашалась с требованием ликвидировать концессии на Северном Сахалине. После этого Мацуока выехал в Берлин, где 27-го и 29 марта и 4 апреля провел ряд бесед с Гитлером и Риббентропом.

В ходе переговоров, не раскрывая способов реализации плана «Барбаросса», Риббентроп выразил заинтересованность в том, чтобы Япония как союзник Германии не вмешивалась в возможную войну, поскольку Германия рассчитывала самостоятельно распорядиться судьбой всех территорий СССР после его молниеносного разгрома без участия Японии. В то же время германская сторона настаивала, чтобы Япония как можно скорее захватила Сингапур и объявила войну Великобритании[1156]. Риббентроп советовал «не расширять излишне отношений с русскими». Одновременно он заверил, что если Россия когда-нибудь нападет на Японию, Германия выступит «тотчас же». Он готов дать Мацуоке эти определенные гарантии, и, таким образом, «Япония может продвигаться на юг, к Сингапуру, без страха перед возможными осложнениями с Россией»[1157]. Далее германский министр заявил, что если все же Германия когда бы то ни было вступит в конфликт с Россией, то «Советский Союз будет разбит в течение нескольких месяцев». Поэтому Японии в случае наступления на Сингапур не следовало опасаться России[1158]. Тогда же Риббентроп сообщил Мацуоке, что конфликт с Россией возможен[1159].

На обратном пути из Берлина Мацуока вновь прибыл в Москву и продолжил переговоры. Окончательное решение о заключении пакта удалось принять только в результате многочасовой и трудной беседы между Сталиным и Мацуокой 12 апреля 1941 года.

13 апреля 1941 года в Москве был подписан Пакт о нейтралитете между СССР и Японией. Стороны обязывались «поддерживать мирные и дружественные отношения между собой и взаимно уважать территориальную целостность и неприкосновенность территорий другой Договаривающейся Стороны». В пакте указывалось: «В случае если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом военных действий со стороны одной или нескольких третьих держав, другая Договаривающаяся Сторона будет соблюдать нейтралитет в продолжение всего конфликта»[1160]. Пакт был заключен сроком на пять лет. В приложенной к нему Декларации содержалось обязательство СССР «уважать территориальную целостность и неприкосновенность государства Маньчжоу-го», а Япония со своей стороны обязалась «уважать территориальную целостность и неприкосновенность Монгольской Народной Республики». Несколько позднее путем обмена письмами было закреплено заверение Японии в шестимесячный срок ликвидировать концессии на Северном Сахалине[1161].

Подписание советско-японского пакта о нейтралитете получило широкий резонанс во всем мире. Однако ни одна более или менее крупная держава, кроме СССР и Японии, не приветствовала его заключение.

Реакция Белого дома и Государственного департамента на подписание пакта была очень болезненной. «Для Рузвельта подписание [советско-японского] пакта явилось столь же неприятным известием, как и ранее весть о заключении советско-германского пакта»[1162]. После заключения пакта советско-американские отношения значительно охладели, более того, правительство США ввело против СССР экономические санкции, которые охватили практически все направления экономических связей с СССР.

В апреле 1941 года начались переговоры между США и Японией, и вопрос о нападении на Сингапур отошел на второй план как предприятие, выгодное немцам, но невыгодное японцам.

Немецкий генштаб был хорошо осведомлен о колебаниях японского кабинета, вызванных запретом на экспорт горючего из Америки и расширением английской блокады, что напрямую затрагивало интересы Японии. 4 июня в рамках общего обзора обстановки Гальдер отметил в дневнике: «Япония: в основе политики – поддержка держав оси. Характер результатов этой политики неясен. Внутренние трудности»[1163].

Советское правительство, несмотря на подписание пакта о нейтралитете, учитывало возможность вероломных действий Японии по отношению к СССР, ибо агрессивно настроенные круги Японии придерживались мнения, что следует поддержать Германию в случае ее нападения на СССР. После подписания пакта Мацуока, беседуя с послом Германии Э. Оттом, заявил: «Если между Германией и Советским Союзом начнется война, то ни один японский премьер или министр иностранных дел не сможет удержать Японию на позициях нейтралитета. В любом случае Япония объединится с Германией в нападении на Россию. Никакой пакт о нейтралитете ничего не изменит в этом отношении»[1164].

Согласно записи в «Секретном дневнике войны» генштаба японской армии от 14 апреля 1941 года, договор о нейтралитете рассматривался в военных кругах лишь как средство выиграть время для подготовки нападения на СССР. В частности, указывалось: «Значение данного договора состоит не в обеспечении вооруженного выступления на юге. Не является договор и средством избежать войны с США. Он лишь дает дополнительное время для принятия самостоятельного решения о начале войны против Советов»[1165]. Еще более определенно высказался в апреле 1941 года военный министр Х. Тодзио: «Невзирая на пакт, мы будем активно осуществлять военные приготовления против СССР»[1166].

28 апреля Х. Осима, сообщая в Токио о неизбежности скорого германского нападения на СССР, давал рекомендации: «После начала германо-советской войны, двигаясь на юг, оказывать тем самым косвенную помощь Германии. Затем, воспользовавшись внутренними беспорядками в Советском Союзе, применить вооруженные силы и в согласовании с Германией завершить решение вопроса о СССР»[1167].

13 июня Осима пришел к выводу, что выступление Германии против Советского Союза произойдет в недалеком будущем. Он сообщал в Токио, что Риббентроп сказал ему, что Германия приветствовала бы присоединение Японии к борьбе против СССР[1168].

Советская разведка, в частности Р. Зорге, своевременно и объективно информировала Москву о подготовке Германии к нападению на СССР и о настроениях в высших эшелонах военного и политического руководства Японии[1169]. Накануне нападения Германии на СССР аппарат советского военного атташе в Токио направил информацию о дислокации 52 японских дивизий. При этом сообщалось, что основное внимание сосредоточено на концентрации войск в Северном и Центральном Китае[1170].

Информация о военных приготовлениях Германии против СССР заставила Координационный комитет правительства и императорской ставки с 15 июня начать совещание для определения позиции Японии в случае возникновения конфликта[1171].

Итак, «вооруженный нейтралитет» Японии отнюдь не гарантировал безопасность СССР на Дальнем Востоке и в Сибири.

Таким образом, перед нападением на Советский Союз нацистской Германии удалось создать объединенную общими захватническими, агрессивными интересами германо-итало-японскую военную коалицию. Существовавшие внутри этой коалиции противоречия носили тактический характер. Каждый из участников Тройственного пакта рассчитывал, что заключенный военный союз откроет ему новые возможности для осуществления собственных экспансионистских планов. Главенствующую роль в Тройственном блоке играла нацистская Германия, располагавшая самым мощным экономическим потенциалом и крупнейшими вооруженными силами, имевшая конкретные планы реализации своих агрессивных замыслов против СССР.

Военно-политическое руководство нацистской Германии стремилось привлечь к Тройственному пакту в качестве своих сателлитов малые европейские государства Центральной, Юго-Восточной и Северной Европы, в первую очередь граничившие с Советским Союзом. Решение этой задачи облегчалось тем, что в большинстве этих стран среди их правящих кругов имелись прогерманские силы, обладавшие серьезным влиянием. Но были и противники союза с Германией, ориентированные на сотрудничество с Великобританией и Францией. Однако мюнхенская политика западных держав, приведшая к укреплению позиций Германии в Центральной и Юго-Восточной Европе, поколебала их престиж в восточно-европейских странах.

После начала Второй мировой войны и оккупации Германией Польши члены Балканской Антанты – Греция, Югославия, Румыния, Турция – объявили нейтралитет; Болгария и Венгрия также заняли нейтральную позицию и стали балансировать между двумя воюющими группировками с тем, чтобы выявить сильнейшую и присоединиться к ней. Созданное Германией после расчленения Чехословакии 14 марта 1939 года Словацкое государство (Словацкая республика), по существу, в тот же день потеряло свою независимость и стало марионеткой в руках нацистских покровителей. В отношении нейтральных малых стран Европы Гитлер придерживался следующей позиции, заявленной им в беседе с Чиано и Риббентропом 12 августа 1939 года в Оберзальцберге: «Вообще говоря, самое лучшее, что может случиться, – это ликвидация нейтралов одного за другим…»[1172].

Военно-политическое руководство Германии отводило Юго-Восточной Европе особую роль в качестве важного стратегического плацдарма для развертывания германских вооруженных сил и ее союзников для нападения на СССР, а также как источника сырья. Установление контроля над этим регионом для Германии было важно с точки зрения продолжения борьбы против коммуникаций Великобритании в восточной и юго-восточной части Средиземного моря, а также для создания стратегического трамплина для дальнейших завоеваний на Ближнем и Среднем Востоке и в Северной Африке.

Германское руководство поставило перед собой цель втянуть балканские страны в Тройственный блок, по возможности не прибегая к военной силе, а с помощью различных методов давления, экономического и политического нажима, использования существовавших между этими государствами взаимных территориальных претензий. Прежде всего, таких проблем, как конфликты между Югославией и Болгарией по македонскому вопросу, румыно-болгарские споры из-за Южной Добруджи, румыно-венгерские территориальные противоречия в связи с Трансильванией и пр.

Вместе с тем было бы упрощением принять точку зрения некоторых современных исследователей в ряде стран Центральной и Юго-Восточной Европы, представляющих их в годы Второй мировой войны лишь «жертвами» гитлеровского диктата, вступившими в войну против СССР под сильным давлением нацистской Германии.

Основной опорой германской политики на юго-востоке Европы стала Румыния. Усиленное внимание к этой стране лидеры нацистской Германии стали проявлять до начала Второй мировой войны. Например, генерал К. Типпельскирх отмечал: «С тех пор как Гитлер в первый раз подумал о возможности войны против Советского Союза, Румыния стала для него плацдармом для наступления на восток»[1173].

Под давлением Германии правительство румынского короля Кароля II в марте 1939 года подписало германо-румынское экономическое соглашение, предусматривавшее развитие румынской экономики в тесной связи с интересами Третьего рейха, предоставившее ему «свободные зоны» в Румынии и преимущества в поставках румынской нефти, продовольствия и других видов сырья[1174].

После поражения Польши и начала «странной войны» у Румынии развеялись надежды на помощь западных держав. В правящей верхушке страны все меньше оставалось сторонников традиционной французской ориентации, усилилось влияние фашистской организации «Железная гвардия» и германофильского крыла, которое требовало «договориться» с Германией, пока «опасность большевизации со стороны России не угрожает будущему страны»[1175].

В январе 1940 года в Румынии под руководством германских советников был создан генеральный секретариат, установивший контроль над нефтедобычей. 28 мая 1940 года Румыния заключила с Германией «нефтяной пакт», по которому обязалась удовлетворить все германские требования на поставку нефти в обмен на оружие, захваченное немцами в Чехословакии и Польше[1176]. В конце мая румынское правительство направило в Берлин меморандум, в котором предлагало Германии «тесное сотрудничество не только в экономической, но и во всех прочих областях»[1177].

Поспешность, с которой происходило подчинение Румынии нацисткой Германии, не могла не вызвать обеспокоенность у советского руководства в связи с созданием угрозы безопасности у юго-западных границ СССР.

После поражения Франции усилилась активность СССР на Балканах. Этот регион все явственнее становился объектом столкновения противоположных советско-германских интересов. Придерживаясь нейтралитета СССР в войне и обязательств по советско-германскому договору, советское руководство стало предпринимать попытки по упрочению стратегических позиций в регионе, используя в первую очередь 3-й пункт секретного протокола, по которому «касательно юго-востока Европы» с советской стороны подчеркивался «интерес СССР к Бесарабии», а с германской стороны заявлялось о ее «полной политической незаинтересованности в этих областях»[1178]. Следствием этого, как известно, явилась мирная передача Румынией 28 июня 1940 года территорий Бессарабии и Северной Буковины Советскому Союзу.

Но это не означало, что Германия отказалась от своих экспансионистских планов в регионе Юго-Восточной Европы. Как сообщал советский полпред в Берлине А. А. Шкварцев, в передовой статье газеты «Националь цайтунг» в начале июля 1940 года прямо говорилось, что вопросы Юго-Восточной Европы «снова выдвигаются на передний план в результате советской активности»[1179]. 8 июля Шкварцев получил информацию из Берлина, что аннексия Бессарабии укрепила решимость Гитлера установить германскую гегемонию на Балканах и что германское верховное командование привлечено к разработке военных мер по претворению этого плана в жизнь[1180]. Внимание советской дипломатии привлекла встреча Риббентропа с Чиано, особенно в свете заявлений прессы, что «юго-восточный вопрос решается сейчас в Берлине»[1181].

В свою очередь 29 июня 1940 года на совещании у короля была подтверждена позиция румынского правительства о присоединении к государствам «оси». 2 июля Румыния отказалась от английских гарантий, данных Румынии в апреле 1939 года.

Используя территориальные противоречия между балканскими странами, Германия оказала давление на румынское правительство и вынудила его пойти на переговоры с Болгарией и Венгрией. Однако румыно-венгерские переговоры о Трансильвании зашли в тупик; а к концу августа 1940 года угроза применения Венгрией военной силы против Румынии стала очевидной: три армейских корпуса получили приказ быть готовыми к выступлению 29 августа. Поэтому 28 августа штаб оперативного руководства при ОКВ потребовал от ОКХ подготовить занятие румынских нефтяных районов, чтобы предупредить «возможное вмешательство Советской России»[1182]. Допустить войну между Венгрией и Румынией из-за Трансильвании Германия и Италия не могли ни при каких обстоятельствах в связи с планами на Востоке. Предусматривалось сосредоточить в южной части оккупированной Польши десять пехотных и две танковые дивизии, которые по первому сигналу должны были пересечь границу и вступить в Румынию[1183].

Наряду с военными мерами германское руководство предприняло интенсивные дипломатические шаги, чтобы заставить Румынию пойти на уступки путем частичного удовлетворения венгерских претензий и обещания в будущем компенсировать потери Румынии за счет советских земель. 29–30 августа 1940 года в Вене представители Германии и Италии – Риббентроп и Чиано – навязали Румынии так называемый Венский арбитраж, по которому северная часть Трансильвании была передана Венгрии. В ответ Румыния получила итало-германские гарантии ее территориальной целостности, о чем свидетельствовала обнародованная 31 августа декларация Гитлера и Муссолини[1184]. Венский арбитраж и особенно германские гарантии территориальной целостности Румынии имели антисоветскую направленность, так как были проведены без ведома Москвы в нарушение договора о ненападении от 23 августа 1939 года, предусматривавшего консультации в вопросах, касающихся интересов обеих сторон[1185]. Германия демонстрировала Москве, что от линии Прута и Нижнего Дуная начиналась ее зона влияния.

Венский арбитраж не мог удовлетворить ни Румынию, ни Венгрию. К Венгрии отошли северная и северо-восточная части Трансильвании с населением более 2,5 млн человек, из которых более 1 млн были румыны, а почти полмиллиона венгров остались в южной Трансильвании, то есть в Румынии[1186]. Таким образом, обе страны были поставлены в такое положение, когда каждая из них надеялась с помощью нацистской Германии добиться пересмотра в свою пользу Венского арбитража на основе поддержки ее агрессивных замыслов. Германия же таким образом обеспечила себе важные позиции на южном стратегическом направлении.

Подписание румынским правительством Венского арбитража вызвало массовое возмущение в стране. Во многих городах прошли демонстрации протеста. На этой волне правые политические силы Румынии при поддержке гитлеровцев 5 сентября 1940 года пошли на установление в стране «сильной власти»: новым премьером был назначен генерал И. Антонеску, связанный с фашистской организацией «Железная гвардия». По требованию диктатора король Кароль II отрекся от престола в пользу своего 19-летнего сына Михая и покинул страну. Антонеску, поддержанный национал-крестьянской и национал-либеральной буржуазными партиями, объявил Румынию «национал-легионерским» государством и отменил Конституцию 1938 года. В Румынии была установлена военно-фашистская диктатура.

Румынское правительство генерала И. Антонеску в течение сентября 1940 года достаточно быстро сблизилось с германским руководством и предложило установить тесное военное сотрудничество, направленное своим острием против Советского Союза. По свидетельству генерал-фельдмаршала Ф. Паулюса, подготовка Румынии к войне в качестве будущего партнера Германии началась заблаговременно: в предварительном плане «Барбаросса» эта страна с самого начала рассматривалась «как плацдарм наступления»[1187]. Прежде всего румынское правительство попросило ввести в Румынию немецкие войска под видом учебных частей, а также поставить значительное количество военных материалов[1188]. В октябре 1940 года по приказу ОКВ в Румынию были направлены германская 13-я моторизованная дивизия, усиленная 4-м танковым полком, батальоном корпусных саперов и подразделениями связи, также военные миссии сухопутных войск и ВВС и военно-хозяйственная миссия[1189]. В подписанной В. Кейтелем директиве ОКВ немецким войскам была поставлена задача прежде всего «охранять германские нефтяные интересы в Румынии» от захвата или разрушения третьими странами, обучить румынские войска по строгому плану, согласованному с германскими интересами. В случае войны с СССР «подготовить наступление немецких и румынских сил из Румынии»[1190].

23 ноября 1940 года во время визита Антонеску в Берлин был подписан протокол о присоединении Румынии к Тройственному пакту. Румынский диктатор заверил германское руководство, что готов сражаться до конца «на стороне держав оси» и содействовать их победе[1191].

Таким образом, подготовка Румынии к войне против СССР началась еще в ноябре 1940 года, что впоследствии было подтверждено материалами Нюрнбергского процесса[1192]. С начала 1941 года на румынской территории стали сосредоточиваться германские войска для нападения на Югославию и Грецию. После завершения Балканской кампании часть этих войск была переброшена в восточную часть Румынии, где они стали готовиться к войне против СССР. Для руководства германскими силами в Румынии и организации их взаимодействия с румынскими войсками командование вермахта весной 1941 года сформировало штаб новой, 11-й полевой армии и перебросило его в Румынию.

Во время встречи в Мюнхене в мае 1941 года Гитлер заверил Антонеску, что после завершения конфликта Румыния получит такие компенсации, которые территориально будут неограниченными. Румынии обещали за участие в войне против СССР Бессарабию, Северную Буковину и другие территории СССР, вплоть до Днепра[1193]. По личным свидетельствам самого Антонеску, тогда же он окончательно договорился с Гитлером о совместном нападении на Советский Союз. Гитлер сообщил румынскому диктатору о принятом им решении об этом нападении[1194].

20 июня 1941 года Антонеску издал приказ, в котором румынскому генеральному штабу ставились задачи ведения в последующем наступательных действий. 22 июня в 1:15 был издан приказ Антонеску о начале боевых действий против Красной армии[1195].

К моменту нападения на Советский Союз на границе с СССР была сосредоточена германо-румынская группировка в составе 11-й немецкой армии (восемь дивизий), 3-й и 4-й румынских армий (13 дивизий и бригад)[1196].

К началу агрессии против СССР в составе вооруженных сил Румынии имелось три армии, семь корпусов, 21 пехотная дивизия и 14 бригад (шесть кавалерийских, четыре горнострелковых, три инженерных и бронетанковая). Их общая численность составляла 703 тыс. человек. На их вооружении состояло около 6,8 тыс. орудий и минометов, 294 легких танков и танкеток (в основном французского производства), 699 самолетов (из них 301 истребитель и 122 бомбардировщика). Румынский флот имел около 310 военных и транспортных судов, в том числе два вспомогательных крейсера, четыре эсминца, три миноносца, подводную лодку, три канонерских лодки, три торпедных катера, два минных заградителя, десять катеров-тральщиков[1197]. Германское командование невысоко оценивало боевые возможности румынской армии, которая располагала устаревшим вооружением и имела серьезные недостатки в организации войск и их обучении.

Итак, румынские правящие круги во главе с диктатором Антонеску добровольно втянули свою страну в захватническую войну с целью присоединения к Румынии не принадлежавших ей территорий и их ограбления. К сожалению, в некоторых трудах современных румынских историков нацистское вторжение в СССР подчас квалифицируется как действие «румынской и немецкой армий по предотвращению большевистского нападения на Румынию и Германию» и утверждается, что «вступление Румынии в войну Германии против СССР привело к освобождению Бессарабии, севера Буковины… от советского оккупанта и его дьявольского государственного устройства»[1198]. Но тогда встает вопрос: почему румынские армии дошли до Сталинграда и предгорий Кавказа?

Вместе с тем в румынской армии, как и в стране, существовали сильные антигерманские настроения, которые были вызваны как поведением немецких войск во время оккупации Румынии в годы Первой мировой войны, так и ролью Германии в решении Венского арбитража по Трансильвании.

Венгрия представляла для Третьего рейха ценность как важнейший источник стратегического сырья, обладая одними из богатейших в мире залежами бокситов, имея нефть и производя высококачественные сельскохозяйственные продукты[1199]. В свою очередь эта страна, являясь с начала 1939 года союзницей Германии и Италии по «Антикоминтерновскому пакту», видела в сближении с Германией и Италией партнеров по пересмотру Версальской системы, так как решения Трианонского мирного договора считались в стране несправедливыми[1200]. Венгерское национальное самосознание крайне болезненно воспринимало утрату Трансильвании, историческая судьба которой на протяжении столетий была связана с самой Венгрией. Лозунг ревизии Трианона имел огромное консолидирующее значение и находил поддержку в весьма широких слоях венгерского общества[1201].

После Мюнхена Гитлер, стремясь теснее привязать Венгрию к осуществлению германских имперских планов, позволил реализовать венгерские территориальные претензии к Чехословакии. 2 ноября 1938 года в Вене был устроен так называемый «арбитраж» Риббентропа и Чиано, на котором было решено передать Венгрии чехословацкую территорию в 12 051 кв. км с населением более 1 млн человек[1202]. Из них 10 528 кв. км составляли территорию Словакии, остальная территория принадлежала Закарпатской Украине. Занятие Восточной Словакии и Закарпатской Украины хортистскими войсками сопровождалось выселением с занимаемых земель от 50 тыс. до 100 тыс. словаков и чехов[1203].

14 марта 1939 года с согласия Гитлера после провозглашения «независимого» Словацкого государства хортистские войска вступили в остальную часть Закарпатской Украины. Эта акция была осуществлена якобы по просьбе украинского населения, чтобы предотвратить «анархию» и обеспечить «самоопределение». Кроме того, к 23 марта того же года Венгрия присоединила небольшую территорию Восточной Словакии. Таким образом, в результате экспансионистских действий еще накануне войны хортистская Венгрия при покровительстве Гитлера оккупировала всю Западную Украину и Восточную Словакию[1204].

Вместе с тем, как явствует из опубликованных ныне документов, при решении трансильванской проблемы венгерские правящие круги не исключали и перспективы сотрудничества с СССР, особенно в условиях действия советско-германского пакта о ненападении и советских планов по присоединению Бессарабии к СССР[1205].

13 февраля 1940 года венгерский министр иностранных дел И. Чаки при встрече с советским полпредом Н. И. Шароновым заявил ему: «Мы спокойны за нашу карпатскую границу, никаких разногласий с Советами не имеем вообще и угрожаемыми себя с этой стороны не чувствуем»[1206]. 25 июня 1940 года, накануне вручения Молотовым румынскому посланнику официальной ноты правительства СССР с требованием возвращения Бесарабии, глава советского правительства в ходе беседы с послом Италии сделал заявление: «СССР не имеет никаких претензий в отношении Венгрии. С Венгрией у нас нормальные отношения. СССР считает претензии Венгрии к Румынии имеющими под собой основания»[1207].

Нельзя исключить, что присоединение к СССР Бессарабии и Северной Буковины прозвучали сигналом для активизации Венгрией ее территориальных претензий к Румынии. 3 июля 1940 года правительство Венгрии через своего посланника в Москве Й. Криштоффи обратилось к Советскому Союзу за поддержкой в решении трансильванской проблемы[1208].

4 июля Молотов изложил венгерскому посланнику позицию советского правительства, заявив, что оно «считает свои отношения с Венгрией нормальными» и что «претензии Венгрии к Румынии имеют свои основания». Далее советский нарком отметил, что «…такой же позиции представители СССР будут придерживаться в случае созыва международной конференции, на которой эвентуально будет стоять вопрос о притязаниях Венгрии к Румынии»[1209]. Это говорило о готовности СССР поддержать венгерские претензии и участвовать в решении трансильванского вопроса на международной конференции.

Однако венгерское руководство не было сторонником мирного решения территориального спора с Румынией. Многочисленные факты свидетельствуют, что в этот период в венгерских правительственных кругах нарастали воинственные настроения и в стране шли демонстративные военные приготовления. В начале июля 1940 года И. Чаки в ходе бесед сообщил Н. И. Шаронову, что численность венгерской армии доведена до 1 миллиона и что Венгрия готова начать войну[1210]. После провала целой серии венгеро-румынских переговоров в августе 1940 года Венгрия обратилась за помощью к Москве, добиваясь продажи советских самолетов, а также обязательства советского правительства не выводить войска из приграничной с Румынией зоны с тем, чтобы румынская сторона не могла перебросить свои войска на северо-запад против Венгрии. Однако какого-то определенного ответа от Молотова венгерское руководство не получило[1211].

В Германии угрозу открытого венгеро-румынского конфликта воспринимали серьезно[1212]. К тому же нацистское руководство не могло не беспокоить совпадение интересов в Москве и Будапеште в трансильванском вопросе. Как было отмечено выше, по решению второго Венского арбитража Трансильвания была произвольно разделена на две части[1213]. Новая граница не только не сняла венгеро-румынские противоречия, но породила новые конфликты. Под иноземной властью в разных частях Трансильвании оказались сотни тысяч румын и мадьяр, а проводившаяся обоими государствами дискриминация по национальному признаку приняла огромный размах.

Играя на противоречиях между Румынией и Венгрией, Германия сумела довольно прочно привязать к себе обе страны. Это хорошо понимали в наркомате иностранных дел СССР. Например, в справке 3-го европейского отдела НКИД «Планы восстановления „исторической Венгрии“ в довоенных границах» говорилось: «Фашистская Германия держала и держит по сей день вопрос о ревизии договоров в качестве приманки для Венгрии и в качестве вымогательства в отношении стран, против которых направлены территориальные притязания Венгрии. Не подлежит сомнению, что Германия при территориальном переустройстве преследовала цель обеспечить себя союзниками, дать временную добычу вассалам, но так, чтобы сохранить собственное господствующее положение и иметь будущий предлог для пересмотра границ в своих интересах»[1214].

В обстановке военных побед Третьего рейха в венгерских правящих кругах прогерманские настроения становились доминирующими, хотя и демонстрировалось стремление сохранить нейтралитет Венгрии. Особенно усилились позиции этнических немцев, которые располагали значительным влиянием в венгерских вооруженных силах, включая генеральный штаб[1215].

Командование вермахта способствовало подготовке вооруженных сил Венгрии к войне. Летом 1940 года в страну были поставлены вооружение, транспортные средства, снаряжение. Усиленно пропагандировались традиции германо-венгерского «братства по оружию».

20 ноября 1940 года хортистская Венгрия официально присоединилась к Тройственному пакту. Были также удовлетворены требования Гитлера в области внутренней политики: не препятствовать деятельности фашистской организации «Скрещенные стрелы», из тюрьмы был освобожден ее главарь Ф. Салаши, новые привилегии получило немецкое национальное меньшинство, был подготовлен третий антиеврейский закон и т. д. Вскоре был положительно решен вопрос об участии Венгрии в войне против Югославии.

10 апреля 1941 года соединения и части 3-й венгерской армии включились в боевые операции германских и итальянских войск по захвату Югославии. Участию Венгрии в балканской кампании не помешало самоубийство премьер-министра Венгрии П. Телеки. Венгрия оккупировала часть Воеводины: районы Прекомурье, Междумурье, а также Баранью и Бачку с население 1140 тыс. человек. Этот акт был одобрен венгерским парламентом 16 декабря 1941 года[1216].

В ноте от 12 апреля 1941 года советское правительство осудило попрание Венгрией югославо-венгерского пакта «о вечном мире» и предупредило об опасности подобных опрометчивых действий[1217].

В мае 1941 года в Венгрии усилилась подготовка к войне. В конце месяца началось формирование Карпатской группы венгерских войск, предназначенной для участия в войне против СССР. В ее состав входили: подвижный корпус (две механизированные и одна кавалерийская бригада), 1-я горнострелковая и 8-я пограничные бригады (всего 44 444 солдата и офицера)[1218]. Во время поездки генерал-полковника Гальдера в Венгрию в середине июня 1941 года были окончательно уточнены вопросы взаимодействия немецких и венгерских войск. Гальдер заявил, что в начале военных действий венгерская армия должна стоять «наготове за Карпатами», «связывать как можно больше русских войск или оттягивать их на себя» и только позднее «сильным южным флангом наступать через Коломыю – Городенки»[1219].

После нападения Германии на СССР советскому руководству казалось, что Венгрию можно удержать от непосредственного участия в войне. В. М. Молотов 23 июня вызвал посланника Й. Криштоффи и заявил ему, что Советский Союз не имеет никаких спорных вопросов в своих отношениях с Венгрией и «не имеет возражений по поводу осуществления за счет Румынии увеличения территории Венгрии»[1220]. Тем самым давалось понять, что если Венгрия не вступит в войну против СССР, тогда Советский Союз будет поддерживать венгерские требования в отношении Трансильвании. Однако этот ход оказался безрезультатным. Венгерские правящие круги уже сделали свой выбор в пользу участия в антисоветской войне. 23 июня 1941 года посланнику СССР в Венгрии Н. И. Шаронову была вручена нота о решении венгерского правительства разорвать дипломатические отношения с СССР[1221].

Формальным поводом к вступлению Венгрии в войну против СССР послужили воздушные налеты 26 июня, в ходе которых подверглись пулеметному обстрелу железнодорожные линии и пассажирские поезда, было сброшено несколько бомб на город Кашша (ныне Кошице в Словакии). Кто участвовал в этих налетах, до сих пор не ясно. В результате официального расследования на осколках бомб нашли клеймо ленинградского Путиловского завода, что и послужило основанием для венгерских военных утверждать, что удары якобы наносились именно советскими самолетами. Им удалось убедить в этом и главу государства. Вряд ли руководство СССР стремилось к ухудшению отношений с Венгрией. Скорее всего, прогермански настроенные венгерские генералы настаивали на советском авторстве бомбардировки для того, чтобы убедить руководство страны в необходимости вступить в войну против СССР. Подтверждение этого тезиса можно найти в свидетельстве начальника генерального штаба вооруженных сил хортистской Венгрии генерал-полковника Я. Вереша, сдавшегося войскам Красной армии. В ходе беседы с командованием 2-го Украинского фронта 2 ноября 1944 года он заявил, что бомбардировка населенного пункта Кошице была непосредственным предлогом объявления войны, и это был только «внешний предлог и факт, не могущий являться основанием к объявлению войны». По мнению Вереша, дело заключалось в том, что «Венгрия была зажата в тисках Германии и немецкие элементы в Венгрии, пользуясь поддержкой Германии, оказывали определенное влияние на политику страны»[1222].

27 июня 1941 года Венгрия официально заявила, что считает себя находящейся в состоянии войны с Советским Союзом[1223]. Венгерские правящие круги и лично Хорти добровольно предоставили материальные и людские ресурсы своей страны в распоряжение Германии.

От Болгарии в немалой степени зависело укрепление позиций Германии на Балканах и в районе Черного моря. Она являлась также важнейшим поставщиком сырья и продовольствия для рейха. Германскому руководству важно было также не допустить укрепления позиций Советского Союза в Болгарии, народ которой традиционно питал глубокие чувства благодарности к России за помощь в освобождении от османского ига.

После начала Второй мировой войны Болгария 14 сентября 1939 года объявила нейтралитет. На первом этапе, до поражения Франции, болгарские правящие круги во главе с царем Борисом III заняли выжидательную позицию, лавируя между двумя противостоящими группировками, стремясь в то же время реализовать свои территориальные притязания[1224]. В декабре 1939 года болгарское правительство ответило отказом на советское предложение о заключении «политического договора», так как опасалось как реакции Германии, так и возможного прямого вмешательства СССР во внутренние дела своей страны. Тем не менее 11 декабря 1939 года была подписана советско-болгарская воздушная конвенция, а 5 января 1940 года заключен договор о торговле и мореплавании. Следует признать, что эти договоры вызвали негативную реакцию со стороны Англии и Франции, так как Болгария предоставила СССР свободный транзит через территорию страны для грузов, следовавших из Советского Союза в третьи страны, включая Германию[1225].

В то же время Болгария рассматривалась советским руководством как стержень системы безопасности СССР в бассейне Черного моря и представляла собой сухопутный мост к турецким проливам. Поэтому после капитуляции Франции Москва была серьезно обеспокоена германской активностью в Болгарии и усилением в этой стране пронемецких настроений. В СССР было известно о существовании тесных военно-экономических связей между Болгарией и Германией[1226]. В донесениях, поступавших в Москву по линии советской военной разведки в июле 1940 года, сообщалось о прибытии в Болгарию группы германских военнослужащих и германской военной миссии с целью решения вопросов перевооружения болгарской армии[1227].

Германия, так же как и в случае проведения второго Венского арбитража, выступила инициатором урегулирования болгаро-румынских территориальных споров без уведомления советского руководства. 16 июля 1940 года германский посол в Болгарии сообщил болгарскому министру иностранных дел о том, что фюрер посоветовал румынскому королю согласовать с Болгарией территориальные вопросы по-дружески[1228]. На встрече, проходившей в Зальцбурге 26–27 июля, Гитлер и Риббентроп рекомендовали представителям румынского правительства урегулировать добруджанский вопрос в пользу Болгарии. Информация об этом также поступала в Москву. В частности, в сводке 5-го управления РККА от 9 августа 1940 года указывалось: «Гитлер предложил Румынии самостоятельно урегулировать все спорные вопросы с Болгарией и Венгрией, причем разрешение таковых с Болгарией является обязательным». Сообщалось, что «Гитлер заявил, что настоящие действия являются первым этапом в подготовке войны против СССР, которая неминуемо будет после окончания войны с Англией»[1229].

13 августа 1940 года в редакционной статье газеты «Известия» Москва официально заявила, что претензии Болгарии о возвращении Южной Добруджи являются справедливыми и политически обоснованными. Тем самым СССР стремился перехватить инициативу у Германии в удовлетворении болгарских территориальных требований. Однако болгарское правительство решило искать поддержку в этом вопросе у Германии, опасаясь усиления влияния СССР и коммунистов внутри страны[1230]. Начавшиеся в августе 1940 года в Крайове болгаро-румынские переговоры завершились 7 сентября подписанием договора о возвращении Болгарии Южной Добруджи в границах 1913 года.

На сессии Народного собрания 20–23 сентября 1940 года глава болгарского правительства Б. Филов заявил, что разрешением добруджанского вопроса Болгария обязана «дружественному посредничеству прежде всего Германии и Италии»[1231]. В стране усилились германофильские настроения, активизировалась фашистская пропаганда.

16 октября 1940 года Германия официально предложила Болгарии присоединиться к Тройственному пакту.

Балканы и Болгария стали объектами острых дискуссий на германо-советских переговорах, проходивших в Берлине 12–13 ноября 1940 года. Очевидно, с германской стороны эти переговоры стали маскировкой истинных планов Гитлера в период подготовки нападения на СССР. Опубликованные на сегодняшний день директивы к берлинской поездке В. М. Молотова, а также его переписка с И. В. Сталиным в дни переговоров свидетельствуют, что в центре внимания советского руководства стояли два круга проблем: выяснение намерений Германии и других участников Тройственного пакта и определение сферы интересов СССР[1232].

В директивах были подробно очерчены сферы интересов СССР, которые должна признать Германия. Самой крупной задачей Молотова был вопрос черноморских проливов, которому была подчинена проблема предоставления гарантий Болгарии: «Болгария – главный вопрос переговоров, должна быть, по договоренности с Германией и Италией, отнесена к сфере интересов СССР на той же основе гарантий Болгарии со стороны СССР, как это сделано Германией и Италией в отношении Румынии, с вводом советских войск в Болгарию»[1233]. В директивах упоминались другие балканские страны. Например, говорилось: «Вопрос о дальнейшей судьбе Румынии и Венгрии, как граничащих с СССР, нас очень интересует и мы хотели бы, чтобы об этом с нами договорились… В отношении Греции и Югославии мы хотели бы знать, что думает „ось“ предпринять»[1234].

Во время беседы Молотова с Гитлером 12 ноября 1940 года глава советского правительства поднял вопрос о значении Тройственного пакта, о «новом порядке» в Европе и Азии и о той роли, какая будет в нем отведена СССР. Кроме того, он подчеркнул, что в ходе переговоров должны быть уточнены вопросы о Черном море и о Балканах, касающиеся Болгарии, Румынии и Турции[1235].

Согласно записи беседы Молотова с Гитлером 13 ноября, глава советского правительства говорил о черноморских проливах и, сославшись на Крымскую войну 1853–1856 годов и события 1918–1919 годов, назвал их «воротами для нападения на Россию»[1236].

Молотов тогда же в соответствии с намеченными в директивах проблемами поднял вопрос о советских гарантиях Болгарии, подобно тем, что Германия и Италия предоставили Румынии. Гитлер ответил, что «Румыния сама обратилась с просьбой о гарантии» и что нужно выяснить, «желает ли Болгария иметь гарантии от Советского Союза и каково будет к этому отношение Италии». Молотов ответил, что в этом вопросе у СССР только одна цель. Он хочет гарантировать себя от нападения через проливы и может решить этот вопрос с Турцией; «гарантии Болгарии помогли бы его надежнее решить. Как черноморская держава, Россия имеет право на такую безопасность и уверена, что она сможет найти у Турции понимание в данном вопросе».

По заявлению Гитлера, это примерно совпадало с германской точкой зрения, согласно которой только военные корабли России смогут проходить через проливы свободно, тогда как для всех остальных военных судов нечерноморских держав проливы будут закрыты[1237]. Таким образом фюрер сделал вид, что признал советские интересы в зоне проливов, но ни по одной из поднятых проблем, в том числе о Болгарии и Черном море, не было достигнуто никаких соглашений.

На заключительной беседе 13 ноября министр иностранных дел Германии Риббентроп предложил Молотову проект соглашения государств Тройственного пакта с Советским Союзом – Пакт четырех. Причем дальнейшие переговоры должны были идти по дипломатическим каналам[1238].

17 ноября 1940 года прибывший в резиденцию фюрера царь Борис на настойчивые требования Гитлера присоединиться к Тройственному пакту ответил отказом, аргументировав его неподготовленностью Болгарии к войне, опасностью со стороны Турции и возможностью ухудшения отношений с СССР[1239].

26 ноября 1940 года германский посол в СССР Шуленбург направил телеграмму Риббентропу, в которой говорилось, что 25 ноября Молотов пригласил его к себе и в присутствии В. Г. Деканозова передал ему предложения советской стороны по пакту четырех держав. В документе указывалось: «СССР согласен принять в основном проект пакта четырех держав о политическом сотрудничестве и экономической взаимопомощи, схематично изложенный г. Риббентропом в его беседе с В. М. Молотовым в Берлине 13 ноября 1940 года»[1240].

Советское правительство выдвинуло четыре своих условия присоединения к Тройственному пакту. 2-й и 3-й пункты этих условий касались советских интересов на Юго-востоке: «…2. Если в ближайшие месяцы будет обеспечена безопасность СССР в Проливах путем заключения пакта о взаимопомощи между Советским Союзом и Болгарией, находящейся по своему географическому положению в сфере безопасности черноморских границ СССР, и организации военной и военно-морской базы СССР в районе Босфора и Дарданелл на началах долгосрочной аренды.

3. Если центром тяжести аспираций СССР будет признан район к югу от Батуми и Баку в общем направлении к Персидскому заливу»[1241].

Можно предположить, что эти предложения, так же как и советская позиция на берлинских переговорах, были тактической уловкой Сталина, направленной лишь на то, чтобы «тянуть время». В то же время их можно расценить и как продолжение все той же политики раздела сфер влияния, начало которой положено советско-германским секретным протоколом 1939 года. Однако Гитлер уже сделал свой выбор. Советские предложения по «пакту четырех» так и остались без ответа[1242]. Еще во время визита Молотова в Берлин 12 ноября Гитлер подписал директиву № 18, в которой приказал готовить операцию против СССР независимо от результатов переговоров с русскими.

Советское руководство, со своей стороны, предприняло еще одну попытку, чтобы добиться от Болгарии согласия на предоставление гарантий от СССР. 25 ноября 1940 года, когда Молотов передавал Шуленбургу советские условия присоединения к Тройственному пакту, в Софию прибыл генеральный секретарь Наркомата иностранных дел А. А. Соболев с предложением двустороннего соглашения между СССР и Болгарией о взаимной помощи.

В предложениях, состоявших из 12 пунктов, содержались параграфы о том, что СССР в случае заключения пакта о взаимной помощи поможет Болгарии в осуществлении ее «национальных устремлений не только в Западной, но и в Восточной Фракии». Болгария же должна была взять на себя обязательства «оказать помощь СССР в случае возникновения реальной угрозы интересам СССР на Черном море и в проливах»[1243]. Причем имелся пункт о том, что «при условии заключения пакта о взаимопомощи с СССР отпадают возражения против присоединения Болгарии к известному пакту трех держав. Вполне вероятно, что и СССР в этом случае присоединится к пакту трех»[1244].

Такова была реальная, «прагматическая» политика советских руководителей, далекая от того, чтобы сохранить нейтралитет Болгарии, так как было ясно, что речь шла о присоединении к Болгарии греческой и турецкой территорий вряд ли мирным путем.

30 ноября 1940 года советскому посланнику в Болгарии Лаврищеву был передан ответ болгарского правительства, в котором оно отказалось от советского предложения о заключении пакта о взаимной помощи, при этом было заявлено об отсутствии турецкой опасности для Болгарии и о том, что она «не собирается реализовать свои национальные стремления при помощи оружия». Отказ мотивировался еще и тем, что Болгария уже вступила в переговоры о присоединении к Тройственному пакту[1245].

Настойчивость СССР в отстаивании своих интересов на Балканах, в частности в Болгарии, особенно миссия Соболева, вызвали огромное недовольство в Берлине. После принятия плана «Барбаросса» Гитлер вступил в открытую борьбу за Балканы, в том числе и за Болгарию. Со своей стороны царь Борис принял решение дать согласие на прохождение германских войск через территорию Болгарии. На состоявшихся в январе 1941 года в Вене германо-болгарских переговорах болгарская сторона в принципе согласилась с присоединением к Тройственному пакту при условии одновременного вступления германских войск на болгарскую территорию[1246].

17 января 1941 года Молотов через Шуленбурга передал заявление советского правительства о том, что, по поступившим сообщениям, «германские войска в большом количестве сосредоточились в Румынии и уже изготовились вступить в Болгарию, имея целью занять Болгарию, Грецию и Проливы». В заявлении высказывалось мнение, что Англия попытается предвосхитить действия германских войск и «занять Проливы, открыть в союзе с Турцией военные действия против Болгарии, превратить Болгарию в поле военных действий». Далее говорилось: «Советское правительство несколько раз заявляло германскому правительству, что оно считает территорию Болгарии и обоих Проливов зоной безопасности СССР, ввиду чего оно не может оставаться безучастным к событиям, угрожающим интересам безопасности СССР. Ввиду всего этого советское правительство считает своим долгом предупредить, что появление каких-либо иностранных вооруженных сил на территории Болгарии и обоих Проливов оно будет считать нарушением интересов безопасности СССР»[1247].

Однако это заявление не вызвало никакой реакции со стороны Берлина.

20 января 1941 года совет министров Болгарии одобрил решение о присоединении страны к Тройственному пакту.

1 марта 1941 года болгарское правительство официально подписало протокол о присоединении к Тройственному пакту. Гитлер сообщил премьер-министру Б. Филову о посылке в Болгарию германской армии, которая «в состоянии навести порядок», и обещал поддержать территориальные претензии Болгарии к соседним странам[1248]. В тот же день немецкие войска, расположенные в Румынии, вошли в Болгарию.

Тогда же начальник политического отдела МИД Болгарии И. Алтынов сделал заявление для советского правительства о том, что пребывание немецких войск в Болгарии является временной мерой и не ухудшит ее отношений с СССР, которые «Болгария считает постоянным элементов своей внешней политики»[1249].

Советское правительство в ноте от 3 марта 1941 года осудило присоединение Болгарии к Тройственному пакту и ввод немецких войск в страну. Было заявлено, что эта политика ведет «к расширению сферы войны» и к «втягиванию в нее Болгарии»[1250].

Таким образом, правящие круги царской Болгарии окончательно присоединились к фашистскому блоку, предоставив территорию своей страны, ее ресурсы, порты, аэродромы и железные дороги в распоряжение нацистской Германии для продолжения агрессии против народов других балканских государств и подготовки нападения на СССР.

В начале апреля 1941 года в Болгарию прибыл командующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал В. Браухич для подготовки наступления против Югославии. Хотя Болгария непосредственно не участвовала в фашистской агрессии против этой страны, однако с болгарской территории наступала 12-я армия вермахта в составе девяти дивизий. После капитуляции югославской армии 19 апреля Болгария ввела свои войска в принадлежавшие до того Югославии и Греции районы Македонии, Юго-Восточной Сербии, Западной Фракии.

Перед нападением на СССР Болгария превратилась в надежный тыл нацистской Германии. В то же время благодаря традиционному дружественному отношению болгарского народа к России, с чем правители Болгарии не могли не считаться, эта страна была единственной среди германских сателлитов в Европе, кто не послал свои войска на советско-германский фронт.

В политическую и военную подготовку войны против СССР была вовлечена также Финляндия, которой отводилась роль стратегического плацдарма на северо-восточном фланге германской группировки войск. Внимание нацистской Германии к Финляндии объяснялось ее близостью к Ленинграду и торговым путям из СССР в западные страны, а также к Мурманску – единственному незамерзающему советскому порту на Севере. Кроме того, Гитлер учитывал большое значение финских месторождений никеля для Германии, а также реваншистские настроения, возникшие после поражения в войне с СССР в 1940 году.

Весьма распространенным в историографии Финляндии является тезис, что у страны якобы не было иного пути, чтобы вернуть потерянные в итоге «Зимней войны» 1939–1940 годов территории, кроме как присоединиться к государствам «оси» и стать непосредственной участницей агрессии против СССР. Подчеркивается, что даже после подписания мирного договора с СССР Финляндия опасалась аннексии со стороны Советского Союза, имея перед собой пример присоединения к СССР территорий Бессарабии и Северной Буковины[1251]. Утверждается, что Финляндия вела против СССР свою «самостоятельную войну», независимую от Третьего рейха, не имея никаких агрессивных замыслов, и что, выйдя на старую финско-советскую границу, существовавшую до «Зимней войны», финские войска остановились на этих рубежах[1252].

В соответствии с советско-финляндским мирным договором (март 1940 года) Финляндия обязалась не нападать на СССР, не вступать ни в какие союзы, направленные против него, и не поддерживать враждебную Советскому Союзу пропаганду. Однако уже осенью 1940 года между генеральными штабами нацистской Германии и Финляндии была достигнута договоренность о военном сотрудничестве[1253].

Германо-финляндское военное сотрудничество выражалось в широких поставках в Финляндию германского вооружения, создании в стране германских военных баз, обмене военными представителями. Финляндия пошла на заключение ряда секретных соглашений, предусматривавших поставку Германии до 60 % никелевой руды, нескольких тысяч тонн меди ежемесячно, а также древесины и других материалов[1254].

В середине августа 1940 года с секретной миссией в Хельсинки прибыл представитель Геринга И. Велтьенс, который добился согласия финляндских правящих кругов на перевозку через финскую территорию немецких войск в Северную Норвегию, к границе СССР. Это фактически означало разрешение на пребывание в стране частей вермахта. В ответ германское правительство выразило готовность возобновить поставки вооружения[1255], и 30 августа 1940 года Гитлер отдал соответствующее распоряжение: Финляндия получила большие партии оружия[1256]. 12 сентября 1940 года было заключено соглашение о транзите оборудования и германских войск через территорию Финляндии. А 22 сентября было подписано официальное соглашение о транзите германских войск в Норвегию[1257]. Однако на самом деле Германия начала размещение своих войск в Финляндии на постоянной основе, тем самым готовя плацдарм для нападения на СССР.

После смерти президента Финляндии К. Каллио в ноябре 1940 года главой государства в декабре того же года был избран Р. Рюти. После этого германо-финляндские контакты и переговоры активизировались. В ноябре-декабре 1940 года финский генерал-майор П. Тальвелла, побывавший в Берлин для обсуждения вопросов транзита немецких войск через финскую территорию и военных поставок для Финляндии, получил задание от фельдмаршала К. Маннергейма выяснить возможность изменения германо-советских отношений и дать понять, что в случае проведения Берлином антисоветской политики Финляндия готова выступить на стороне Германии[1258]. Место Финляндии в предстоящей агрессии было определено Германией в известной директиве № 21 – плане «Барбаросса». «На флангах нашей операции, – говорилось в директиве – мы можем рассчитывать на активное участие Румынии и Финляндии в войне против Советской России… Основным силам финской армии будет поставлена задача в соответствии с успехами немецкого северного фланга сковать как можно больше русских сил путем нападения западнее или по обе стороны Ладожского озера, а также овладеть Ханко»[1259]. Между представителями высшего германского и финского военного руководства шло активное сотрудничество по вопросам координации совместных действий в процессе планировавшейся агрессии против СССР[1260]. Сразу же после принятия директивы по плану «Барбаросса» 21 декабря 1940 года в оперативном отделе финского генштаба были составлены первые проекты о возможном участии Финляндии в нападении на СССР[1261].

В январе 1941 года начальник финского генерального штаба генерал-лейтенант Э. Хейнрикс прибыл в Германию для переговоров с начальником генштаба сухопутных войск генерал-полковником Ф. Гальдером. Их результатом стало согласование вопросов о нанесении финской армией ударов на Карельском перешейке и в Карелии[1262].

Вовлекая Финляндию в антисоветский блок, германское руководство стремилось сделать это максимально скрытно, чтобы не вызвать подозрения у советского правительства. Этим объясняется то, что Германия не настаивала на официальном вступлении Финляндии в Тройственный пакт и согласилась на сохранение ее определенной самостоятельности.

25–28 мая 1941 года в Зальцбурге и Цоссене состоялись германо-финские переговоры. Были приняты уточненные планы операций, а также сроки мобилизации и начала наступления финской армии. Стороны договорились, что наступление вооруженных сил Финляндии начнется на ленинградском направлении не одновременно с германским вторжением на территорию СССР, а спустя 14 дней после начала войны и будет скоординировано в зависимости от продвижения на Ленинград немецкой группы армий «Север»[1263]. На новом раунде германо-финских переговоров в Хельсинки 3–6 июня 1941 года финская сторона согласилась передать в подчинение немецкого командования две дивизии, а также предоставить в распоряжение германских ВВС аэродромы в районах Хельсинки, Кеми и Южной Финляндии. 6 июня в г. Кеми финская военно-морская делегация договорилась с представителями германских ВМС о совместном минировании Финского залива и базировании немецких боевых судов в нескольких портах Финляндии[1264].

7 июня 1941 года началась массовая переброска немецких войск в Финляндию. 9 июня 1941 года президент Р. Рюти, выступая в правительстве, заявил о необходимости проведения частичной мобилизации в финскую армию. В июне 1941 года более 70 транспортных кораблей перевезли в Финляндию свыше 21 тысяч германских солдат, которые были выгружены в портах Оулу, Пиетарсаари, Вааса и Турку[1265].

С 15-го по 19 июня в генштабе финской армии были внесены окончательные уточнения в наступательные операции в северном Приладожье и на Карельском перешейке. 21 июня вооруженные силы Финляндии были приведены в состояние полной боевой готовности[1266]. Финский флот уже в ночь перед началом германской агрессии приступил к минированию советских территориальных вод. Немецкая авиация стала использовать аэродромы Финляндии для нанесения ударов по жизненно важным районам северо-запада СССР. Эти факты свидетельствуют о том, что Финляндия сразу же стала соучастницей германской агрессии, несмотря на то, что ее войска и не пересекали границы СССР одновременно с немецкими войсками. 21 июня в 16:15 финские армия и флот начали операцию по занятию Аландских островов, которые по соглашению с СССР 1940 года были объявлены демилитаризованной зоной. За несколько часов до нападения Германии на СССР на 23 кораблях в течение одной ночи с материка на Аландский архипелаг было переброшено 5 тыс. солдат с боевой техникой[1267]. 22 июня Гитлер заявил, что в едином строю с немецкими войсками на Севере находятся «финские братья по оружию»[1268].

К началу германской агрессии в финской армии находилось 470 тыс. человек. Они имели на вооружении 3500 орудий и минометов, 86 танков и штурмовых орудий и 307 самолетов[1269].

Оставалось только найти предлог для объявления войны СССР и оправдания этих действий, поскольку тогда советскую сторону можно было бы обвинить в «новой агрессии» против Финляндии. 25 июня советская авиация нанесла ответные удары по местам дислокации германских самолетов в Финляндии, так как именно оттуда немецкая авиация наносила удары по северо-западным районам СССР. 26 июня Р. Рюти официально объявил по радио, что Финляндия находится в состоянии войны с СССР.

В интересах подготовки войны против СССР германское руководство использовало территорию, а также военно-экономический потенциал марионеточного словацкого государства (Словацкая республика). 18–23 марта между Словакией и Германией был подписан так называемый «Охранный договор», статьи которого позволяли «для проведения охраны» на западе и востоке страны держать германские вооруженные силы и возводить военные объекты. Словацкое правительство обязалось проводить свою внешнюю политику в тесном контакте с правительством Германии[1270].

Фактически контроль за деятельностью всех органов власти в этой стране осуществляла германская дипломатическая миссия, численность которой превышала сто человек[1271]. 27 августа 1939 года германский посланник в Братиславе сообщил премьер-министру Й. Тисо, о том, что в целях выполнения взятых на себя договором от 18–23 марта обязательств, «для защиты независимости Словакии и неприкосновенности ее территории» правительство Германии отдало приказ о вступлении германских войск на территорию Словацкого государства[1272]. 1 сентября 1939 года части словацкой армии вместе с германскими вооруженными силами вторглись на территорию Польши. За сотрудничество в войне к Словакии отошла часть польской территории общей площадью в 600 кв. км с населением 45 тыс. человек[1273].

Вместе с тем правящие круги Словакии стремились демонстрировать до поры до времени желание поддерживать отношения с СССР. Так, 14 сентября 1939 года новый советский полпред в Берлине А. А. Шкварцев записал в своем дневнике, что посланник Словакии Чернак поставил перед ним вопрос о признании советской стороной Словакии и установлении с ней дипломатических отношений[1274]. На следующий день Шкварцев получил от В. М. Молотова указание: «Можете сообщить, что СССР согласен установить дипломатические отношения со Словакией»[1275]. Для Москвы, по всей видимости, этот шаг тогда представлялся выгодным, так как давал возможность противодействовать укреплению позиций Германии в этой стране.

Деятельность советской стороны в Словакии вызвала ответную реакцию Германии. Советский посланник Г. М. Пушкин сообщал в июле 1940 года, что немцы «прислали в Словакию около 200 агентов гестапо со специальным заданием очистить правительственные учреждения от русофильски настроенных элементов»[1276]. На встрече Гитлера со словацкими лидерами в июле 1940 года в Берхтесгадене им было заявлено: «Германия не позволит никакой другой державе проникнуть за Карпаты без боя». Фюрер подтвердил гарантии, которые Германия дала Словакии на случай нападения на страну, и требовал взамен лояльной и недвусмысленной политики Братиславы по отношению к рейху. Тисо, со своей стороны, заверял, что Словакия не намерена «склоняться» к России в рамках панславистской политики[1277]. После этих переговоров в Словакии была развернута широкая сеть немецких советников, которые обладали дипломатической неприкосновенностью и контролировали соответствующие словацкие государственные структуры.

24 ноября 1940 года Словакия присоединилась к Тройственному пакту. Премьер-министр Словакии В. Тука в новогодней речи 1941 года призвал к созданию словацкого национал-социалистического государства по образцу Германии[1278]. Германское командование активизировало подготовку словацкой армии, вооружало ее немецким оружием. В мае 1941 года ей было передано 20 боевых самолетов. Большое внимание уделялось строительству шоссейных дорог к границам с СССР. Словацкие железные дороги были переданы в распоряжение железнодорожного управления Германии. С конца 1940 года началась переброска германских войск в Словакию, которые взяли под свой контроль все важнейшие объекты страны, мосты, железнодорожные станции для обеспечения безопасной переброски через Словакию войск вермахта[1279].

22 июня 1941 года Словакия заявила о вступлении в войну на стороне Германии, а 23 июня объявила о разрыве дипломатических отношений с СССР[1280] и предоставила в распоряжение немецкого командования Словацкую армейскую группу – одну моторизованную бригаду и две обладавшие весьма незначительной боеспособностью пехотные дивизии, подразделения авиации и зенитной артиллерии. Общая численность группы составляла 45 тыс. солдат и офицеров[1281]. Части этой группы (так называемая Подвижная группа) уже к 24 июня 1941 года появились на фронте. Активное включение Словакии в подготовку агрессии фашистской Германии вызвало серьезное недовольство среди населения.

Правительство так называемого Независимого государства Хорватия (НГХ) 15 июня 1941 года присоединилось к Тройственному пакту и стало создавать вооруженные силы. 26 июня 1941 года глава НГХ А. Павелич обратился к Гитлеру с просьбой разрешить направить на восточный фронт хорватские войска. Немедленно было начато формирование одного пехотного полка, названного «369-м легионерским пехотным полком», в который было влито большое количество немецких офицеров и унтер-офицеров, составивших его костяк. В начале октября 1941 года полк был направлен на советско-германский фронт и действовал в составе 100-й егерской дивизии. Всего на советско-германский фронт было направлено до 8 тыс. хорватских легионеров[1282].

Таким образом, нацистская Германия, готовясь к войне против Советского Союза, подчиняла себе страны Юго-Восточной, Центральной и Северной Европы, использовала их людские и материальные ресурсы и создавала необходимые плацдармы для агрессии. Следует признать, что советские дипломатические и военно-политические усилия не дали каких-либо результатов по предотвращению участия этих стран в подготавливаемом Германией антисоветском походе, что также сыграло свою негативную роль.

В основе насильственной экспансионистской оккупационной политики нацистской Германии лежала целая система политических, военных, хозяйственных и идеологических мер, получивших наименование «новый порядок», сущностью которого было порабощение и истребление целых народов и ликвидация независимых государств[1283]. К этим мерам относятся территориальная экспансия под лозунгом «жизненного пространства», отмена всякой подлинной государственности оккупированных стран, кровавый террор и произвол, убийства военнопленных, использование материально-экономических и людских ресурсов для ведения захватнической войны, порабощение и геноцид коренного населения, национальная дискриминация, разрушение национальной культуры, языка, физическое уничтожение интеллигенции и т. п.[1284]

Характер установленных нацистами и их пособниками в годы войны оккупационных режимов подчинялся общим замыслам создания «жизненного пространства» и зависел от места той или иной страны в этих планах.

Так, по замыслам нацистских вождей, руководящим фактором в Западной Европе должна была стать Великогерманская империя в границах Священной Римской империи, существовавшей до Вестфальского мира 1648 года, которую планировалось заселить только немцами. Вокруг Германии предусматривалось создать ряд так называемых «буферных государств», таких как Норвегия, Дания, Нидерланды и Бельгия, территории которых включались в состав Великогерманской империи. Эти страны должны были пользоваться ограниченным суверенитетом. Что же касалось самой Франции, то ей готовилась судьба «третьестепенной державы Европы», или, как указывалось в инструктивном докладе для немецкой прессы в 1940 году, чего-то вроде «расширенной Швейцарии», удовлетворявшей прихоти туристов и законодательниц мод[1285]. Об Англии говорилось как о новой германской провинции.

Первоочередной мерой нацистской Германии и ее союзников на оккупированных и аннексированных территориях было насильственное изменение государственных границ, раздел и раздробление территорий единых государств, аннексия отдельных областей и районов. На востоке Европы границы германского «жизненного пространства» должны были постоянно меняться. Еще в 1936 году один из видных нацистов, оберфюрер СА Б. Каше в специальной записке «Будущее жизненное пространство немцев» так очерчивал границы империи Германии в Евразии: «Цель будет достигнута, если за Уралом мы выйдем к линии Обь – Иртыш – Тобол и если граница оттуда пройдет к Аральскому морю и вдоль западного побережья Каспийского моря, через южную границу Грузии, через Черное море, на Днестре и вдоль Карпат через Чехию к восточной части Австрии, вдоль южной границы на Базель и если на севере границами будут Балтийское море, старая финская граница и Ледовитый океан. То, что на западе немецкая граница будет установлена севернее линии Базель – Бордо – Бискайский залив и достигнет открытого моря, это только вопрос времени»[1286].

Политика расчленения территорий оккупированных стран являлась нарушением международных норм и обычаев войны, в частности духа и буквы IV Гаагской конвенции 1907 года, в которой было сказано, что впредь до заключения мирного договора захваченные территории не могут быть аннексированы в состав территории одного из воюющих государств.

Несмотря на наличие многих разновидностей, в целом оккупационные системы можно разделить на две группы – непосредственное управление со стороны оккупационных органов и управление через марионеточные национальные органы власти с участием местных коллаборационистов. Непосредственное управление было установлено прежде всего на аннексированных территориях, где административное деление и структура органов власти были в основном те же, что и собственно в Германии.

Австрия путем аншлюса была превращена в провинцию Германии. На территории этой страны немцы формально не установили режима военной оккупации; и поскольку нацисты относили австрийцев к немцам, то к ним не применялась расовая теория. Они пользовались теми же правами и имели те же обязанности, которые вытекали из факта их германского гражданства, включая и службу в вермахте. Но фактически государственный суверенитет Австрии был ликвидирован[1287].

Определенные особенности имело административное управление в странах Западной и Северной Европы. Здесь оккупационные власти опирались в основном на местные марионеточные правительства, не меняя структуры государственной власти. Такая тактика нацистской Германии определялась положениями расистской теории, гласившей, что большинство народов этого региона принадлежит к «германской расе». Таким образом оккупанты рассчитывали продемонстрировать «эффективность» установленного «нового порядка», привлечь на свою сторону прогермански настроенную часть населения и нейтрализовать сопротивление оккупационной политике в этих странах.

В Дании оставались король и правительство, однако фактически страна находилась под управлением немецкого государственного уполномоченного. В Королевской Норвегии также были оставлены различные государственные учреждения, но реальная государственная власть принадлежала оккупационным органам, руководимым рейхскомиссаром, опиравшимся на коллаборационистский фашистский режим В. Квислинга. Король и норвежское правительство бежали в Англию.

Аналогичным был оккупационный режим в Голландии. Бельгия и Северная Франция образовали единую оккупационную область под эгидой военного командующего. Сверх того, военный режим продолжал существовать во всех областях Франции, оккупированных в 1940 году. Южная часть Франции была объявлена «свободной» зоной. Эйпен и Мальмеди, весь Люксембург, Эльзас и Лотарингия были аннексированы[1288].

Над славянским населением завоеванных стран Центральной и Юго-Восточной Европы нависла реальная угроза истребления как конгломерата «неполноценных народов» «низшей расы», то есть проведение политики геноцида в ее самых крайних формах[1289]. Этот чудовищный замысел лег в основу составленного нацистами Генерального плана «Ост» («Восток»)[1290]. По этому плану предусматривалось физическое уничтожение до 30 млн человек населения и выселение (практически также уничтожение) свыше 50 млн белорусов, поляков, русских, украинцев, чехов и др. в Западную Сибирь, на Северный Кавказ, в Южную Америку и Африку[1291]. Вначале план был рассчитан на 25–30 лет, но затем был сокращен до 20 лет. Иными словами, славяне как группа родственных народов должны были исчезнуть прежде, чем одно поколение сменило бы другое. Параллельно план предусматривал колонизацию освобожденных от славян территорий.

В октябре 1940 года Гитлер на одном из совещаний заявил: «Одной из главных задач германской политики будет недопущение всеми возможными средствами возрождения славянской расы. Истребление целых народов являлось и в прошлые времена правом победителя»[1292].

Чехословакия была разделена нацистами на несколько частей. Северные районы чешских земель, непосредственно примыкавшие к Германии, именовались «Судетенландом». На большей части чешских земель был создан так называемый «протекторат Богемия и Моравия» с населением 6800 тыс. человек[1293]. В генеральном плане «Ост» предусматривалось онемечить около 50 % чешского населения, а оставшуюся часть – 3,5 млн чехов – «постепенно удалить с территории империи»[1294].

Согласно записям Геббельса в дневнике, Гитлер накануне нападения на Польшу 22 августа 1939 года в обращении к главнокомандующим родами войск заявлял: «В развязывании и ведении войны имеет значение не право, а победа. Никакой жалости. Жестокость… Нужна величайшая жестокость. Необходимо быстрое решение, нерушимая вера в германского солдата. Кризис может наступить только в том случае, если не выдержат нервы лидера». «Полный разгром Польши является военной целью. Быть быстрым – такова главная задача. Преследовать до полного уничтожения»[1295].

Территория Польши была разделена на две основные части – аннексированную и генерал-губернаторство. К середине ноября 1939 года к Германии были присоединены польские воеводства: Поморское, Познаньское, Верхнесилезское, большая часть Лодзинского, Западная часть Варшавского и Краковского, Мазурия, округ Сувалки, некоторые округа Келецкого воеводства и весь Домбровский бассейн. Остальная территория Польши, кроме части, аннексированной Германией, а также присоединенной к Словакии, и территории, отошедшей в сентябре 1939 года к Советскому Союзу, составляла генерал-губернаторство оккупированных польских областей с населением 12 млн человек.

На территории генерал-губернаторства было введено прямое оккупационное управление во главе с Г. Франком – главой гражданской администрации при главнокомандующем вермахта в Польше. Согласно меморандуму, разработанному расово-политическое управлением НСДАП в ноябре 1939 года, предписывалось держать поляков на самой низшей ступени материального и культурного уровня, чтобы «ценные в расовом отношении» элементы сами заявили о своем желании принадлежать к немецкой национальности. Если же так называемые ценные в расовом отношении поляки откажутся изменить свою национальность, нужно отнять у них детей и отправить в Германию для онемечивания. Польская интеллигенция должна быть уничтожена или выселена на Восток[1296].

Таким образом, германские нацисты совершенно ясно сформулировали свою программу уничтожения польского народа, их террор в Польше преследовал цель уничтожения нации.

Захватив Албанию, фашистская Италия превратила ее в свою колонию. В апреле 1939 года было сформировано албанское марионеточное правительство, получившее название Временного административного совета при итальянском наместнике. 3 июля 1939 года была заключена «личная уния» с итальянским королем Виктором-Эммануилом III, на основе которой законодательная власть объявлялась принадлежащей королю совместно с Большим фашистским советом, а исполнительная – королю и «дуче» Б. Муссолини.

Греция была разделена Италией, Германией и Болгарией на три оккупационные зоны. В итальянскую зону входили Эпир, Амврактийский залив, Фессалия, Центральная Греция, большая часть Пелопоннеса, Эвбея и Киклада. В немецкую зону входили Афины, Салоники, пограничная полоса с Турцией, часть Пелопоннеса, остров Крит и некоторые другие острова. Штаб 12-й немецкой армии располагался в Афинах. Тем не менее Греция формально считалась сферой влияния Италии, а Ионические острова были аннексированы итальянцами. Восточная часть Македонии и Западная Фракия были оккупированы Болгарией[1297]. Коллаборационистское правительство возглавил генерал Г. Цолакоглу, почти весь государственный аппарат старой монархической диктатуры перешел на службу к оккупантам.

В отношении Югославии фашистскими оккупантами были применены те же средства территориального раздела страны, что и в других европейских странах. При этом использовались национальные противоречия, а также сепаратистские силы, стремившиеся к ликвидации Королевства Югославии как единого государства. Хорватия была провозглашена «независимым государством», в которое вошли внутренние районы Хорватии, Славония и Срем (между реками Савой и Дравой), те части Далмации, которые не отошли к итальянцам, и вся Босния и Герцеговина. Германия аннексировала северную часть Словении и установила свое военное управление в большей части Сербии и Восточном Банате. Италия присоединила южную часть Словении, острова Хорватского приморья, большую часть Далмации и Далматинских островов, обширный район Бока-Которского залива и поставила под свое оккупационное управление Черногорию. Почти вся территория Косово и Метохии и часть западной Македонии были переданы гражданской администрации так называемой «Великой Албании», находившейся под властью Италии как протекторат. Болгария аннексировала преобладающую часть Вардарской Македонии, Юго-Восточную и небольшую часть Восточной Сербии, оставшуюся часть Косово и Метохии. К Венгрии были присоединены Бачка, Баранья (западная часть Воеводины), Меджумурье и Прекомурье[1298].

Над еврейским народом нависла угроза полного уничтожения. Евреи объявлялись не подлежащими правовой защите и должны были быть изгнаны со всей территории Европы, контролируемой Германией. Особой жесткости подвергалось еврейское население Польши. В довоенной Польше евреев насчитывалось 3,5 млн человек, что составляло 10 % населения страны. Уже 8 сентября 1939 года Г. Франк распорядился, чтобы все евреи носили «звезду Давида» – желтый знак на одежде. Директивой от 13 сентября 1940 года создание еврейских гетто приняло систематический характер. Самым крупным стало Варшавское гетто, насчитывавшее к середине 1941 года 0,5 млн евреев, что составляло почти 1/3 населения города. Всего в генерал-губернаторстве к концу 1942 года начитывалось 54 еврейских гетто[1299].

Такие же дискриминационные меры проводились в Чехии, которые полностью исключали евреев из экономической и общественной жизни протектората. Хотя депортация евреев из Словакии и вызвала сопротивление населения, все же к осени 1942 года в концлагеря было депортировано около 58 тыс. евреев[1300].

Проводился и массовый геноцид цыган, которые по директиве Й. Геббельса также были объявлены «людьми низшего сорта». Разные исследователи приводят цифры от 1 млн до 5 млн человек.

Были созданы специальные карательные органы для осуществления террора – Главное управление имперской безопасности (РСХА) во главе с Р. Гейдрихом, гестапо, уголовная полиция и СД, а также охранные отряды нацистской партии СС, преобразованные в 1940 году в войска СС – «Ваффен СС», а также части общих СС.

Союзники Германии также проводили политику геноцида в отношении евреев. Так, первые антиеврейские мероприятия румынское правительство начало осуществлять летом 1940 года, введя определенные ограничения по их участию в общественной жизни, нахождении на государственной службе, уплате военного налога и пр. Был принят 81 дискриминационный закон против евреев[1301].

В «Независимом государстве Хорватия» была принята целая серия антисемитских законов, они также направлялись в Освенцим и другие лагеря. Из 40 тыс. евреев, живших на территории НХГ, в результате террора усташей и оккупантов дожили до освобождения лишь 1500 человек[1302].

Кровавый облик фашизма наиболее ярко выражался в системе многочисленных концлагерей. К 1939 году в Германии были уже сотни мест заключения, через которые прошли 300 тыс. немецких, австрийских, чехословацких антифашистов. В шести концлагерях, созданных к началу Второй мировой войны, содержалось около 20 тыс. заключенных[1303]. Уже с осени 1939 года в Польше стали создаваться лагеря различного типа, в том числе 18 концентрационных[1304].

Большое место в фашистской системе тотального уничтожения наряду с концлагерями занимали лагеря для военнопленных, где режим по своей жестокости часто превосходил тот, что существовал в «обычных» концлагерях[1305]. Гитлеровцы, вступившие во Францию, воспользовались теми концлагерями, которые уже существовали там ранее для политзаключенных и интернированных иностранцев. Один из них – Мериньяк – сразу же после перемирия был передан немецко-фашистским оккупантам. Система концлагерей была введена в польском генерал-губернаторстве с создания лагерей Треблинка и Майданек в феврале 1940 года.

На завоеванных территориях оккупантами повсеместно насаждалась система заложничества и круговой поруки. По определению Нюрнбергского трибунала, заложничество – это организованный террор, применявшийся «оккупантами для подавления и искоренения всякого противодействия их владычеству»[1306]. Так, в первые же дни после вступления немецких войск на территорию Польши в г. Быдгощ в качестве заложников было уничтожено до 400 мирных жителей[1307].

Массовый террор развернули захватчики в Югославии и Греции. Сотни тысяч югославов были обречены на переселение из аннексированных Германией и другими государствами областей, особенно из Словении и Бачки. В проведении этих репрессивных мероприятий оккупационные органы в Югославии в значительной мере опирались на местных коллаборационистов. В начале июля 1941 года немецкие оккупанты заключили соглашение с правительством усташей в Хорватии о переселении около 200 тыс. словенцев из Штирии и Каринтии на хорватскую территорию. Вместо них на словенскую территорию переселялись представители немецкого национального меньшинства из Буковины, Бессарабии, Добруджи и Южного Тироля[1308]. Немецкие власти, осуществляя германизацию словенских территорий, запретили словенский язык, объявили собственностью немецкого государства общественное имущество, конфисковывали собственность у местных торговцев, ремесленников и крестьян, в особенности у тех, кого объявляли противниками рейха. Особой жестокостью отличалась политика профашистского режима усташей в Хорватии по отношению к почти двум миллионам православных сербов, суть которой заключалась в том, чтобы «треть обратить в католичество, треть выгнать из страны и треть уничтожить»[1309].

Аналогичную политику денационализации, то есть насильственной ассимиляции местного населения, проводили итальянские, венгерские и болгарские оккупанты.

Беспощадный экономический грабеж оккупированных и зависимых стран, который осуществлялся при прямой поддержке коллаборационистов, являлся важной составной частью нацистского «нового порядка» и имел решающее значение для германского военного потенциала в двух аспектах – использование сырьевых ресурсов других стран и рабочей силы. Проблему снабжения продовольствием предполагалось решать за счет вывоза из Польши, Франции, Бельгии, балканских стран и государств Западной Европы. Фашистская администрация занималась прямым грабежом путем конфискации запасов сырья, золота и валютных фондов, наложения высоких оккупационных платежей и прочего. Кроме этого осуществлялось принудительное подчинение финансовой системы и частичная «интеграция» экономического потенциала оккупированных стран с помощью наиболее мощных и влиятельных немецких монополистических объединений[1310].

Таким образом, грабеж оккупированных стран имел серьезное значение для экономического обеспечения продолжавшейся войны против Великобритании и готовившейся агрессии против СССР.

Террористический характер имела и немецко-фашистская политика рабского труда, которая по мере захвата новых стран приобретала все более широкие масштабы и осуществлялась как путем организации принудительных работ населения оккупированных стран на местах, так и насильственного угона миллионов рабов в Германию. До мая 1940 года в Германии находилось 1200 тыс. военнопленных и иностранных рабочих, 60 % которых работали в сельском хозяйстве[1311]. Использование труда военнопленных проводилось вопреки запрету Гаагской конвенции. Потребность в рабочей силе возросла с лета 1940 года в связи с непосредственной подготовкой агрессии против Советского Союза.

Совершая свои преступления против народов, которые, по нацистской терминологии, относились к числу «неполноценных», фашистские оккупанты проводили целый ряд мероприятий, направленных против национальной культуры завоеванных стран. В политике германизации населения стран Восточной Европы нацисты особое значение придавали физическому уничтожению интеллигенции, считая, что пока она будет существовать, будет жить и национальное самосознание народов. Идейной основой этих злодеяний, как и всех других, была расистская теория, утверждавшая, будто подлинными творцами культуры могут быть лишь арийские народы.

Итак, при всех существенных отличиях в проведении нацистской Германией и ее союзникам оккупационной политики в разных странах Европы главная ее суть была единой. Она несла народам национальное угнетение, крайнее возрастание социального и экономического гнета, разгул террора, расизма и антисемитизма.

Навязанный народам Европы «новый порядок», злодеяния нацистов, их пособников на оккупированной территории вызывали справедливый протест со стороны порабощенных народов. Зарождалось и формировалось антифашистское движение Сопротивления.

Если ранее в трудах историков «советской школы» характеристика движения Сопротивления не выходила за рамки его идейно-классовой направленности и четкого подразделения на два главных течения: одного – народного, революционного, возглавляемого коммунистами, и другого – буржуазного, то современная отечественная историография рассматривает его в более широком аспекте, как антифашистское национально-освободительное, патриотическое народное движение, охватившее практически всю Европу. Движение Сопротивления стало одним из важнейших факторов, определивших справедливый характер войны.

В оккупированных фашистами странах Европы цели движения Сопротивления состояли в изгнании оккупантов, восстановлении национальной независимости и в большинстве своем возрождении государственности в довоенных границах, что послужило мощным рычагом, позволившим сплотить различные классы и слои населения. В то же время движение Сопротивления имело сложный, многогранный характер. Это определялось тем, что освободительная борьба с самого начала содержала социальный элемент, обусловленный главным образом тем, что она была направлена против сил внутренней реакции, коллаборационистов и предателей как социально-политической опоры оккупантов. Различна была степень организованности и единства движения Сопротивления. Социально-политический аспект антифашистской борьбы зависел от целей, которые ставили перед ее участниками политические силы, возглавившие эту борьбу. Немаловажное значение имели и внешние международные факторы, прежде всего социально-идеологическая и политическая ориентация лидеров движения Сопротивления на страны так называемой западной демократии (Великобританию, США) или же на СССР.

Проявлялось Сопротивление в различных формах: мирных и немирных, легальных и нелегальных, пассивных и активных, индивидуальных и массовых, стихийных и организованных. Наивысшей формой Сопротивления были народные антифашистские восстания.

В условиях, когда страны фашистского блока одерживали одну легкую победу за другой, на начальном этапе (1939-й – 22 июня 1941 года) Сопротивление оккупантам и их местным коллаборационистам в Европе, как правило, носило в основном пассивный характер, выражаясь в игнорировании распоряжений оккупационных властей или в отказе от сотрудничества с ними.

Нельзя не отметить, что в начальный период Второй мировой войны достаточно слабым было левое течение в рамках движения Сопротивления, которое было ориентировано на СССР и указания Коминтерна. После нападения Германии на Польшу 8 сентября 1939 года зарубежным компартиям была разослана директива секретариата Исполкома Коминтерна об отношении к начавшейся войне как к империалистической, несправедливой, «в которой одинаково повинна буржуазия всех воюющих государств», и что поэтому ее не могут поддерживать ни в одной стране ни рабочий класс, ни тем более компартии[1312]. Поэтому требовалось изменить тактику компартий на данном этапе войны: во всех воюющих странах – выступать против войны, разоблачать ее империалистический характер и ее виновников, и в первую очередь в собственной стране[1313]. Директива требовала не активизации борьбы против фашизма, а перехода всех коммунистических партий «в решительное наступление против предательской политики социал-демократии». «Компартиям, в особенности Франции, Англии, США, Бельгии, выступающим вразрез с этими установками, необходимо немедленно выправить свою политическую линию»[1314] – указывалось в документе.

В последующем такая позиция секретариата Исполкома Коминтерна, по сути, противоречившая решениям VII конгресса, активно пропагандировалась в печати, в выступлениях руководителей коммунистических партий, государственных деятелей Советского Союза. Так, выступая на Внеочередной сессии Верховного Совета Союза ССР 31 октября 1939 года, В. М. Молотов заявил, что «Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру, а Англия и Франция, вчера еще ратовавшие против агрессии, стоят за продолжение войны и против заключения мира»[1315]. Докладчик сформулировал вывод о причине начавшейся войны в Европе, согласно которому Германия стремилась всего лишь «разбить путы Версальского договора». Утверждалось также, что «сильная Германия является необходимым условием прочного мира в Европе»[1316].

Негативные последствия подобных заявлений и переориентации деятельности Коминтерна в духе военно-политических планов советского руководства после заключения советско-германского договора о ненападении избегать конфронтации с Германией приводили к дезориентации левых сил, их искусственному сдерживанию со стороны Коминтерна и пассивности в начальный период движения Сопротивления.

Чехословакия первой в Европе испытала на себе тяжесть оккупации. Вначале борьба чехословацких патриотов носила преимущественно стихийный характер и проявлялась большей частью в форме индивидуального, скрытого и пассивного сопротивления. Но уже осенью 1939 года и в 1940 году в ряде промышленных городов Чехии рабочие провели забастовки, а во многих районах Словакии усилились антифашистские выступления[1317]. В конце апреля 1939 года в Польше из чехословацких военных эмигрантов возникла «Заграничная чехословацкая военная группа», ставившая своей целью борьбу против фашистских оккупантов. Однако польские власти многих из эмигрантов посадили в тюрьмы или отправили обратно в протекторат на расправу гестапо. Чехословацкие военные пробирались во Францию, Англию и СССР. Когда Польша подверглась нападению фашистской Германии, то находившиеся на ее территории чехословацкие военнослужащие сражались против агрессора вместе с польскими патриотами. Один из отрядов чехословацких военнослужащих перешел на советскую территорию[1318]. Начало Второй мировой войны в Чехии было отмечено демонстрациями и забастовками рабочих. Наиболее крупное выступление чешских патриотов общенационального масштаба произошло 28 октября 1939 года, в день 21-й годовщины республики. Массовые демонстрации прошли в Праге, Остраве, Кладно, Пльзене и других городах[1319].

Особенностью развертывания Сопротивления в оккупированной Чехии являлось объединение большинства его участников на антифашистской платформе, выдвинутой правительством Чехословакии в эмиграции во главе с бывшим президентом Э. Бенешем, который выступил с лозунгом «Свободная Чехословакия в свободной Европе». Уже весной 1939 года возникли три нелегальные организации: «Политический центр», «Защита нации», Петиционный комитет «Останемся верными», которые поддерживали указанный лозунг[1320]. Весной 1940 года было создано Центральное руководство внутреннего Сопротивления (ЦРВС), имевшее пробенешевскую ориентацию[1321].

Компартия Чехословакии в начальный период войны была в оппозиции к Бенешу и шла вслед за директивами Коминтерна. 14 сентября 1939 года в Прагу была направлена шифровка Коминтерна за подписью Клема (К. Готвальда), в которой говорилось, что внешнеполитическая деятельность Бенеша в настоящее время направлена на службу империалистам и врагам Советов, и содержалась установка, что «сам чешский народ в союзе с немецким и австрийским рабочим классом свергнут Гитлера и сумеют освободить себя в национальном и социальном отношении»[1322]. В оккупированной нацистами Чехии такая установка Коминтерна выглядела более чем странной. Из документов компартии исчез призыв к организации антифашистского национального фронта. Только после нападения Германии на СССР коммунисты активизировали свою деятельность. Тем не менее на фоне бездействия западных армий в 1939 году у представителей некоммунистического крыла Сопротивления росли надежды на помощь СССР. 8 июля 1940 года представители некоммунистических организаций отправили в Лондон депешу со словами: «Для всех слоев характерно мнение, что только СССР сможет спасти народ. Те, которые отвергали Советы ранее, теперь предпочитают их власть медленной гибели народа от немцев»[1323].

В числе первых на путь сопротивления фашистским оккупантам встали народы расчлененной и порабощенной Польши[1324]. Первыми вооруженными формированиями поляков были рабочие батальоны обороны Варшавы и Силезии, крестьянские отряды, действовавшие в восточных районах Польши. В рамках протеста против оккупации происходил мелкий саботаж на промышленных предприятиях и распространение листовок против попрания нацистами национального суверенитета. Осенью 1939 года во французском городе Анжере было создано польское правительство в эмиграции, которое после оккупации Франции в июне 1940 года переехало в Лондон. Пост премьер-министра и верховного главнокомандующего занял генерал Владислав Сикорский.

На оккупированной Германией территории единственно признанным со стороны польского правительства в эмиграции продолжателем дела довоенного Войска Польского стал созданный в январе 1940 года «Союз вооруженной борьбы» (СВБ). Возникавшие в Польше уже в первые месяцы ее оккупации нелегальные вооруженные отряды, состоявшие в значительной части из честных патриотов, находились под руководством кадровых офицеров, которые следовали указаниям, исходившим от правительства Сикорского, придерживавшегося тактики «выжидания» и подготовки к освобождению страны с помощью западных союзников. Фактическим организатором СВБ был генерал Стефан Ровецкий – «Грот», возглавивший организацию с июня 1940 года[1325].

Свои военные отряды, называвшиеся Батальоны хлопске (БХ), имела крестьянская партия – Строиництво Людове. Они были созданы для противодействия оккупационной политике нацистской Германии, охраны деревень и их жителей от репрессий и поборов[1326].

Принципиальной особенностью польского движения Сопротивления, в основном представленного участниками «Союза Вооруженной борьбы», позднее Армии Крайовой, было его рождение как антигерманского (Германия – враг № 1) и антисоветского (СССР – враг № 2) одновременно, что явилось следствием включения районов Западной Белоруссии и Западной Украины в состав СССР после разгрома нацистской Германией польской армии осенью 1939 года. В таких условиях произошло резкое усиление антисоветских настроений польского населения не только на землях, отошедших к Советскому Союзу[1327]. Требование восстановления довоенных границ среди значительной части польского общества стало как бы объединяющей национальной идеей по отношению к восточному соседу как врагу № 2[1328].

С другой стороны, советским руководством возникновение польского подполья на территориях Западной Белоруссии и Западной Украины, вошедших в состав СССР осенью 1939 года, воспринималось как классово-враждебное явление по отношению к СССР[1329].

В этот период в Польше левые силы только начинали консолидацию, так как Коммунистическая партия Польши была распущена в 1938 году, а Польская рабочая партия была основана лишь в начале 1942 года[1330]. Главным центром подпольного антифашистского движения была Варшава. Здесь в мае-июне 1940 года возникла организация «Общество друзей СССР», а вскоре при ней был образован военный отдел «Рабочая гвардия». Осенью того же года коммунисты Варшавы создали организацию «Молот и серп», распространившую сферу своей деятельности также и на другие воеводства. В декабре в Лодзи по инициативе коммунистов возник Комитет саботажа, под руководством которого действовали группы на предприятиях.

На рубеже 1939–1940 годов в Польше насчитывалось более 60 подпольных организаций, стоявших на различных политических позициях.

Лето 1940 года стало важной вехой в развитии антифашистской борьбы в ряде стран Западной Европы.

В Норвегии осенью 1940 года в ряде городов состоялись антинацистские демонстрации, ширился саботаж и диверсии[1331]. Вооруженная борьба в Бельгии началась с создания в 1940 году Бельгийской Армии партизан и Бельгийского легиона. В этой стране с 1940 года находилось огромное по сравнению с другими странами Европы количество радиоточек – передатчиков разведывательных данных (в основном в Великобританию)[1332]. Осенью 1940 года по инициативе ее компартии в Бельгии были созданы народные комитеты взаимопомощи и солидарности, организовавшие первые патриотические демонстрации, крупнейшей из которых стало шествие брюссельцев к могиле неизвестного солдата в ноябре 1940 года. В Дании после того, как по приказу немецкой оккупационной администрации все еврейское население должно было носить на одежде отличительный знак – желтую звезду, король в знак протеста нашил такую же звезду на свой мундир. 25–26 февраля 1941 года состоялись антифашистские забастовки в Амстердаме и других городах Голландии.

В целом для таких стран Западной Европы, как Норвегия, Дания, Голландия, Бельгия, начальный период фашистской оккупации характеризовался преимущественно так называемым пассивным сопротивлением – отказом большинства населения сотрудничать с оккупантами, саботажем их мероприятий и т. п. Эти действия создавали общую атмосферу ненависти к фашистским захватчикам и их пособникам, на основе которой вырастало активное Сопротивление.

Не склонил головы перед оккупантами народ Франции. Однако и здесь реализация идеи борьбы с оккупантами была достаточно сложной. Так, до лета 1940 года, уже находясь на нелегальном положении, Французская компартия, следуя указаниям Коминтерна, вела работу под лозунгами борьбы за мир, против империалистической политики «своего» правительства[1333]. Тем не менее, когда над Парижем нависла угроза фашистского вторжения, ФКП предложила создать всенародное ополчение для отпора агрессору. После разгрома Франции линия Коминтерна и французской компартии стала постепенно меняться. Характерно, что после того, как французское правительство маршала Ф. Петена 18 июня 1940 года обратилось к Германии с просьбой о мире, в тот же день генерал Шарль де Голль, еще до оккупации покинувший страну, обратился по Лондонскому радио с призывом к французскому народу не признавать поражения Франции, а всех французов, способных носить оружие, пробираться в Англию для вступления в английские войска или в формирующиеся там французские части. Таким образом было положено начало движению «Свободная Франция»[1334].

Практически после этого 19 июня 1940 года на заседании секретариата Исполкома Коминтерна была утверждена декларация, подготовленная руководством ФКП в Москве и одобренная Сталиным. В ней было заявлено, что компартия будет бороться против порабощения французского народа иностранными захватчиками[1335]. 22 июня 1940 года секретариат ИККИ с участием находившихся в Москве руководителей ФКП принял директиву для Французской компартии, которая требовала организовать сопротивление оккупантам. Коминтерн рекомендовал коммунистам «реализовать единство нации» и борьбу против иностранного ига «за независимую и действительно свободную Францию»[1336] Однако еще определенное время декларации ФКП носили противоречивый характер: содержали призывы «свержения капитализма», создания «народного правительства», критику «антидемократического» движения де Голля[1337].

Преимущественным направлением активности ФКП в 1940 году была организация первых актов открытого неповиновения оккупантам – демонстраций и забастовок, проходивших под экономическими лозунгами. 11 ноября немцы расстреляли демонстрацию парижских студентов на Елисейских полях. 8 января 1941 года секретариат ИККИ, рассмотрев предложение ЦК ФКП по дальнейшему развертыванию Сопротивления, подчеркнул, что, пока не созрели условия для освобождения французского народа из-под ига оккупантов, главное внимание компартии «должно быть сосредоточено на собирании сил»[1338]. Окончательный вывод о первоочередности задачи восстановления независимости был сформулирован руководством Коминтерна весной 1941 года. Находившиеся в Москве руководители ФКП с одобрения Коминтерна 26 апреля 1941 года в директиве парижскому руководству партии впервые заявили о необходимости создания Национального фронта. Это указание было положено в основу декларации ФКП, датируемой 15 мая того же года. Однако в этом документе по-прежнему содержалась критика движения де Голля, выдвигались антикапиталистические требования и претензии на единоличное руководство Национальным фронтом со стороны компартии[1339].

В конце 1940 года ФКП начала создавать вооруженные группы, которые затем были объединены в «Специальную боевую организацию» (ОС). Возникали также «молодежные батальоны». В ноябре 1940 года Национальным военным комитетом были взяты под контроль боевые группы, составившие в 1941 году единую Организацию «Французские франтиреры и партизаны» («Франтирер э партизан Франсэ»)[1340].

В 1940–1941 годах восстановили свои организации и французские социалисты (Французская Социалистическая партия). Разрозненные организации действовали в подполье и зачастую даже не знали о существовании друг друга. Так, в южной зоне, контролируемой правительством Виши, еще летом 1940 года возникли группы, оформившиеся затем в организации «Комба», «Либерасьон», «Франтирер» и др. Здесь центром Сопротивления стал Лион. В северной, оккупированной зоне действовали такие организации, как «Организасьон сивиль э милитер», «Либерасьон Нор», «Се де ла Резистанс[1341]».

Особую роль в развертывании французского Сопротивления сыграли представителя русской эмиграции. В июле 1940 года Борис Вильде и Анатолий Левицкий – сыновья русских эмигрантов, молодые ученые-этнографы «Музея человека» в Париже – стали активными участниками одной из первых подпольных организаций Сопротивления оккупантам. «Группа музея человека», как называли эту организацию, с декабря 1940 года стала выпускать нелегальную газету «Резистанс» («Сопротивление»). Призыв «Сопротивляйтесь!», содержавшийся в передовой статье, написанной Вильде, несколько раз был передан радиостанцией «Свободная Франция» из Лондона. Важными направлениями деятельности подпольной группы «Музея человека» была организация побегов военнопленных из лагерей, а также сбор и передача в Лондон разведывательных данных[1342]. Однако немцам удалось внедрить в группу провокатора, и весной 1941 года Б. В. Вильде и А. С. Левицкий вместе с другими членами группы были арестованы. Их долго держали в тюрьме, подвергли жестоким пыткам и расстреляли 23 февраля 1942 года[1343].

Уже в первые месяцы войны в антифашистских акциях принял участие Г. В. Шибанов – эмигрант, воевавший в Испании. Он стал одним из организаторов Союза русских патриотов во Франции. Среди нескольких сотен российских эмигрантов, принявших участие во французском Сопротивлении, встречались люди разных умонастроений, представители различных социальных слоев. С 1941 года в рядах Сопротивления сражалась Т. А. Волконская. С. Б. Долгова создала «Союз русских патриотов», активно боровшийся с оккупационным режимом. В Сопротивлении на юге Франции принимала участие княгиня З. А. Шаховская, награжденная за свою деятельность орденом Почетного Легиона. Активной участницей «Подпольной организации ОС» была княгиня В. А. Оболенская. Известны имена членов французской компартии М. Я. Гафта и И. И. Трояна (последний – бывший военнослужащий русской армии, участник гражданской войны в Испании на стороне республиканцев); И. А. Кривошеина – сына царского министра А. В. Кривошеина; В. Л. Андреева – сына писателя Леонида Андреева; Е. Ю. Кузьминой-Караваевой (мать Мария) и других.

За пределами Франции развертывалось упомянутое движение «Свободная Франция» во главе с де Голлем, главным образом в Англии и французских колониях в Африке. Для политики руководства «Свободной Франции» характерно, что вначале оно не призывало к активизации внутреннего Сопротивления, считая, что выступления против оккупантов лишь вызовут бесполезные жертвы. Вместе с тем само существование этого движения, его призыв к французскому народу не признавать себя побежденным имели большое моральное значение [1344].

Только после нападения нацистской Германии на СССР были созданы политические условия для совместной борьбы всех французских патриотов за освобождение Франции и их объединения в рамках Национального фронта.

В Югославии, несмотря на крайнюю сложность внутриполитической обстановки, народы страны не смирились с навязанными оккупантами и их пособниками в каждой из национальных земель режимами. По уточненным современным данным, первые выступления сербского населения против террора усташей на территории НГХ начались в мае, а затем в июне-июле 1941 года. Они имели характер массовых стихийных восстаний[1345].

Компартия сразу же после оккупации и раздела страны заняла негативную позицию в отношении захватчиков и коллаборационистов. 10 апреля 1941 года на состоявшемся в Загребе подпольном заседании ЦК Коммунистической партии Югославии создал Военный комитет во главе с Генеральным секретарем ЦК КПЮ Иосипом Броз Тито. Однако компартия до 22 июня 1941 года практически не призывала к вооруженным выступлениям и восстаниям[1346]. В ее листовках и обращениях шла речь о борьбе против вражды и преследований на этнической почве, разжигаемой захватчиками и их пособниками.

Тем не менее КПЮ представляла собой хорошо организованную нелегальную партию с разветвленной сетью местных организаций. 2 мая 1941 года Тито сообщал руководству Коминтерна: «Во всех областях на части разбитой Югославии имеем хорошо организованные самостоятельные парторганизации и руководство с нелегальными типографиями… Выпустили первомайское воззвание против оккупантов в десятках экземпляров. Оккупанты проводят массовые аресты противников»[1347]. В телеграмме в Москву от 13 мая того же года говорилось об организации боевых отрядов и подготовке вооруженного восстания в случае нападения на СССР»[1348]. Кроме того, И. В. Сталину постоянно направлялись сообщения о подготовке Германии к нападению на СССР. КПЮ в тот период изыскивала возможности налаживания радиосвязи с Москвой.

Компартия Югославии выступила политическим и военным руководителем народно-освободительного движения на принципах «братства и единства» всех народов страны независимо от национальной принадлежности, религиозных и политических убеждений.

Антифашистское движение во главе с КПЮ в Югославии противостояло другому военно-политическому течению в югославском Сопротивлении, которое было представлено сторонниками королевского эмигрантского правительства во главе с бывшим полковником югославской королевской армии Драголюбом (Дражей) Михайловичем, который после капитуляции югославской армии вместе с группой офицеров приступил к формированию вооруженных отрядов четников. Это движение имело националистическую окраску и охватывало сербское население.

Насколько известно, политические цели Михайловича состояли в борьбе за свободу сербского народа под скипетром его величества короля Петра II, за создание великой Югославии и в ней Великой Сербии, этнически чистой, в границах Сербии, Черногории, Срема, Баната и Бачки. Ставилась задача очищения государственной территории от всех национальных меньшинств и инонациональных элементов и создание «непосредственной общей границы между Сербией и Черногорией, а также между Сербией и Словенией путем очищения Санджака от мусульман и Боснии от мусульман и хорватов»[1349]. В военном отношении цель Михайловича и его сторонников состояла в создании сильной военной организации, которая после разгрома Германии и победы западных союзников будет служить опорой для восстановления королевской великосербской династии во главе с Петром II. Летом 1941 года четническое движение еще находилось в стадии формирования и не проявляло активности в отношении оккупантов. Только осенью 1941 года началось временное частичное взаимодействие четников Михайловича с партизанами, руководимыми коммунистами. Однако вскоре их политические цели разошлись: движение четников было дискредитировано своими связями с оккупантами[1350]. В то же время действия четников были далеко не однозначными, особенно в Хорватии, как кровавый ответ на террор усташей.

Оккупация Югославии поставила перед многочисленной русской эмиграцией в стране проблему выбора. Многие ее представители вступили в ряды Сопротивления, ушли в партизаны. Часть русских эмигрантов, проживавших в Белграде, создала в 1941 году антифашистскую организацию «Союз советских патриотов». Членами центрального комитета были И. А. Голенищев-Кутузов, Ф. Е. Высторонский, Вл. Лебедев, И. Одишелидзе. Участники этой организации занимались печатанием прокламаций, сбором оружия, созданием конспиративных квартир, отправкой желающих в партизаны. В рядах югославских партизан, а затем в Югославской народно-освободительной армии (НОАЮ) сражался полковник Русской императорской армии Ф. Е. Махин, впоследствии генерал-лейтенант НОАЮ. Еще одним генералом НОАЮ стал инженер В. Смирнов[1351].

Некоторые схожие черты (борьбы за восстановление государственного единства) имело Сопротивление в Греции. Левый блок Сопротивления представляли коммунисты, выдвигавшие лозунги борьбы за освобождение в союзе с СССР. Традиционно демократические партии представляли собой правый блок, ратовавший за освобождение страны и установление демократических порядков.

Первый акт сопротивления в Греции состоялся в Афинах в ночь на 30 мая 1941 года. Двое патриотов – Апостолос Сантас, студент юридического факультета Афинского университета, и Манолис Глезос, студент Афинского университета экономики и бизнеса, – проникли в охраняемый фашистами афинский Акрополь и сорвали развевавшийся над ним нацистский флаг со свастикой, установленный там оккупационной властью. Нацистский флаг над Акрополем был для греческого народа символом национальной катастрофы, клеймом, которым враг хотел увековечить порабощение Греции. Поэтому весть о подвиге Глезоса и Сантаса с быстротой молнии облетела всю страну и была воспринята народом Греции как призыв к борьбе.

31 мая 1941 года ЦК КПГ обратился к народу с манифестом, призвав к созданию народного фронта и выдвинув лозунг национально-освободительной войны против чужеземного ига. Усилиями патриотов создавались тайные склады оружия и боеприпасов. В разных районах страны возникли подпольные организации: «Национальная солидарность», «Свобода», «Священные роты» и др. Более широко движение Сопротивления оформилось в северной части Греции, где болгарская аннексия греческой территории усиливала накал националистических страстей.

27 сентября 1941 года был создан Национально-освободительный фронт – ЭАМ. Партизанские отряды, возникшие в начале 1941 года, были объединены в основном в декабре 1941 года в Народно-освободительную армию (сокращенно ЕЛАС). Руководящая роль в ЕАМ и ЕЛАС принадлежала КПГ.

Итак, с присоединением к Тройственному пакту ряда государств Европы нацистская Германия, готовясь к завоеванию «жизненного пространства» на Востоке, то есть к вторжению в СССР, возглавила агрессивную военную коалицию. В нее вошли ее главные союзники – Италия в Европе и Япония на Дальнем Востоке. Для активного участия в агрессии против СССР Германия привлекла Румынию, Финляндию, Венгрию. Нацистской Германии оказывали помощь реакционные правящие круги Болгарии, а также марионеточных государств Словакии и Хорватии. Национальный эгоизм, многочисленные претензии ряда малых стран друг к другу, их «антисоветизм» стали основой для их вовлечения в агрессивный военный блок и последующее участие в нападении на СССР. С нацистской Германией сотрудничали франкистская Испания, предложившая направить на восточный фронт одну испанскую дивизию, а также вишистская Франция, Португалия. 18 июня 1941 года Германией был подписан договор о дружбе и ненападении с Турцией. Германские агрессоры использовали экономические и людские ресурсы захваченных и оккупированных европейских стран и территорий Австрии, Чехословакии, Польши, Дании, Норвегии, Люксембурга, Голландии, Бельгии, Франции, Югославии, Греции. Интересам Германии, по существу, была подчинена экономика и нейтральных стран Европы. Таким образом, нацистская Германия практически поставила на реализацию плана «Барбаросса» ресурсы почти всех европейских государств – как своих прямых союзников, так и оккупированных, зависимых и нейтральных стран, население которых превышало 300 млн человек. С востока Советскому Союзу угрожала Япония, обладавшая значительными возможностями для ведения агрессивной войны. Расширение и укрепление фашистского блока означало дальнейшее усиление военной угрозы, нависшей над СССР.

В то же время в обстановке политики «странной войны», проводимой англо-французской коалицией, И. В. Сталин поставил во главу угла дипломатические и экономические связи с нацистской Германией, одновременно стремясь противостоять ей геополитически в регионах, рассматриваемых советским руководством в качестве зоны безопасности СССР. Внешнеполитическая деятельность СССР накануне начала Великой Отечественной войны проходила, с одной стороны, в обстановке нараставшей конфронтации в советско-германских отношениях, а с другой – состояла в продолжении дипломатической игры в расчете на длительное противоборство между нацистской Германией и западными странами.

Вместе с тем навязанный народам Европы «новый порядок», злодеяния германских агрессоров и их пособников на территориях оккупированных и аннексированных стран вызывали справедливый протест со стороны порабощенных народов. Зарождалось и формировалось антифашистское движение Сопротивления. Нападение нацистской Германии на СССР 22 июня 1941 года привело к переориентации в мировой политике, созданию антигитлеровской коалиции и подъему патриотических сил Сопротивления в Европе. Национально-освободительная борьба против фашистских захватчиков становилась все более организованной и массовой, а Вторая мировая война приобретала реально мировой характер.

Планирование нападения на Советский Союз началось летом 1940 года, а в целом завершилось 18 декабря 1940 года подписанием директивы № 21 «Операция „Барбаросса“». С конца 1940-го и всю первую половину 1941 года в Германии развернулась интенсивная подготовка к «восточному походу».

Необходимо отметить, что еще в ходе Западной кампании у Гитлера и его ближайшего окружения стали вызревать военно-стратегические замыслы нападения на Советский Союз как следующего «большого похода» вермахта. При этом первоначально в германском руководстве боролись точки зрения «молодых фашистов», намеренных сражаться против СССР, и сторонников «мирных отношений с Советами»[1352]. Определенные сомнения в победе в войне против СССР были распространены также у части германского высшего военного командования. Согласно дневнику Гальдера, 30 июля 1940 года у него состоялась беседа с главкомом сухопутных войск фон Браухичем, в которой была высказана следующая мысль: «На вопрос о том, как выйти из положения, если не будет достигнута решающая победа над Англией и возникнет опасность сближения Англии с Россией, что заставит нас вести войну на два фронта, и в первую очередь против России, может быть один ответ – укрепление дружбы с Россией. Желательна встреча со Сталиным»[1353].

В то же время после разгрома Франции и покорения почти всей Западной Европы Гитлер уже не нуждался в союзе с СССР. А быстрая победа в Западной кампании укрепила авторитет Гитлера и тех в его окружении, кто считал, что настал момент для «решительного столкновения с большевизмом».

По замыслу Гитлера основные усилия должны были быть сосредоточены на уничтожении Красной армии, а не на захвате территории или политических целях: «Основные силы русских сухопутных войск, находящиеся в западной России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено. Путем быстрого преследования должна быть достигнута линия, с которой русские военно-воздушные силы будут не в состоянии совершать налеты на имперскую территорию Германии»[1354].

На совещании, проходившем двумя неделями ранее, Гитлер заявил, что по сравнению с целью уничтожения советских вооруженных сил «Москва не имеет большого значения»[1355].

Следует отметить, что и в дальнейшем, несмотря на возражения командования сухопутных войск, Гитлер продолжал настаивать, что захват Москвы не имеет значения и что группы армий «Север» и «Центр» должны продвинуться до р. Днепр, а затем под прикрытием Днепра развернуть свои силы на север. В отношении группы армий «Юг» фюрер потребовал «в районах, прилегающих к Румынии, задействовать ровно столько войск, сколько будет необходимо для ее обороны. Все остальное должно быть использовано севернее Карпат: фронтально, с дальнейшим усилением ударной группировки на северном фланге путем подтягивания новых подвижных соединений». Гитлер также потребовал по возможности скорее вывести танковые части из Румынии. Это указание было беспрекословно принято германским генштабом к руководству несмотря на особое мнение командования сухопутных войск[1356].

Конечно, Гитлер и его окружение втайне надеялись, что коммунистический режим в СССР сразу же рухнет, ввергнув страну в хаос, наподобие того, который уже был в 1918 году. Но они недооценивали Сталина как руководителя и способность советского командования быстро заменить части и соединения, уничтоженные и разгромленные в приграничных сражениях. Только позднее, в 1941 году, когда ни Красная армия, ни советское правительство не показывали признаков развала и поражения, германское руководство сосредоточило свои усилия на взятии Москвы, чтобы осуществить свои захватнические планы до начала зимы.

Для нападения на СССР Гитлер сосредоточил 153 германских дивизии, включая 17 танковых и 14 моторизованных. Эти силы были разделены на армию «Норвегия» на крайнем севере и на три группы армий: «Север», «Центр» и «Юг». Германские ВВС поддерживали действия всех этих групп армий. Главный удар наносила группа армий «Центр», включавшая две из четырех танковых групп (2-ю и 3-ю) под командованием фельдмаршала Федора фон Бока. Как планировалось, эти две танковые группы должны были замкнуть кольцо окружения в районе Минска – первый большой «котел» в ходе кампании. Поэтому основные силы германской армии были сосредоточены к северу от Припятских болот, которые представляли собой практически непроходимую местность, делившую театр военных действий на северную и южную части.

Германские штабисты до некоторой степени надеялись, что недостаток дорог и железнодорожных путей будет даже выгоден германской армии, затрудняя отступление советских войск и способствуя их окружению. Дальнейшие события, однако, показали, что германская разведка переоценила степень сосредоточения Красной армии в приграничных районах, в частности из-за дезинформационных мероприятий советского командования, которое намеренно демонстрировало, что в приграничных районах сосредоточено больше войск, чем это было в действительности. С другой стороны, германская разведка не имела никаких сведений о резервных армиях, сосредоточенных к востоку от р. Днепр[1357].

После первых приграничных сражений германский генштаб планировал наступление трех групп армий по расходящимся направлениям: на Ленинград (группа армий «Север»), на Москву (группа армий «Центр») и на Киев (группа армий «Юг»). Так с самого начала операция «Барбаросса» таила в себе опасность распыления сил германской армии в тщетной попытке захватить сразу все.

Одержав внушительную победу над англо-французскими войсками, оккупировав Данию, Норвегию, Голландию, Бельгию и часть Франции и вынудив Англию эвакуировать свои войска с материка Европы, гитлеровское командование вновь вернулось к своей давней цели – подготовке к войне с СССР. Гитлер считал, что теперь у него появилась «свобода рук» и возникли необходимые условия, когда можно быстро осуществить его давнишнюю цель – разгром большевизма.

Чтобы частично облегчить бремя войны и одновременно создать ложное впечатление в Германии и в мире, в июне 1940 года германское командование приняло решение сократить сухопутные войска вермахта до 130 дивизий. 35 дивизий расформировывались, а их личный состав частично направлялся для работы в промышленности и сельском хозяйстве, частично обращался на пополнение и переформирование оставшихся соединений[1358].

В то же время германское руководство настороженно отнеслось к вступлению советских войск в Прибалтику, Бессарабию и Западную Буковину. Раздражение у Гитлера вызывало также стремление СССР обеспечить свое влияние на Балканах. 6 июня в Москве была получена информация из Болгарии, что в течение одного-двух месяцев Германия совместно с Италией и Японией осуществит внезапное нападение на Советский Союз[1359].

25 июня 1940 года, на третий день после подписания перемирия с Францией в Компьене, обсуждая итоги Западной кампании с начальником штаба ОКВ Кейтелем, фюрер снова завел речь о «восточном походе». «Теперь, – сказал он, – мы показали, на что способны. Поверьте мне, Кейтель, поход против России был бы только военной игрой на ящике с песком»[1360].

В тот же день начальник генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Ф. Гальдер вместе со своими ближайшими помощниками уже обсуждал вариант переброски на территорию Польши «ударной силы на Востоке» – 15 пехотных, шесть танковых и три моторизованных дивизии[1361]. Чтобы не вызывать подозрений у советского руководства, 24 июня 1940 года Гальдер поручил генерал-лейтенанту К. Типпельскирху через германского военного атташе в Москве проинформировать советское руководство о том, что предстоящее перемещение немецких войск не должно расцениваться как угроза Советскому Союзу[1362]. 26 июня был отдан приказ о передислокации 18-й армии на Восток. Туда же направлялась танковая группа Гудериана. По мере прибытия частей и соединений 18-й армии в Восточную Пруссию и Польшу им ставились задачи в ускоренном темпе готовить оборонительные районы.

Гальдер сомневался в том, что германскому военно-морскому флоту и люфтваффе удастся нанести решительный удар по Англии, обеспечить высадку на ее побережье, и вывести ее из войны. Он не исключал возможности затягивания войны с Англией, выступления США на ее стороне и изменения позиции Советского Союза в отношении Германии, несмотря на наличие договора о ненападении.

Узнав 30 июня от статс-секретаря министерства иностранных дел Германии Э. Вайцзеккера о намерениях Гитлера сосредоточить после разгрома Франции «основное внимание на восток», Гальдер, полностью разделявший замыслы фюрера, решил заранее подготовить свои соображения о «восточном походе»[1363].

3 июля 1940 года Гальдер отдал указание начальнику оперативного отдела генерального штаба сухопутных войск полковнику Х. фон Грайфенбергу изучить вопрос нанесения военного удара по России[1364]. На следующий день Гальдер принял у себя командующего 18-й армией генерал-полковника Г. Кюхлера и его начальника штаба генерал-майора Э. Маркса и поручил им разработать предложения по ведению боевых действий на случай «конфликта с Россией». 9 июля эти предложения были доложены Гальдеру. После перепроверки и одобрения начальником генерального штаба они получили название «Директива о развертывании 18-й армии от 22 июля 1940 года». Командование 18-й армии исходило из того, что в случае конфликта с Советским Союзом будут привлечены более крупные силы, до их развертывания армия должна была осуществлять прикрытие границы. Армия должна была занять оборону по реке Верхний Сан и вдоль границы Восточной Пруссии таким образом, чтобы возможное наступление советских войск отразить контрударом. Для этого в распоряжении командования армии находились наряду с собственными дивизиями соединения, дислоцированные в Польше, и танковая группа Гудериана. Для нанесения контрударов предполагалось создать две группировки: одна должна была наносить удар в юго-восточном направлении на Львов, Тернополь, другая – в северо-восточном на Белосток[1365]. Далее предусматривалось проведение ограниченного наступления на Советский Союз с целью оккупации Прибалтики, Белоруссии и части Украины.

Все планы и мероприятия командования армии служили задаче подготовки к наступлению. Это относилось не только к области оперативного планирования, боевой подготовки прибывающих соединений, которые и без того проводились в соответствии с немедленно изданными директивами по переформированию сухопутных войск и ускоренной переброске соединений, но прежде всего к ремонту и прокладке дорог, линий связи и оборудованию районов сосредоточения. Генерал Маркс 13 июля отклонил предписанное проведение оборонительных работ на том основании, что командование армии предполагает решить поставленные задачи наступлением.

Таким образом, высшие штабы вермахта заблаговременно приступили к планированию кампании против Советского Союза, хотя их главной задачей продолжала оставаться предстоящая десантная операция в Англии. Однако приоритеты резко изменились после проведенного Гитлером 21 июля 1940 года совещания с главнокомандующими видами вооруженных сил по вопросу дальнейшего ведения войны. В связи с тем, что попытки Германии прийти к «соглашению» с Англией провалились, а проведение десантной операции при господстве британского флота на море и при том, что люфтваффе не удалось добиться господства в воздухе над Англией, казалось рискованным, Гитлер как верховный главнокомандующий дал на совещании указание начать приготовления для решения «русской проблемы». Он мотивировал это тем, что Англию «замирить» не удастся до тех пор, пока она рассчитывает на помощь Соединенных Штатов и на Советский Союз – своего единственного потенциального союзника на континенте[1366].

На совещании высшего командного состава в Оберзальцберге 31 июля 1940 года снова обсуждалась десантная операция против Англии. После достаточно неуверенного доклада командующего ВМФ гросс-адмирала Э. Редера относительно готовности германских сил к проведению операции «Морской лев» Гитлер приказал сухопутным войскам ориентироваться на 15 сентября. В то же время фюрер определял время начала операции в зависимости от результатов запланированного «воздушного наступления» на Англию, которое, как мыслилось, должно было подорвать ее силы. Однако в ходе дальнейшего обсуждения Гитлер подчеркнул «свое скептическое отношение к техническим возможностям осуществления десантной операции» и заявил, что «принимая решение… мы никогда не должны рисковать зря». По всей видимости, именно тогда он окончательно пришел к выводу о стратегии, как победоносно завершить «уже выигранную войну» против Великобритании[1367]. Гальдер в своем дневнике записал следующее: «Мы не будем нападать на Англию, а разобьем те иллюзии, которые дают Англии волю к сопротивлению…

Надежда Англии – Россия и Америка. Если рухнут надежды на Россию, Америка также отпадет от Англии, так как разгром России будет иметь следствием невероятное усиление Японии в Восточной Азии…

Достаточно России сказать Англии, что она не хочет видеть Германию слишком [сильной], чтобы англичане уцепились за это заявление, как утопающий за соломинку, и начали надеяться, что через шесть – восемь месяцев дела обернутся совсем по-другому.

Если Россия будет разгромлена, Англия потеряет последнюю надежду. Тогда господствовать в Европе и на Балканах будет Германия.

Вывод: В соответствии с этим рассуждением Россия должна быть ликвидирована. Срок – весна 1941 года.

Чем скорее мы разобьем Россию, тем лучше. Операция будет иметь смысл только в том случае, если мы одним стремительным ударом разгромим все государство целиком. Только захвата какой-то части территории недостаточно…

Начало [военной кампании] – май 1941 года. Продолжительность операции – пять месяцев. Было бы лучше начать уже в этом году, однако это не подходит, так как осуществить операцию надо одним ударом. Цель – уничтожение жизненной силы России»[1368].

Таким образом, согласно указаниям Гитлера от 21 июля, Советский Союз следовало разгромить и уничтожить как государство в ходе кратковременной, хорошо подготовленной военной кампании. 22 июля Браухич передал это указание Гальдеру и поручил всесторонне продумать варианты, «касающиеся операции против России».

В планировании войны Германии против СССР ведущее место занял генеральный штаб сухопутных войск (ОКХ) вермахта во главе с его начальником генерал-полковником Ф. Гальдером. Объяснялось это не только решающей ролью сухопутных войск в предстоявшем «восточном походе», но и наличием в составе генштаба наиболее квалифицированных военных кадров, а также стремлением Гальдера воплотить в жизнь собственные идеи ведения войны. Наряду с генштабом активную роль в планировании «восточного похода» играл штаб оперативного руководства верховного главнокомандования вооруженных сил Германии (ОКВ) во главе с генералом А. Йодлем, получавшим указания непосредственно от Гитлера. Участие главных штабов ВВС и ВМС было лишь частичным и касалось в основном использования этих видов вооруженных сил, а не общих проблем.

Судя по записям в дневнике Гальдера, Гитлер и Браухич первоначально предусматривали, что для кампании на Востоке будет «необходимо 80–100 дивизий», так как у Советского Союза, согласно немецким разведданным, имелось всего-навсего «50–75 хороших дивизий»[1369]. В соответствии с этим и была организована работа генерального штаба ОКХ по планированию «восточного похода».

22 июля Гальдер поставил Грайфенбергу первые конкретные задачи по разработке проектов плана «восточного похода». К этой работе были привлечены также начальник отдела иностранных армий подполковник Э. Кинцель, а с 24 июля – военно-географический отдел генштаба.

Первым свой проект 26 июля доложил Кинцель. Основываясь на оценке численности и дислокации войск Красной армии, он пришел к выводу, что в предстоящей войне самое выгодное наступать главными силами в направлении Москвы, примыкая к побережью Балтийского моря, а после овладения столицей СССР повернуть основные германские силы на юг, осуществив стратегический охват советских войск, сосредоточенных на Украине и у Черного моря, и заставив их сражаться против немцев перевернутым фронтом[1370]. Этот проект можно было бы считать вполне приемлемым, если бы не то обстоятельство, что при его осуществлении немецкие линии снабжения оказались бы слишком растянутыми, а на Черном море продолжал господствовать советский флот. Хотя позже именно по этим причинам разработка была отвергнута, она все же оказала воздействие на дальнейшее планирование кампании.

27 июля Гальдеру был доложен проект оперативного отдела генштаба ОКХ. Составителем его был подполковник Г. Фейерабенд, начальник оперативного отдела 40-го корпуса, прикомандированный в начале июля в генштаб для работы под руководством Грайфенберга. В соответствии с проектом Фейерабенда, для войны против СССР выделялось сто дивизий, наиболее мощная группировка создавалась на юге для удара по Украине, а затем войска поворачивали на север и овладевали Москвой. Этот план не отвечал концепции Гальдера, с самого начала считавшего необходимым наносить главный удар на Москву. Поэтому проект был отвергнут[1371]. Однако есть основания полагать, что эта разработка была положена в основу дезинформационных мероприятий, которые в дальнейшем предпринимал германский генеральный штаб с целью введения советского командования в заблуждение относительно направления главного удара вермахта при нападении на СССР.

Для ускорения разработки плана «восточного похода» Гальдер 23 июля распорядился направить из 18-й армии в генеральный штаб генерал-майора Маркса, считавшего специалистом по России еще с Первой мировой войны. С 29 июля Маркс начал подготовку своих соображений войны против СССР. Он часто общался с Гальдером, прислушивался к его советам, в частности, отказался от выдвинутой в первом варианте идеи нанесения главного удара из Галиции и Румынии на Киев с последующим поворотом на Москву и согласился с предложением о сосредоточении основных усилий на центральном участке фронта с задачей овладения Москвой через Витебск, Смоленск[1372]. После двух докладов у Гальдера 5-го и 6 августа Маркс представил проект операции «Ост» («Восток»).

При разработке плана генерал Маркс в том числе воспользовался книгой М. Н. Тухачевского «Наступление за Вислу». Советский военачальник приходил к выводу, что местность южнее нижнего течения Березины полностью непригодна для операций крупных объединений. По мнению Тухачевского, более благоприятный район для передвижения крупных масс войск как по шоссейным, так и по железным дорогам находится к северу от этого района[1373]. Маркс исходил из того, что болотистая местность вдоль Припяти мало пригодна для действий крупных воинских формирований, и поэтому предлагал действовать в обход[1374].

В соответствии с разработкой Маркса для войны против СССР предполагалось развернуть 147 дивизий, в том числе 24 танковых и 12 моторизованных. Для нанесения главного удара намечалось создать ударную группировку севернее Припятских болот в составе 68 дивизий, в том числе 15 танковых и двух моторизованных. Второй удар планировалось нанести к югу от Припяти силами 35 дивизий, в том числе пяти танковых и шести моторизованных. В резерв главного командования ОКХ выделялось 44 дивизии (36 пехотных, четыре танковых, четыре моторизованных), которые должны были продвигаться в основном за северной группировкой.

Исход всей кампании против СССР, подчеркивалось в разработке, в значительной степени будет зависеть от того, насколько эффективными окажутся удары танковых и моторизованных соединений. Чтобы советские войска не смогли избежать сражения в приграничной полосе и отвести свои войска в глубину и таким образом повторить маневр русской армии в 1812 году, немецкие танковые дивизии должны были, по мнению Маркса, стремительно продвигаться вперед, осуществляя глубокие прорывы. На первом этапе наступления немецкие войска в течение приблизительно трех недель должны были продвинуться примерно на расстояние 400 км и достичь рубежа Днепр – Западная Двина (Даугава). Предполагалось, что в случае окружения основных советских сил до этого рубежа исход войны мог быть решен уже на первом этапе. В противном случае на втором этапе планировалось ведение боевых действий за полосу укреплений глубиной 100–200 км на линии Днепра – Западной Двины. Здесь намечалось прорвать оборону, расчленить группировки советских войск и уничтожить их по частям, затратив на это две – четыре недели. На третьем этапе должны были развернуться боевые действия по захвату Москвы и Ленинграда, овладению Левобережной Украиной. В ходе четвертого этапа предусматривалось преследование противника до нижнего течения Дона, Средней Волги и Средней Двины. Маркс исходил из того, что после захвата Харькова, Москвы и Ленинграда окруженная Красная армия перестанет существовать и задачу четвертого этапа немецкие войска смогут выполнить «маршем по железным дорогам». Общая продолжительность «восточного похода» определялась Марксом в 9–17 недель. За это время германские войска должны были выйти на рубеж Ростов, Горький, Архангельск[1375].

Эта разработка в целом была одобрена Гальдером. Без внимания было оставлено лишь предположение Маркса о возможности отказа Советского Союза от капитуляции, продолжения им борьбы восточнее Волги и затягивания в связи с этим войны на неопределенное время, когда в поддержку СССР могли выступить Англия и США.

Маркс возглавлял планирование «восточного похода» до начала сентября, а затем по указанию Гальдера сдал все подготовленные материалы генерал-майору Ф. Паулюсу, только что назначенному на должность первого оберквартирмейстера и постоянного заместителя начальника генштаба ОКХ. Под его руководством сотрудники генерального штаба продолжали разрабатывать соображения относительно группировки войск для войны против СССР, порядка их стратегического сосредоточения и развертывания. По всем возникавшим вопросам Паулюс советовался с Браухичем и Гальдером, которому представил 29 октября 1940 года памятную записку «Первоначальный набросок генерального штаба ОКХ относительно оперативных принципов ведения войны против Советского Союза». В ней отмечалось преимущество германских войск над советскими в наличии боевого опыта и возможность их успешных действий в условиях маневренной быстротечной войны. Паулюс считал, что Германии для достижения решающего превосходства в силах и средствах над СССР необходимо обеспечить внезапность нападения. Для этого предлагалось разработать комплекс мероприятий по дезинформации советского руководства. Подобно Марксу, Паулюс акцентировал внимание на том, чтобы лишить советские войска возможности отступать в глубь страны и вести подвижную оборону. Перед германскими группировками ставилась задача создавать бреши на решающих направлениях, охватывать, окружать и уничтожать советские войска, не позволять им отходить[1376].

Независимо от генерального штаба ОКХ по указанию генерал-полковника А. Йодля в штабе оперативного руководства ОКВ велась разработка собственного варианта «восточного похода». Йодль намеревался сопоставить его с вариантом генштаба ОКХ, чтобы представить Гитлеру в окончательном виде наиболее целесообразный проект плана. Йодль приказал своему подчиненному из отдела обороны страны (оперативного) подполковнику Б. Лоссбергу подготовить проект директивы «восточного похода» и провести исследования, связанные с привлечением для войны против СССР Финляндии, Турции и Румынии. Свою разработку Лоссберг завершил 15 сентября и представил ее на рассмотрение Йодлю[1377].

В плане, разработанном штабом оперативного руководства ОКВ, рассматривалось три возможных варианта действий Красной армии:

1. Превентивный удар русских по начинающим сосредоточиваться у границы немецким войскам. При этом признавалось невероятным крупномасштабное вторжение русских в Восточную Пруссию и северную часть генерал-губернаторства. Более вероятными считались операции меньших масштабов – против Финляндии и нефтеносных районов Румынии.

2. Жесткая оборона Красной армии вдоль границы, чтобы удержать богатейшие, в том числе и недавно включенные в состав СССР области (Прибалтика и Бессарабия). Этот вариант считался наиболее вероятным, поскольку предполагалось, что такая сильная военная держава, как СССР, не уступит без боя свою территорию, хорошо оборудованную в инженерном отношении, ценную в промышленном и сырьевом отношении. Предполагалось также, что после разгрома крупных сил в приграничных сражениях советское командование не сможет обеспечить организованный отход всей армии.

3. Отход Красной армии по образцу 1812 года, чтобы навязать наступающему противнику трудности растянутых коммуникаций и заставить его испытывать трудности снабжения, а затем нанести контрудар. Такой вариант событий рассматривался как самый неблагоприятный, но тем не менее невероятный, поскольку считалось, что русские никогда не оставят без боя «незаменимые области Украины»[1378].

В отличие от варианта генштаба ОКХ, Лоссберг предлагал создание трех групп армий («Север», «Центр», «Юг»), при этом две из них – севернее Припятских болот, а одна – южнее них. Главный удар предполагалось нанести центральной группировкой по водоразделу Днепра и Западной Двины, рассечь советские силы в районе Минска и затем наступать в общем направлении на Москву. При этом учитывалось наличие здесь автомагистрали Минск – Москва как важного благоприятного фактора для быстрого продвижения мощных моторизованных соединений.

Согласно этому варианту северная группировка должна была наступать из Восточной Пруссии на рубеж Западной Двины с целью овладеть Прибалтикой, а потом Ленинградом. Южная группировка наносила бы удары на обоих флангах с задачей окружить и уничтожить советские войска на территории Западной Украины, а в ходе последующего наступления форсировать Днепр, овладеть остальной частью Украины, установив при этом непосредственную связь с центральной группировкой. В дальнейшем намечалось объединить действия трех стратегических группировок для достижения рубежа Архангельск, Горький, Волга (до Сталинграда), Дон до впадения в Азовское море[1379].

В проекте штаба оперативного руководства ОКВ большое внимание уделялось проблеме обеспечения внезапности нападения на СССР. В разработке Лоссберга делался важный вывод о возможности быстрого сосредоточения германских войск для наступления непосредственно перед его началом. Поэтому предлагалось первоначально сосредоточить на востоке не более 35 дивизий, чтобы Советский Союз «не подозревал о грозящей опасности и не имел оснований для принятия контрмер». «Если расположенные на востоке силы, – говорилось в проекте, – будут, сверх того, постоянно пополняться, русские почувствуют опасность и примут соответствующие контрмеры. С военной точки зрения у нас нет необходимости выдвигать на восток новый эшелон и сосредоточивать его в этом районе до тех пор, пока срок начала боевых действий не приблизится вплотную… Чем дальше мы держим свои силы от предстоящего района сосредоточения, тем внезапнее будет для русских начало этого сосредоточения, которое мы в состоянии провести гораздо быстрее, чем это мог бы сделать противник»[1380].

Все оперативно-стратегические варианты планов «восточного похода» отрабатывались с исключительной тщательностью, на высоком профессиональном уровне. Подготовленные планы проверялись в ходе командно-штабных учений и игр на различных уровнях с участием как разработчиков, так и непосредственных исполнителей. По результатам учений и игр в планы вносились поправки и изменения.

В ноябре-декабре 1940 года генеральный штаб ОКХ продолжал уточнять и проигрывать на картах разработки по главным стратегическим направлениям в «восточном походе», по распределению сил и средств для наступления, а также согласовывал результаты этой работы со штабом оперативного руководства ОКВ. В ходе уточнений замысла кампании шли долгие дискуссии по поводу того, как одновременно добиться фронтального прорыва советской обороны и затем осуществить охват главных сил Красной армии. Идея осуществить прорыв лишь в двух местах была признана несостоятельной. В конечном итоге пришли к выводу о необходимости расчленить весь многосоткилометровый фронт советской обороны на отдельные участки, где блокировать советские войска, лишив их возможностей для отхода.

Реальность выполнения предложенного варианта проверялась на военной игре, проходившей в три этапа под руководством Паулюса. На первом из них, начавшемся 29 ноября, осуществлялось «вторжение» германских войск в приграничную полосу СССР и ведение ими «приграничных сражений».

3 декабря проигрывался второй этап «восточного похода» – наступление с целью захвата рубежа Минск, Киев, а 7 декабря отрабатывались возможные действия за этим рубежом. Каждый этап завершался разбором и подведением итогов, уточнялись распределение сил и оперативные задачи объединениям, обсуждались проблемы боевого и материально-технического обеспечения наступающих войск[1381].

5 декабря 1940 года Гальдер в присутствии Кейтеля, Браухича и Йодля доложил Гитлеру подготовленный замысел «восточного похода». Проясняя его сущность, Гальдер вначале дал подробную характеристику географических особенностей театра военных действий, подчеркнув, что Припятские болота делят его на северную и южную части. Предлагалось создать три ударных группировки, из которых северная должна была наступать на Ленинград, центральная – через Минск на Смоленск, южная – на Киев. С точки зрения дорожной сети наиболее благоприятной для немецких войск являлась северная часть, особенно на направлении Варшава – Москва. Поэтому предлагалось максимально усилить центральную группировку. Основная масса советских войск, по немецким данным, была сосредоточена вдоль границы с Германией. Поэтому основной замысел германского командования состоял в том, чтобы с помощью танковых клиньев осуществить прорывы в глубь территории СССР, не допустить создания советскими войсками сплошной оборонительной линии западнее рек Днепр – Западная Двина. Эта линия, по мнению Гальдера, являлась самым восточным рубежом, с которого Красная армия могла еще эффективно оборонять свой Центральный промышленный район. Всего в «восточном походе» предусматривалось использовать 105 пехотных, 32 танковые и моторизованные дивизии[1382]

Гитлер в целом согласился с изложенными оперативно-стратегическими замыслами, подчеркнув необходимость «не допустить, чтобы русские отходили, сохраняя целостность фронта»[1383]. Главную задачу вермахта он видел в том, чтобы сразу же разгромить вооруженные силы СССР и не допустить возможность их восстановления. Он потребовал спланировать применение на внутренних флангах обеих северных группировок подвижных войск, которые могли бы обеспечить окружение и уничтожение крупных сил противника уже в ходе первых ударов. Центральная группировка, наступающая на московском направлении, должна была быть, по мнению Гитлера, настолько сильна, чтобы при необходимости выделить часть соединений для охвата советских войск в Прибалтике. Группировка, действовавшая южнее Припятских болот совместно с войсками, наступавшими из Румынии, осуществляла окружение с севера крупных советских сил на Украине. Вопрос, куда наступать после окружения советских войск на севере и юге, Гитлер предпочитал решить позже[1384].

Некоторые коррективы и дополнения в проект плана «восточного похода» были внесены в ходе совещания начальников штабов групп армий и армий, которое Гальдер проводил 13-го и 14 декабря. В частности, были определены германские силы, которые развертывались для нападения на СССР на севере Норвегии.

В первой половине декабря 1940 года штаб оперативного руководства ОКВ занялся сведением воедино имевшихся вариантов плана «восточного похода» и подготовкой проекта директивы верховного главнокомандующего по этому вопросу. Особое внимание было обращено на то, чтобы увязать предстоящую войну против СССР с другими операциями вермахта и определить в ней задачи ВВС и ВМФ. 17 декабря подготовленный проект директивы Йодль доложил Гитлеру, который сделал ряд замечаний. Он еще раз указал, что в первую очередь необходимо обеспечить прорыв советской обороны и быстрое продвижение на восток как севернее, так и южнее Припятских болот. После этого следовало осуществить поворот моторизованных сил на север и юг, чтобы окружить и уничтожить советские войска в Прибалтике и на Украине. Быстрый захват Прибалтики, по мнению Гитлера, был необходим для беспрепятственной доставки в Германию железной руды из Швеции. После выполнения этой задачи все германские силы на этом направлении могли быть освобождены для действий на другом участке. Наступление на Москву Гитлер полагал возможным только после захвата Прибалтики и Украины, в результате чего Советский Союз оказался бы изолированным от Балтийского и Черного морей. Он также подчеркнул, что все проблемы, связанные с войной на Европейском континенте, должны быть решены в 1941 году, так как в 1942 году США уже будут в состоянии вступить в войну[1385].

18 декабря после внесения некоторых уточнений в подготовленный проект «восточного похода» Гитлер подписал директиву № 21 верховного главнокомандования, получившую условное наименование «Вариант „Барбаросса“» и явившуюся основным руководящим документом войны против Советского Союза[1386]. В ней вооруженным силам Германии ставилась задача разгромить СССР в ходе одной краткосрочной кампании, для чего предполагалось использовать все сухопутные войска Германии, за исключением тех, которые выполняли оккупационные функции, а также двух третей ВВС и небольшой части ВМФ. Вермахту ставилась задача смелыми операциями с глубоким и быстрым продвижением танковых клиньев уничтожить находившиеся в западной части СССР советские войска и не допустить отхода их боеспособных частей в глубь страны. В дальнейшем, быстро преследуя противника, немецкие войска должны были достичь линии, откуда советская авиация была бы не в состоянии совершать налеты на Германию. Конечная цель кампании – выйти на линию Волга – Архангельск и создать тем самым условия для немецких ВВС в случае надобности парализовать советские промышленные центры на Урале[1387].

Из возможных союзников Германии в директиве назывались Румыния и Финляндия. Задача Румынии заключалась в поддержании наступления южного фланга германских войск путем сковывания советских сил на юге и в несении вспомогательной службы в тыловых районах. Финляндия должна была прикрыть сосредоточение и развертывание немецких войск, следовавших из Норвегии, а затем совместно с ними вести боевые действия и ликвидировать советские части на полуострове Ханко[1388].

Наиболее детально в директиве № 21 рассматривались первые операции германских войск. Цель их была сформулирована следующим образом: «Театр военных действий разделяется Припятскими болотами на северную и южную части. Направление главного удара должно быть подготовлено севернее Припятских болот. Здесь следует сосредоточить две группы армий. Южная из этих групп, являющаяся центром общего фронта, имеет задачу наступать особо сильными танковыми и моторизованными соединениями из района Варшавы и севернее ее раздробить силы противника в Белоруссии. Таким образом, будут созданы предпосылки для поворота мощных соединений подвижных войск на север, чтобы во взаимодействии о северной группой армий, наступающей из Восточной Пруссии в общем направлении на Ленинград, уничтожить силы противника, действующие в Прибалтике… Группе армий, действующей южнее Припятских болот, надлежит посредством концентрических ударов, имея основные силы на флангах, уничтожить русские войска, находящиеся на Украине, еще до выхода последних к Днепру. С этой целью главный удар наносится из района Люблина в общем направлении на Киев. Одновременно находящиеся в Румынии войска форсируют р. Прут в нижнем течении и осуществляют глубокий охват противника»[1389].

На Крайнем Севере германские силы должны были обеспечить оборону района Петсамо, потом вместе с финскими войсками продвинуться к Мурманской железной дороге, чтобы нарушить снабжение Мурманской области по сухопутным коммуникациям. Основным силам финской армии ставилась задача в соответствии с продвижением немецкого северного фланга сковать как можно больше советских войск, наступая западнее или по обеим сторонам Ладожского озера.

Таким образом, ближайшей стратегической целью войны против СССР военное руководство Германии ставило разгром и уничтожение советских войск в Прибалтике, Белоруссии и на Правобережной Украине. Предполагалось, что в ходе этих операций германская армия достигнет рубежа: Киев с предмостными укреплениями восточнее Днепра, Смоленск и район южнее и западнее озера Ильмень.

Дальнейшая цель вермахта, согласно директиве № 21, заключалась в том, чтобы в ходе преследования на юге занять важный в военном и экономическом отношении Донецкий бассейн, а на севере – быстро выйти к Москве. «Захват этого города, – говорилось в директиве, – означает как в политическом, так и в экономическом отношении решающий успех, не говоря уже о том, что русские лишаются важнейшего железнодорожного узла»[1390].

К операциям по взятию Москвы директива требовала приступить лишь после уничтожения советских войск в Прибалтике, захвата Ленинграда и Кронштадта. «Только неожиданно быстрый развал русского сопротивления мог бы оправдать постановку и выполнение этих обеих задач одновременно», – подчеркивалось в директиве[1391].

Задача германских ВВС в войне против СССР заключалась в срыве противодействия советской авиации и поддержке собственных наземных войск на решающих направлениях, особенно на фронте центральной группы армий и главном направлении южной группы армий. В целях сосредоточения всех усилий ВВС на выполнении поставленных им задач не рекомендовалось во время маневренных операций наземных войск вермахта совершать воздушные налеты на объекты военной промышленности СССР[1392].

Военно-морскому флоту директивой № 21 ставилась задача, обеспечивая оборону своего побережья, не допустить прорыва советского ВМФ из Балтийского моря. До выхода немецких войск к Ленинграду, что должно было лишить советский Балтийский флот последней базы и поставить его в безнадежное положение, германский ВМФ должен был избегать крупных операций на море. После нейтрализации советского флота их задача заключалась в обеспечении германских морских перевозок на Балтике и снабжении по морю северного фланга сухопутных войск[1393].

Подписанием директивы № 21 была завершена разработка общего плана войны Германии против СССР. Но оперативное планирование этим не заканчивалось, а перенеслось теперь в штабы видов вооруженных сил для конкретной детализации и практической реализации.

Генеральный штаб ОКХ приступил к составлению директивы по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск, работа над которой шла больше месяца под руководством Паулюса. При этом в ней были учтены указания Гитлера, сделанные на совещании руководящего состава вермахта 9 января 1941 года в Бергхофе. Гитлер подчеркнул, что не следует недооценивать вооруженные силы СССР, хотя они и представляют собой «глиняный колосс без головы»[1394]. Он потребовал выделить для войны против СССР самые лучшие силы и осуществлять операции таким образом, чтобы как можно быстрее отрезать советские войска в Прибалтике и не заниматься постепенным вытеснением противника по всему фронту[1395].

31 января Браухич подписал директиву ОКХ № 050/41 по стратегическому сосредоточению и развертыванию вермахта, а 3 февраля вместе с Гальдером доложил ее Гитлеру. Эта директива развивала и конкретизировала принципы войны против СССР. Она определяла конкретные задачи всем группам армий, армиям и танковым группам на глубину, которая обеспечивала достижение ближайшей стратегической цели: уничтожение войск Красной армии к западу от Днепра и Западной Двины. В ней была указана дислокация штабов групп армий, армий и танковых групп во время подготовки к нападению на СССР, определены разграничительные линии между группами армий и армиями. Предусматривались мероприятия по взаимодействию сухопутных войск с ВВС и ВМФ, сотрудничеству с государствами-союзниками, переброске войск, сохранению тайны и срокам представления донесений и других документов[1396].

Директива ОКХ № 050/41 была направлена в штабы групп армий, военно-воздушных и военно-морских сил. Для уточнения реальности выполнения поставленных объединениям задач и рассмотрения вероятного хода боевых действий по рекомендации генерального штаба в группах армий были проведены двусторонние командно-штабные игры. Их итоги обсуждались на совещаниях главного командования сухопутных войск с представителями групп армий. Затем штабы групп армий разработали оперативные планы своих объединений, которые 20 февраля были рассмотрены в генеральном штабе ОКХ.

После разработки оперативных планов групп армий все усилия были сосредоточены на составлении приказов на наступление по армиям и танковым группам. Особое внимание уделялось согласованию усилий пехотных и танковых соединений при первоначальном ударе и прорыве обороны противника. Эти проблемы отрабатывались в ходе командно-штабных учений и обсуждались с представителями командования общевойсковых и танковых соединений. В конце концов было решено армейские корпуса в полосе действия танковых групп подчинить командующим танковыми группами. Пехота при прорыве обороны советских войск должна была наступать вместе с танковыми дивизиями. Заранее предусматривалось, что для организации взаимодействия и координации усилий пехоты и танков в период развертывания и прорыва пограничных укреплений командующие танковыми группами будут подчинены командующим полевыми армиями, в полосе которых им предстояло действовать. Планировалось также, что после прорыва обороны и отрыва танковых групп от пехотных соединений они перейдут в непосредственное подчинение командующих группами армий.

В связи с решением Гитлера расширить масштабы операции «Марита» (нападение на Грецию), для чего требовалось привлечение дополнительных сил, в середине марта 1941 года в план войны против СССР были внесены изменения, касающиеся в основном действий на южном фланге германской группировки[1397].

После нападения Германии на Югославию германское руководство встало перед необходимостью пересмотра сроков нападения на СССР. В директиве ОКХ № 644/41 от 7 апреля 1941 года говорилось, что выделение дополнительных сил для Балканской кампании потребовало перенести начало операции «Барбаросса» на более поздний срок – приблизительно на 4–6 недель – и внести в связи с этим изменения в разработанный ранее график переброски войск на восток. Все подготовительные мероприятия, включая переброску подвижных соединений, необходимых для наступления в первом оперативном эшелоне, директива требовала завершить приблизительно к 22 июня.

7 апреля 1941 года Кейтель уточнил задачи армии «Норвегия» в войне против СССР. Она должна была во взаимодействии с финскими войсками войти в область Петсамо и нейтрализовать Мурманск как военно-морскую и воздушную базу, а в дальнейшем, при возможности, захватить его. Предназначенные для нападения на СССР соединения и части предлагалось срочно усилить за счет сил и средств, находившихся в южных и центральных районах Норвегии. Кроме того, в Финляндию планировалось перебросить из Штеттина морем одну пехотную дивизию (169-ю) и из Осло – штаб 36-го армейского корпуса вместе с корпусными частями. Командующий армией «Норвегия» был уполномочен вести переговоры с финнами по вопросам их участия в военных операциях в Советском Заполярье. Кейтель определил также задачи германских ВВС и ВМФ по поддержке действий сухопутных войск с территории Финляндии и Норвегии[1398].

Наряду с разработкой замысла и плана войны против СССР и уточнения в ней задач войскам германское командование уделяло много внимания материально-техническому обеспечению «восточного похода». Занимался этим генерал-квартирмейстер сухопутных войск генерал Э. Вагнер и подчиненное ему управление тыла. 1 августа 1940 года Гальдер сообщил Вагнеру о решении Гитлера начать подготовку войны против СССР, и Вагнер немедленно приступил к разработке планов тылового обеспечения предстоящей кампании. Первые предложения по этим вопросам были доложены Гальдеру 9 августа, исходя из расчета, что в войне на Востоке примет участие 120 дивизий. 12-го и 15 ноября развернутый план «Основы материально-технического обеспечения в ходе восточного похода» был готов. Снабжение войск планировалось исходя из участия в кампании 3 млн военнослужащих сухопутных войск, 500 тыс. боевых и транспортных машин и 300 тыс. лошадей. Предусматривалось рассредоточить грузы по складам, создать к началу операции «Барбаросса» запасы горючего на местах в расчете на 700–800 км для всех видов автотранспорта и боевых машин, в каждой пехотной дивизии иметь по два боекомплекта боеприпасов, а в танковой – три. Этого должно было хватить на первые десять дней боев. В дальнейшем снабжение боеприпасами планировалось из расчета по 0,3 боекомплекта в день[1399].

Детально все основные мероприятия по подготовке тыла к «восточному походу» разрабатывались как приложение № 6 к директиве по сосредоточению и развертыванию от 31 января 1941 года и были сведены воедино в «Распоряжение по тыловому обеспечению», которое неоднократно дополнялось и исправлялось[1400]. В распоряжении подчеркивалось, что война на обширной территории Советского Союза со слабо развитой дорожной сетью ставит перед германской армией «повышенные требования к снабжению», требует «полного использования и четкого руководства распределением транспортных средств». Не допускалось простаивание транспортных средств, как с грузами, так и порожняком, и больших перерывов в движении. Требовалось поддерживать постоянный кругооборот транспортных средств, использовать их прежде всего для непрерывного снабжения танковых групп, наступающих впереди, не перегружать транспорт, перевозить только то, что необходимо для боя[1401].

По опыту Западной кампании командование вермахта знало, что в дальнейшем невозможно будет организовать материально-техническое обеспечение войск непосредственно с территории Германии. В связи с этим для «восточного похода» были созданы специальные командные инстанции на уровне групп армий, которые подчинялись непосредственно генерал-квартирмейстеру сухопутных войск и могли профессионально руководить тыловым снабжением, освободив от этих обязанностей штабы групп армий. В тылу каждой из трех групп армий к апрелю 1941 года предусматривалось оборудовать округ снабжения, а в тыловой полосе каждой армии – участок снабжения. К началу операции «Барбаросса» и в дальнейшем каждый из участков должен был иметь запасы, которые обеспечивали бы действия войск в течение 14 суток в случае отсутствия подвоза материально-технических средств: два боекомплекта боеприпасов для всех видов оружия и еще боекомплект для автотранспортной колонны и специальных видов оружия, восемь заправок горючего в бочках и еще по пять заправок частично в стационарных складских емкостях, а частично – в бочках, кроме того, 20 сутодач продовольствия[1402].

В то же время общее планирование тылового обеспечения вермахта базировалось на том, что войска в течение всего периода ведения боевых действий перейдут на самообеспечение. В специальных разъяснениях к директиве № 21 от 23 марта 1941 года подчеркивалось, что командующие оккупационными войсками обязаны организовать использование ресурсов захваченной страны «для снабжения германских войск», причем при их снабжении предлагалось учитывать конфискованное имущество и продовольствие. Для изъятия местных ресурсов предлагалось создать специальные отряды[1403].

С самого начала планирования войны против СССР важное место в деятельности германского командования занимали проблемы дезинформации, стратегической и оперативной маскировки. Уже в распоряжении от 29 июня 1940 года при постановке задач 18-й армии Браухич подчеркивал, что переброска с запада и размещение у границ СССР немецких соединений должны осуществляться таким образом, чтобы «не возбудить у русских подозрение о подготовке против них наступления»[1404].

6 сентября 1940 года было издано указание штаба оперативного руководства ОКВ руководству абвера о мероприятиях по дезинформации советского военного командования. В качестве общей задачи ставилось не допустить, чтобы после переброски дополнительных германских сил на Восток у советского руководства сложилось впечатление, что Германия подготавливает нападение на СССР. В то же время указание предписывало, что «Россия должна понять, что в Генерал-губернаторстве, в восточных провинциях и в Протекторате находятся сильные и боеспособные немецкие войска, и сделать из этого вывод, что мы готовы в любой момент и достаточно мощными силами защитить наши интересы на Балканах против русского вмешательства».

Для работы абвера, как и для возможных ответов на запросы советских органов разведки, предлагалось руководствоваться следующими основными принципиальными положениями.

Первое – маскировать общую численность немецких войск на Востоке. С этой целью распространять слухи и известия о якобы интенсивной замене войсковых соединений, происходящей в этом районе. Передвижение войск обосновывать их переводом в учебные лагеря, переформированием и т. д. Как уже говорилось выше, это направление включало также задействование военно-дипломатических каналов.

Второе – создавать ложное представление, что основная группировка германских войск якобы сосредоточивается в южных районах Польши, в Чехии и Австрии и что концентрация войск на севере сравнительно невелика.

Третье – преувеличивать состояние и уровень вооружения соединений, особенно танковых дивизий. Создавать впечатление, что «после окончания западного похода противовоздушная оборона на востоке серьезно усилилась за счет трофейной французской техники».

Четвертое – «работы по улучшению сети шоссейных и железных дорог и аэродромов объяснять необходимостью развития вновь завоеванных восточных областей, ссылаясь при этом на то, что они ведутся нормальными темпами и служат главным образом экономическим целям».

Пятое – абверу предлагалось во взаимодействии с Главным командованием сухопутных войск проводить мероприятия с целью маскировки подлинной нумерации германских частей и соединений, численности гарнизонов и т. д.[1405]

В директиве № 21 особо подчеркивалось: «Решающее значение должно быть придано тому, чтобы наши намерения напасть не были распознаны»[1406]. А директива ОКХ № 050/41 требовала все подготовительные работы к «восточному походу» проводить с «соблюдением секретности». В целях сохранения тайны рекомендовалось располагать перемещаемые на восток штабы в районах уже находящихся на востоке штабов войск группы армий «Б», которая еще в сентябре 1940 года получила приказ обеспечить безопасность восточной границы рейха. Круг полностью осведомленных лиц требовалось как можно «дольше ограничивать» командующими группами армий, командующими армиями и танковыми группами, командирами корпусов, начальниками их штабов и оперативных отделов[1407].

12 февраля 1941 года Берлин направил специальную инструкцию для военных атташе относительно того, как действовать при запросах о германских войсках в Румынии. Предлагалось как можно дольше тянуть с ответом, ссылаться на Берлин. При более настойчивых вопросах предлагалось отвечать, что причиной сосредоточения германских войск в Румынии является концентрация английских войск в Греции (Салоники). «О силе германских войск желательно сохранять неясность. В случае необходимости дать ответ относительно количественного состава войск поощряйте всякую фантазию»[1408].

15 февраля 1941 года штаб ОКВ за подписью Кейтеля издал «Указание штаба оперативного руководства ОКВ о мероприятиях по дезинформации», в котором проведение дезинформационных мероприятий разбивалось на два этапа. Документ требовал «на первом этапе, то есть приблизительно до середины апреля, сохранять ту неопределенность информации о наших намерениях, которая существует в настоящее время. На последующем, втором этапе, когда скрыть подготовку к операции „Барбаросса“ уже не удастся, нужно будет объяснять соответствующие действия как дезинформационные, направленные на отвлечение внимания от подготовки вторжения в Англию».

При этом задачи по дезинформации конкретизировались по этапам. На первом этапе требовалось усилить уже сложившееся впечатление о предстоящем вторжении в Англию, преувеличивать значение второстепенных операций «Марита» (план операции против Греции) и «Зонненблюме» (план переброски немецких войск в Северную Африку) и завышать данные о количестве привлекаемых сил. Сосредоточение сил для операции «Барбаросса» предлагалось объяснять как необходимые перемещения войск для плановой замены, как переброску сил для операции «Марита» и как оборонительные меры по прикрытию тыла от возможного нападения со стороны России. Ставилась задача всячески возбуждать общественное мнение с целью создать впечатление, что предстоит внезапное нападение на Британские острова. При этом требовалось принять все меры, чтобы среди германских вооруженных сил «сохранилось впечатление готовящегося вторжения в Англию, пусть в совершенно новой форме». Одновременно планировалось «подбросить сведения о скрытной переброске на запад новой техники», распространять информацию о введении в штаты воздушно-десантного корпуса переводчиков, владеющих английским языком, размножении карт территории Англии, имитировать «внезапное минирование» определенных зон в проливе Ла-Манш, устанавливать макеты неизвестных до сих пор «ракетных батарей».

На втором этапе предполагалось распространять мнение о сосредоточении войск для операции «Барбаросса» как о «крупнейшем в истории войн отвлекающем маневре, который якобы служит для маскировки последних приготовлений к вторжению в Англию». Если бы возник вопрос о том, какими же силами будет осуществляться вторжение, то предлагалось отвечать, что переброска крупных сил в Англию на первом этапе операции невозможна из-за превосходства на море английского флота. В то же время для первого удара достаточно будет сравнительно малых сил благодаря применению новых боевых средств. Поэтому сосредоточение главных сил против Англии «начнется только в момент нанесения первого удара». Чтобы усилить эффект дезинформации, предполагалось согласовать по времени некоторые действия, связанные с планом «Барбаросса» и начало операции «Марита» (введение максимально уплотненного графика движения эшелонов, отмена отпусков и т. д.). Планировалось организовать передачу дезинформационных сведений германским военным атташе в нейтральных странах и военным атташе нейтральных стран в Берлине. При этом указывалось, что «эти сведения должны носить отрывочный характер, но отвечать одной общей тенденции»[1409].

Чтобы ввести в заблуждение руководство СССР о действиях германских войск в Польше и Восточной Пруссии, командующий группой армий «Б» (с 22 июня 1941 года – «Центр») Ф. фон Бок 24 марта 1941 года отдал приказ о сооружении различных оборонительных укреплений вдоль границы. Было отдано распоряжение не препятствовать советской воздушной разведке вести наблюдение за производимыми работами. Кстати, оборонительные сооружения возводились так, чтобы затем их можно было использовать в качестве исходных позиций для наступления против СССР[1410]. Идея о том, чтобы преподносить сосредоточение войск на Востоке как чисто оборонительное мероприятие, нашла отражение и в последующих документах: в приказе Кейтеля от 3 апреля и в директиве Браухича от 7 апреля 1941 года. «Несмотря на перенос срока, – говорилось в приказе Кейтеля об операции „Барбаросса“, – приготовления и впредь должны маскироваться всеми возможными средствами и преподноситься войскам под видом мер для прикрытия тыла со стороны России»[1411].

И в дальнейшем командование вермахта продолжало уделять большое внимание сохранению в глубокой тайне приготовлений против СССР.

8 мая было издано указание штаба ОКВ с предложениями по пропагандистской подготовке нападения на Советский Союз. В них, в частности, подчеркивалось, что было бы целесообразно «до последнего дня усиливать пропаганду против Англии»[1412]. Здесь же говорилось, что офицерский состав должен был быть проинформирован о предстоящей войне против СССР примерно за восемь дней до начала боевых действий, а рядовой и унтер-офицерский состав – только в самые последние дни[1413]. 12 мая штаб оперативного руководства ОКВ издал «Указание о мероприятиях по проведению второй фазы дезинформации». Эта фаза начиналась с 22 мая – одновременно с введением максимально уплотненного графика движения поездов. В этот период предусматривались следующие мероприятия:

– энергично продолжать подготовку к нападению на Англию, а сосредоточение сил для операции «Барбаросса» представлять как «широко задуманный маневр с целью ввести в заблуждение западного противника»;

– распространить среди немецких войск на востоке слух, что они выполняют задачи по прикрытию тыла против России и отвлекающего маневра, а войска на западе должны верить в то, что действительно подготавливаются к вторжению в Англию;

– до выставления полевых постов охранения возможно большее число соединений на востоке должны получить приказы о переброске на запад, чтобы вызвать новую волну слухов;

– десантная операция на о. Крит должна быть представлена как генеральная репетиция десанта в Англию;

– ряд министерств получат задания по осуществлению демонстративных действий против Англии.

В документе формулировался общий принцип проведения дезинформационных мероприятий – «чем ближе день начала операции, тем грубее могут быть средства, используемые для маскировки наших намерений»[1414].

24 апреля Браухич отдал приказ об операции «Хайфиш» («Акула») – высадке германских войск на южном побережье Британских островов. В действительности восьми дивизиям 1-й и 15-й армий предстояло лишь имитировать подготовку к высадке с атлантического побережья Франции. Одновременно аналогичную имитацию проводили германские войска, находившиеся в Норвегии и Дании. Планы предусматривали завершить подготовку операции к началу августа. Кроме того, по указанию Кейтеля от 12 мая широко распространялись слухи о том, будто операция по захвату Крита – это «генеральная репетиция высадки в Англии». Наряду с управлением разведки и контрразведки вермахта к распространению подобных слухов были привлечены и гражданские ведомства. Проводились и чисто ложные акции. Так, «План десантной операции» был умышленно «потерян» в Бельгии и по замыслу должен был попасть в руки английской разведки[1415].

Руководство ОКХ проводило и другие дезинформационные операции на Востоке. Об этом свидетельствуют записи в военном дневнике Гальдера: 12 июня – «Организация совместно со штабом группы армий „Юг“ ложных перебросок войск в Венгрии и Румынии… До начала операции „Барбаросса“ не следует издавать каких-либо новых руководящих указаний». 13 июня – «Радиопередачи в Венгрии с целью ввести противника в заблуждение относительно операции „Барбаросса“»[1416].

В кампанию по дезинформации включились и высшие круги Третьего рейха – министр пропаганды Й. Геббельс. В центральном органе нацистской партии «Фёлькишер беобахтер» от 12 июня 1941 года была опубликована его статья «Крит как образец», в которой давался прямой намек на то, что в самое ближайшее время начнется вторжение на Британские острова[1417]. Утром 13 июня тираж газеты был конфискован, создав впечатление, что по чьему-то недосмотру газета раскрыла военную тайну. Подобное впечатление усиливалось еще и тем, что среди руководящих кругов нацистской партии распространялись слухи о стычке, которая якобы произошла между Гитлером и Геббельсом, делались намеки на то, что министр пропаганды, отвечавший за печать, впал в немилость.

Только после окончания Второй мировой войны выяснилось, что и конфискация «Фёлькишер беобахтер», и «стычка» Гитлера с Геббельсом были провокацией, придуманной самим же нацистским министром пропаганды в целях дезинформации мирового общественного мнения. О том, как готовилась эта провокация Геббельсом, дают представление записи в его дневнике, который в 1945 году попал в руки союзных войск и был опубликован в ФРГ в 1987 году. «Свою статью, – записал Геббельс в дневнике 11 июня, – я делаю вместе с ОКВ и с согласия фюрера… Намек будет довольно ясным. Она должна появиться в „Фёлькишер беобахтер“ и затем будет конфискована. Лондон узнает об этом через 24 часа через посольство США. В этом смысл затеи. Все должно служить тому, чтобы скрыть наши действия на Востоке»[1418].

Предпринятая Геббельсом акция с конфискацией «Фёлькишер беобахтер» была лишь одним из дезинформационных трюков, которые предпринимались политическими, государственными и военными органами нацистской Германии, чтобы скрыть замыслы агрессии против Советского Союза. Но именно эта провокационная акция, пожалуй, нагляднее всего показывает, с каким дьявольским коварством, цинизмом и изворотливостью Гитлер и его окружение готовили операцию «Барбаросса».

В кампанию по дезинформации включились и дипломатические круги Германии. 14 июня представитель РСХА при МИДе Германии оберфюрер СС Рудольф Ликус доложил Риббентропу, что в берлинском дипломатическом корпусе по-прежнему широко распространено мнение о якобы ведущихся германо-русских переговорах, при этом даже не исключают возможность встречи Риббентропа с Молотовым или Гитлера со Сталиным, чтобы предпринять «последнюю германскую попытку оказать на Россию мощнейшее давление». Публикация заявления ТАСС подкрепила эту версию, поскольку была воспринята как проявление растущего страха Сталина перед столкновением с Германией и соответственно готовности к переговорам[1419].

19 июня Ликус вновь проинформировал Риббентропа о слухах в иностранных дипломатических кругах относительно германо-русских отношений. Так, по мнению турецкого руководства, требования, предъявленные Германией Советскому Союзу (возвращение Бессарабии Румынии, использование рейхом нефтяных месторождений и эксплуатация Украины в течение сорока лет), якобы приняты Сталиным, и сторонами «найдена формула, позволяющая Советскому Союзу, сохраняя престиж великой державы, удовлетворить немецкие пожелания»[1420].

Как свидетельствуют факты, оперативно-стратегическое планирование войны против СССР осуществлялось германским военным руководством исходя из ее замысла как скоротечной кампании с самыми решительными целями. Расчет делался почти полностью на собственные вооруженные силы, их качественное превосходство над советскими. Войска союзников, привлекавшиеся для «восточного похода», считались слабыми, поэтому им ставились лишь вспомогательные задачи. В то же время расчет делался на стратегическую внезапность, обусловленную различными дезинформационными мероприятиями. Ведущую роль в разработке плана войны занимали сухопутные войска, которые взяли на себя задачу координации участия ВВС и BMС в военных действиях. Основное внимание в ходе планирования уделялось разработке направления мощного главного удара, способного решить задачи всей кампании. Задачи стратегическим объединениям ставились по рубежам, а не по срокам. Организация взаимодействия между ними осуществлялась по выполнению совместных задач. В процессе длительной отработки и проверки планы войны все более совершенствовались, получали законченность. В них учитывалось все большее количество факторов, влиявших на ход военных действий.

Однако анализ подготовленных планов «восточного похода» свидетельствует, что в них наряду с высоким профессионализмом и тщательностью отработки одновременно проявилась авантюристичность замыслов и расчетов германского военного руководства. В Советском Союзе оно видело противника сильного, но не способного вести современную войну. Основное преимущество СССР оно усматривало лишь в наличии огромной территории и колоссальных людских ресурсах. Однако это преимущество, по мнению германского командования, должно быть сведено на нет, поскольку советское командование не сможет обеспечить организованный отвод своих главных сил, сосредоточенных у западных границ, из-под ударов стремительно продвигающихся вперед германских группировок.

В дальнейшем предполагалось в основном только преследовать разгромленные советские войска. Хорошо организованного, планомерного и все усиливающегося сопротивления с их стороны не ожидалось. Поэтому на втором этапе в плане кампании внимание уделялось главным образом транспортным и географическим факторам.

Как указывает биограф Ф. Паулюса Торстен Дидрих, разработка плана «Барбаросса» была поручена Паулюсу не только потому, что он обладал незаурядными знаниями и способностями оперативного офицера и считался экспертом в области применения танковых войск. Прежде всего он был удобным с политической точки зрения. Он старался никогда не спорить с вышестоящим начальством и, по характеристике Гальдера, «был ученым, но не борцом». И уже через две недели пребывания в должности 1-го оберквартирмейстера Паулюс был согласен с точкой зрения Гитлера, что 128 немецких дивизий могут успешно провести кампанию против 188 советских, хотя и сознавал, что план составлен исходя из минимальной оценки возможностей советских войск, но при этом требовал максимального напряжения немецких[1421].

Переброска войск на восток германским командованием осуществлялась очень умело, в соответствии с разработанными планами и с соблюдением необходимых мер маскировки. При этом одновременно осуществлялись переброски в других направлениях (западном и юго-восточном). В первую очередь перебрасывались пехотные соединения и материально-технические средства, в последнюю очередь – танковые и моторизованные соединения сухопутных войск и летные части ВВС.

Сосредоточение и развертывание группировки началось с середины февраля 1941 года. Переброска осуществлялась шестью эшелонами. Пятью эшелонами перебрасывались войска, предназначенные в ударные группировки, шестым выдвигался резерв ОКХ (главного командования). Следует заметить, что летом и осенью 1940 года уже были передислоцированы на Восток 26 германских дивизий. В их состав наряду с дивизиями и частями РГК сухопутных войск включались штабы соединений и объединений, транспорты с военной техникой и предметами снабжения для сухопутных войск и ВВС. Переброска осуществлялась максимально скрытно в основном по железным дорогам. Лишь на заключительном этапе некоторые танковые дивизии передислоцировались своим ходом. На переброску одной дивизии затрачивалось от двух до семи суток[1422].

В первом эшелоне с 20 февраля по 15 марта 1941 года на Восток было передислоцировано семь пехотных дивизий. В это же время с Запада три пехотные дивизии были направлены на Балканы для участия в операции «Марита» и семь дивизий переброшены в Германию, а из Германии 15 дивизий были направлены на Запад, где они должны были совершенствовать свою боевую подготовку[1423].

Таким образом, к 15 марта немецкая группировка на Востоке насчитывала 33 дивизии, а к концу марта – 39 дивизий[1424].

В марте-апреле немецкая группировка продолжала наращиваться. В период с 16 марта по 10 апреля 1941 года в составе второго эшелона на Восток было переброшено 19 дивизий (18 пехотных и одна танковая). Одновременно на Запад из Германии было направлено девять пехотных дивизий, предназначенных для несения оккупационной службы, а в Германию прибыла пехотная дивизия из Дании.

Таким образом, фактически на середину апреля Германия имела на Востоке 52 дивизии, а к концу апреля – 54 дивизии[1425].

В связи с переносом сроков начала «восточного похода» 3 апреля 1941 года Кейтель отдал приказ продолжать до завершения Балканской кампании движение железнодорожного транспорта на восток по графику мирного времени и воздержаться от переброски к советской границе основной массы ВВС и подвижных соединений сухопутных войск[1426]. В связи с Балканской кампанией количество дивизий, перебрасываемых германским командованием в составе третьего и четвертого эшелонов, по сравнению с первоначальным планом было уменьшено, а в составе пятого – увеличено. Переброска третьего эшелона в составе 17 дивизий осуществлялась с 11 апреля по 21 мая[1427]. Большинство дивизий прибыло с Запада, а две – из Германии. Все 43 дивизии, прибывшие в составе первых трех эшелонов, в интересах оперативной маскировки располагались западнее рубежа Кенигсберг, Варшава, Тарнув. В середине мая на запад из Германии было направлено восемь пехотных дивизий 14-й линии для несения оккупационной службы. Общее количество дивизий на востоке, без учета находившихся к этому времени на территории Румынии и Норвегии, к 20 мая достигло 68[1428].

25 апреля Гальдер записал в своем дневнике: «Предоставление отпусков следует прекратить с 5.5 ввиду введения ускоренного графика движения железнодорожных эшелонов… [Перевозки по плану] „Барбаросса“ в общем идут хорошо»[1429].

1 мая Гитлер принял решение о сроках нападения на СССР – 22 июня 1941 года. С 23 мая вводился в действие план ускоренных перевозок войск к восточной границе.

С 22 мая железные дороги Германии были переведены на график ускоренного движения. Ежедневное количество поездов с войсками и воинскими грузами увеличилось почти в три раза, сосредоточение войск на востоке резко ускорилось. Переброска четвертого эшелона в составе 11 пехотных и девяти охранных дивизий была осуществлена с 22 мая по 5 июня. В конце мая во Францию из Германии для несения оккупационной службы было направлено пять пехотных дивизий 15-й волны, одна – на Балканы. На 5 июня в трех группах армий насчитывалось 89 дивизий[1430].

30 мая Гальдер сделал в своем дневнике очередную запись: «Перевозки по плану развертывания [для операции «Барбаросса»] проходят успешно. Фюрер решил, что срок начала операции «Барбаросса» прежний – 22 июня»[1431].

5 июня Гитлер утвердил директиву ОКВ с расчетом времени к плану операции «Барбаросса».

В пятом эшелоне с 6-го по 18 июня на восток перемещались в основном подвижные силы, предназначенные для действий с первых дней войны. Всего в составе этого эшелона были переброшены 31 дивизия (14 танковых, 12 моторизованных, две пехотных, три легкопехотных) и две моторизованные бригады.

10 июня главком сухопутных войск Германии отдал распоряжение, согласно которому днем «Д» операции «Барбаросса» назначалось 22 июня. 21 июня в 13:00 войскам должен был быть передан сигнал «Дортмунд» о начале вторжения. В 3:30 22 июня должно было начаться наступление германских войск.

14 июня 1941 года на совещании у Гитлера в Берлине были заслушаны личные доклады командующих группами армий, армиями, танковыми группами и равных им командующих ВВС и ВМС о готовности к проведению операции «Барбаросса». На этом же совещании были уточнены и последние детали нападения: начало наступления переносилось с 3:30 на 3:00 (по среднеевропейскому времени). Таким образом, подготовка к войне против Советского Союза была завершена.

Переброска шестого эшелона (резерв ОКХ), включавшего 28 дивизий и одну бригаду, началась 19 июня и продолжалась в течение нескольких недель уже после начала войны. Командование вермахта стремилось как можно дольше держать дивизии резерва ОКХ во Франции, с тем чтобы создавать видимость угрозы вторжения на Британские острова[1432]. До 4 июля на восток из резерва ОКХ должно было прибыть только 16 соединений (12 пехотных, одна моторизованная, одна горнострелковая и одна полицейская дивизии, одна моторизованная бригада), а остальные 13 дивизий резерва ОКХ предполагалось направить на восток после 4 июля. Точные сроки их прибытия еще не были определены[1433].

К исходу 21 июня 1941 года у западной границы с СССР от Балтийского до Черного моря германское командование непосредственно для первого удара сосредоточило и развернуло 120 дивизий и две бригады. Развернутые силы были объединены в три группы армий («Север», «Центр», «Юг») и одну отдельную армию («Норвегия»). Они представляли собой первый стратегический эшелон в войне против СССР и насчитывали свыше 3,2 млн человек, 3350 танков, около 8 тыс. орудий полевой артиллерии, располагали более чем 600 тыс. автомобилей разных типов и 625 тыс. лошадей. В качестве стратегического резерва, готового уже через одну – три недели вступить в бой, имелось 29 германских соединений (28 дивизий и одна бригада)[1434].

Одновременно с немецкими войсками осуществлялось развертывание вооруженных сил союзников Германии – Финляндии, Румынии и Венгрии.

Две финские дивизии были передислоцированы на Север и переданы в состав германской армии «Норвегия». Остальные финские войска (14 пехотных дивизий и три бригады) вошли в состав двух финских армий (Карельской и Юго-Восточной) и были сосредоточены вдоль советской границы севернее и южнее Ладожского озера.

Венгрия, которую решено было привлечь к войне против СССР только 14 июня 1941 года, к 22 июня выдвинула к советской границе четыре бригады (пехотную, кавалерийскую и две моторизованные)[1435].

Кроме того, на южном фланге находились 13 дивизий и девять бригад королевской Румынии. Из них четыре пехотные дивизии, три кавалерийские и три горнострелковые бригады вошли в состав 11-й германской армии и были расположены вдоль советской границы. Остальные соединения вошли в состав двух румынских армий, находившихся еще в стадии доукомплектования.

Всего в составе группировок, выделенных для войны против СССР, насчитывалось 182 дивизии и 19 бригад (из них германских – 153 дивизии и три бригады, финских, румынских и венгерских – 29 дивизий и 16 бригад, свыше 41 тыс. орудий и минометов, около 5 тыс. самолетов, более 4 тыс. танков. Общая численность личного состава (вместе с резервами) в них была доведена до 5 млн человек[1436].

На территории Северной Норвегии и Финляндии – от Варангер-фьорда до Финского залива – были развернуты отдельная немецкая армия «Норвегия» (в составе четырех германских – двух пехотных, горнострелковой и моторизованной СC – и двух финских пехотных дивизий), а также Карельская и Юго-Восточная финские армии. Они включали одну германскую пехотную дивизию, 14 финских пехотных дивизий и три бригады. Их поддерживали часть 5-го немецкого воздушного флота (98 боевых самолетов) и 307 самолетов финских ВВС (из них 243 боеготовых). Перед финскими армиями стояла задача не ранее 28 июня принять участие в наступлении группы армий «Север», для чего нанести удары по обе стороны Ладожского озера. Предполагалось, что наступление основных сил финской армии начнется, когда германские войска, наступающие на Ленинград, форсируют р. Западная Двина[1437].

Группа армий «Север» в составе 18-й и 16-й армий и 4-й танковой группы была развернута на участке от Мемеля до Гольдапа протяженностью 230 км. В ней насчитывалось 29 дивизий, из них три танковые и три моторизованные. Группу поддерживал 1-й воздушный флот (530 боевых самолетов)[1438]. В задачу группы входило уничтожить находившиеся в Прибалтике советские войска, захватить советские порты на Балтийском море, включая Кронштадт и Ленинград, лишить советский военно-морской флот его баз. Для содействия в захвате Ленинграда в случае необходимости предусматривалось привлечение подвижных сил из группы армий «Центр».

От Гольдапа до Влодавы протяженностью 550 км развернулась группа армий «Центр» в составе 9-й и 4-й армий, 3-й и 2-й танковых групп. В ней насчитывалось 50 дивизий и одна бригада, в том числе девять танковых и семь моторизованных дивизий. Группу поддерживал 2-й воздушный флот (1252 боевых самолета)[1439]. В группе имелись две ударные группировки, которые, наступая из района Сувалки, Бяла-Подляска по сходящимся направлениям на Слуцк и Минск, должны были соединиться в районе Смоленска в целях уничтожения советских войск в Белоруссии и создания условий для взаимодействия с подвижными войсками группы армий «Север». 2-й воздушный флот должен был оказать эффективную авиационную поддержку сухопутным войскам, особенно 2-й и 3-й танковым группам, на всем протяжении их действий. Для этого в его составе были сосредоточены почти все имевшиеся на востоке части пикирующих бомбардировщиков (более восьми авиагрупп)[1440].

На участке от Влодавы до устья Дуная протяженностью 780 км была развернута группа армий «Юг» в составе немецких 6, 17 и 11-й армий и 1-й танковой группы, а также 3-й и 4-й румынских армий и венгерской карпатской группы. В группе армий «Юг» имелись 41 немецкая дивизия и одна бригада (в том числе пять танковых и четыре моторизованные дивизии), четыре венгерские бригады и все румынские войска. Группу поддерживал 4-й воздушный флот (772 боевых самолетов), румынские (свыше 500 самолетов) и венгерские ВВС – 48 машин, но лишь немногие из них находились в состоянии полной боевой готовности[1441]. Основные силы группы армий «Юг» были сосредоточены на ее левом фланге в составе 1-й танковой группы, 6-й и 17-й армий, включавших 60 % общего состава сил группы. Она наносила удар в общем направлении на Киев. 4-й воздушный флот должен был прежде всего помогать войскам группы, действовавшим на главном направлении, особенно 1-й танковой группе, препятствовать отступлению крупных сил Красной армии на восток через Днепр.

Оперативное построение групп армий было в один эшелон с выделением в резерв от одной до трех дивизий.

В целом на германские ВВС на первом этапе операции «Барбаросса» возлагались две основные задачи: во-первых, по возможности исключить воздействие советской авиации по боевым порядкам вермахта; во-вторых, поддержать наступление сухопутных войск на направлениях главных ударов, а именно группы армий «Центр» и левого фланга группы армий «Юг». Удары по промышленным центрам СССР планировалось наносить не ранее, чем будут достигнуты оперативные цели, поставленные сухопутным войскам[1442].

К середине дня 21 июня соединения ВВС первого удара были сосредоточены на аэродромах западнее р. Висла. К вечеру того же дня они одиночными самолетами, на малой высоте, сторонясь городов и соблюдая радиомолчание, перебазировались на полевые аэродромы в непосредственной близости от границы СССР.

Так как основные усилия германского ВМФ по-прежнему были сосредоточены в борьбе против Англии, в войне против СССР ему ставились ограниченные задачи. Он должен был обеспечить оборону собственного побережья и не допустить прорыва советского флота из Балтийского моря. При этом до овладения Ленинградом германскому ВМФ предписывалось избегать крупных морских операций против советского флота. После его уничтожения германскому ВМФ надлежало обеспечить судоходство в Балтийском море и снабжение морским путем северного фланга сухопутных войск[1443].

Германские военно-морские силы на Балтике начали выдвижение на боевые позиции задолго до начала войны. С 12 июня семь германских минных заградителей, одна флотилия минно-тральных кораблей и две флотилии торпедных катеров начали перебазироваться к западным границам Финского залива и занимать шхеры сначала в районе г. Турку, а затем Порккала. 17 июня подводные лодки были скрытно направлены на позиции на вероятных курсах движения советских кораблей в Балтийском море. 21 июня военные корабли и катера, предназначенные для участия в войне против СССР на Балтийском море, стали в разное время покидать свои порты и выходить в открытое море для выполнения боевых задач. 20 июня Кригсмарине начал установку мин в Балтийском море, на которых в самом начале войны сразу подорвались несколько советских военных кораблей.

В стратегическом плане германские войска были расположены неравномерно по фронту. Основная масса сухопутных войск и ВВС была сосредоточена у западной советской границы между Балтийским морем и Карпатами. Здесь было развернуто 10 германских армейских объединений из 12, в том числе все четыре танковые группы. Это означало, что главный удар вермахт наносил своим левым флангом, как это и предписывалось планом «Барбаросса». Самое серьезное превосходство было создано на правом фланге группы армий «Север», обоих флангах группы армий «Центр», где три главных удара в конечном итоге направлялись на Москву.

Всего в составе германских группировок, составлявших первый стратегический эшелон для войны против СССР, имелось 134 расчетных дивизии: германских – 124 дивизии и две бригады, в том числе 17 танковых и 14 моторизованных соединений; финских и румынских – шесть дивизий и шесть бригад. Из 29 германских соединений, выделенных в резерв ОКХ, к 22 июня 1941 года 15 соединений (14 дивизий и одна бригада) были уже распределены между группами армий и могли быть при необходимости использованы для их усиления в первые пять-десять дней войны. Приблизительно через такое же время могли быть введены в бой и войска финских, румынских и венгерских союзников Германии (23 дивизии и 10 бригад) и находившаяся в составе финской армии 169-я немецкая пехотная дивизия. Общее количество сухопутных войск Германии и ее союзников, выделенных для войны против СССР, включая резервные, находившиеся к 22 июня еще на Балканах и во Франции, составило 191,5 расчетных дивизий[1444].

Выделение в первый стратегический эшелон более 80 % всех сил (133 дивизии, восемь бригад, 3350 танков, около 38 тыс. орудий и минометов), предназначенных для войны против СССР, вселяло в руководителей Германии уверенность в успехе первого удара, который должен был, по их замыслу, привести к крушению Советского Союза и завершению войны в короткий срок. Стремясь достичь успеха в войне против СССР путем глубокого и быстрого выдвижения танковых клиньев, германское командование также неравномерно располагало по фронту свои части и соединения. Они сосредоточивались в основном на направлениях главных ударов, где создавалось многократное (в четыре-пять раз и более) превосходство над противостоящими им советскими войсками западных военных округов. Такое превосходство было создано на левом фланге группы армий «Юг», где главный удар наносился на киевском направлении и затем шел на Донбасс. 4-я танковая группа в составе трех танковых, трех моторизованных и двух пехотных дивизий наступала на правом фланге группы армий «Север» на фронте всего 40 км, а ей противостояла всего одна советская стрелковая дивизия. Это позволяло быстро прорывать советскую оборону и стремительно развивать наступление в глубину[1445].

В ходе выполнения группами армий ближайших задач превосходство в резервах руководство вермахта намечало обеспечить прежде всего за счет разгрома советских войск в первоначальных операциях, которые планировалось завершить приблизительно в течение четырех недель. В дальнейшем, c рубежа Западной Двины и Днепра, германским войскам предписывалось продвигаться по расходящимся направлениям с целью захвата советской территории и завершения разгрома Красной армии.

На германской стороне все было готово к войне. С 10 июня войска атакующего эшелона выводились в исходные районы от 7–20 км (для пехотных частей и соединений) до 20–30 км (для подвижных сил) от советской границы. С 18 июня дивизии первых эшелонов начали выдвижение в исходное положение в темное время суток при строжайшем соблюдении маскировки.

20 июня Гальдер отметил: «Развертывание протекает по плану. Погода благоприятствует. Уровень в реках ниже обычного». Вечером того же дня в германские войска поступило обращение Гитлера по поводу «Барбароссы». «Нарочито политический тон воззвания, слишком многословного для призыва», – записал Гальдер[1446].

Руководство вермахта не испытывало никаких сомнений в успехе операции «Барбаросса»[1447]. Казалось, все было готово к тому, чтобы осуществилось «предначертание» Гитлера, высказанное им на совещании 3 февраля 1941 года: «Если „Барбаросса“ удастся, весь мир затаит дыхание…».

Целенаправленная подготовка вооруженных сил Германии к войне против СССР осуществлялась приблизительно в течение одного года. Она основывалась на опыте, приобретенном вермахтом в ходе войны на западе и других кампаний первого периода Второй мировой войны, и теории маневренной, быстротечной войны, в которой главная роль отводилась танковым войскам и тактической авиации.

Несмотря на существенные недостатки – переоценку внезапности нападения, недооценку возможностей противника, а также пространственных и временных составляющих ведения операций, немецкие военно-теоретические взгляды на характер войны того времени были наиболее передовыми и позволяли победоносно заканчивать военные кампании одну за другой.

При этом военно-политическое руководство Германии уверовало в молниеносную войну как в некое универсальное средство достижения своих политических и военных целей. Возведя в абсолют этот способ ведения войны, оно не смогло критически оценить полученный боевой опыт, не желало замечать другие географические, политические, экономические, социально-психологические факторы, которые противоречили его авантюрным замыслам. Убежденное в правильности выработанных способов ведения войны против не имевших современного боевого опыта и пассивно действовавших войск западных союзников, оно надеялось в короткий срок одержать победу и над Советским Союзом.

Со стороны германского военного руководства налицо была явная переоценка возможностей собственных войск, что отразилось, например, в постановке задач группе армий «Центр», действовавшей на направлении главного удара. Германское командование после прорыва в направлении Смоленска планировало повернуть крупные подвижные силы этой группы армий на север. Причем оно полагало, что такой маневр не только не нанесет ущерба группе армий «Центр», а, наоборот, позволит ликвидировать сопротивление Красной армии сначала на севере СССР и обеспечит в последующем свободу маневра для ее окончательного разгрома на юге страны.

Главная ставка в войне против СССР делалась руководством вермахта на качественное превосходство германских вооруженных сил над советскими. Сделав в 1940–1941 годах упор на качественное совершенствование вермахта, переформирование, оснащение и боевую подготовку войск, обучение офицерского состава, германское военно-политическое руководство сумело эффективно использовать имевшиеся в его распоряжении время и ресурсы, силы и средства для подготовки вооруженных сил к войне против Советского Союза.

Исключительно много внимания уделялось оборудованию восточного ТВД, что обеспечило быстрое сосредоточение очень крупной группировки войск для нападения на СССР, внезапность ее нападения и в последующем – своевременное и достаточное снабжение ее всем необходимым.

Германскому руководству с помощью дезинформационных мероприятий удалось обеспечить скрытность и внезапность нападения на СССР. Этому способствовали особенности военно-стратегической обстановки в феврале – первой половине июня 1941 года. Во-первых, Германия продолжала находиться в состоянии войны с Англией. Наращивание военной мощи Германии выдавалось за необходимое условие подготовки вторжения на Британские острова, а советско-германские соглашения 1939 года – за нерушимый гарант советско-германского союза, дающий Германии возможность бросить все силы против Великобритании. Во-вторых, перемещение германских войск на восток представлялось как отвлекающий маневр для вторжения в Англию. Следует также учитывать, что в ходе предшествовавших военных кампаний германское командование накопило богатый опыт больших перегруппировок войск. Это позволяло различным органам военного управления, непосредственно отвечавшим за передислокацию войск, проводить ее так скрытно, как это можно было сделать в той конкретной военно-политической обстановке[1448].

Возможности вооруженных сил своих союзников, привлеченных для участия в войне против СССР, руководство вермахта оценивало невысоко, относилось к ним с пренебрежением, что закладывало «мину замедленного действия» в союзнические отношения внутри коалиционной группировки.

Один из крупнейших просчетов германского руководства при планировании «восточного похода» заключался также в том, что оно не учитывало возможность затягивания краткосрочной кампании против СССР и перерастания ее в затяжную войну. Командованием вермахта не была предусмотрена более высокая интенсивность и ожесточенность боев в ходе «восточного похода» и, соответственно, вероятность значительно больших потерь.

Гитлер и его генералы недооценили экономические, политические и военные возможности СССР, силу духа советских людей. В этом проявилась недальновидность и авантюристичность германского военно-политического руководства и его неоправданная, как выяснилось позже, уверенность в собственном превосходстве.

С чем Советский Союз пришел к началу Великой Отечественной войны, насколько страна в целом, ее народ и вооруженные силы были готовы к отражению германской агрессии? Ответ на этот вопрос, помимо всего прочего, необходимо искать в состоянии и уровне развития народного хозяйства страны и ее оборонно-промышленного комплекса[1449] – основы обороноспособности государства к началу войны, и, конечно же, в том, насколько советский народ был морально, идеологически и духовно готов к мобилизации всех своих сил и способностей на отпор врагу.

Советское руководство осознавало, что, находясь в окружении враждебно настроенных государств, а также с учетом объективных закономерностей развития системы империализма, СССР рано или поздно придется воевать. Поэтому в общем комплексе задач по укреплению обороноспособности СССР в предвоенные годы особое место отводилось развитию и упрочению всех отраслей народного хозяйства как первоосновы прочной обороноспособности государства, созданию передовой военной (оборонной)[1450] промышленности и неуклонному укреплению военно-экономического потенциала страны в целом.

Чтобы вывести СССР на уровень ведущих держав мира, в стране ускоренными темпами была проведена индустриализация и коллективизация сельского хозяйства. Социалистические преобразования в экономике настоятельно требовали быстрого подъема образовательного и культурного уровня рабочих и крестьян, создания новой советской интеллигенции, усиления роли науки, культуры и искусства. Эти задачи были достигнуты в ходе культурной революции.

Постановка и решение таких глобальных задач, составной частью которых было и укрепление военного потенциала страны, позволяет говорить о модернизации всего советского государства и общества. Как все новое, она протекала сложно и болезненно, а порою и драматично и стоила Советскому Союзу громадных усилий, напряжения, колоссальных издержек и жертв.

В предвоенный период военно-политическое руководство страны, опираясь на положения советской военной теории о характере будущей войны, считало, что экономика должна быть нацелена на всестороннее обеспечение длительной и напряженной войны. Поэтому в советской военной доктрине большое значение придавалось экономическому фактору, организации и бесперебойному функционированию тыла страны.

В общем комплексе задач по укреплению обороноспособности СССР в предвоенные годы особое место принадлежало развитию и укреплению народного хозяйства страны в целом, в первую очередь промышленности, а затем и сельского хозяйства. От уровня развития экономики зависело оснащение вооруженных сил оружием и боевой техникой, снабжение их необходимыми предметами снаряжения и довольствия в мирное и военное время, а также создание мобилизационных запасов на случай войны.

Содержание советских военных приготовлений 1920–1930-х годов было также тесно увязано с внутренним политическим и экономическим положением в стране, особенностями непростой международной военно-политической обстановки и требованиями советской внешней политики того периода. Важное и самое непосредственное влияние на подходы и конкретные шаги в области создания и становления оборонно-промышленного комплекса в СССР в 1920–1930-е годы оказывали планы реорганизации и развития Красной армии и Военно-морского флота, которые предъявляли соответствующие требования к промышленности. Важно подчеркнуть, что процессы в этой области были взаимозависимы, поскольку сравнительно низкий уровень развития тогдашней промышленности и ограниченные экономические возможности страны (по крайней мере, до конца 1930-х годов) в целом оказывали прямое влияние как на организационную структуру, так и на техническую оснащенность армии и флота[1451].

Весьма актуальной являлась и проблема своевременной модернизации средств вооруженной борьбы и создания новых образцов вооружения и военной техники. Насущная необходимость этого была подтверждена опытом, полученным во время гражданской войны в Испании, в ходе боевых действий у озера Хасан, на реке Халхин-Гол, а позже – в ходе советско-финляндской войны, а также анализом боевых действий германских и противостоящих им войск в Европе на начальном этапе Второй мировой войны.

При определении способа экономического обеспечения войны упор в СССР делался на способность народного хозяйства в короткие сроки осуществить экономическую мобилизацию, быстро перейти на военные рельсы и обеспечить расширенное воспроизводство военной продукции в масштабах, удовлетворяющих потребности фронта, и одновременно обеспечить живучесть экономики.

Период восстановления экономики страны в основном завершился к 1925–26 годам. К этому времени удалось добиться ликвидации существенного расхождения между степенью восстановления более пострадавшей промышленности и сельским хозяйством. В 1925 году валовая продукция промышленности достигла 75 % от уровня 1913 года, а в следующем году превысила его на 8 %. Практически полностью была восстановлена легкая и пищевая промышленность. Продукция машиностроительной промышленности превысила довоенный уровень на 13 %, добыча угля и нефти вплотную приблизилась к довоенной.

Однако продолжала отставать от довоенного уровня металлургия и другие отрасли тяжелого машиностроения, являвшиеся основой оборонной промышленности. Всего к концу 1925 года в стадии проектирования и начального строительства находились 28 шахт, более ста предприятий по выпуску автомобилей, тракторов, машин для электротехнической и текстильной промышленности, самолетов, морских и речных судов[1452]. По существу, это было началом технической реконструкции народного хозяйства.

Несмотря на присутствие элементов капитализма в народном хозяйстве страны при НЭПе, к 1925–1926 годам по стране в целом укрепилось ведущее положение государственного сектора в результате роста социалистической индустрии, государственной и кооперативной торговли. Доля частного капитала в целом была весьма незначительна, с годами удельный вес социалистического сектора неуклонно повышался.

К 1925–1926 годам в основном завершилось восстановление сельского хозяйства. Общая посевная площадь достигла предвоенного уровня, но под зерновыми площадь посевов была на 7,5 % меньше довоенной. Валовая продукция сельского хозяйства за 1924–1925 годы поднялась до 71 % по сравнению с уровнем 1913 года. Валовой сбор зерновых культур составил 82 %[1453]. Однако по сравнению с довоенным периодом резко упала товарность сельского хозяйства. Это произошло в силу того, что главным производителем стало мелкое крестьянское хозяйство, товарность которого падала в связи с ростом потребления самого крестьянина. Доля социалистического сектора в сельском хозяйстве оставалась крайне низкой. К середине 1927 года в СССР было создано 14 832 колхоза, объединивших 194,7 тыс. крестьянских семей, что составляло всего лишь 0,8 % от их общего числа по стране. Через год в колхозы вступили уже 416,7 тыс. крестьянских семей. Совсем немногочисленными были совхозы (в начале 1927 года их было всего 4398). Они имели передовую по тем временам материально-техническую базу: их обслуживало примерно такое же количество тракторов, как и все колхозы. Однако, несмотря на это, на них приходилось лишь 1,5 % зернового производства; в 1929 году этот показатель незначительно возрос и составил 1,8 %[1454].

Техническая оснащенность РККА, которая была главным инструментом обеспечения надежной обороны страны, базировалась прежде всего на военной промышленности. Военная промышленность оказалась затронута нэповскими реформами в наименьшей степени, поскольку управление ею осуществлялось на государственном уровне, и становление централизованной плановой экономики лучше всего прослеживается именно на ее примере. На протяжении 1920-х годов военная промышленность, как и гражданская, занималась восстановлением своего потенциала: заменялось изношенное оборудование (с этой целью закупалось оборудование за рубежом), пополнялись инженерно-технические кадры, восстанавливался нормальный порядок организации производственного процесса. Уже к середине 1920-х годов качество военно-промышленных изделий и расход материалов на единицу продукции удалось приблизить к довоенным нормам[1455].

Однако остались нерешенными проблемы с восстановлением основного капитала военной промышленности и планом развития военных производств на ближайшие пять лет.

Продолжала существовать и еще одна проблема: главные управления, созданные при высшем органе по управлению народным хозяйством – Высшем Совете народного хозяйства (ВСНХ), тресты и военные заводы не знали реальной мобилизационной мощности заводов. Она была частично решена только после того, как заводам дали пробное мобилизационное задание, в результате чего удалось приблизительно определить их мобилизационные мощности.

В течение примерно трех-четырех лет, начиная с 1922 года, военная промышленность получила более 50 млн рублей, однако успехи в ее восстановлении и развитии оказались довольно скромными. Относительно разработки и производства современных образцов оружия и военной техники в сравнении с успехами западноевропейских стран в этой сфере ресурсы СССР были «ничтожны для того, чтобы осуществить хотя бы в небольших долях те достижения, которые имелись в Западной Европе»[1456].

В военной промышленности того периода имелся еще целый ряд недочетов и слабых мест, включая бесхозяйственность, нецелевое использование выделяемых финансовых средств, хищения в аппарате Военпрома и на заводах, плохой учет и отчетность, отсутствие мобилизационных запасов материалов и сырья и др. На основании этого делался вывод о том, что «обороноспособность Союза находится в самом тяжелом положении… промышленность не подготовлена в достаточной степени к обороне»[1457].

В проекте постановления Политбюро ЦК ВКП(б) по докладу наркома по военным и морским делам, председателя Реввоенсовета СССР К. Е. Ворошилова о плане обороны от 17 марта 1927 года также говорилось «о серьезных недочетах в состоянии обороны страны», в частности, об отсталости военной техники, о нехватке мобилизационных запасов, неудовлетворении промышленностью вообще и военной в частности потребностей обороны, слабом развитии транспорта и о том, что «народное хозяйство в целом совершенно не приспособлено к работе в условиях войны»[1458].

Для кардинального изменения ситуации в экономике, а на ее базе и в военной промышленности, был взят курс на скорейшую индустриализацию и дальнейшую электрификацию страны, ускоренную коллективизацию сельского хозяйства и проведение культурной революции. Необходимо было преодолеть многоукладность экономики, полностью ликвидировать частнотоварные и капиталистические формы хозяйства. Была поставлена цель: установить социалистический способ производства в качестве единственного, с ликвидацией капиталистических элементов и классов и превращением всего трудящегося населения страны в «активных и сознательных строителей социалистического общества». С 1928 года были приняты меры, направленные на окончательное сворачивание НЭПа.

На XV съезде ВКП(б) в ноябре 1927 года были приняты Директивы по составлению первого пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР, которые заложили основы для проведения ускоренной индустриализации. План был принят в следующем году на период с 1929-го по 1933 год, но был выполнен досрочно с опережением на год. Это опережение было чисто формальным, исключительно по срокам, поскольку плановые задания практически по всем показателям фактически не были выполнены. Конкретные цели и методы осуществления индустриализации рассматривались на XVI конференции ВКП(б) в апреле 1929 года. Таким образом, в СССР окончательное предпочтение было отдано плановому ведению народного хозяйства (более точно, как показало будущее, – планово-директивному или планово-распределительному). Официально провозглашенная задача пятилетки заключалась в превращении СССР из преимущественно аграрной страны в ведущую индустриальную державу. В сельском хозяйстве намечалось осуществить переход от натурального крестьянского хозяйства и мелкотоварного производства к крупному социалистическому хозяйству – через простейшие формы кооперации к колхозам и совхозам.

Важным направлением развития и укрепления военно-экономического потенциала в конце 1920-х – начале 1930-х годов явилось преобразование структуры народного хозяйства, от которой во многом зависела возможность эффективного обеспечения оборонных потребностей государства. В области развития оборонной промышленности были предприняты соответствующие шаги. Одни исследователи полагают, что отправной точкой в этой области был ответ на «военную угрозу» 1927–1928 годов, когда осознание неготовности страны к войне в момент резкого обострения международной обстановки повлияло на изменение подходов к оборонному строительству в СССР[1459]. В связи с этим в постановлении «О директивах по составлению пятилетнего плана народного хозяйства», принятом XV съездом ВКП(б), указывалось: «Учитывая возможность военного нападения со стороны капиталистических государств на пролетарское государство, необходимо при разработке пятилетнего плана уделить максимальное внимание быстрейшему развитию тех отраслей народного хозяйства вообще и промышленности в частности, на которые выпадает главная роль в деле обеспечения обороны и хозяйственной устойчивости страны в военное время»[1460].

Другие исследователи полагают, что отправной и чрезвычайно важной вехой в создании и становлении советского оборонно-промышленного комплекса стали события, развернувшиеся на июльском заседании Политбюро ЦК ВКП(б) в 1929 году. Доклады о положении военной промышленности были представлены И. П. Павлуновским, М. Л. Рухимовичем, А. Ф. Толоконцевым, К. Е. Ворошиловым. 15 июля 1929 года были приняты два чрезвычайно важных постановления Политбюро: «О состоянии обороны СССР» и «О военной промышленности» (оба с грифом «Совершенно секретно»). Второй документ особенно важен в плане понимания вопроса о развитии оборонной промышленности в стране.

В постановлении была поставлена точка в многочисленных дискуссиях о характере современной войны и размерах необходимых военных приготовлений. Было четко определено, что война будет отличаться «крайней напряженностью», «громадным масштабом» и «глубоко техническим характером»[1461]. С учетом этого ведение и достижение успеха в войне требовало «всемерного развития военно-технических средств борьбы, применения этих средств в массовых количествах, получения их от промышленности в нужные для обороны сроки и постоянного их совершенствования»[1462].

Ведущая роль в подготовке к войне отводилась кадровой военной промышленности. Более того, в постановлении был сделан вывод о том, что «существование в системе советской промышленности специальной военной промышленности с весьма мощными заводами объективно создает преимущество Советского Союза перед буржуазными государствами в деле наилучшей подготовки промышленности к обороне страны»[1463]. Тем самым был дан зеленый свет развитию и неуклонному росту военной промышленности как самостоятельной отрасли народного хозяйства. В постановлении подчеркивалось, что «все планово-ориентировочные расчеты» были построены «на наших реальных возможностях, в соответствии с принятым пятилетним планом народного хозяйства и последующими к нему изменениями и добавлениями»[1464]. Но на деле это было не так: расчеты и плановые задания были значительно завышены и в дальнейшем неоднократно подвергались пересмотру.

В 1928 году было создано Главное военно-промышленное управление (ГВПУ) при ВСНХ СССР, на которое были возложены следующие задачи: руководство и объединение всех отраслей военной промышленности, установление и проведение в жизнь единой политики, согласованной с оборонной доктриной государства. В 1929 году ГВПУ объединял 52 оборонных предприятия пяти основных воентрестов (орудийно-арсенального, патронно-трубочного, оружейно-пулеметного, военно-химического и Авиатреста)[1465]. Ряд отраслей военного производства входил в гражданские ведомства: военно-инженерное, военно-интендантское имущество, военное судостроение и др.

В 1930 году на базе расформированного ГВПУ были созданы два хозрасчетных производственных объединения: Всесоюзное объединение орудийно-оружейно-пулеметных производств (Оружобьединение) и Всесоюзное объединение патронно-трубочного и взрывательного производств (Патрубвзрыв). Были созданы и другие отраслевые объединения, на базе которых в дальнейшем возникли отраслевые наркоматы. При этом прежние тресты были ликвидированы в целом по всей промышленности[1466]. Для 1920–1930-х годов многочисленные реорганизации и частая смена руководителей были весьма характерным явлением.

Что касается реального состояния дел в оборонной промышленности, то на 1929 год ему была дана крайне неудовлетворительная оценка. Наиболее серьезные недостатки заключались в том, что, с одной стороны, мобилизационные мощности заводов преуменьшались и затягивались сроки их мобилизационного развертывания, а с другой стороны, затягивались сроки изготовления новых опытных образцов вооружения и их массовое производство. Причиной этого назывались устаревшие технологические процессы, разбазаривание оборотных капиталов, базирование военной промышленности целиком «на касте старых специалистов царской России» и отсутствие должной подготовки новых советских кадров и как следствие этого критическое положение в промышленности после уличения старых специалистов в контрреволюционной и вредительской деятельности и их арестов[1467].

Нехватка квалифицированных рабочих и инженерно-технических кадров тормозила развитие авиации, артиллерии, производство химического оружия и других оборонных отраслей промышленности. Поэтому за пятилетку необходимо было вовлечь в военную промышленность не менее 4113 инженеров и 6463 техников. При таком пополнении к концу пятилетки насыщенность по инженерам достигла бы 3,8 %, по техникам – 6 %, а в целом – 9,8 %. При выполнении этих задач советская военная промышленность по данным показателям приблизилась бы к германской[1468].

Устранить все вышеперечисленные недочеты в оборонной промышленности планировалось в ходе первой пятилетки, а в ходе второй – продолжить наращивание военной промышленности и укрепление военно-экономического потенциала. При этом наряду с внутренними ресурсами предполагалось использование опыта и технической помощи зарубежных стран. Уже в годы первой пятилетки советская промышленность имела сотни контрактов с западными фирмами, включая и оборонную сферу[1469]. Они осуществляли поставки и помощь в монтаже и наладке современного оборудования, предоставляли своих специалистов для передачи опыта. Значительная часть моделей техники, производившейся в те годы на советских заводах, представляла собой копии или модификации зарубежных аналогов (например, первый советский танк «Борец за свободу тов. Ленин» на базе французского танка «Рено», трактор «Большевик» – копия американского трактора «Холт», трактор «Коломенец-1» на основе двух машин «Интернэшнл Харвестер» и «Аванс», трактор «Фордзон», легковые и грузовые автомобили «Форд» («ГАЗ») и др.). Для создания отечественной инженерно-технической и конструкторской базы в срочном порядке создавалась система высшего технического образования.

В начале 1930-х годов было развернуто строительство около 1500 объектов, из которых 50 являлись наиболее крупными – в них была вложена почти половина всех выделенных денежных средств. Были сооружены или начали строиться такие промышленные гиганты, как ДнепроГЭС, металлургические заводы в Магнитогорске (в то время крупнейшие в Европе), Липецке, Челябинске, Новокузнецке, Норильске а также 1-я очередь «Уралмаша», Уралэлектротяжмаш, Уралхиммаш, тракторные заводы в Волгограде, Челябинске, Харькове, «Уралвагонзавод», Саратовский завод комбайнов, автомобильные заводы «ГАЗ» в Горьком, «ЗИС» (в последующем «ЗИЛ») в Москве и др.

В ходе выполнения установок советского руководства на ускоренную индустриализацию возникла сложнейшая проблема: изыскание источников средств для ее проведения. Средства в целом складывались из следующих источников: прибыли от внешней торговли зерном, лесом, пушниной, предметами искусства; доходов от легкой промышленности, перераспределяемых в пользу индустриальных отраслей; доходов, получаемых от сельского хозяйства; средств, получаемых за счет ограничения потребления городского и сельского населения. Курс на форсированную индустриализацию поставил страну перед необходимостью соблюдения режима строжайшей экономии, жесткого самоограничения потребностей населения, перехода на нормированное снабжение продовольствием и промышленными товарами. Проведение форсированной индустриализации привело к полному отказу от механизма саморегуляции экономики и усилению административно-командных методов хозяйственного руководства.

Помимо изыскания финансовых средств и жесткой экономии, огромное значение сыграл трудовой энтузиазм советских людей, в своей основной массе поддержавших план индустриализации страны. По всей стране развернулось социалистическое соревнование и трудовой почин по многократному увеличению производительности труда.

Главной базой индустриализации страны стали старые промышленные районы – Центральный район, Ленинградская область, Донецко-Криворожский район Украины, Урал. Быстрыми темпами начали развиваться перспективные промышленные районы – Поволжье и Сибирь. Экономическому росту Сибири во многом способствовало строительство Туркестано-Сибирской железной дороги (Турксиб), законченное в январе 1931 года. Идея о необходимости создания на Востоке второго основного угольно-металлургического центра СССР – Урало-Кузнецкого впервые была сформулирована в постановлении ЦК ВКП(б) «О работе Уралмета» от 15 мая 1930 года[1470]. Оно было одобрено XVI съездом партии (26 июня – 13 июля 1930 года). Съезд также признал необходимым форсированное промышленное развитие Казахстана и Средней Азии с опорой на местные сырьевые ресурсы.

Начало создания промышленной базы на Востоке имело большое значение для повышения общей обороноспособности государства, а в случае войны она позволила бы компенсировать прогнозируемую утрату промышленных объектов, расположенных в угрожаемых прифронтовых районах на Западе и Дальнем Востоке. В условиях стремительного роста в начале 1930-х годов японского милитаризма и экспансионизма, представлявших реальную угрозу советскому Дальнему Востоку, скорейшее создание второй производственной базы представлялось жизненно необходимым.

Существенно изменилась структура народного хозяйства: удельный вес промышленности начал возобладать над удельным весом сельского хозяйства. Страна уже стояла на пороге «превращения из страны аграрной в страну индустриальную»[1471]. На XVI съезде ВКП(б) вновь была подтверждена решающая роль индустриализации, причем такой, которая обеспечивает «растущий перевес социалистических форм промышленности над формами мелкотоварными и тем более капиталистическими»[1472]. В результате первой пятилетки и, что особенно важно, плана ГОЭЛРО Советский Союз превратился в развитое в промышленном отношении государство.

Выработка электроэнергии в 1932 году по сравнению с 1913 годом увеличилась почти в семь раз, с 1,9 до 13,5 млрд кВт·ч[1473]. За годы первой пятилетки среднегодовой прирост промышленной продукции составил 19,2 %. Удельный вес промышленности в совокупном продукте народного хозяйства поднялся с 54,5 % в 1929 году до 70,8 % в 1933 году[1474]. Структура советской промышленности к концу первой пятилетки уже не уступала таким странам, как Англия и Германия. Особое внимание уделялось развитию тех отраслей тяжелой промышленности, которые имели первостепенное значение в обеспечении технико-экономической независимости СССР от капиталистических стран и росту его оборонной мощи. Успехи тяжелой промышленности к началу второй пятилетки показаны в таблице 11.

Таблица 11. Основные данные по росту ряда отраслей промышленности, имеющих оборонное значение, в первой пятилетке по сравнению с 1913 годом[1475]

Положение в сельском хозяйстве было намного хуже, чем в промышленности. Отставание можно было ликвидировать путем внедрения механизации, привлечением новых кадров научных работников, повышения производительности труда, увеличения товарности. Однако эти мероприятия можно было осуществить только на базе организации крупных хозяйств социалистического типа. На XVI съезде было заявлено, что генеральной линией партии на тот момент являлось развернутое наступление социализма по всему фронту, ликвидация кулачества как класса и проведение в жизнь сплошной коллективизации.

Массовая коллективизация крестьянских хозяйств в стране началась уже в 1928 году. В 1928–1929 годах на финансирование совхозов и колхозов было отпущено 261,8 млн рублей, в 1930 году – 1329,2 млн рублей. За это время совхозы получили 18 тыс. тракторов общей мощностью 350 тыс. л. с. В фонд коллективизации в 1930 году, помимо всего прочего, было отпущено 65 млн рублей. В решении Политбюро ЦК ВКП (б) «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству» от 5 января 1930 года отмечалось наличие материальных и иных условий, необходимых для замены производства зажиточных крестьян (кулаков) производством колхозов.

Для выполнения планов сплошной коллективизации коллективным хозяйствам, помимо финансовой поддержки, было предоставлено хозяйственное имущество раскулаченных зажиточных крестьян стоимостью свыше 400 млн рублей; выделено не менее 30 тыс. тракторов мощностью более 400 тыс. л. с.; дано колхозам в 1930 году семенной ссуды и семенной помощи 10 млн центнеров зерна (61 млн пудов); оказана организационная помощь в создании машинно-конных баз, число которых превысило в том же году 7 тыс. с использованием в них не менее 1300 тыс. лошадей. Планировалось, что уже весной 1930 года посевная площадь, обработанная на обобществленных началах, значительно превысит 30 млн гектаров, а осенью того же года от колхозов предполагалось получить более половины всей товарной продукции зерна в стране.

В итоге сплошной коллективизации в советской деревне был создан колхозно-совхозный строй, представлявший собой сложную систему огосударствленных производственно-технических структур сельскохозяйственного назначения с административным механизмом действия, основанным в значительной степени на полупринудительном труде сельских жителей. Причем товарообмен происходил на крайне невыгодных для деревни условиях, непропорциональных затраченному труду колхозников в пользу города.

Таким образом, следует признать, что процесс коллективизации при всей его, казалось бы, прогрессивной сути сопровождался целым рядом колоссальных издержек, что объяснялось прежде всего новизной перевода сельского хозяйства на социалистические рельсы, необходимостью обеспечить проведение форсированной индустриализации страны, крайне сжатыми сроками. Ряд современных исследователей дают этому процессу однозначно негативную и предельно критическую оценку, считая, что «со стороны коммунистической партии это была первая попытка широкомасштабной социальной инженерии, и это было начало сталинского массового террора»[1476].

Промышленный рост в 1928–1930 годах имел целью достижение конкретного оборонного потенциала в соответствии с мобилизационным планом на конец 1931 года. Имелись также пятилетние планы развития отдельных отраслей оборонной промышленности. В 1932 году были приняты программы по развитию самолетостроения, танкостроения, производства артиллерийских орудий и боеприпасов. В период с 1 января 1929-го по 1 октября 1933 года планировалось увеличение производства самолетов в 2,7 раза, танков в 15 раз, боеприпасов в 2,7 раза, ручного огнестрельного оружия в 2,5–3 раза, автомобильного транспорта в 4–5 раз[1477].

Авиационная программа предусматривала следующий рост выпуска самолетов по годам: на 1.01.1932–7490 шт., на 1.01.1933 – 12 500 шт., на 1.01.1934 – 28 800 шт., на 1.01.1935 – 34 300 шт.; по моторам всего: соответственно 11 200, 35 000, 62 000, 73 500 шт.[1478]

Строительство кораблей для отечественного военного флота шло на основе кораблестроительных программ. С принятием первого народнохозяйственного пятилетнего плана была разработана пятилетняя программа военного кораблестроения, утвержденная СТО СССР в феврале 1929 года до 1933 года. Кроме постройки подводных лодок, сторожевых кораблей и торпедных катеров, она предусматривала строительство речных канонерских лодок (мониторов), малых охотников, лидеров эскадренных миноносцев, капитальный ремонт и модернизацию трех линкоров, достройку легкого крейсера[1479].

На основании этой программы были развернуты серьезное расширение и модернизация судостроительных заводов и верфей, строительство новых заводов, закупка за границей плавучего дока для Балтийского завода. Однако кораблестроительная программа полностью не выполнялась. Так, согласно заказу в течение 1932-го и 1933 годов должны были быть сданы 68 подводных лодок, из них в 1932 году – 24 единицы, а фактически на начало 1933 года ни одной лодки сдано не было[1480]. Следует заметить, что процветала система финансирования текущего строительства за счет авансов под будущие планы. В результате этого возрастал процент незавершенного строительства кораблей.

За годы первой пятилетки была создана сырьевая и вспомогательная производственная база для изготовления предметов вооружения и боевой техники. Кадровые военные заводы освоили производство новых систем вооружения, таких как: ручные пулеметы (системы Дегтярева), полевые и танковые мелкокалиберные орудия, тяжелая артиллерия береговой обороны, самолеты-бомбардировщики и танки. Однако в целом, по сводным данным Комиссии Обороны при СНК СССР, с выполнением текущих оборонных заказов военные заводы не справлялись, что видно из табл. 12. План по вооружению и военной технике за 1931 год оказался в целом выполнен только на 70–75 %. Для производства отдельных видов вооружения использовались также спеццеха некоторых гражданских предприятий, которые выполнили план не более чем на 50–60 %[1481].

Подобным же образом обстояло дело с выполнением плана текущих военных заказов в последние два года первой пятилетки (см. табл. 12).

Таблица 12. Выполнение военных заказов оборонными заводами по некоторым видам вооружения и военной техники (1929/30–1932/33 гг.)[1482]

Следует отметить, что слабым местом советской оборонной промышленности в первую пятилетку было не только недовыполнение заказов в количественном отношении, но и в большом числе случаев низкое качество военной продукции. Главным узким местом, бесспорно, была общая отсталость страны: технико-экономическая, социальная, культурная. Плановые задания изначально были необоснованно завышены, и когда дело доходило до их реального выполнения, все упиралось в имеющиеся возможности и ограниченные сырьевые и другие ресурсы, вынуждая руководство страны прибегать к чрезвычайным мерам. Поэтому индустриализация и развитие оборонной промышленности в реальности происходили иначе, чем предусматривалось теоретическими плановыми расчетами. В планово-распределительной системе изначально заключалось ее основное противоречие между амбициозностью планов заданий и реальными возможностями их выполнения[1483]. Ведомственные амбиции вызывали постоянные корректировки плановых показателей. Эти изменения, «спускание» сверху дополнительных заказов предприятиям, по существу, мешали плановому развитию всего народного хозяйства, включая и оборонную промышленность.

В конце 1932 года руководство страны объявило об успешном[1484] и досрочном выполнении первой пятилетки. Несмотря на общее недовыполнение плана военной промышленностью, Госплан СССР в аналитическом обзоре итогов пятилетки заявил, что «…за первую пятилетку промышленность добилась больших успехов в освоении передовой военной техники и создания материальной базы обороны; количественные размеры этой базы, однако, отстают от того, что нам необходимо, в особенности в части выстрела»[1485]. Эти недочеты и отставание оборонной промышленности планировалось ликвидировать в ходе второй пятилетки.

Главные задачи второй пятилетки (1933–1937) и основные пути их реализации были намечены на XVII конференции ВКП(б) в январе-феврале 1932 года и окончательно утверждены на XVII съезде партии (январь-февраль 1934 года). Они заключались в следующем: техническая реконструкция всех отраслей народного хозяйства; ускорение темпов индустриализации; завершение реконструкции тяжелой промышленности; удвоение выпуска продукции всего народного хозяйства; СССР должен был «догнать и обогнать по объему производства народного хозяйства все страны Европы и в ряде отношений – США, обеспечивая невиданные темпы роста материального благосостояния широких масс трудящихся, становясь страной окончательно независимой в технико-экономическом отношении от капиталистического мира»[1486]; завершение коллективизации сельского хозяйства и его широкая механизация, а также окончательная ликвидация кулачества; создание кадров технической интеллигенции из рабочих и крестьян; существенный подъем уровня жизни и культуры всех трудящихся; совершенствование методов управления промышленностью; дальнейшее укрепление обороноспособности страны.

Была сделана установка на то, чтобы решающим фактором выполнения намеченной программы по увеличению объема выпускаемой продукции во втором пятилетии стало резкое повышение производительности труда. Съезд принял решение поднять производительность труда в промышленности на 63 % против 41 % в первой пятилетке. Второй вариант пятилетнего плана народнохозяйственного развития СССР, который и был принят в качестве окончательного, предусматривал следующие ориентировочные цифры по увеличению производства промышленной продукции группы «А»: к концу пятилетки, в 1937 году, она должна была составить 565 % от уровня 1932 года, а производство автомашин – 1,8 млн штук, тракторов – 225 тыс. штук, электровозов – 1,5 тыс. штук, угля – 435 млн т, нефти – 120 млн т (чуть меньше, чем в первом проекте)[1487]. В дальнейшем эти плановые задания были существенно снижены[1488].

На съезде было четко заявлено, что только на основе технической реконструкции всего народного хозяйства можно «окончательно обеспечить технико-экономическую независимость страны и укрепить должным образом обороноспособность СССР»[1489]. Эта задача представлялась еще более важной, чем в годы первой пятилетки, с учетом того, что угроза войны существенно возросла: на Западе – с приходом к власти в Германии нацистов и в связи с сохранением агрессивно-милитаристских устремлений Японии на Дальнем Востоке. Еще в 1932 году Штаб РККА заявил, что принципиально важной задачей второго пятилетнего плана должно стать создание такой «военно-производственной базы», которая гарантировала бы Советскому Союзу превосходство, особенно в современных вооружениях (самолетах, танках, грузовых автомобилях и т. п.), над наиболее сильным противником. Эта установка была поддержана Госпланом СССР[1490].

В ходе пятилетки развитие оборонного производства планировалось осуществлять на основе использования всего промышленного потенциала страны, включая гражданские предприятия. Для этого предполагалось существенно увеличить долю последних в выпуске оборонной продукции. Также предусматривалось введение более четкой специализации на предприятиях оборонной промышленности. Штаб РККА также заявил о необходимости дальнейшего развития новых видов оружия и военной техники.

В годы второй пятилетки продолжалось промышленное строительство, причем в небывалых масштабах. Увеличился объем промышленного производства: по сравнению с 1913 годом более чем в 8 раз. Валовая продукция всей промышленности к концу пятилетки выросла по сравнению с 1932 годом в 2,2 раза. Примечательно, что более 80 % всей промышленной продукции в 1937 году было произведено новыми или полностью реконструированными предприятиями. В результате выполнения строительной программы (объем капиталовложений составил 19,9 млрд руб. или в 2,3 раза больше, чем в первой пятилетке) было введено в действие более 4500 новых предприятий, обеспечивающих техническую реконструкцию транспорта и сельского хозяйства, а также рост обороноспособности страны[1491]. Кроме традиционных предприятий тяжелой промышленности были построены крупнейшие заводы по производству синтетического каучука, азотных, калийных, удобрений и апатитов. Практически заново создана промышленность по производству никеля, олова, алюминия, магния и других цветных металлов.

В процентном выражение с 1932-го по 1937 год продукция советской промышленности возросла на 220 %, в том числе по группе «А» – на 240 %, по группе «Б» – на 200 %. Темпы роста общего объема производства представлены в табл. 13.

Таблица 13. Темпы роста общего объема производства в СССР по отдельным отраслям промышленности за период второй пятилетки (1928 год = 100)[1492]

Такими стремительными темпами индустриализации не могла похвастаться ни одна капиталистическая страна. Советский Союз превратился в передовую индустриальную державу и по общему объему промышленного производства выдвинулся на второе место в мире после США[1493]. За годы второй пятилетки производительность труда возросла вдвое. Во многом это произошло благодаря стахановскому движению, зародившемуся в 1935 году. Однако уровень и состояние военно-экономического потенциала СССР еще не соответствовали задачам материального обеспечения надвигавшейся войны. В частности, Советский Союз значительно уступал совокупным мощностям ряда отраслей промышленного производства стран фашистского блока. В частности, в 1937 году добыча угля в СССР составила 70 %, производство цемента – 55 %, автомобилей – 53 % от уровня Германии[1494].

Наблюдался также рост объема валовой продукции промышленности по сравнению с результатами первой пятилетки (см. табл. 14).

Следует отметить, что, несмотря на бесспорно большие успехи в развитии народного хозяйства и укреплении военно-экономического потенциала, в целом планы второй пятилетки, как и первой, по большинству показателей не были выполнены, хотя процент выполнения плановых заданий оказался более высоким, чем в первой пятилетке.

Строительство новых крупных промышленных предприятий, их эффективное функционирование потребовали дополнительных источников электроэнергии. Во второй пятилетке были построены и вступили в строй целый ряд новых гидро– и тепловых электростанций (ГРЭС), таких как: Нижнесвирская, Рионская, Канакерская ГЭС, Дубровская, Новомосковская, Кемеровская, Среднеуральская ГРЭС.

Таблица 14. Рост физического объема валовой продукции промышленности СССР во второй пятилетке по сравнению с первой пятилеткой и общий процентный рост по сравнению с 1928 годом[1495]

Была выполнена масштабная программа по развитию транспортной системы страны: введены в действие новые железнодорожные линии, крупные артерии для водного транспорта.

Вторая пятилетка ознаменовалась началом коренных сдвигов в промышленной и сельскохозяйственной географии страны. Наряду с завершением строительства Урало-Кузнецкого комбината были созданы и другие новые промышленные центры на Востоке. Восточные районы страны (Урал, Западная и Восточная Сибирь, Дальний Восток, Башкирия, Среднеазиатские республики) получили 33 % всех капиталовложений в народное хозяйство, в том числе 71 % – в цветную промышленность, 49 % – в каменноугольную, 41 % – в черную металлургию 37 % – в тяжелую промышленность, 34 % – в химическую, 27 % – в машиностроение. Однако в целом освоение восточных районов шло медленнее, чем планировалось, поскольку их освоение и развитие требовали вложения больших финансовых средств, которых не хватало[1496].

В 1937 году была завершена коллективизация сельского хозяйства: 93 % мелких крестьянских хозяйств были объединены в 243,7 тыс. колхозов. В колхозах использовались 456 тыс. тракторов, 146 тыс. грузовых автомобилей, 129 тыс. комбайнов. Изменилась форма владения землей: у земли появились два хозяина – колхоз и государство. Однако машинная техника принадлежала государству (МТС), а это поставило колхозы в экономически зависимое положение и способствовало созданию системы принудительного изъятия хлеба. Серьезную негативную роль сыграл голод 1932–1933 годов, который был вызван не только неурожаем в ряде районов и областей страны. В значительной степени он был спровоцирован стремлением местных партийных деятелей в этих районах неукоснительно выполнить и, более того, перевыполнить жесткие требования государственного плана обязательных хлебозаготовок. По всем показателям существенно отставало животноводство. В отсутствие экономических стимулов колхозы и совхозы не могли произвести достаточно продуктов для того, чтобы прокормить страну и армию. Рост показателей по сельскохозяйственной продукции даже после проведения коллективизации по сравнению с первой пятилеткой оказался очень незначительным, а по отдельным культурам даже снизился (см. табл. 15).

Таблица 15. Валовой сбор сельскохозяйственных культур (в среднем за год; млн тонн) по двум пятилеткам в сравнении с дореволюционными показателями[1497]

На основе общего экономического подъема в годы второй пятилетки удалось непрерывно увеличивать производственные мощности оборонных отраслей промышленности. За этот период выпуск продукции военного назначения вырос на 212 %, то есть более чем в три раза. Однако и во второй пятилетке государственные заявки оборонным предприятиям значительно завышались, хотя и в меньшей степени, чем в первой (см. табл. 16).

Таблица 16. Мобилизационные заявки НКВМ на 1932, 1933 и 1938 годы (годовое производство на случай войны)

Источник: РГВА. Ф. 40438. Оп. 1. Д. 184. Л. 7–8.

Мобилизационная заявка на 1938 г. на случай войны.

Нарком обороны Ворошилов – Председателю Госплана Куйбышеву, июнь 1933 года[1498].

Непрерывно совершенствовалась и оптимизировалась организационная структура как всей, так и оборонной промышленности и система руководства ими. В 1932 году ВСНХ был преобразован в три наркомата – тяжелой, легкой и лесной промышленности. Оборонная промышленность, наряду с предприятиями тяжелой индустрии, вошла в состав наркомата тяжелой промышленности (НКТП) во главе с С. Г. Орджоникидзе. В декабре 1936 года оборонную промышленность вывели из подчинения НКТП и передали созданному Народному комиссариату оборонной промышленности (НКОП). Именно с конца 1936 года начался период создания специализированной оборонной промышленности в рамках Наркомата оборонной промышленности[1499]. Для лучшей координации всех вопросов обороны страны в апреле 1937 года был создан Комитет обороны при СНК СССР с постоянно действовавшей при нем Военно-промышленной комиссией, которая занималась обеспечением выполнения планов и заданий, которые ставил Комитет обороны перед промышленностью по производству вооружения и военной техники.

Расходы на оборону во второй пятилетке, включая оборонное капитальное строительство, содержание личного состава армии и флота, боевую подготовку и прочее, увеличились по сравнению с первой пятилеткой примерно в четыре раза. В постановлении СНК СССР от 5 января 1933 года утверждались оборонные расходы по смете НКВМ в размере 4 718 499 тыс. руб., то есть немногим более 4,7 млрд руб. Кроме того, были запланированы расходы отдельно на военную промышленность в размере 630 200 тыс. руб.[1500]

Значительных успехов добились отечественное самолетостроение, танковая и артиллерийская промышленность. Определенные достижения наблюдались и в кораблестроении. Были проведены мероприятия по улучшению системы управления флотом и судостроительной промышленностью. В декабре 1937 года был образован Народный комиссариат ВМФ СССР. Со стапелей советских заводов стали сходить во все возрастающих количествах подводные лодки и эсминцы[1501]. Так, только в 1937 году было заложено 54 эсминца, на воду спущено – десять, отправлено на Дальний Восток комплектно для сборки – шесть, вторично заложено для сборки на заводах Дальнего Востока – шесть[1502]. Однако в целом программа кораблестроения, принятая еще в конце первой пятилетки, оказалась невыполненной.

В общем объеме валовой промышленной продукции СССР, оценивавшейся советской статистикой в 1937 году в размере 90,2 млрд руб. в ценах 1926–1927 годов, продукция Наркомоборонпрома составила 10 %. В общем объеме капитальных вложений в промышленность, оценивавшихся в 1936 году в размере 6270 млн руб., на долю НКОП приходилось 1600,4 млн руб. (25,5 %). В плане капитальных вложений в промышленность на 1937 год доля НКОП составила 52,5 %[1503].

Однако во второй пятилетке состояние мобилизационной готовности большинства промышленных предприятий страны оставалось еще крайне неудовлетворительным. Особенно плохо обстояло дело с мобилизационными запасами материалов. На подавляющем числе предприятий мобзапасы были созданы в недостаточном количестве. Во многих случаях мобзапасы создавались некомплектно, не освежались, хранение их было поставлено преступно небрежно, запасы портились, приходили в негодность. В связи с таким положением дел рекомендовалось «немедленное принятие мер по пересмотру действующих мобпланов, переработке их в соответствии с требованиями обороны страны и производственными возможностями каждого предприятия в отдельности»[1504].

В последние два года второй пятилетки в советской военной промышленности начался новый этап освоения новейших зарубежных технологий, возросли требования к качеству производимой продукции, получила широкое распространение аккордно-премиальная система оплаты труда для стимулирования ударной и качественной работы. В целом, несмотря на целый ряд серьезных недостатков в оборонной промышленности, она справлялась с техническим перевооружением Красной армии и созданием дополнительных мощностей для работы в режиме военного времени.

Оценивая особенности работы планового механизма, который избрал Советский Союз для развития народного хозяйства, несомненно, следует признать, что наряду с вполне определенными плюсами для него были характерны и некоторые минусы. Недовыполнение намеченных планов во многом объяснялось отсутствием необходимого опыта планирования, зачастую их недостаточной научной обоснованностью, волюнтаристским подходом, экономической отсталостью страны, нехваткой научных и инженерно-технических кадров, борьбой различных ведомств за преимущественное получение финансовых средств. Поэтому в годы первых пятилеток не всё, включая и экономическую подготовку страны к обороне, получалось гладко, не совсем так, как замысливалось изначально. Дефицит оборудования, сырья, материалов и многого другого приводил к тому, что предприятия постоянно «выбивали» их у плановых и снабженческих органов. В эту борьбу, преследуя свои цели, вступали различные ведомства, в том числе и оборонное. Стремление любой ценой выполнить план приводило к перенапряжению сил, недостаточному вниманию к улучшению социально-бытовых условий работников и регулярным кампаниям по поиску причин и виновников (например, выискивание вредителей и борьба с ними), чтобы оправдать невыполнение завышенных заданий. Поэтому так часто приходилось прибегать не только к трудовому энтузиазму народа, но и к мерам принудительного характера.

С другой стороны, плановое ведение хозяйства с учетом обобществления средств производства позволяло охватить всю экономику страны, выделяя наиболее важные, приоритетные направления ее развития в те или иные периоды времени, проводить централизованное руководство развитием народного хозяйства и процессом строительства социализма в целом, наладить и осуществлять строгий учет и контроль во всех областях экономики.

К началу третьей пятилетки Советский Союз достиг немалых успехов во всех сферах народного хозяйства. В стране была фактически завершена индустриализация, которая стартовала практически с нуля и в результате которой старые промышленные предприятия были значительно расширены и модернизированы, построено большое количество новых заводов и крупных комбинатов, существенно вырос объем промышленного производства. Были созданы новые отрасли промышленности (тракторная, автомобильная, авиационная и химическая, станко– и приборостроение); освоены многие современные технологии; модернизирована и значительно расширена инфраструктура – в значительной степени реконструирована старая и построена новая сеть железных и шоссейных дорог, водных каналов, трубопроводов и нефтепроводов, портов, многократно увеличены расходы на образование, науку, здравоохранение.

Накануне войны восточные районы давали уже около 20 % всей промышленной продукции СССР. Быстрыми темпами развивалась черная и цветная металлургия, угольная, нефтяная и химическая промышленности, электроэнергетика.

Хотя и с громадными издержками, но была проведена коллективизация, которая позволила создать крупные коллективные сельскохозяйственные объединения на основе государственной собственности, в которых все в больших размерах внедрялась механизация всех работ с использованием тракторов, комбайнов и других сельскохозяйственных машин, собранных на отечественных заводах. Таким образом, к началу третьей пятилетки в СССР была построена прочная материально-техническая база плановой социалистической экономики, практически полностью основанная на социалистическом способе хозяйствования (см. табл. 17) и состоявшая из государственного сектора.

Таблица 17. Удельный вес социалистического хозяйства (в %)[1505]

Выпуск продукции военного назначения вырос в несколько раз. Расширились возможности совершенствования основных видов вооружения, повышения его тактико-технических характеристик. Несмотря на первоначальную острую нехватку квалифицированных инженерно-технических и научных кадров, удалось создать сеть научно-исследовательских организаций и конструкторских бюро, которые занимались разработкой и конструированием новых образцов оружия и военной техники. Но особенно масштабные мероприятия по непосредственной подготовке советской экономики к войне были проведены в ее преддверии, в 1938–1941 годах. Неумолимая угроза грядущей мировой войны, которая приобрела вполне зримые очертания после Мюнхенского соглашения 1938 года, потребовала подготовки всего советского народного хозяйства к скорейшему переводу на военные рельсы.

Основные направления решения этих задач были намечены в третьем пятилетнем плане развития народного хозяйства (1938–1942), утвержденном на XVIII съезде ВКП(б) в марте 1939 года[1506]. С учетом надвигавшейся войны во главу угла поставили задачу значительного ускорения темпов роста тяжелой и оборонной промышленности, увеличения государственных резервов и мобилизационных запасов.

Уже за первые два года третьей пятилетки наибольших успехов удалось достичь в оборонной и машиностроительной промышленности. Наиболее быстрыми темпами перед войной развивались те отрасли народного хозяйства, которые имели непосредственное значение для производства военной продукции.

Особое внимание было обращено на создание военно-экономической базы-дублера на востоке страны (в Поволжье, на Урале, в Западной и Восточной Сибири, Средней Азии, на Дальнем Востоке). В мае 1939 года в Поволжье полным ходом шло строительство 23 промышленных объектов, на Урале – 26, в Сибири – 35, на Дальней Востоке – 13[1507]. Предприятия-дублеры позволили в начале Великой Отечественной войны не только использовать их мощности для военного производства, но и размещать на их площадях родственные предприятия, эвакуированные из западных и южных районов. Однако, к сожалению, эта важная работа, направленная на повышение устойчивости советской экономики в условиях прогнозируемой войны на Западе, не была завершена к началу войны. Доля оборонных предприятий на востоке страны была существенно меньше, чем в западных и центральных районах.

Основная промышленная база страны по-прежнему располагалась по линии Ленинград – Москва – Тула – Брянск – Харьков – Днепропетровск. Последствия этой ситуации оказались катастрофическими: летом 1941 года свыше 80 % всех предприятий оборонной промышленности, в том числе 94 % авиационных заводов, оказались в зоне боевых действий или в прифронтовых районах[1508].

За 1938–1940 годы при ежегодном росте продукции всей промышленности СССР в среднем на 13 % продукция оборонной промышленности возрастала ежегодно на 39 %, то есть в три раза быстрее[1509]. Только за 1940 год СССР увеличил объем военного производства в 1,5 раза[1510]. С января 1939-го по 22 июня 1941 года в войска поступило более 7000 танков, 17 745 боевых самолетов, 29 637 полевых орудий, 52 407 минометов. В первой половине 1941 года производство боеприпасов по важнейшим видам увеличилось на 66 %.

Всего за три года третьей пятилетки выпуск продукции на предприятиях оборонных наркоматов вырос в 2,8 раза. Рост объема валового производства оборонной промышленности перед войной представлен в табл. 18.

Таблица 18. Объем валового производства оборонной промышленности в 1937–1940 годах (млн рублей)[1511]

Особенно интенсивная подготовка советской экономики к войне началась лишь в конце 1930-х годов, когда «мобилизационные задания, предусмотренные третьим пятилетним планом (1938–1942), значительно превысили все возможные показатели мобилизации гражданской промышленности»[1512]. Соотношение между национальным доходом государства и расходами на оборону в предвоенные годы показано в табл. 19. Естественно, что перераспределение материальных ресурсов в пользу оборонной промышленности шло за счет гражданских отраслей, что сказывалось на качестве жизни населения страны.

Таблица 19. Соотношение расходов на оборонные нужды и национальный доход в СССР (1938–1941)[1513]

Особое внимание в третьем пятилетнем плане уделялось созданию крупных государственных материальных резервов на случай войны. С 1940-го по июнь 1941 года общая стоимость государственных материальных резервов увеличилась с 4 млрд руб. до 7,6 млрд руб. Эти запасы, хотя и были относительно скромными, все же сыграли свою положительную роль в начальном периоде войны, особенно с учетом больших потерь вследствие размещения военных запасов преимущественно в западных районах страны.

Большое значение придавалось модернизации существовавших образцов и созданию новейших видов вооружения и военной техники (ВиВТ). Несмотря на многие трудности и недостатки в деятельности оборонных предприятий и отдельных отраслей военной промышленности, период 1938–1941 годов стал переломным в деле оснащения вооруженных сил СССР вооружением, отвечавшим требованиям времени. Особое внимание было обращено на создание авиационной, бронетанковой и артиллерийской техники. Необходимость этого была подтверждена и боевым опытом, полученным в ходе гражданской войны в Испании, советско-финляндской войны, а также анализом германского опыта на западном фронте в начале Второй мировой войны.

Талантливые советские конструкторы в 1938–1941 годах создали большое количество новых образцов артиллерийских орудий, минометов, танков, самолетов, стрелкового вооружения, боеприпасов. Многие образцы были разработаны в так называемых «шарагах» – закрытых особых конструкторских бюро (ОКБ), особых технических бюро (ОТБ) и других научно-исследовательских учреждениях, находившихся в подчинении НКВД, где работали репрессированные специалисты. Среди них трудились такие известные ученые и конструкторы, как крупный специалист в области тяжелой артиллерии Е. А. Беркалов, авиаконструкторы А. Н. Туполев, Н. Н. Поликарпов, В. М. Петляков, В. М. Мясищев, И. Г. Неман, А. И. Путилов, А. М. Черемухин, В. А. Чижевский, Р. Л. Бартини, ведущий специалист по авиационному вооружению А. В. Надашкевич, ведущий технолог авиапрома А. С. Иванов, конструктор подводных лодок А. С. Кассациер, бывший заместитель начальника ЦАГИ член-корреспондент АН СССР А. И. Некрасов, будущие создатели космических ракет С. П. Королев и В. П. Глушко и многие другие талантливые изобретатели и ученые.

Другие одаренные военные инженерно-технические специалисты трудились в конструкторских бюро, созданных при всех крупных заводах, прежде всего оборонной направленности. Так, например, в КБ Горьковского артиллерийского завода работал талантливый конструктор полевой артиллерии В. Г. Грабин. Под руководством Грабина еще до начала войны, в 1940 году, были сконструированы две противотанковые пушки, в дальнейшем по праву причисленные к оружию Победы – 57-мм ЗИС-2 и 76-мм ЗИС-3[1514].

В предвоенные годы военное командование недооценило значение полевой реактивной артиллерии. Знаменитые реактивные установки залпового огня БМ-13 – «катюши» были разработаны в Реактивном научно-исследовательском институте группой инженеров под руководством И. И. Гвая уже в декабре 1938 года, но только в июне 1941 года было принято постановление об их срочном серийном производстве. Поэтому к началу войны было изготовлено всего лишь семь опытных установок, на базе которых была сформирована 1-я экспериментальная батарея реактивной артиллерии[1515].

Большое внимание уделялось развитию бронетанковой техники. Крупным успехом на этом направлении, более того, выдающимся достижением в мировой практике танкостроения, определившим на многие годы дальнейшие пути его развития, явилось создание среднего танка Т-34 конструкции М. И. Кошкина, А. А. Морозова, Н. А. Кучеренко и тяжелого танка КВ («Клим Ворошилов») в конструкторском бюро Ж. Я. Котина. По своим основным тактико-техническим характеристикам они превосходили танки вероятных противников. Оба танка были приняты на вооружение в декабре 1939 года и прекрасно зарекомендовали себя в ходе Великой Отечественной войны.

В условиях надвигавшейся войны возникла необходимость сделать качественный рывок в самолетостроении: в целом отечественные самолеты уступали многим зарубежным образцам в скорости и вооружении. В январе 1940 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О работе Наркомата авиационной промышленности», направленное на скорейшую разработку новых образцов боевых самолетов и внедрение их в массовое производство. Советским ученым и авиаконструкторам удалось совершить качественный скачок, в результате которого были разработаны новейшие образцы самолетов, не уступавшие по ТТХ зарубежным аналогам.

Непосредственно перед войной в СССР были сконструированы и запущены в серийное производство: истребители – ЛаГГ-3, МиГ-3, Як-1; бомбардировщики – дальний тяжелый бомбардировщик ТБ-7 (с 1942 года – Пе-8), дальний бомбардировщик ДБ-240 (в серии Ер-2), скоростной пикирующий бомбардировщик Пе-2, скоростной ближний бомбардировщик-разведчик ББ-22 (в серии Як-2, Як-4), бронированный штурмовик Ил-2. Разработан и прошел летные испытания пикирующий бомбардировщик Ту-2 (стал поступать в войска с весны 1942 года)[1516]. Историк и профессиональный летчик В. И. Алексеенко утверждает, что самолеты Ил-2, Пе-2, Ту-2 «имели полное превосходство над самолетами подобного типа люфтваффе, а самолет Ил-2 не имел себе аналога в мировом самолетостроении»[1517].

Советское руководство предпринимало все усилия, чтобы резко увеличить авиапроизводство. С целью доведения выпуска самолетов всех типов, по указанию Сталина, до 50 единиц в день 16 июня 1940 года на совещании заместителей наркома авиационной промышленности был утвержден график выпуска самолетов по авиазаводам[1518]. Тем не менее попытка увеличить авиапроизводство путем интенсификации труда не увенчалась успехом. Выход на ежедневный выпуск 70 машин ожидался примерно к 1943 году. По имеющимся данным, к началу войны в пяти западных приграничных округах имелось только 890 истребителей нового типа – ЛаГГ-3, МиГ-3, Як-1 (плюс 59 неисправных самолетов) из общего числа истребителей в этих округах, составлявших 4727 единиц (из них 609 неисправных); новых штурмовиков Ил-2 имелось еще меньше – всего лишь 18 единиц. Всего в приграничных округах к началу войны имелось 7628 самолетов, из них исправных – 6572[1519].

В качественном отношении люфтваффе имели значительное превосходство над ВВС РККА, особенно в истребительной авиации. По мнению военных специалистов, советские «Военно-воздушные силы вступили в войну в основном на старой материальной части… и 82,7 % всего самолетного парка наших ВВС составляли самолеты устаревших типов, значительно уступавших по своим летно-техническим данным соответствующим немецким образцам»[1520]. Следует учитывать также необеспеченность экипажами и небоеготовность части самолетов советских ВВС. Советскому Союзу было крайне необходимо время для доводки, проведения летных испытаний и освоения серийного производства боевых самолетов новых типов, а также для соответствующего обучения личного состава. Но война началась раньше, чем это удалось осуществить.

Большое внимание в последние предвоенные годы придавалось количественному и качественному развитию Военно-морского флота. Однако в 1940 году Комитет обороны при СНК СССР принял решение сократить, а затем и прекратить строительство линкоров и тяжелых крейсеров, что было зафиксировано в Постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О плане военного судостроения на 1941 год» от 19 октября 1940 года[1521]. Это было вынужденное решение, поскольку постройка таких кораблей требовала слишком больших финансовых затрат. Темпы строительства боевых кораблей других классов постоянно нарастали: только за 11 месяцев 1940 года было спущено на воду сто миноносцев, подводных лодок, тральщиков, торпедных катеров, большинство из которых отличались высокими боевыми характеристиками. Около 270 кораблей всех классов строились в самом конце 1940 года. Наиболее активно велась постройка подводных лодок, которые, однако, по своим боевым характеристикам значительно уступали германским лодкам. С начала 1939-го и до 1941 года общий тоннаж флота возрос: по надводным кораблям – на 108 718 т, по подводным лодкам – на 50 385 т[1522].

При этом необходимо подчеркнуть, что развитие ВМФ шло за счет вспомогательных сил флота (быстроходные тральщики, десантные и высадочные средства, вспомогательные суда, плавмастерские, танкеры, буксиры, водоналивные суда и т. д.). Несмотря на поставленную в начале третьей пятилетки задачу по приоритетному строительству надводных кораблей, самым массовым классом кораблей оставались подводные лодки, на которые возлагались большие надежды. За годы предвоенных пятилеток было построено и передано ВМФ 312 новых крупных и средних кораблей, в том числе 206 подводных лодок[1523]. Дальнейший опыт показал, что увлечение строительством боевых кораблей в ущерб созданию вспомогательных сил флота неизбежно ведет к снижению боевой готовности военно-морских сил в целом[1524].

Общепризнанно, что многие образцы советского оружия и боевой техники, созданные накануне войны, по своим характеристикам превосходили аналогичные образцы в западных армиях, в частности в германской, и надолго остались непревзойденными. Однако наладить выпуск новой техники в массовом масштабе и вооружить ею РККА и ВМФ к началу Великой Отечественной войны не удалось. К июню 1941 года устаревшие образцы ВиВТ составляли 80–85 % вооружения армии и флота.

После заключения договора с Германией о ненападении советское руководство полагало, что тем самым была достигнута определенная отсрочка начала войны для СССР, по крайней мере до 1942 года. Это время планировалось использовать для форсированного наращивания военно-экономического потенциала страны. Однако эта оценка сроков начала войны против нашей страны оказалась неверной, поэтому полностью выполнить намеченные планы не удалось. Кроме того, следует учитывать и факт определенной переоценки возможностей оборонно-промышленной базы, а также вред, нанесенный предвоенному развитию оборонно-промышленного комплекса массовыми репрессиями 1936–1938 годов. В атмосфере всеобщей подозрительности неполадки и брак, вызванные сложным процессом освоения новых технологий, расценивались как целенаправленное вредительство.

По мнению экспертов Первого отдела Госплана СССР, занимавшихся в конце 1950-х годов обобщением опыта развертывания военно-промышленной базы СССР накануне Великой Отечественной войны, «…мы слишком поздно начали проводить военно-мобилизационную подготовку нашей промышленности. Наша страна, по существу, не имела комплексного мобилизационного плана подготовки всего народного хозяйства к нуждам войны, что явилось, безусловно, крупным недостатком и объяснялось во многом несвоевременной организацией мобилизационного планирования»[1525].

Но тем не менее масштабы предвоенных мероприятий, направленных на расширение и укрепление оборонной промышленности, были поистине огромны. В целом, несмотря на указанные недостатки, советская оборонная промышленность, созданная в предвоенные годы, оказалась способна производить для вооруженных сил необходимое вооружение и военную технику, восполняя их потери в ходе боевых действий.

О масштабах предвоенных мероприятий по развитию оборонной промышленности и достигнутых результатах можно судить по данным, приведенным в табл. 20.

Таблица 20. Промышленные поставки вооружения, военной техники и боеприпасов в Вооруженные силы СССР (1938–1941)[1526]

Перед войной в СССР был создан надежный экономический базис, позволивший с началом войны в короткие сроки перевести все народное хозяйство страны на военные рельсы и в конечном итоге достичь полной и решительной победы в войне.

Развитие советского общества в предвоенные годы представляло собой сложный, многогранный процесс. Все было на этом пути: и труднопреодолимые барьеры, и мощные рывки вперед, и грубые ошибки и просчеты, и замедление темпов. Героическое перемежалось с трагическим, достижения – с деформациями.

Неоспоримо то, что после Октябрьской революции Россия смогла вырваться из отсталости и совершить скачок к подлинному прогрессу. 30 декабря 1922 года на I съезде Советов СССР был создан Союз Советских Социалистических Республик, который стал принципиально новым типом многонационального государства. Потребность к объединению отдельных, номинально суверенных, государственных образований, появившихся после Октябрьской революции и распада Российской империи, диктовалась политическими и экономическими соображениями, а также исторической общностью судеб народов многонационального государства.

Окончательная легитимизация союзного государства была оформлена принятием на II съезде Советов СССР 31 января 1924 года Конституции СССР – основного закона союзного государства. Высшим органом власти объявлялся Съезд Советов СССР; в перерывах между съездами верховную власть осуществлял Центральный исполнительный комитет (ЦИК) СССР, состоявший из двух законодательных палат – Совета Союза и Совета Национальностей. В каждой республике выбирался свой Совет, а самыми многочисленными были органы власти среднего и низового уровня – губернские (областные), городские.

Высшим исполнительным и распорядительным (в первый период существования также и законодательным) органом СССР, а также его правительством стал Совет народных комиссаров (СНК) СССР. Было закреплено создание пяти общесоюзных, пяти союзно-республиканских (объединенных) и шести республиканских наркоматов.

С годами национально-государственное строительство продолжалось, расширялся состав и соответственно границы СССР: с 1924-го по 1936 год в него вошли Узбекская ССР, Туркменская ССР, Таджикская ССР, Казахская ССР, Киргизская ССР, что способствовало укреплению народного хозяйства и обороноспособности страны.

Дальнейшее увеличение числа республик в составе СССР было связано с советско-финляндской и началом Второй мировой войны. После окончания войны с Финляндией в марте 1940 года была создана Карело-Финская ССР. После нападения Германии на Польшу возникла возможность и необходимость с точки зрения укрепления государственной безопасности СССР вернуть области, утерянные после советско-польской войны в 1921 году, – Западную Украину и Западную Белоруссию. В октябре 1939 года они соответственно вошли в состав Украинской и Белорусской ССР. Значительная часть белорусов и украинцев желала воссоединения, побуждаемая как национальными, так и социальными интересами.

В июле-августе 1940 года в состав СССР вошли Эстонская, Литовская и Латвийская ССР. В экономику новых союзных республик были сделаны крупные вложения для быстрого выхода из кризиса. Таким образом СССР значительно усилил оборону своих северо-западных границ. В связи с положительным решением вопроса с Румынией о Северной Буковине она была присоединена к УССР, а Бессарабия объединена с Молдавской АССР, вскоре ставшей Молдавской ССР. Конституции Литвы, Латвии, Эстонии и Молдавии допускали, наряду с социалистическим, частный сектор хозяйства (частные хозяйства единоличных крестьян, ремесленников и кустарей, мелкие частные промышленные и торговые предприятия в пределах, установленных законом)[1527]. К началу войны в СССР входили 16 союзных и 21 автономная республика. Расширение границ и возможность использования новых источников сырья, производственной базы и людских ресурсов накануне войны имели большое не только военно-стратегическое, но и экономическое и политическое значение.

После революции и Гражданской войны большевики во главе с Лениным очень скоро поняли, что «одним росчерком пера» нельзя ни отменить экономические законы и привычный уклад жизни, ни тем более изменить природу человека. Результатом осознания этого стала новая экономическая политика (НЭП), которая создавала необходимые предпосылки для быстрого решения в стране социально-политических проблем, эффективно способствовала наращиванию экономической и военной мощи СССР. Однако действительно глубокие и стабильные перемены в экономическом и политическом строе в полной мере осуществить не удалось. НЭП оказался кратковременным периодом.

Победил вариант развития общества в виде «сталинской модели социализма». В основе этого лежали как объективные, так и субъективные причины, глубокие противоречия той эпохи. Технико-экономическая отсталость страны, враждебное капиталистическое окружение являлись серьезным препятствием для темпов и масштабов социалистических преобразований. Страна шла по пути первопроходцев, опыта социалистического строительства еще не существовало. Избежать трудностей, ошибок и просчетов было трудно. Сталинское руководство сделало ставку в решении этой сложнейшей задачи на командно-административные, насильственные методы.

«Сталинская модель социализма» обусловила огосударствление основных средств производства вместо их социализации. Подавлялись демократические формы общественной жизни. Господствовали деспотизм и произвол «вождя», методы принудительной (внеэкономической) организации труда, вплоть до государственного террора. Эта «модель» показала свою неспособность к самокоррекции, к внутренним реформам из-за отсутствия как экономических, так и политических (демократических) регуляторов общественной жизни. Огромную негативную роль играли идеологический конформизм, тенденция к автаркии во всех сферах жизни, догматизм в науке и культуре.

В области экономики вместо наметившихся в предыдущие годы органического согласования интересов, взаимозависимости и взаимодополняемости между промышленностью и сельским хозяйством возникло острейшее противоречие. Оно явилось результатом политики сталинского руководства, стремившегося решать многие задачи индустриализации за счет крестьянства, его ограбления, деклассирования, наводнения городов полупролетарскими массами.

Безусловно, индустриализация как экономическая мера была остро необходима для молодой страны Советов. Несмотря на все трудности и перегибы, ее достижения были значительны. В процессе промышленного преобразования страны резко возросла численность людей, овладевших индустриальными профессиями. В последующие годы продолжался рост масштабов общественного производства, который привел к значительному росту числа работников важнейших отраслей экономики, включая и оборонную. К 1941 году в народном хозяйстве трудилось около 63 млн человек, причем в отраслях материального производства было занято свыше 88 % трудящегося населения. Численность рабочих и служащих в промышленности к началу войны достигла 13 млн человек, на транспорте —3,5 млн, в строительстве – 2 млн человек[1528].

Однако необходимо отметить, что ускоренная индустриализация страны во многом осуществлялась за счет деревни, которая снабжала город и обеспечивала процесс промышленного роста и дополнительной рабочей силой, и продовольствием, прежде всего хлебом. Советские рабочие, техники, конструкторы, инженеры, участвуя в создании прочной материально-технической базы страны, своим героическим трудом вывели СССР в ряд первых мировых держав. Своим самоотверженным трудом они создали и материальную основу оборонной мощи страны. Однако весь народ, особенно крестьянство, дорого заплатил за это достижение. Ошибки и просчеты тех лет имели весьма серьезные отрицательные последствия, зачастую пролонгированного характера.

Гигантские преобразования были произведены в аграрном секторе экономики СССР, осуществленные прежде всего путем коллективизации в конце 1920-х – 1930-х годах. Однако эти преобразования, по существу, проводились насильственным путем, без достаточной материально-технической, идеологической и психологической подготовки крестьянства. Сама идея сплошной коллективизации, не допускающая никакой альтернативы, была порочной и имела тяжелые последствия. Людские и материальные потери в годы коллективизации соизмеримы с потерями военного времени. Ущерб, причиненный стране такой коллективизацией, не был устранен и к началу Великой Отечественной войны. Естественно, это не могло не сказаться на обеспечении Красной армии, создании стратегических продовольственных резервов и на политико-моральном состоянии населения страны и воинов Красной армии.

Раскулачивание – ликвидация кулачества как класса – было начато в соответствии с Постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» от 30 января 1930 года[1529]. В ходе раскулачивания зажиточные крестьяне подразделялись на три категории: контрреволюционный кулацкий актив; организаторы террористических актов и восстаний, остальные элементы кулацкого актива из наиболее богатых кулаков и полупомещиков; остальные кулаки. К кулакам и членам их семей в административном порядке местными органами исполнительной власти (при широкой помощи сотрудников ОГПУ) применялись различные меры принудительного характера – от расселения на новых отводимых им за пределами колхозных хозяйств участках (для третьей категории), конфискации средств производства, скота, хозяйственных и жилых построек, предприятий по переработке, кормовых и семенных запасов до ареста и помещения в специальные концлагеря и до «высшей меры репрессии» (по отношению к кулацкому контрреволюционному активу).

Но наиболее распространенной мерой была высылка (депортация) кулаков и их семей в отдаленные районы Союза (Северный край, Урал, Сибирь, Казахстан, Дальний Восток) или края их проживания. Они направлялись в спецпоселения с дальнейшим использованием на тяжелых и вредных производствах или для сельскохозяйственного освоения новых земель. Согласно Постановлению, «выселению и конфискации имущества не подлежали семьи красноармейцев и командного состава РККА»[1530]. В отношении кулаков, «члены семей которых длительное время работали на фабриках и заводах, должен был быть проявлен особо осторожный подход с выяснением положения соответствующих лиц не только в деревне, но и у соответствующих заводских организаций»[1531].

Правительственные меры по раскулачиванию, как правило, встречали одобрение и поддержку среди беднейших слоев, которые все чаще открыто и решительно самостоятельно выступали не только против кулаков, но и против зажиточной и верхушечной части середняков. Растущее недовольство бедноты подкреплялось также голодом в деревне, который в отдельных случаях был следствием контрреволюционной деятельности и вредительства со стороны кулачества.

По данным ОГПУ, к августу 1930 года по 11 районам СССР было расселено 51 889 кулацких семей третьей категории, примерно четверть миллиона человек. Правда, к февралю 1931 года число расселенных семей сократилось до 44 990, так как многие семьи бежали с мест расселения. Бегство этой категории продолжалось и в дальнейшем, достигнув 72 % от общего числа[1532]. По данным ОГПУ на 10 декабря 1930 года, число раскулаченных хозяйств составляло 337 563, в том числе по второй категории – 112 828 семей или 550 558 человек[1533]. В докладной записке Г. Г. Ягоды Сталину от 4 января 1932 года подробно освещалось положение с устройством спецпереселенцев по 14 районам СССР – всего 1 421 380 человек[1534].

Следует заметить, что в ряде современных публицистических работ и научных исследований в связи с раскулачиванием порою чрезмерно сгущаются краски и необоснованно завышается количество лиц, подвергшихся репрессиям, – до десятков миллионов. В действительности эти цифры существенно, на порядок, ниже, а общая картина классовой борьбы в деревне была предельно сложной и неоднозначной[1535].

В результате коллективизации на селе сложилась новая система хозяйствования и сформировался новый класс советского общества – колхозное крестьянство, однотипное по своей социально-экономической природе с рабочим классом. Установленный в колхозах экономический порядок основывался не на принципе материальной заинтересованности, а в значительной мере на внеэкономическом принуждении. Это выразилось прежде всего в обеспечении отчуждения части произведенной крестьянами продукции в виде налога. Считалось, что «перекачка» средств из деревни была необходима для индустриализации, а то, что она подрывала производительные силы сельского хозяйства, не принималось во внимание. Обязательные поставки государству сельхозпродуктов от колхозов и единоличных крестьянских хозяйств, введенные в 1933 году, лишь внешне были облечены в товарную форму. В действительности это была продразверстка. Обязательность выполнения планов государственных поставок сельхозпродуктов, как правило, не имеющих верхнего предела, стала незыблемым законом взаимоотношений колхозов и государства. Чрезвычайные меры, особенно в период заготовительных кампаний, были возведены на уровень высокой государственной политики.

Когда к декабрю 1932 года стало ясно, что в ряде районов страны хлебозаготовки сорваны, Сталин и его окружение приняли необычайное даже для того жестокого времени постановление. Местным партийным и советским организациям было предписано в целях выполнения плана хлебозаготовок решительно искоренять контрреволюционные элементы, «не останавливаясь перед всеми видами репрессий (арест, концлагерь, высшая мера)». Злейшими врагами партии, рабочего класса и колхозного крестьянства объявлялись «саботажники хлебозаготовок с партбилетами в кармане». Их предлагалось осуждать на пять-десять лет и даже расстреливать[1536].

Что касается хлебозаготовок 1932 года и принятых чрезвычайных мер, то их результат известен. Настоящей трагедией для страны стал последовавший голод 1932–1933 годов, который охватил густонаселенные территории Центрального Черноземья (Воронежскую, Курскую и Орловскую области), Средней и Нижней Волги, Северного Кавказа (Ростовскую обл., Кубань и Ставрополье), Юг Украины (включая Крым), Юг Урала, Северный Казахстан и Западную Сибирь. Ранней весной 1933 года, когда голод обострился до крайней степени, центральные районы СССР вокруг Москвы были оцеплены контрольными постами частей ОГПУ, милиции и Красной армии. Беженцы из голодных районов Юга России и Украины, Поволжья, Южного Урала, Северного Казахстана и Западной Сибири не должны были проникать в Центр Советского Союза[1537]. По данным современных исследований, голод унес почти 8 млн жизней. В 1933 году чрезвычайно велика была смертность по всей стране[1538], ослабившая целый ряд возрастных групп, деформировавшая возрастно-половой состав населения[1539].

И в дальнейшем государственные заготовки зерна буквально опустошали недавно образовавшиеся колхозы. В результате проводимой на селе политики колхозы оказались в огромной экономической зависимости от государства. Это обстоятельство, в свою очередь, открывало широкое поле для командования и администрирования. О какой-либо самостоятельности колхозов не приходится говорить. Они были полностью лишены главных средств производства – крупной техники. Техника сосредоточивалась в МТС – государственных предприятиях.

В оплате труда колхозников утвердился так называемый «остаточный принцип». Распределялось по трудодням то, что оставалось от производственных расходов и обязательных поставок, то есть часто очень мало или почти ничего. Тем самым подрывался сам принцип социалистического распределения по труду. Это вело к падению всякой заинтересованности колхозников в развитии общественного производства, разрушению вековых аграрных традиций. У большинства колхозников исчезло хозяйское отношение к земле, стремление работать на пределе сил – своих и семейных. Крестьянский труд в значительной степени потерял производительность, а крестьянское потребление приобрело зачастую полунищенский характер. Чтобы хоть как-то «стимулировать» труд колхозников, правительство пошло на такую меру, как введение в колхозах в 1939 году обязательного минимума трудодней. Это закрепляло принудительный по существу труд сельскохозяйственного производителя.

Не только отдельный колхозник, но и артель в целом не имела права распоряжаться своим неделимым фондом, а фактически и произведенной продукцией. Разного рода постановления, положения, инструкции, предписания, рекомендации вели к фактическому огосударствлению колхозной собственности, да и самих колхозов. Пай крестьянина, с которым он вступал в колхоз, попадал в так называемый неделимый фонд и не подлежал возврату из колхоза. Размеры личного хозяйства устанавливались таким образом, чтобы крестьянин не приобрел экономической самостоятельности, находился в зависимости от колхоза. Местные органы зорко следили за тем, чтобы соблюдались регламентированные размеры личного хозяйства колхозников.

По переписи 1939 года на 17 января этого года численность населения СССР составляла 170 467,2 тыс. человек[1540]. В 1939–1940 годах с вхождением в состав СССР новых территорий численность населения страны возросла еще на 22,5 млн человек, составив 192 967,2 тыс. человек[1541]. К началу Великой Отечественной войны СССР был одной из самых крупных (по численности) и «молодых» (по возрастному составу) государств мира[1542]. В предвоенные годы в СССР активно шли миграционные процессы, которые были обусловлены в основном следующими причинами: экономической необходимостью (индустриализация, освоение новых сельскохозяйственных земель и природных богатств и т. п.)[1543]; общей тенденцией к урбанизациии населения; насильственными депортациями. Основные направления «экономических» миграционных потоков были следующие: с территории европейской России, из Белоруссии, Центрально-Черноземного и Западного районов на восток, юго-восток и юг страны, а именно: в Сибирь, Казахстан, на Дальний Восток и в Северо-Кавказский регион[1544]. В результате урбанизации из сельской местности в города уезжало большое количество молодых крепких мужчин репродуктивного возраста, что в результате привело к снижению рождаемости как на селе, так и в городе[1545].

Большое внимание в СССР уделялось национальному вопросу. Главной задачей виделись не только ликвидация «тяжелого наследия прошлого» – хозяйственной, политической и культурной отсталости ранее угнетавшихся царизмом народов, но и формирование дружбы народов, что было чрезвычайно важно для единого отпора врагу в случае агрессии. На протяжении 1920–1930-х годов политика власти в этом вопросе претерпела заметную эволюцию[1546]. В отличие от устоявшихся мифов о якобы «засилье» русских в СССР реальные факты говорят о другом.

До начала 1930-х годов четко прослеживался курс на так называемую коренизацию в масштабах многонационального государства: создание национальных кадров руководителей, рабочего класса, интеллигенции, вытеснение русского языка из государственной и общественной жизни за счет замещения его языками местного населения, вплоть до переселения русских из вновь образованных национальных республик, краев и областей.

Подобная направленность национальной политики была обусловлена рядом причин, среди которых следует назвать и необходимость ликвидации давнего недоверия значительных групп коренных национальностей к русскому народу, и стремление власти ускорить развитие национальных культур, выявив все их потенции, вырастить местные партийные и управленческие кадры, интеллигенцию и с их помощью довести до сознания национальных масс идеи советской власти и социализма, провести ускоренную интеграцию коренного населения в советскую государственность. Для решения этой крайне важной на тот период задачи, а также для углубления национального развития республик, краев и областей большевикам и их лидерам даже пришлось на время поступиться идеалами интернационализма[1547].

К середине 1930-х годов советская политика коренизации привела к складыванию национальной политической и интеллектуальной элиты, впечатляющему подъему народного хозяйства, культуры, науки, образования. Народы Средней Азии, Казахстана и некоторых других районов, находившиеся до революции на стадии феодального и патриархально-родового строя, пришли к социализму, минуя стадию капитализма. Коренное население в основном положительно восприняло блага индустриальной и урбанизированной культуры. Хотя в отдельных случаях, например в среднеазиатских мусульманских республиках, этот процесс отчасти привел к утрате собственных этнических и культурных ценностей. В то же время активное решение задач по максимальному развитию новых национальных образований и борьба с «великорусским шовинизмом» негативным образом повлияли на права «старшего брата» – русского народа, права представителей которого в национальных республиках в некоторых вопросах стали ущемляться.

Процесс коренизации продолжался примерно до середины 1930-х годов и был свернут с завершением в целом национального строительства в союзных и автономных республиках. И тогда начался обратный процесс – непримиримая борьба с «местным национализмом», «национал-уклонизмом», опасность которого, по мнению Сталина и партийного руководства, состояла в том, что «он культивирует буржуазный национализм, ослабляет единство трудящихся народов СССР и играет на руку интервенционистам»[1548], как было заявлено на XVI съезде ВКП(б) летом 1930 года. В дальнейшем Сталин подтвердил необходимость борьбы с национал-уклонизмом в республиках, подчеркнув, что «уклон к национализму отражает попытки „своей национальной“ буржуазии подорвать советский строй и восстановить капитализм»[1549]. Уже на следующем XVII съезде партии в 1934 году в речи члена Комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б) М. Е. Ярославского сообщалось, что со времени предыдущего съезда только в 13 республиканских, краевых и областных организациях было исключено из партии 799 человек национал-уклонистов из числа 2103 привлеченных к партответственности по этой группе[1550].

С этого времени в национальных республиках, краях и областях началось широкое введение русского языка, который стал языком межнационального общения, делопроизводства и т. д., в обязательном порядке был введен в программу национальных школ.

Борьба с национализмом резко усилилась к концу 1930-х годов после призыва партии к активизации борьбы с троцкистами и националистами, на фоне начавшихся в стране массовых репрессий и борьбы с разного рода «врагами народа», «шпионами» и вредителями. Но важно подчеркнуть, что в 1930-е годы в ряде национальных республик (на Украине, Северном Кавказе, в Средней Азии) реально существовали и активно действовали антисоветские националистические организации. Зачастую в своей деятельности они опирались на старую интеллигенцию, недовольную коллективизацией часть крестьянства, особенно зажиточного, иные антисоветские элементы.

Важнейшим социальным результатом развития страны стала полная ликвидация безработицы в СССР, которая в 1920-х годах существенно ухудшала положение трудящихся, причем в конце этого периода она достигла внушительных размеров. Весной 1928 года, когда в народном хозяйстве СССР трудилось около 12 млн рабочих и служащих, на биржах труда было зарегистрировано около 1,6 млн безработных. Весной следующего, 1929 года их число возросло до 1,7 млн человек. Однако с осени 1929 года наметился крутой перелом в положении с безработицей: в конце 1929 года число безработных сократилось до 1,2 млн, весной 1930 года их осталось чуть больше 1 млн, а уже осенью того же года – всего лишь 0,2 млн[1551]. В следующем году безработица в СССР была полностью ликвидирована. Внедрение в народное хозяйство плановой системы – пусть и в упрощенной директивной форме – прочно закрепило это социальное завоевание.

Вместе с преодолением безработицы планомерное расширение занятости в ходе индустриализации создало условия, в которых стало возможным и необходимым быстрое вовлечение в общественно-организованное производство десятков миллионов женщин. В 1928 году на долю женщин приходилось 24 % всех рабочих и служащих, в 1933 году – 30 %, в 1936 году – 34 %, в 1940 году – 39 %[1552]. Роль и место женщины в общественном производстве изменились коренным образом. Если в царской России (по данным переписи 1897 года) 55 % женщин, занятых наемным трудом, работали в качестве домашней прислуги, 25 % – батрачками у помещиков и кулаков, 16 % – в промышленности и строительстве и только 4 % – в просвещении и здравоохранении, то в середине 1930-х годов 39 % работающих женщин были заняты в промышленности, 7 % – в совхозах, МТС и других сельскохозяйственных предприятиях, 20 % – в просвещении и здравоохранении, 15 % – на транспорте, в торговле и общественном питании, 7 % – в государственных и общественных учреждениях, 2 % – в качестве домашних работниц и прочие – 10 %[1553].

Как и многие другие стороны социального прогресса, рост женской занятости в условиях форсированных экономических преобразований далеко не в полной мере подкреплялся расширением соответствующих форм социального обслуживания. Еще медленно шло изменение нравов и перераспределение бытовых нагрузок в семье, сложившихся в то время, когда основная часть внедомашнего труда выполнялась мужчинами. В семье же роль мужчин и женщин менялась очень медленно. Возникла проблема двойной ноши, которая легла на плечи матерей семейств. Создалась обстановка, в которой семейная женщина наравне с мужчиной работала в народном хозяйстве, а после работы выполняла еще и основную часть домашнего труда. Причем состояние сферы обслуживания того периода не позволяло существенно облегчить труд женщины по дому.

Но как бы ни была тяжела двойная ноша, вовлеченность в общественную деятельность имела для советских женщин огромное значение. Новые возможности вывели десятки миллионов женщин из «кухонной» ограниченности старого быта, открыв путь к их разностороннему развитию, повышению образовательного и культурного уровня. Кроме того, был создан прочный фундамент для формирования свободного, демократического строя супружеских и в целом семейных отношений. Развитие женской эмансипации, а с ним и весь общественный прогресс поднялся на новую ступень – хотя и создав, с одной стороны, некоторые новые проблемы, но с другой – предоставив совершенно новые возможности. Символом раскрепощенной женщины стали П. Н. Ангелина, П. Д. Осипенко, М. М. Раскова, В. С. Гризодубова, многие другие славные дочери страны Советов. С полным основанием можно утверждать, что приобщение женщин к активной производственной и общественной жизни на заре советской власти сыграло неоценимую роль в дальнейшем, в годы суровых военных испытаний, когда на их плечи легла основная тяжесть работы на заводах и фабриках, на колхозных полях вместо ушедших на фронт мужчин.

Чрезвычайно существенно и то, что направленность многих социально-общественных преобразований 1930-х годов способствовала введению доступных, демократических форм распределения тех социальных благ, развитие которых являлось условием самой индустриализации и которые в силу этого уже в те годы получили практически всеобщее распространение. К их числу относятся здравоохранение, образование и просвещение, культура и искусство.

В советском обществе в 1920–1930-е годы осуществлялась беспримерная по своим масштабам культурная революция, представлявшая собой одно из основных направлений социалистического строительства. В ее ходе для трудящихся масс открылся широкий доступ к достижениям отечественной и мировой культуры, сформировались кадры народной интеллигенции, получили дальнейшее развитие национальные культуры. Многие народы, не имевшие до Октябрьской революции своей письменности, обрели ее при советской власти. Особенно высокими темпами шли социально-экономические и культурные преобразования в республиках Средней Азии, Крайнего Севера и некоторых других регионах страны, ранее отличавшихся своей отсталостью.

В довоенные годы одновременно с созданием современного производственного аппарата был заложен материально-организационный фундамент всеобщей доступности медицинских и школьных учреждений. В ходе первых пятилеток численность врачей увеличилась в пять раз по сравнению с дореволюционным числом медицинских работников, вместимость больниц – в три раза. Так же бурно развивалась в 1930–1940-е годы материально-организационная и кадровая база народного образования. За это время примерно вдвое увеличилась школьная сеть. Число учителей росло еще быстрее. Практически заново была создана сеть средних школ. Именно в 1930-е годы она впервые в истории нашей страны приобрела массовые масштабы.

В 1933–1937 годах в СССР было введено обязательное семилетнее всеобщее образование в городах и рабочих поселках. Существенно увеличилась сеть семилетних и средних школ и в сельской местности, но квалифицированных кадров постоянно не хватало.

Тогда же сформировалась материальная база, достаточная для того, чтобы дополнить всеобщую школу учреждениями массового дошкольного воспитания, послешкольного, высшего и среднего специального образования. Число вузов и техникумов увеличивалось в 1930-е годы стремительными темпами[1554].

Помимо учебно-воспитательных заведений материально-организационные условия культурного роста дополнялись тем, что преобразования сопровождались созданием системы учреждений, открывавших доступ к современным формам культурной жизни всему населению (а не только подрастающему поколению), вводивших культуру в повседневный быт народа. Особенно большое значение имело развитие современных средств массовой информации.

Всего в 1917–1927 годах было обучено грамоте до 10 млн взрослых. За период с 1923-го по 1939 год в СССР обучалось более 50 млн неграмотных и около 40 млн малограмотных. По переписи 1939 года, общая грамотность в СССР составила 85,3 %, а к началу 1941 года – 90,7 % (в возрастной группе от 16 до 47 лет)[1555]. Уровень грамотности женщин с 1926-го по 1939 год повысился почти вдвое. Наибольшее количество неграмотных оставалось, по вполне понятным причинам, в старшей возрастной группе (после 50 лет). Таким образом, к началу войны благодаря целенаправленной политике государства неграмотность в СССР была практически ликвидирована.

Помимо ликвидации неграмотности в стране создавалась новая система народного образования. К концу 1920-х годов старая система была радикально перестроена. Новая система включала в себя начальную, среднюю, среднюю специальную и высшую школы.

В 1939 году в ряды РККА и ВМФ пришли новобранцы, среди которых практически не было неграмотных. Важно подчеркнуть, что в школе осуществлялось не только обучение, но и реализовывалась широкая воспитательная программа, основной целью которой было сформировать убежденного строителя социализма, воспитать патриота Родины, готового в минуту опасности встать на ее защиту. И тот факт, что с началом войны дети и подростки заняли место ушедших на фронт братьев, отцов и дедов у станков и на колхозных полях, свидетельствует о том, что эта цель была успешно достигнута.

Чтобы помочь рабочей и крестьянской молодежи завершить общее среднее образование и подготовиться к поступлению в вузы, были открыты рабочие факультеты (рабфаки), сыгравшие значительную роль в изменении классового состава студенчества (например, в 1925–1926 годах выпускники рабфаков составляли 40 % всех принятых в вузы). Наряду с традиционными отделениями и вузами технической, естественнонаучной и гуманитарной направленности была создана сеть коммунистических вузов (комвузов), готовящих руководящие кадры партийных и советских работников (в 1931 году их число составило 53, а число слушателей – 30,5 тыс.)[1556]. Уже в 1928 году число новых специалистов с высшим образованием по стране составляло 233 тыс. человек. Число всех студентов в 1920 году равнялось 317,0 тыс. чел., в 1930 году – 874,7 тыс. чел., в 1940 году – 1786,5 тыс. чел.[1557]

Система организации науки в СССР сохранила положительные достижения прошлого и дополнила их нововведениями: сохранились традиционные научные учреждения, например Академия наук, научные институты и университетская база науки, и одновременно были созданы новые учреждения – специализированные научно-исследовательские институты. Со временем все большая доля научных работников стала приходиться именно на НИИ: к началу войны – не менее трети[1558].

Наряду с гражданскими в СССР была создана широкая сеть военных учебных заведений – различные курсы, военные школы и военные академии, которые осуществляли подготовку профессиональных кадров, включая и командные для армии и флота, и обеспечивали выпуск военных кадров всех специальностей в достаточном количестве.

Поднять отсталое или разоренное хозяйство, научить миллионы людей элементарной грамотности, повысить материальный уровень их жизни было крайне трудно. Сама новизна общественных задач, непрерывное военное, экономическое, политическое и психологическое давление враждебного внешнего окружения, необходимость предпринимать огромные усилия для обороны, – все это не могло не оказывать влияния на ход событий, их характер, на темпы осуществления социально-экономических программ и преобразований.

За период после Гражданской войны и до начала Великой Отечественной существенно изменился количественный и качественный состав партии. К началу 1938 года в ВКП(б) состояло 1 млн 920 тыс. коммунистов, то есть почти на 1,3 млн человек меньше, чем в 1933 году. Это произошло за счет того, что более 400 тыс. выбыли из партии механически, умерли, погибли, вышли из ее рядов добровольно, но большую часть выбывших составляли исключенные из ВКП(б) в результате периодических чисток и борьбы с уклонистами разных направлений. В ходе прошедших к этому времени чисток 312,8 тысяч, или 16,3 %, были исключены из партии, в том числе около 35 % – по политическим мотивам. После чистки партии по постановлению ЦК ВКП(б) от 13 мая 1935 года была проведена проверка партийных документов, а по решению Пленума ЦК ВКП(б), состоявшегося в декабре 1935 года, – обмен партийных документов у всех членов и кандидатов в члены партии. При этом было исключено из партии еще около 324 тыс. членов и кандидатов в члены ВКП(б), в том числе свыше 34 % – по политическим мотивам[1559].

В территориальных и военных партийных организациях в 1937 году было исключено из партии почти 118 тыс., в 1938 году – около 98 тыс. человек (в целом за два года около 216 тыс. коммунистов)[1560]. За весь 1937 год было принято кандидатами в члены ВКП(б) 33,6 тыс. человек. Рост партии за счет приема стал возрастать в 1938 году и составил в 1938–1940 годах 2 млн 67 тыс. человек. За эти же годы в партии были восстановлены 164,8 тыс. коммунистов. Таким образом, к XVIII съезду партии (март 1939 года) число членов партии составляло 2 млн 477 тыс. человек. Важно отметить, что волна репрессий по политическим мотивам в 1939 году пошла на спад. За год было исключено из партии 26,7 тыс. членов и кандидатов в члены ВКП(б), однако в 1940 году количество исключенных вновь возросло до 66,9 тыс., а в первую половину 1941 года – до 58,2 тыс. человек. Новый рост количества исключенных из партии в 1940–1941 годах в значительной мере был связан с выполнением Указа Президиума ВС СССР от 26 июня 1940 года «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений», то есть за различные нарушения трудовой дисциплины.

На 1 января 1941 года в партии находилось 47,5 % членов ВКП(б) со стажем менее пяти лет. Доля старых большевиков, вступивших в партию еще при жизни В. И. Ленина, была совсем небольшой – 6,1 %.

Для решения важных задач строительства социализма в стране партия широко привлекала многочисленные общественные организации – комсомол, профсоюзы, ОСОАВИАХИМ, научные и творческие союзы и др., которые способствовали развитию политической и гражданской активности, удовлетворению многообразных интересов народных масс, учили патриотизму, давали начальную военную подготовку. В совместном Постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 8 августа 1935 года перед ОСОАВИАХИМом была поставлена задача сконцентрировать внимание на оборонно-массовой работе: военной подготовке молодежи, помощи командному составу запаса в повышении его военной квалификации, на развитии авиационного и стрелкового спорта, противовоздушной и противохимической подготовке трудящихся. Число членов этой организации неуклонно возрастало: в 1938 году в ее рядах находились 7 млн, а к осени 1939 года – уже 10 млн человек[1561].

Составной частью подготовки населения к отпору агрессору стали широкая пропаганда и развитие физкультуры и спорта. В основу физической подготовки был положен комплекс «Готов к труду и обороне», введенный в 1931 году по инициативе ЦК ВЛКСМ. За 1938–1939 годы нормы ГТО I и II ступени и нормы «Будь готов к труду и обороне» (БГТО) сдали 2,5 млн человек[1562].

Важнейшим событием стало принятие в декабре 1936 года Конституции СССР, законодательно закрепившей руководящую роль Коммунистической партии как единственной политической партии в Советском государстве, ее место как «передового отряда трудящихся в строительстве и защите нового общества». Конституция СССР закрепляла факт построения социализма в СССР, формирование дружественных социалистических классов.

Суверенитет каждой союзной республики, входившей в состав советской федерации, должен был охраняться всей мощью Союза ССР. Этот момент особенно ярко проявился в дальнейшем – в ходе Великой Отечественной войны, когда территории ряда советских республик были оккупированы врагом (Украинской, Белорусской, Молдавской, прибалтийских республик) и освобождались совместными усилиями граждан всех республик страны.

Очевидно, что большинство статей Конституции CCCP 1936 года резко расходились с реальной практикой. Речь идет прежде всего о таких принципах, как демократический централизм, выборность руководящих государственных органов, гласность в их работе, подотчетность исполнительных и других образуемых Советами органов, всеобъемлющий контроль трудящихся, коллегиальность в обсуждении и решении принципиальных коренных вопросов жизни государства.

Принятие Конституции СССР 1936 года породило надежду на развитие в стране демократии, движение по пути радикальных общественных преобразований. На самом деле в обществе все больше нарастали деформации, развивался процесс социального отчуждения человека – отчуждения от власти, от средств производства, от результатов своего труда, от духовных ценностей, наконец, от политики.

Большой урон не только духовности народа, но и его степени доверия власти нанесли безудержная антирелигиозная пропаганда, массовое закрытие церквей и монастырей, их варварское разрушение, экспроприация их имущества, репрессии священнослужителей. Несмотря на декларированную в Конституции свободу совести, в процессе антирелигиозной деятельности нередко глубоко оскорблялись чувства верующих, чему способствовала практика некоторых атеистических изданий, например иллюстрированных изданий «Безбожник у станка» и «Вавилонская башня», где верующие изображались в оскорбительной форме и раздавались призывы к сожжению религиозных книг и икон. Только с началом войны – этой жестокой беды и трагедии для всего советского народа – политическое руководство страны во главе со Сталиным осознали, что церковь, религия являются одним из мощных факторов сплочения и воодушевления общества.

В рамках задач по поднятию общего культурного уровня населения и формирования убежденных строителей социализма в СССР в предвоенные годы активно развивались литература и искусство (драматургия, кино, живопись, архитектура, музыка и т. д.). Идеи, мысли и чувства, вложенные в произведения литературы и искусства социалистического реализма, упали на благодатную почву и нашли искренний и живой отклик в душах большей части советского народа, воспитывая его в духе интернационализма, патриотизма и трудовой самоотверженности, взаимовыручки, а также прививая высокие морально-нравственные качества.

В патриотическом воспитании народа большую роль играли также публикации соответствующего содержания в СМИ, передачи по радио (радиоточки стали все в более широких масштабах появляться не только в домах рабочих, на предприятиях и заводах, но и в сельской местности, например в деревенских клубах), встречи с героями-современниками (отважными покорителями Арктики и Северного Ледовитого океана – папанинцами и челюскинцами, участниками поистине исторических беспосадочных трансполярных перелетов – В. П. Чкаловым, М. М. Громовым, В. К. Коккинаки, М. Х. Гордиенко и др.).

Партии и правительству с помощью умелого использования идеологической пропаганды удалось вызвать и в течение длительного времени поддерживать волну небывалого и незнакомого капиталистическим странам трудового энтузиазма, который вылился в массовое социалистическое соревнование во всех отраслях народного хозяйства, а затем в различные трудовые движения с применением передовых методов производства и передачей опыта другим рабочим. В организации социалистического соревнования и движения за повышение производительности труда значительную роль сыграли профсоюзы и ВЛКСМ.

Трудовым слоям населения, занятым в народном хозяйстве, были гарантированы трудовые права (по кодексу законов ВЦИК о труде): нормированный рабочий день (с начала 1930-х годов в СССР была установлена шестидневная рабочая неделя при семичасовом рабочем дне), право на отдых, оплачиваемый отпуск, регулирование зарплаты в зависимости от индекса цен на продукты питания; были приняты законы об охране интересов трудящихся, их жизни и здоровья, особенно женщин-матерей. Уже в 1920-е годы социальное «дно» существенно сократилось и составляло около 300 тыс. человек[1563]. Уровень жизни основной массы трудящихся по сравнению с дореволюционным вырос, несколько улучшились жилищные условия, хотя в целом условия и качество жизни, особенно в сельской местности, оставались довольно низкими по сравнению с ведущими западными странами. К началу 1929 года во всех городах СССР была введена карточная система. До декабря 1930 года единой классификации населения, принятого на централизованное снабжение, не было. Нормы снабжения вводились разновременно и отличались друг от друга. Начавшись с хлеба, нормированное распределение было затем распространено и на другие продукты (сахар, мясо, масло, чай, картофель и пр.), а к середине 1931 года – и на промышленные товары. Место торговли заняло отоваривание по «заборным документам» и ордерам через закрытые распределители, закрытые рабочие кооперативы, отделы рабочего снабжения. Карточная система была отменена только в 1935 году[1564]. В наиболее невыгодном положении с точки зрения социальной защищенности оказались сельские труженики. Им не полагались гарантированные отпуска, женщинам не оплачивали бюллетени по беременности и родам и т. п. В колхозах преобладала натуральная оплата труда колхозников.

Энтузиазм советских людей проявлялся в их упорном труде, в самоотверженности, в готовности преодолеть любые трудности ради достижения великой цели. Чрезвычайной интенсификации труда сопутствовал крайне низкий уровень жизни. Рабочие существовали в тяжелых бытовых условиях: бараки, антисанитария, скудное питание по продкарточкам, распространение различных заболеваний. В итоге умирало множество людей трудоспособного молодого и среднего возраста. Но лишения и трудности многим казались естественными, неизбежными на этом пути. Да и пропаганда твердила о неизбежности новых и новых трудностей, о необходимости сверхусилий для их преодоления.

Приближающаяся война потребовала ограничения трудовых прав, гарантий и льгот. Уже с конца 1930-х годов были увеличены нормы выработки и несколько снижены расценки, изменены тарифные сетки и поясные коэффициенты, хотя и введена премиальная система за переработку и сверхурочные работы[1565]. В соответствии с Указом Президиума ВС СССР «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений» от 26 июня 1940 года продолжительность рабочего дня рабочих и служащих во всех государственных, кооперативных и общественных предприятиях и учреждениях была изменена следующим образом: с семи до восьми часов – на предприятиях с семичасовым рабочим днем; с шести до семи часов – на работах с шестичасовым рабочим днем, за исключением профессий с вредными условиями труда, по спискам, утверждаемым СНК СССР; с шести до восьми часов – для служащих учреждений; с шести до восьми часов – для лиц, достигших 16 лет[1566].

Устанавливалось, что за самовольный уход с предприятий рабочие и служащие «предаются суду и по приговору народного суда подвергаются тюремному заключению сроком от двух месяцев до четырех месяцев»[1567]. За прогул без уважительной причины рабочие и служащие также могли быть преданы суду и по приговору народного суда карались «исправительно-трудовыми работами по месту работы на срок до шести месяцев с удержанием из заработной платы до 25 %»[1568]. В связи с этим отменили обязательное увольнение за прогул без уважительных причин. Приговоры по подобным делам рекомендовалось «приводить в исполнение немедленно».

В Обращении ВЦСПС ко всем рабочим и работницам, инженерам, техникам и служащим, ко всем членам профессиональных союзов эта мера объяснялась возросшей военной опасностью для страны и непредсказуемостью международной обстановки и содержался призыв с пониманием отнестись к ситуации: «Для дальнейшего укрепления оборонной мощи своей Родины рабочий класс СССР должен пойти на необходимые жертвы»[1569].

Для обеспечения промышленности квалифицированной рабочей силой 2 октября 1940 года последовал указ «О государственных трудовых резервах СССР», который предусматривал создание ремесленных, железнодорожных и фабрично-заводских училищ с ежегодным выпуском около миллиона квалифицированных рабочих, что также обеспечивало подъем промышленного производства. В апреле 1941 года был принят указ об ответственности за выпуск недоброкачественной или некомплектной продукции – это приравнивалось к вредительству. К уголовной ответственности привлекались совершившие мелкие кражи и нарушившие правила воинского учета, а также за хулиганство.

Однако наряду с многочисленными прогрессивными сторонами, этапами и моментами превращения СССР в сравнительно сжатые сроки в мощную социалистическую державу с современной индустрией, новым коллективным сельским хозяйством, сильным и устойчивым оборонно-промышленным комплексом, системой образования и культуры, доступных самым широким слоям населения, в предвоенной истории страны были, несомненно, и негативные, и поистине драматические явления.

Все мероприятия по созданию прочной промышленной базы, укрупнению сельских хозяйств, проведению культурной революции, укреплению оборонно-промышленного комплекса, воспитанию широких масс населения в коммунистическом духе в предвоенные годы проводились при руководящей роле ВКП(б), которая была законодательно закреплена. Приняв на себя государственные, хозяйственно-экономические, административные, военные и иные обязанности, ВКП(б) окончательно трансформировалась в государственную партию. По сути, к концу 1930-х годов в Советском Союзе произошла довольно серьезная деформация социализма как общественного устройства государства, особенно в сфере государственного управления. Ее отличительным признаком являлось наличие обособленной группы высших должностных лиц, сосредоточивших в своих руках реальную власть. Эта правящая верхушка формировалась из членов и кандидатов в члены политбюро ЦК. Все они занимали ключевые государственные посты. Количественный состав группы менялся в зависимости от политической конъюнктуры в верхнем эшелоне или характера проблемы, по которой необходимо было принять решение. В наиболее устойчивый состав входили четыре – шесть человек: И. В. Сталин, В. М. Молотов, Л. П. Берия, К. Е. Ворошилов. К ним можно также отнести Г. М. Маленкова, Л. М. Кагановича, А. А. Жданова, А. И. Микояна (временами в эту группу включались и другие видные партийные и хозяйственные работники).

Реально эти лица стояли над партией и государством и воплощали руководящее ядро политической системы, страны, общества. Политбюро, ЦК ВКП(б) и съезды партии, Верховный Совет СССР, его Президиум и СНК, по существу, являлись органами, которые придавали легитимность решениям правящей верхушки, облекая их в форму законов, указов, постановлений, распоряжений.

Неуклонное усиление авторитаризма, сужение демократических свобод и прав граждан и общественных институтов постепенно создавало благоприятные условия для возникновения культа личности Сталина. Это проявлялось в его возвеличивании, неуемном восхвалении его талантов, «безмерных» заслуг перед обществом, его непогрешимости и полном исключении возможности какой-либо критики.

Культ личности, вне всякого сомнения, был серьезным отходом от социалистических принципов братства, равенства и справедливости. Он воплощал в себе наиболее яркие и типичные черты «вождизма», когда вождь выступает в качестве узурпатора, наделенного безграничной диктаторской властью. Культ личности Сталина способствовал усилению антидемократических методов в строительстве социализма, практически полному отказу от принципа коллегиальности в политическом руководстве и хозяйственном управлении страной, преувеличению роли насилия, к искусственному раздуванию роли крайне узкой группы высшего партийно-политического руководства во главе со Сталиным, принижению роли партии и народных масс.

В Советском Союзе практически с момента его создания стал складываться и к концу 1930-х годов полностью сложился жесткий авторитарный политический режим. Это произошло вследствие нескольких причин. С одной стороны, необходимость концентрации власти в руках узкой группы партийного руководства и лично Сталина диктовалась особенностями момента: лишь недавно окончилась Гражданская война, СССР находился во враждебном окружении, внутри правящей элиты отсутствовало единство. С другой стороны, задачи ускоренного развития страны и ее подготовки к отражению возможной агрессии было крайне трудно (а вернее всего, невозможно) решать с опорой на демократические институты, которых к тому же практически не существовало.

Важнейшими чертами сформировавшейся административно-командной системы были: жесткая централизация управления экономикой, сращивание политического управления с экономическим, усиление авторитарных начал в руководстве общественно-политической жизнью.

На этом фоне шел процесс постепенного сращивания функций государственного, административно-хозяйственного аппарата с партийным, завершившийся практически полным переходом власти к партийным органам. Острая политическая борьба в рядах самой ВКП(б) в сочетании с социальными конфликтами в городе и деревне привела к широкому применению репрессивных мер. В результате многократно возросла роль органов безопасности (ВЧК-ОГПУ-НКВД), которые, получив огромную власть, злоупотребляли ею. При этом значительно пострадали права и свободы граждан, широко использовались преступные методы и средства.

Особенно ярко особенности и методы сталинского механизма принудительного достижения государственных целей «любой ценой» были продемонстрированы в ходе ускоренной коллективизации (1928–1932), раскулачивания (с начала 1930-х годов) и широко развернувшихся политических репрессий под флагом борьбы с троцкистко-зиновьевским блоком, правым блоком, военной оппозицией и др., пик которых пришелся на 1937–1938 годы.

Маховик репрессий начал раскручиваться с конца 1920-х годов. Весной 1928 года в советской прессе появились сообщения о разоблачении «крупной вредительской организации» в Шахтинском районе Донбасса. На скамье подсудимых оказались 53 человека, преимущественно из числа местных специалистов. Им вменялось в вину наряду с вредительской деятельностью создание подпольной организации, которая поддерживала связи с «московскими вредителями» и зарубежными антисоветскими центрами. Все они были осуждены, причем 11 – к расстрелу.

Через два года после завершения Шахтинского дела, во второй половине 1930 года, страну известили о раскрытии новых мощных вредительских организаций: буржуазно-кадетской «Промышленной партии», кулацко-эсеровской «Трудовой крестьянской партии» и меньшевистского «Союзного бюро». В качестве их руководителей фигурировали видные ученые-экономисты и управленцы – старые «спецы», занимавшие высокие посты в центральных хозяйственных учреждениях СССР. Подсудимые признали себя виновными и были осуждены.

25 сентября 1936 года Сталин и Жданов, находившиеся в Сочи, отправили в Политбюро телеграмму: «Считаем необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на четыре года»[1570].

Наивысшего пика репрессии по самым разным обвинениям, включая главным образом такие, как антисоветская агитация, повстанческая контрреволюционная деятельность, вредительство, политический бандитизм, террор, диверсии, измена родине и др.[1571], достигли в 1937–1938 годах. 30 июля 1937 года был издан приказ НКВД № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов».

Приказом НКВД для ускоренного рассмотрения тысяч дел были образованы «оперативные тройки» на уровне республик и областей. В состав тройки обычно входили: председатель – местный начальник НКВД, члены – местные прокурор и первый секретарь областного, краевого или республиканского комитета ВКП(б).

Для каждого региона Советского Союза устанавливались лимиты по двум категориям репрессируемых: «наиболее враждебные элементы» (приговаривались к расстрелу) и «менее активные, но все же враждебные элементы» (подлежали аресту и заключению в лагеря или тюрьмы на срок от восьми до десяти лет).

Репрессии сопровождались грубейшими нарушениями социалистической законности. Презумпция невиновности граждан была объявлена пережитком буржуазного права. Личные признания обвиняемых – а это, как правило, был самооговор, сделанный под пытками, – признавались в качестве решающего доказательства их вины.

В конце 1930-х годов на фоне развернувшихся в масштабах страны политических репрессий им подверглись также многие командиры и политработники. В этот период по политическим мотивам из армии и флота было уволено: в 1937 году – 15 578 человек (85 % от общего числа уволенных), в 1938 году – 8612 человек (52 % от общего числа)[1572].

Сотни тысяч людей, порой несправедливо осужденных, содержались в исправительно-трудовых лагерях (см. табл. 21)

Таблица 21. Количество заключенных в лагерях и колониях ГУЛАГа НКВД (по состоянию на 1 января указанного года)[1573]

Репрессии порождали страх и подозрительность, что оборачивалось тяжелыми потерями для общества, страны, ее обороноспособности. Жестокие потери понесли руководящие кадры партийных, государственных и военных органов, учреждений и предприятий, общественных организаций. В 1936–1937 годах была уничтожена не только практически вся военная верхушка, но и большое число руководителей крупнейших заводов, ведущих деятелей промышленных наркоматов, стандартно обвинявшихся во «вредительстве».

На место арестованных или погибших приходили новые люди, порой неквалифицированные, не обладавшие необходимым опытом. Следствием репрессивной политики авторитарно-бюрократического режима явилась огромная текучесть кадров во всех сферах народного хозяйства. По свидетельству бывшего наркома вооружения Б. Л. Ванникова (арестованного в июне 1941 года), несправедливое массовое отстранение квалифицированных работников промышленности и военно-технических управлений, замена их недостаточно опытными кадрами нанесли немалый ущерб оборонной индустрии и вооруженным силам в период развертывания работ по их перевооружению[1574].

В последние предвоенные годы советское государство предприняло определенные меры по восстановлению справедливости в отношении лиц, пострадавших в ходе репрессий. Были упразднены внесудебные органы, усилен прокурорский надзор, начат пересмотр дел. В родные места возвращались крестьянские семьи, в свое время незаконно раскулаченные, а из заключения – люди, попавшие в жернова репрессий по недоразумению, ложному доносу или чьей-то злой воле. Только за один 1939 год были освобождены 837 тыс. человек. В Красную армию возвращены около 13 тыс. человек, что составило примерно треть от общего количества военнослужащих, уволенных в период чистки.

Возмездие настигло некоторых активных функционеров, инспирировавших многие уголовно-политические процессы. Были осуждены и приговорены к расстрелу непосредственные руководители арестов, следователи-фальсификаторы, те, кто подвергал арестованных пыткам.

Эти и другие факты и события свидетельствуют о том, что властные структуры, с одной стороны, в определенной степени осознали пагубность повальных и огульных репрессий, которые практически оголяли наиболее ответственные участки государственного и военного строительства, а с другой стороны, стремились ограничить самодовлеющую роль репрессивно-охранительных органов, произвол партийно-государственной бюрократии.

Ответ на вопрос об общем числе репрессированных в предвоенные годы стало возможным получить в начале 1990-х годов с открытием доступа к ранее секретным документам. К сожалению, начиная с тех лет и до сегодняшнего дня в публицистике и некоторых исследованиях, претендующих на научность, приводятся существенно завышенные цифры репрессированных – до нескольких десятков миллионов. Однако существуют и исследования иного характера, которые заслуживают доверия. Так, по данным некоторых исследователей, в период 1921–1940 годов всего к уголовной ответственности были привлечены 5 874 086 человек, из них арестовано – 5 028 927, за антисоветскую деятельность привлечены 3 168 744 человека, к высшей мере наказания приговорены 766 694 человека[1575]. Очень близкие к указанным цифрам приводятся и в ряде других работ[1576]. Однако следует учитывать, что это далеко не окончательные расчеты, поскольку за некоторые периоды (например, 1931 год) точных данных пока нет.

Оценивая с позиций сегодняшнего дня итоги развития СССР в предвоенные годы, сущность и конечные результаты происходивших в тот период социально-экономических, идеологических и внутриполитических процессов, можно сказать, что развитие осуществлялось в острых противоречиях. Революционная романтика, творческий подъем, трудовой энтузиазм и оптимизм первых пятилеток омрачались насильственной коллективизацией, массовыми репрессиями, наличием широкой сети исправительно-трудовых лагерей, террором и всевластием Сталина.

Однако, несмотря на целый ряд негативных моментов, в СССР в крайне сжатые сроки была создана мощная экономическая база, обеспечено морально-политическое единство советского общества. Социальная и материально-техническая база, созданная в 1930-е годы, стала решающим фактором укрепления обороноспособности страны. Это выразилось прежде всего в создании тяжелой индустрии, отраслей оборонной промышленности, в формировании условий для обеспечения широких мобилизационных возможностей экономической и политической системы. Сложившаяся система позволяла даже при недостатке средств и ресурсов сосредоточивать силы на решающих направлениях.

Однако, если бы функционировала подлинно демократическая система, а политические и военные решения не принимались единолично Сталиным, многих крупных ошибок накануне и в ходе войны удалось бы избежать. Репрессии 1930-х годов, беззаконие и произвол породили в народе чувства страха, неуверенности и подозрительности. В конечном итоге это создавало дополнительные предпосылки для появления в советском обществе идеологически неустойчивых элементов, вставших в период оккупации или плена на путь измены Родине.

По некоторым оценкам[1577], советский коллаборационизм был, по сути, продолжением событий Гражданской войны 1917–1922 годов, а его предпосылками послужили особенности общественно-политического развития предвоенного СССР. Среди них прежде всего следует назвать репрессии, коллективизацию, фактическую нерешенность национального вопроса, религиозные притеснения и т. д. Наиболее распространены пораженческие коллаборационистские настроения были среди крестьянства, в наибольшей степени пострадавшего от советской власти в предвоенное десятилетие. Именно на крестьянство обрушилась насильственная коллективизация, высылки, де-факто ограбления, неполноправное положение и так далее. К началу 1940-х годов это привело к тому, что в определенной части советского общества оформились стойкие протестные настроения, вылившиеся в ряде случаев в повстанческое движение[1578].

Другая часть общества проявила склонность к коллаборационизму вследствие массовых репрессий, которые проходили в тридцатые годы и которые служили, с точки зрения Сталина и его окружения, средством зачистки страны и ликвидации потенциальных противников советской власти в ее сталинском варианте. Эти репрессии порождали новых недовольных, новых пострадавших. Несомненно, что часть из них пошла на службу немецким оккупационным властям, а на фронте с началом войны в Красной армии под влиянием указанных причин отмечались многочисленные случаи дезертирства, пораженческих настроений и даже перехода на сторону врага[1579].

Угроза войны, с одной стороны, подстегивала ускоренное развитие народного хозяйства страны, в первую очередь проведение форсированными темпами индустриализации. Но, с другой стороны, очевидно, что она требовала предельно разумного, бережного, рационального использования всех материальных средств и человеческих сил, их максимального накопления, а не уничтожения. Совершенно ясно, что не только репрессии 1937–1938 годов против военных, инженерно-технических и партийно-государственных кадров, но и «раскулачивание», и голод 1932–1933 годов, и чрезмерно ускоренный, на пределе человеческих возможностей, темп промышленного строительства и развития, и попрание советской демократии, – все это вело к напрасной растрате сил и средств, к невыполнению намеченных народнохозяйственных планов, а тем самым к ослаблению обороноспособности страны. Неудачи начального периода войны и огромные людские потери в определенной степени объясняются и этими причинами.

Тем не менее на рубеже 1930–1940-х годов, несмотря на сложный и противоречивый характер политического, социального, национального, духовного развития советского общества, были созданы важные предпосылки, позволившие советскому государству выстоять в начальный, самый тяжелый период Великой Отечественной войны, а многонациональному народу Советского Союза – пойти на любые жертвы и осознанные страдания во имя защиты Отечества, что явилось настоящим феноменом советского общественного сознания. Целенаправленная идеологическая работа, проводившаяся в предвоенные годы, вовлечение населения в широкомасштабную систему военного обучения, воспитание патриотизма на благородных исторических примерах героев – защитников Русского государства и на примерах современного подвижничества, самоотверженности и героизма уже советской эпохи послужили тем фундаментом, на котором у всего народа СССР – мужчин и женщин, детей и стариков, гражданских и военнослужащих – удалось сформировать любовь к Отечеству и готовность по первому зову выступить на его защиту.

После окончания Гражданской войны перед руководством партии большевиков и СССР на повестку дня встали вопросы, связанные с выработкой основных направлений дальнейшего военного строительства, всесторонним изучением и обобщением опыта Первой мировой и Гражданской войн с учетом возможных будущих вооруженных столкновений советского государства с капиталистическими странами. Развитие отечественной военной науки в этот период протекало на фоне острой идеологической борьбы между двумя основными военными школами и их сторонниками. Одна из школ опиралась на методологию марксизма-ленинизма, его философию, а другая – на «традиционные военные знания», проповедовавшая развитие военной мысли без учета социально-классовых, политических изменений, отстаивавшая «вечные» принципы военного искусства независимо от характера и типа военной организации общества. На развитие военной науки существенное влияние оказывали сложная международная военно-политическая обстановка, опасность для Советского государства новой интервенции, ограниченные материальные возможности для реализации теоретических разработок, постепенное сужение возможностей для свободного обсуждения актуальных научных проблем.

Значительный вклад в развитие методологии и общих основ военной науки и теории военного искусства внесли В. А. Алафузов, Я. И. Алкснис, А. В. Голубев, Н. Е. Варфоломеев, А. И. Егоров, Г. С. Иссерсон, К. Б. Калиновский, С. Н. Красильников, А. Н. Лапчинский, В. А. Меликов, А. А. Свечин, В. К. Триандафиллов, М. Н. Тухачевский, М. В. Фрунзе, Б. М. Шапошников и др. Большую работу проводили Военно-историческая комиссия (Комиссия по исследованию и использованию опыта войны 1914–1918 годов), Военно-исторический отдел, развернутый затем в Управление по исследованию и использованию опыта войн Штаба РККА, военные академии, военно-теоретические и научные журналы, в том числе «Армия и революция», «Военная мысль и революция», «Война и революция», «Военный вестник».

Развитие военной науки опиралось на критическое изучение и обобщение опыта Первой мировой[1580] и Гражданской[1581] войн. При этом выявились две тенденции. Последователи одной из них преувеличивали опыт Первой мировой войны, а другой – канонизировали опыт Гражданской войны, считая, что обстановка, в которой она происходила, будет характерной для всех справедливых, освободительных войн.

Одновременно отечественные военные теоретики внимательно следили за развитием зарубежной военной теории. Этому способствовало то, что в Советском Союзе на русский язык переводились и издавались труды многих зарубежных военных теоретиков. Они касались различных проблем, в том числе характера будущей войны. Так, немецкий генерал Э. Людендорф[1582], являясь сторонником тотальной войны, считал, что она будет беспощадной войной на истребление с использованием не только вооруженных сил, но и всех доступных средств и способов политической, экономической и психологической борьбы[1583]. В то же время он полагал, что победа будет одержана путем ведения «молниеносной» войны, основанной на внезапности нападения и превосходстве в силах и средствах. О том, что будущая война станет тотальной (всеобъемлющей), писал и французский теоретик Э. Аллео в своей книге «Воздушная мощь и сухопутные вооруженные силы».

Итальянский генерал Г. Бастико, обосновывая маневренный характер будущей войны, не исключал возможности возникновения позиционных форм борьбы[1584]. Его поддерживал французский генерал Ф. Кюльман, подчеркивая, что война не может быть длительной[1585]. Он, уделяя главное внимание своевременному и безопасному стратегическому развертыванию основной массы вооруженных сил, особое значение придавал проблеме прикрытия этого развертывания. В отличие от Кюльмана генерал Аллео считал, что для обеспечения стратегического развертывания необходимо еще в мирное время иметь готовую к действиям армию прикрытия, оставляя в распоряжении главного командования маневренный резерв из механизированных и легких ударных соединений. Он предназначался для ввода в сражение с целью захвата стратегических пунктов и рубежей для ведения операций главными силами[1586].

Некоторые зарубежные военные теоретики, в том числе Дж. Фуллер, Б. Х. Лиддел Гарт, X. фон Сект, преувеличивали роль наземных войск в войне, особенно механизированных, малых, профессиональных армий. При этом Фуллер не исключал возможности применения мощных воздушных сил для преодоления вражеской обороны[1587], а Лиддел Гарт высказывался за преимущественное развитие авиации и танковых сил[1588]. Итальянский генерал Д. Дуэ был сторонником ведения воздушной войны «независимой воздушной армией»[1589]. В ряде работ большое внимание уделялось вопросам применения химического оружия в будущей войне[1590]. При этом англичанин В. Лефебюр в своей книге «Решающее наступательное значение новых боевых средств» доказывал, что она будет вестись также с широким применением бактериологического оружия, танков и авиации.

На развитие военной науки определенное влияние оказывал опыт боевых действий в Китае, Абиссинии (Эфиопии), Испании, начавшейся Второй мировой войны и опыт, приобретенный Красной армией в боях у озера Хасан (1938), на р. Халхин-Гол (1939), во время похода в Западную Украину и Западную Белоруссию (1939) и войны с Финляндией (1939–1940).

Оценивая опыт войны в Китае, советские исследователи пришли к выводу, что японское командование не провело ни одной поучительной наступательной операции[1591]. Основной вывод из опыта итало-абиссинской войны заключался в том, что при наличии превосходства в современной технике (авиации и моторизованных войсках) преследование приобрело новое значение, позволяя нанести значительный урон противнику[1592]. Опыт гражданской войны в Испании, по мнению отечественных исследователей, подтвердил многие положения отечественной военной теории и правильность практики подготовки войск. Так, С. И. Любарский считал, что только глубокая наступательная операция, располагающая достаточными силами и средствами, позволяла в короткий срок прорвать тактическую и оперативную глубину обороны на широком фронте и рассчитывать на большой оперативный успех[1593]. Он отмечал, что война в Испании подтвердила правильность взглядов по вопросам применения танков в бою и операции, основную массу которых необходимо использовать для непосредственной поддержки пехоты[1594]. С этим не был согласен Г. С. Иссерсон, подчеркивавший необходимость самостоятельных действий танковых войск[1595].

В работах, посвященных опыту боевых действий у реки Халхин-Гол, были сделаны важные выводы для дальнейшего развития оперативного искусства и тактики, совершенствования боевой подготовки войск и их организационной структуры, в частности, о необходимости формирования танковых и механизированных дивизий, объединенных в механизированные корпуса[1596]. Однако вскоре многие носители этого опыта были репрессированы, а события начавшейся советско-финляндской и Второй мировой войн заслонили собою опыт, полученный у Халхин-Гола.

Опыт советско-финляндской войны в марте 1940 года был рассмотрен на пленуме ЦК ВКП(б), в апреле – на расширенном заседании Главного военного совета и в декабре – на совещании высшего командного и начальствующего состава Красной армии. Усилиями специальной комиссии Военно-исторического отдела Генерального штаба и военных исследователей были разработаны и подготовлены к печати ряд трудов, в том числе «Советско-финляндская война 1939–1940 годов» (Н. В. Корнеев), «Образование Северо-Западного фронта и подготовка к решительной операции на Карельском перешейке».

Однако главное внимание советские военачальники и теоретики уделяли изучению опыта начавшейся Второй мировой войны. При этом подчеркивалось, что стремительные действия войск вермахта на Западе подтверждали возможность ведения молниеносных операций, но не молниеносной войны. Успешное наступление германских войск объяснялось использованием подвижных средств борьбы[1597], массовым их оснащением новыми техническими средствами борьбы[1598]. При этом большинство авторов, выделяя ряд новых черт в подготовке и ведении наступательных операций, не находили какого-либо «переворота» в военном искусстве[1599]. В доказательство этого отмечалось, что задолго до начала войны на Западе характер современных операций теоретически был разработан в трудах советских военных теоретиков.

Боевой опыт прошлого учитывался при рассмотрении вопроса о военной доктрине, имеющей большое значение для развития военно-научной мысли и формирования методологических основ военной науки. Впервые определение понятию «военная доктрина» дал в 1918 году профессор Академии Генерального штаба РККА А. А. Незнамов, считая ее совокупностью официально признанных научных положений, объединяющих взгляды как на характер современной войны, так и на способы ведения ее вообще и в частности, и устанавливающих единые приемы, оценки и решения боевых вопросов и боевой подготовки армии[1600]. В 1920 году Незнамов предложил в рамках военной доктрины объединить в единую систему взгляды как на вопросы высшего военно-политического, так и на вопросы оперативно-стратегического и тактического уровня. Он выделял в военной доктрине два компонента: взгляды на войну данного общества, правительства и всего народа, от которых зависят внешняя политика и строительство вооруженных сил; чисто военные взгляды «на эксплуатацию вооруженной силы на войне»[1601].

И. И. Вацетис, критикуя традиции «доктрины холодного оружия», высказался за необходимость выработки единых тактических взглядов с учетом возрастающей роли новых технических средств ведения войны[1602]. А. А. Свечин считал необходимым отделить вопрос о военной доктрине от вопроса о единой военной доктрине. Он писал, что «военной доктриной называется угол зрения, под которым понимается военная история и освещается ее опыт и поучение… Военная доктрина является военным, и в особенности тактическим, мировоззрением; доктрина создает убеждения, в которых – душа всякого действия»[1603].

В свою очередь, А. Е. Снесарев полагал, что военная доктрина заключает в себе ту или иную сумму идей, не объединенных цельным единством. Она включает четыре элемента: политические интересы и задачи государства; совокупность военных (военно-стратегических) основ в их теоретическом и практическом отражении; военно-технические и военно-материальные (экономические) компоненты; национально-психологический уклад, вековые особенности народа, преломленные к потребностям подготовки и ведения войны. По мнению Снесарева, значение имеет единая военная доктрина, которая, как дело практическое и сближенное с теорией искусства, национальна, а как система, зависящая от судеб истории, культуры народа и техники, не чужда изменений[1604]. Он дал следующее определение единой военной доктрине – совокупность военно-государственных достижений и военных основ, практических приемов и народных навыков, которые страна считает наилучшими для данного исторического момента и которыми проникнута военная система государства сверху донизу.

М. В. Фрунзе также был сторонником разработки единой военной доктрины, выделяя в ней две группы компонентов: техническую и политическую. «„Единая военная доктрина“ есть принятое в армии данного государства учение, – писал Фрунзе, – устанавливающее характер строительства вооруженных сил страны, методы боевой подготовки войск, их вождение на основе господствующих в государстве взглядов на характер лежащих перед ними военных задач и способы их разрешения, вытекающие из классового существа государства и определяемые уровнем развития производительных сил страны»[1605].

Нарком по военным и морским делам Л. Д. Троцкий, скептически оценивая ход дискуссии о военной доктрине и единой военной доктрине, считал, что военная доктрина включает четыре элемента: внутреннюю политику; внешнюю политику; учение об организации Красной армии; стратегическое и тактическое учение Красной армии. Причем два последних элемента составляют «военную доктрину в собственном (или в тесном) смысле слова»[1606]. Троцкий, выступая 1 ноября 1921 года на заседании Военно-научного общества Академии Генштаба, отмечал, что до сих пор отсутствует точное научное содержание понятия «военная доктрина», а понятие «единая военная доктрина» наполняется мистическим и метафизическим содержанием, которое рассматривается «как какое-то излучение национального духа». Он предлагал прежде всего установить «является ли военная доктрина совокупностью военных методов, или это теория или искусство, совокупность некоторых прикладных методов, которые в сумме учат, как драться…»[1607].

Это заявление Л. Д. Троцкого начальник Главного управления военно-учебных заведений РККА Д. А. Петровский (М. Гольдфарб) расценил как отказ от идеи единой военной доктрины, не соответствующей «эпохе величайших потрясений»[1608]. В апреле 1922 года на совещании военных делегатов XI съезда РКП(б) была предпринята попытка реанимировать дискуссию о единой военной доктрине[1609]. Однако Фрунзе в своем докладе признал, что у него не было расхождения с Троцким относительно необходимости военной доктрины, а потому вопрос о ней с формально логической стороны решен и нет необходимости в дальнейшем споре по этому вопросу[1610]. Несмотря на это, после свержения Троцкого с высших партийных и военных постов определение единой военной доктрины, сформулированное Фрунзе, стало определяющим[1611].

Логическим продолжением дискуссии о единой военной доктрине стала дискуссия о военной науке, развернувшаяся в 1922–1923 годах. По определению А. Е. Снесарева, военная наука является «совокупностью обобщений в области военного дела, поднимающихся над влияниями времени, места, народа и техники, то есть совокупность тех незыблемых основоположений, которые признаются вечными, и признаются такими независимо от того, доказаны ли они, как законы природы (в военной науке таковых еще нет), или намечены лишь как временные ступени, ведущие в храм этих законов, в форме принципов, рабочих гипотез и т. п. Военная наука может быть только интернациональна»[1612]. Однако большинство участников дискуссии на тему «Военная наука среди других наук», состоявшейся в мае 1922 года на заседании Военно-научного общества Военной академии РККА, признали правомерным существование такого понятия, как военная наука. Ее основное применение они видели, во-первых, в области исследования, изучения связи между явлениями общественной жизни и военного дела и, во-вторых, в сфере вооруженной борьбы. М. В. Фрунзе в своем выступлении поднял наиболее сложный вопрос – о соотношении военного дела, военной науки и военного искусства, подчеркнув, что «военное дело содержит в себе элементы и военной науки, и военного искусства»[1613].

Вопрос о методологических и мировоззренческих основах военной науки привел к еще большему размежеванию как между участниками дискуссии, так и в целом в военно-теоретической мысли, наметившемуся в ходе предыдущей дискуссии. Особенно остро обсуждался вопрос «о применимости и роли марксизма в военной науке». При этом наметилась тенденция преувеличения значения политики в развитии военной науки, всего военного дела, игнорирования объективных законов и внутренней логики развития военной науки. Итоги обсуждения подвел Троцкий, который отмечал, что военной науки нет и не было, а то, что называют военной теорией, является совокупностью практических приемов и способов. По его мнению, «война опирается на многие науки, но война не есть наука, – война есть практическое искусство, уменье»[1614]. Троцкий был твердо убежден в том, что с позиции марксизма в военном деле можно объяснить все, но научить военному делу марксизм не может. Общим итогом дискуссии о военной науке стало оформление, а в последующем и утверждение в качестве самостоятельного направления военной теории марксистско-ленинского учения о войне и армии.

От выработки единых взглядов на содержание и характер военной доктрины зависел переход к решению других проблем, в том числе и о возможном характере будущей войны. При решении этой проблемы сказывались субъективные моменты, идеологические наслоения марксистско-ленинского мышления, положения официальной науки, которая давала в основном классовую оценку всем явлениям общественной жизни, включая и войну. Противоречия между по-настоящему научным и так называемым «партийным» подходом к проблемам военного дела привели к серьезным расхождениям во взглядах на характер будущей войны.

В тридцатые годы главный упор был сделан на разработку «ленинского этапа в области военной теории», преодоление «всех буржуазных военных теорий», разгром «контрреволюционных кадров и их пораженческих теорий»[1615]. И. В. Сталин, поддерживая эти требования, подчеркивал важность использования классового расслоения в стане противника. На XVII съезде ВКП(б), состоявшемся в 1934 году, Сталин говорил: «Она (война. – Ред.) будет самой опасной для буржуазии еще потому, что война будет происходить не только на фронтах, но и в тылу противника. Буржуазия может не сомневаться, что многочисленные друзья рабочего класса СССР в Европе и Азии постараются ударить в тыл своим угнетателям, которые затеяли преступную войну против отечества рабочего класса всех стран»[1616].

В обстановке зарождавшегося культа личности И. В. Сталина публиковались статьи, восхвалявшие его мудрость, взгляды на войну и военное дело. Так, Н. А. Левицкий подчеркивал, что высказывания Сталина по военно-теоретическим вопросам «составляют классические образцы практического боевого руководства и марксистского военного мышления, на которых будут учиться поколения командиров Красной армии»[1617]. Нарком обороны К. Е. Ворошилов в 1934 году требовал от начсостава быть «во всеоружии революционного учения Маркса – Ленина – Сталина»[1618]. Особое внимание уделялось разработке так называемого нового «пролетарского» способа ведения войны на основе трудов Ленина и Сталина[1619].

При определении политического характера будущей войны отечественная военно-теоретическая мысль исходила из положения В. И. Ленина о том, что «всякая война нераздельно связана с тем политическим строем, из которого она вытекает»[1620]. Из этого, естественно следовал вывод, что будущая война будет носить классовый характер. Эта ее особенность нашла отражение в выступлениях в ноябре 1924 года на 2-м Всесоюзном совещании Общества друзей Воздушного флота на тему «Война будущего»[1621]. Заместитель председателя РВС СССР И. С. Уншлихт не исключал возможность развязывания войны империалистическими странами против Советского Союза, а потому в перспективе возможны «война империалистическая и война гражданская». В выступлениях отмечалось, что будущая война примет маневренный характер с широким применением химического оружия. При этом ее исход одни видели в «решительных победах на фронтах вооруженной борьбы», а другие считали, что «война будущего – это война на истощение».

В целом отечественные военные теоретики исходили из возможности войны как между империалистическими державами, так и коалиции их против СССР. Причем в определении, какая из этих войн наиболее вероятна, единства не было. А. А. Свечин в своей докладной записке «Будущая война и наши военные задачи», направленной в 1930 году К. Е. Ворошилову, считал, что война против СССР может быть развязана только коалицией государств, в которой ведущую роль будут играть Великобритания и Франция при финансовой и материальной поддержке со стороны США[1622]. Исходя из предпосылки, что Советский Союз в ближайшие годы не сможет переоснастить Красную армию совершенным вооружением, Свечин утверждал, что в случае нападения на СССР необходимо применить стратегию «измора», «стратегию кружных путей» к цели. Это позволит Красной армии продержаться до того момента, когда на Западе начнется революция, которая подорвет изнутри вражескую коалицию. Начальник Штаба РККА Б. М. Шапошников, отвечая А. А. Свечину, поддержал его оценку коалиционного характера будущей войны, но главными вероятными противниками СССР считал Польшу, Румынию, лимитрофы (Эстония, Латвия, Литва) и Швецию.

Часть военных теоретиков считала, что возможнее всего война между ведущими империалистическими державами из-за дележа мира. Но большинство исходило из того, что она возникнет между ними и Советским Союзом. Этой же точки зрения придерживался Сталин. Однако уже после Второй мировой войны, которая целиком опровергла подобный вывод, он дал такое объяснение случившемуся: «…Теоретически противоречия между капитализмом и социализмом были сильнее, но на практике противоречия внутри капиталистического мира на данный момент оказались более острыми, что и привело к столкновению империалистических держав, прежде всего между собой».

Оценка возможной расстановки военно-политических сил в будущей войне против СССР в теоретических исследованиях и в практике стратегического планирования неоднократно менялась. И только с середины тридцатых годов, когда оформился военно-политический блок Германии, Италии и Японии, оценки в Советском Союзе круто поменялись. Они сводились к тому, что СССР должен быть готов к войне на два фронта: на западе – против нацистской Германии и ее союзников, а на востоке – против Японии. При этом Л. С. Амирагов полагал, что война против Советского Союза «превратится в целую систему революционных, национально-освободительных войн», исход которых решится на фронтах СССР[1623]. В конце тридцатых годов, в связи с той непримиримой позицией к Советскому Союзу, которую заняли западные державы в период войны с Финляндией, к потенциальным противникам СССР, кроме Германии и Японии, добавились Великобритания и Франция. В 1941 году в Советском Союзе окончательно определились с главными противниками. К ним относились Германия и Япония, уровень военной угрозы которых ранее недооценивался.

Непримиримый классовый характер войны предполагал решительные и ожесточенные формы ее ведения. Военные теоретики, исходя из того, что СССР является государством с передовым общественным, государственным и экономическим строем, пользующимся поддержкой трудящихся всего мира, полагали, что во всех случаях победу одержит именно Советский Союз. В отчетном докладе ЦК ВКП(б) XVII съезду партии отмечалось, что «вторая война против СССР приведет к полному поражению нападающих, к революции в ряде стран Европы и Азии и разгрому буржуазно-помещичьих правительств этих стран»[1624]. Такие установки дезориентировали воинов Красной армии, ослабляли готовность к жесткой, бескомпромиссной борьбе с врагом.

Военно-политическое руководство СССР, стремясь не допустить втягивания страны в войну на двух фронтах, использовало стратегию гибкого лавирования. Она нашла свое отражение в договорах, подписанных Советским Союзом с Францией и Чехословакией о взаимной помощи в 1935 году, с Китаем в 1937 году, в попытках заключить с Францией и Великобританией соглашение накануне Второй мировой войны и, наконец, в подписанном 23 августа 1939 года с Германией договоре о ненападении и секретных протоколах к нему о разграничении сфер влияния, а также в договоре о нейтралитете с Японией 1941 года. Все это опрокинуло расчеты на создание единой антисоветской коалиции, позволило выиграть время для укрепления обороны СССР.

Изложенные теоретические взгляды в оценке политического характера будущей войны составили основу для определения ее военно-технического и стратегического содержания. По мнению А. А. Свечина, будущая война могла принять затяжной характер. Он подчеркивал, что стратегия измора не отрицает уничтожение живой силы неприятеля, но это является частью задачи. И далее Свечин пишет: «Стратегия сокрушения едина и допускает каждый раз лишь одно правильное решение. А в стратегии измора напряжение борьбы на вооруженном фронте может быть различным, и, соответственно, каждой ступени напряжения имеется свое правильное решение».[1625] Взгляды А. А. Свечина были поддержаны А. И. Верховским, Н. Е. Какуриным и др. Однако эти выводы не соответствовали общим тенденциям развития военного дела, а главное – противоречили целям и планам советского руководства.

Большинство военных теоретиков, исходя из классового характера будущей войны, считали ее характерной чертой наступательную направленность[1626]. А. М. Зайончковский, И. И. Вацетис исходили из того, что будущая война станет мировой, приобретет огромный размах и будет характеризоваться рядом новых черт как по количеству участвующих в ней людских масс, пространству и продолжительности, так и по экономическим средствам, питающим войну[1627]. В исследованиях того времени подчеркивалась необходимость заблаговременной подготовки к войне, создания многомиллионных армий, оснащенных самым современным оружием и военной техникой.

В большинстве военно-теоретических работ проводилась мысль о том, что военными действиями будут охвачены огромные территории на суше, на море и в воздухе, а в войне примет участие весь народ, вся страна, величайшее напряжение испытает весь государственный организм. Поэтому для ее ведения потребуется перевод на военные рельсы не только оборонной промышленности, но и всего народного хозяйства. В успешном ведении будущей войны главная роль отводилась новым техническим средствам, в первую очередь танкам, артиллерии и авиации[1628]. М. Н. Тухачевский, первоначально отрицавший возможность прогнозирования войны на далекую перспективу, все-таки в 1926 году в своей брошюре «Вопросы современной стратегии» пришел к такому же выводу[1629]. А. А. Незнамов выделял следующие тенденции в будущей войне: широкое применение авиации, химического оружия, автотранспорта, воздушных десантов, механизированной артиллерии, десантных танков[1630]. Вопросы ведения «газовой» и «химической» войны исследовали И. Яцук, Е. Смысловский, В. Баташев, Я. Фишман[1631]. При этом военные теоретики исходили из ленинского положения о том, что при всем громадном значении нового оружия «без инициативного, сознательного солдата и матроса невозможен успех в современной войне».

Характерной чертой стратегического облика будущей войны считалась ее наступательная направленность. В отчетном докладе ЦК ВКП(б) XVII съезду партии отмечалось, что Советский Союз «не думает угрожать кому бы то ни было и – тем более – напасть на кого бы то ни было». В то же время подчеркивалось: «…Те, которые попытаются напасть на нашу страну, – получат сокрушительный отпор, чтобы впредь неповадно было им совать свое свиное рыло в наш советский огород»[1632].

Эти исходные политические характеристики стали основой для разработки важнейших теоретических материалов и уставных документов, в том числе в 1934 году в Штабе РККА «Большого исследовательского труда по военно-политической обстановке в Европе и Азии», в 1937 году – в Генеральном штабе РККА военно-теоретических записок «Вопросы обороны Советского Дальнего Востока». Во Временном полевом уставе РККА (1936) отмечалось: «Всякое нападение на социалистическое государство рабочих и крестьян будет отбито всей мощью вооруженных сил Советского Союза, с перенесением военных действий на территорию врага. Боевые действия Красной армии будут вестись на уничтожение. Достижение решительной победы и полное сокрушение врага являются основной целью в навязанной Советскому Союзу войне»[1633].

Сложнее обстояло дело с вопросом, примет ли будущая война маневренные или позиционные формы. На этот счет высказывались различные мнения. Но большинство военных теоретиков и военачальников исходили из того, что маневренные и позиционные формы борьбы придется органически сочетать. Об этом, например, писал М. Н. Тухачевский[1634].

Неутешительные уроки советско-финляндской войны 1939–1940 годов показали, что между теоретическими представлениями о характере войны и реальной действительностью выявился угрожающий разрыв. После обсуждения итогов этой войны в марте 1940 года на пленуме ЦК ВКП(б) и проверки наркомата обороны были разработаны и стали проводиться в жизнь меры по устранению выявленных недостатков. Но в условиях начавшейся Второй мировой войны времени для этого уже не оставалось. Кроме того, из опыта этой войны не были сделаны правильные выводы, а многие ее новые явления не были замечены и должным образом оценены. Так, на состоявшемся в конце декабря 1940 года совещании высшего командного и начальствующего состава нарком обороны С. К. Тимошенко, правильно отметивший крупные изменения в оперативном искусстве воевавших армий, тем не менее заявил: «В смысле стратегического творчества опыт войны в Европе, пожалуй, не дает ничего нового…»[1635]. Это было глубокое заблуждение, ибо уже тогда на Западе наглядно проявились значительные сдвиги в формах и способах развертывания войны, ее масштабах, организации стратегического развертывания вооруженных сил, в ведении первых и последующих стратегических операций и др.

В тесной зависимости от взглядов на характер будущей войны находились взгляды на теоретические основы военного искусства. Приоритет в их исследовании принадлежит А. А. Свечину, который считал, что «в ряду военных наук история военного искусства представляет тот фундамент, на котором созидаются прочие военные дисциплины»[1636]. Одним из существенных достижений явилось выделение из стратегии оперативного искусства и оформление его в самостоятельную область военной теории. В результате господствовавшая до начала двадцатых годов двухчленная формула «стратегия – тактика» получила деление на три части: «стратегия – оперативное искусство – тактика». Однако разработка официальных документов по оперативному искусству несколько отставала от теории. На основе опыта боевых действий Красной армии на Западном фронте в 1920 году было подготовлено «Наставление для организационного руководства операциями», утвержденное М. В. Фрунзе в 1924 году. По его инициативе курс оперативного искусства был выделен в самостоятельную дисциплину в Военной академии РККА и создана кафедра «Ведение операций». Но вскоре она была ликвидирована, а оперативный факультет создан лишь в 1931 году[1637].

С учетом установившихся представлений о характере будущей войны, реального состояния и возможностей вооруженных сил СССР и его вероятных противников особое внимание военных теоретиков было уделено решению проблем начального периода войны, подготовки и ведения первых и последующих операций. В первой половине двадцатых годов в основе концепции начального периода лежали взгляды, сложившиеся на основе опыта Первой мировой войны. В соответствии с ними считалось, что этот период продлится не менее 10–15 суток от объявления войны до завершения развертывания и начала решающих операций главных сил воюющих сторон. Однако вскоре выяснилось, что в связи с бурным развитием авиации и механизированных войск война, вероятно, начнется с внезапного нападения агрессора и без официального ее объявления, а ее начальный период будет характеризоваться ожесточенной борьбой на земле, море и в воздухе за захват и удержание стратегической инициативы. При этом еще в мирное время агрессор будет стремиться скрытно и в короткие сроки провести частичную мобилизацию, сосредоточить в приграничных районах значительное количество войск (армии вторжения), ядром которых станут танковые и моторизованные соединения. При поддержке авиации они до общей мобилизации начнут приграничные наступательные операции с целью разгромить приграничные войска, сорвать мобилизацию главных сил, их сосредоточение и стратегическое развертывание. Поэтому начальник Штаба РККА М. Н. Тухачевский в начале 1926 года определил важнейшей задачей исследование «вопроса об определении характера предстоящей нам войны и ее начального периода, в первую очередь, конечно, на Европейском театре»[1638]. В том же году А. А. Свечин ввел в научный оборот два новых понятия: предмобилизационный период (подготовительные мероприятия до объявления войны и начала общей мобилизации); особый (начальный) период войны от ее объявления до начала крупных операций (общая мобилизация, развертывание и сосредоточение вооруженных сил для ведения первых крупных операций, ведение частных боев и сражений)[1639].

Б. М. Шапошников в своем труде «Мозг армии» показал зависимость мобилизации от политических и стратегических соображений, рассматривая ее как военное явление. Он выявил две основные тенденции в подготовке государств к вступлению в войну: проведение максимума возможных подготовительных мероприятий еще в предмобилизационный период; фактическое вступление сторон в войну до ее формального объявления. Об этом писал и В. К. Триандафиллов в своем труде «Характер операций современных армий». Он был сторонником нанесения глубоких сокрушительных ударов по противнику с самого начала войны. Р. П. Эйдеман отмечал, что первые же часы войны ознаменуются ожесточенной воздушной борьбой. При поддержке авиации в наступление перейдут подвижные механизированные войска, чтобы как можно глубже вторгнуться в пределы территории противника. А тем временем под прикрытием войск вторжения и ударов авиации будет проведена мобилизация и осуществлен ввод в сражение первого стратегического эшелона[1640]. Об этом писал и Е. А. Шиловский.[1641] Данной точки зрения придерживался и Тухачевский, который в 1934 году в своем труде «Характер пограничных операций» подчеркивал, что противник действиями авиации и механизированных войск может сорвать планомерную мобилизацию в пограничной полосе и сосредоточение к границам массовой, многомиллионной армии, в связи, с чем особую важность приобретает разработка первого периода войны[1642]. Он считал, что войска первого стратегического эшелона, предназначенные для ведения пограничного сражения крупного масштаба, должны именоваться не армией прикрытия, а особой передовой армией, дислоцированной в приграничной полосе[1643]. Ее ядро должны составлять механизированные и кавалерийские соединения. Успешный исход пограничного сражения, по мнению Тухачевского, создаст условия для беспрепятственного решения задачи стратегического сосредоточения и развертывания главных сил с широким использованием железных дорог. Вместе с тем он предупреждал о возможности высадки в первые часы войны в тылу войск Красной армии авиадесантов противника и проникновения вглубь отдельных групп его танков. «Противник может перестроиться внезапно и неожиданно, – писал Тухачевский. – Лучше самим предупредить врагов. Лучше поменьше делать ошибок, чем на ошибках учиться»[1644].

В свою очередь, начальник ВВС РККА Я. А. Алкснис предостерегал от чрезмерного растягивания по времени предмобилизационного периода, который необходим только в трех случаях: когда армия недостаточно подготовлена к войне и мобилизации; когда нет уверенности, что конфликт завершится войной; когда обе стороны не желают брать на себя ответственность за объявление войны[1645]. С этим был согласен и Р. С. Циффер, полагавший необходимым сократить продолжительность начального периода за счет дислокации в пограничных районах сильных гарнизонов и широкого использования для сосредоточения войск автотранспорта[1646]. А. Н. Лапчинский в 1932 году в своем труде «Воздушные силы в бою и операции» большую роль в начальном периоде войны отводил авиации, которой предстояло глубокими ударами по тылу противника сорвать его мобилизацию и сосредоточение, оборонять страну от воздушно-химического нападения врага, прикрыть мобилизацию и сосредоточение своих войск. В 1929 году в Штабе РККА было разработано «Положение о подготовительном к войне периоде». В начале тридцатых годов состоялись первые учения по отработке задач начального периода войны, в том числе приграничного сражения. При этом в соответствии с замыслами учений, маневров и военных игр условный противник всегда начинал нападение на «красных» с объявления войны[1647].

Высшее военное руководство СССР и большинство военных теоретиков придерживались иного мнения, считая возможными и неизбежными более решительные и масштабные действия в начальный период войны. В тезисах «Тактика и оперативное искусство РККА начала тридцатых годов» Штаба РККА, представленных в 1932 году Реввоенсовету СССР, отмечалось, что «новые средства вооруженной борьбы (авиация, механизированные и моторизованные соединения, модернизированная конница, авиадесанты)» ставят по-новому вопросы начального периода войны и характера современных операций[1648]. В этом документе рассматривались действия групп вторжения, подвижных соединений (механизированные группы, конные части) и авиации вероятного противника, обращалось внимание на то, что противоборствующие стороны будут стремиться упредить друг друга в развертывании главных сил и в захвате стратегической инициативы. В тезисах акцентировалось внимание на то, что «группы вторжения в состоянии будут создать лишь ряд кризисов, нанести ряд поражений армиям прикрытия, но не могут разрешить вопроса окончания войны или нанесения решительного поражения его главным силам. Это – задача последующего периода операций, когда закончится оперативное сосредоточение»[1649].

Однако последующие исследования показали ошибочность таких взглядов. В 1934–1936 годах в Германии, Польше, Италии и во Франции на учениях отрабатывались действия армий вторжения с прорывом их на территорию противника с целью уничтожения войск прикрытия, рейды мотомеханизированных соединений при поддержке конницы в тыл врага для срыва мобилизации и сосредоточения его главных сил, а также способы нанесения массированных ударов авиации по важным политическим, административным, военным центрам и объектам[1650]. Основной упор при этом делался на внезапность нападения и быстрый захват стратегической инициативы.

Наряду с военными теоретиками проблемы начального периода войны пытались решать и политические деятели, имевшие весьма смутное представление о военной науке. Например, в 1932 году на Пленуме Исполкома Коминтерна был озвучен термин «вползание в войну». Его подхватил Е. А. Шиловский, отметив, что он «подразумевает скрытые методы подготовки к войне и фактическое начало военных действий без официального объявления войны, чтобы замаскировать, скрыть от народных масс момент возникновения новой империалистической мировой войны»[1651]. С. Н. Красильников, рассматривая «вползание в войну» в качестве переходного этапа к всеобщей мобилизации и сосредоточению, выделял следующие его характерные черты: переплетение состояния «войны» и «не войны»; наличие дипломатических и торговых отношений и переговоров между странами, фактически проводящих мобилизацию и частичное сосредоточение сил друг против друга[1652].

Однако термин «вползание в войну» не был определяющим при дальнейшем исследовании проблем начального периода войны. В 1934 году были разработаны «Наставление по вождению высших соединений РККА» и проект «Наставления по операции вторжения», а в 1935 году – проект «Наставления по ведению операций». В проекте «Наставления по операции вторжения» начальный период войны определялся как период борьбы за стратегическое развертывание вооруженных сил. Основные положения этого проекта были проверены в мае 1935 года во время полевой поездки высшего начсостава Белорусского и Приволжского военных округов на тему «Действия в начальном периоде войны в условиях, когда противник упреждает в развертывании»[1653]. По итогам этой поездки был сделан следующий вывод: войска прикрытия должны сохранять боеспособность даже ценой частичной потери своей территории.

В начале января 1936 года были изданы директивы наркома обороны СССР К. Е. Ворошилова и начальника Генштаба РККА А. И. Егорова, в соответствии с которыми 1936 год объявлялся годом отработки проблем начального периода на оперативном фоне будущей войны. На сентябрьских маневрах войск Киевского военного округа один из этапов был непосредственно посвящен этой проблеме[1654]. В 1937 году в Генштабе под руководством Егорова была проведена военно-стратегическая игра на тему «Начальный период войны на Западном театре войны». Она показала, что главные силы Красной армии опаздывают в сосредоточении на десять дней, а «синие» (Германия и Польша) благодаря этому получают возможность наносить им поражение по частям. В августе того же года на маневрах отрабатывалась тема «Действия авиации фронтов и авиационной армии Главного командования в начальный период войны и в условиях развернутой операции фронта»[1655]. В феврале-марте 1938 года состоялись маневры на тему «Действия военно-воздушных сил фронта в начальный период войны в зимних условиях». В рукописи труда «История войн и военного искусства», разработанной в 1939 году Генеральным штабом, отмечалось, что основной характерной чертой современных войн является внезапность нападения путем применения авиации, моторизованных и механизированных войск[1656].

В последующие годы на учениях и маневрах отработка разновариантных действий больше не допускалась. Единственным и определяющим стал вариант, по которому Красная армия с первых дней войны наносила поражение противнику, отбрасывала его от границы и вела наступление на вражеской территории. Нарком обороны К. Е. Ворошилов требовал все задачи по отработке начального периода войны строить «на отвлеченной обстановке, не приближенной в политическом отношении к условиям сегодняшнего дня»[1657].

Начало Второй мировой войны показало, что официальные взгляды высшего военно-политического руководства СССР на начальный период войны требуют уточнения. «Германо-польская война началась самим фактом вооруженного вторжения Германии на земле и в воздухе, – отмечал Г. С. Иссерсон. – Она началась сразу, без обычных для практики прошлых войн предварительных этапов»[1658]. С. Н. Красильников подчеркивал, что начальный период войны не является ныне подготовительным этапом войны, так как этим этапом становится предвоенный более или менее длительный период, в ходе которого могут быть проведены полностью или частично все мероприятия, ранее составлявшие содержание начального периода войны. При этом начальный период непосредственно и постепенно перерастает в период главных операций, а грань между этими периодами стирается[1659].

Внезапное нападение Германии на Польшу обсуждалось в декабре 1940 года на совещании высшего командного и начальствующего состава РККА. При этом считалось, что внезапное нападение заранее отмобилизованными силами возможно лишь в войне с небольшим государством. Для нападения же на Советский Союз противнику потребуется определенное время, чтобы отмобилизовать, сосредоточить и развернуть основные силы. Поэтому предполагалось, что обе стороны начнут боевые действия лишь частью сил, а для развертывания главных сил Красной армии, равно как и главных сил вермахта, потребуется около двух недель.

В январе 1941 года Генеральный штаб РККА провел две оперативно-стратегические игры с целью дать возможность высшему командованию попрактиковаться в планировании и организации фронтовой и армейской наступательных операций. Однако на обеих играх из розыгрыша полностью были исключены операции начального периода войны. «Крупным пробелом в советской военной науке было то, что мы не сделали практических выводов из опыта сражений начального периода второй мировой войны на Западе, – вспоминал маршал Советского Союза Г. К. Жуков. – При переработке оперативных планов весной 1941 года практически не были полностью учтены особенности ведения современной войны в ее начальном периоде. Нарком обороны и Генштаб считали, что война между такими крупными державами, как Германия и Советский Союз, должна начаться по ранее существовавшей схеме: главные силы вступают в сражение через несколько дней после приграничных сражений. Фашистская Германия в отношении сроков сосредоточения и развертывания ставилась в одинаковые условия с нами. На самом деле и силы, и условия были далеко не равными»[1660].

Оценка характера будущей войны как войны длительной, затяжной предопределяла необходимость ее расчленения на периоды, кампании и стратегические операции, определения характера и масштабов тех задач, которые могли быть решены на пути к конечной цели войны. Однако четкие определения понятий «период войны», «этап войны», «кампания», «стратегическая операция» отсутствовали, что приводило к их различному толкованию. Так, А. А. Свечин понимал под кампанией несколько операций, объединенных временем и местом[1661]. В отличие от него М. Н. Тухачевский считал, что кампания – это «ряд операций, объединенных одной общей идеей и построенных на непрерывном действии»[1662]. Операцию Свечин определял как «акт войны, в течение которого усилия войск без всяких перерывов направляются в определенном районе театра военных действий к достижению определенной промежуточной цели»[1663]. В дальнейшем определение операции было уточнено. Она стала рассматриваться как совокупность маневров и боев на данном участке театра военных действий, направленных к достижению общей цели.

Анализируя опыт Первой мировой и Гражданской войн, отечественная военно-теоретическая мысль пришла к выводу, что в большой войне из-за высокой живучести армий для победы над противником недостаточно одного удара, одной наступательной операции, даже если она будет гигантской по своим масштабам. В этой связи А. А. Свечин полагал необходимым провести ряд последовательных наступательных операций, сливающихся в «одну гигантскую операцию». Этой же точки зрения придерживались и авторы труда «Армейская операция»[1664], а также В. К. Триандафиллов, рассматривавший теорию последовательных операций в качестве одного из основных вопросов современной стратегии[1665]. Она предусматривала ведение ряда сложных фронтовых операций. По мнению Н. Н. Мовчина, эта теория составляет только часть оперативного искусства, являясь для него теоретическим фундаментом[1666]. Отмечалась важность и других операций: с ограниченными целями, вспомогательных и т. д.

Одновременно постепенно формировались и уточнялись взгляды на характер и способы ведения стратегических наступательных операций. В трудах А. А. Свечина, М. Н. Тухачевского и В. К. Триандафиллова большое внимание уделялось решению проблемы теоретического расчета глубины стратегического наступления в войне. Учитывая, что в двадцатых – начале тридцатых годов основным средством подвоза средств материального снабжения войск являлись железные дороги и гужевой транспорт, считалось, что фронты в состоянии безостановочно в течение месяца продвинуться на глубину от 350–400 км. Однако на такую глубину не могла наступать одна и та же группировка, так как изменялся фронт наступления, а противник был способен предпринять попытку либо ускользнуть из-под удара, либо подвезти новые силы. Поэтому для его разгрома на том или ином этапе стратегического наступления требовалось создание новой группировки сил и средств. С учетом этого большое внимание уделялось вопросам наращивания усилий войск в ходе стратегического наступления.

На основе обобщения опыта Первой мировой и Гражданской войн был сделан вывод, что стратегическое наступление должно вестись на широком фронте. По мнению В. К. Триандафиллова, для успешного наступления фронта, развернутого на 400-километровом пространстве, активные действия необходимо вести в полосе не менее 150–200 км[1667]. Стратегическое наступление, проведенное на театре военных действий с таким размахом, естественно, вело к выводу о необходимости организации стратегической операции группы фронтов. Однако большинство военных теоретиков понимали под ним лишь крупную фронтовую операцию. В отличие от них Свечин называл ее «гигантской», а Тухачевский – «решающей» операцией.

Вообще в области стратегии многие важные вопросы разрабатывались в тридцатые годы недостаточно обстоятельно. И это не случайно. Еще в 1925 году по указанию председателя РВС СССР М. В. Фрунзе цикл лекций по стратегии в Военной академии РККА был сокращен при одновременном увеличении времени на изучение тактики. С 1929 года стратегия из чисто практического предмета превращается в военно-образовательный предмет с целью дать слушателям единую точку зрения «на все военное дело, прививать правильное понимание основ ведения войны и теории оперативного искусства»[1668]. Значительное влияние на развитие теории военной стратегии оказал культ личности И. В. Сталина. Попытка ввести в 1935 году в учебную программу Военной академии им. М. В. Фрунзе 32-часовой курс лекций по теории стратегии была пресечена заместителем начальника академии Е. А. Щаденко, заявившего, что «стратегией занимается лично товарищ Сталин, и это не наше дело»[1669]. Безуспешными оказались попытки отстоять курс стратегии и в Академии Генерального штаба, так как, по мнению начальника Генштаба А. И. Егорова, этими вопросами мог заниматься только Генеральный штаб[1670]. В годы репрессий труды М. Н. Тухачевского, А. А. Свечина и других были объявлены вредительскими, что нанесло серьезный ущерб отечественной военной теории. Официальные же взгляды не соответствовали условиям складывающейся военно-политической обстановки, не учитывали объективные тенденции развития военного дела.

Способы и формы ведения стратегического наступления избирались в зависимости от начертания линии фронта, характера обороны, группировки войск противника и других факторов. Главный удар предусматривалось наносить по основной группировке врага, по возможности по ее наиболее уязвимому месту. Массирование сил и средств на направлении главного удара намечалось осуществлять путем использования большей части авиации и бронесил, смелого снятия их с второстепенных направлений, дополняя его рядом энергичных ударов на вспомогательных направлениях с целью лишить противника возможности маневра силами для отражения наступления основной группировки войск, а также ввести его в заблуждение в отношении намерений наступающего. Окружение главных сил врага считалось самой эффективной формой стратегического наступления. Но ее рекомендовалось использовать лишь при наличии значительного превосходства в силах и главным образом при наступлении силами двух фронтов.

С середины тридцатых годов большое внимание уделяется правильному расчету и обеспечению высоких темпов наступления войск, особенно в начале операции. В типовых условиях при встречном сражении с противником или при прорыве поспешно занятой его обороны среднесуточный темп наступления стрелковых войск планировался в 10–12 км в сутки, при прорыве подготовленной обороны – 5–6, а при действиях в его оперативной глубине – 15–20 км[1671].

Изменение характера будущей войны в связи с быстрым ростом технических средств борьбы заставило по-новому подойти к исследованию проблемы прорыва стратегического фронта противника. Военные теоретики исходили из того, что оборона противника будет глубоко эшелонированной и хорошо укрепленной. Для ее преодоления необходимы мощные силы и средства. В тезисах Штаба РККА «Тактика и оперативное искусство РККА начала тридцатых годов» отмечалось, что новые средства борьбы (авиация, артиллерия РГК, танки) позволяют «поражать противника одновременно на всей глубине его расположения, в отличие от нынешних форм боя и атаки, которые можно характеризовать как последовательное подавление отдельных расчленений боевого порядка»[1672]. На основании этих оценок усилиями М. Н. Тухачевского, В. К. Триандафиллова, К. Б. Калиновского и других теоретиков была разработана теория глубокой операции и боя. Она нашла отражение в трудах преподавателей Военной академии им. М. В. Фрунзе «Эволюция оперативного искусства», «Основы глубокой операции» и др. Сущность этой теории заключалась в одновременном подавлении обороны противника совместными ударами артиллерии и авиации на всю глубину, в прорыве ее тактической зоны на избранном направлении с последующим стремительным развитием тактического успеха в оперативный путем ввода в сражение эшелона развития успеха (танков, мотопехоты, конницы) и высадки воздушных десантов для скорейшего достижения поставленной цели. Для успешного проведения глубокой операции необходимо было завоевать господство в воздухе, вести наступление на широком фронте с решительным массированием сил и средств на направлении главного удара, изолировать район наступления ударной группировки от резервов противника путем нанесения по ним ударов авиацией, высадки воздушных десантов и недопущения подвоза материальных средств его атакованным войскам.

Для успешного проведения глубокой операции командующий Белорусским военным округом И. П. Уборевич (Уборявичус) в своей докладной записке начальнику Штаба РККА А. И. Егорову от 29 марта 1932 года предложил создать «сплошной оперативный организм (армию)» в составе двух механизированных корпусов (1000–1200 танков), шести стрелковых и двух-трех кавалерийских дивизий, обеспеченных автотранспортом, а также двух штурмовых и истребительных авиабригад (400 самолетов)[1673]. По сути дела, это была танковая армия смешанного состава. Об этом же говорил и С. С. Каменев в апреле 1933 года на заседании РВС СССР[1674]. Его поддержали М. Н. Тухачевский и И. Э. Якир, которые в 1936 году предложили сформировать механизированные (танковые) армии в приграничных военных округах[1675]. Однако начальник Генштаба Б. М. Шапошников оценил идею о создании механизированных (танковых) армий как «не заслуживающую внимания»[1676]. Также не нашли поддержки предложения генерала Я. Н. Федоренко о формировании механизированной, генерала армии Г. К. Жукова – конномеханизированной или мотомеханизированной и генерал-лейтенанта П. Л. Романенко – ударной механизированно-авиационной армий[1677].

Наряду с разработкой теоретических основ оперативного искусства велось исследование вопросов развития общей тактики и тактики родов войск. Начало общей тактики было положено в первом Полевом уставе Красной армии.[1678] Этими проблемами активно занимались А. А. Незнамов, А. И. Верховский, Н. А. Морозов, Н. Е. Какурин и др.[1679] Вопросам развития тактики родов войск были посвящены работы С. М. Буденного, К. Б. Калиновского, А. Н. Лапчинского, А. Г. Лигнау, А. А. Незнамова, А. Д. Сыромятникова, А. И. Теодори, Б. М. Шапошникова и др.[1680] Во Временном Полевом уставе 1925 года было дано определение понятию «общевойсковой бой»[1681]. Теоретические положения по действиям различных родов войск в общевойсковом бою были изложены в Полевом уставе 1929 года и во Временном Полевом уставе 1936 года, а также в капитальном трехтомном труде «Общая тактика», подготовленном коллективом авторов Военной академии им. М. В. Фрунзе[1682].

Теория глубокой операции и боя проверялась и конкретизировалась в начале тридцатых годов на маневрах и военных играх[1683]. Они, например маневры войск Белорусского военного округа в сентябре 1936 года, подтвердили правильность основных положений теории глубокого боя и операции. К сожалению, в последующем в период репрессий в Красной армии эта теория была предана забвению. 21 мая 1938 года нарком обороны К. Е. Ворошилов своим приказом отменил как вредительскую «Инструкцию по глубокому бою»[1684]. Все это вместе взятое отрицательно сказалось в последующем на подготовке войск, штабов и командиров.

В то же время во второй половине тридцатых годов вышли в свет работы, в которых находило отражение все то новое, что появлялось в способах подготовки и ведения боя и операции[1685]. Под влиянием опыта начавшейся Второй мировой войны и советско-финляндской войны произошли изменения во взглядах на способы организации и проведения армейской наступательной операции. На учениях и маневрах в ряде случаев отрабатывались вопросы действий ударной армии, включавшей 4–5 стрелковых, 1–2 механизированных и один кавалерийский корпуса, несколько механизированных, 6–8 танковых, 2–3 авиационные бригады, 10–12 артиллерийских полков РГК[1686].

Дальнейшее развитие теория наступательной операции получила на декабрьском (1940) совещании высшего командного и начсостава Красной армии. Генерал армии Г. К. Жуков в своем докладе «Характер современной наступательной операции» отмечал, что в условиях Западного театра военных действий крупная наступательная операция со стратегической целью должна проводиться на широком фронте – 400–450 км. Для этого необходимо сосредоточить 85–100 стрелковых дивизий, 4–5 механизированных и 2–3 кавалерийских корпуса, 30–35 авиационных дивизий. Для достижения успеха в наступательной операции считалось целесообразным нанесение ударов «в нескольких решающих направлениях, на всю глубину оперативного построения, с выброской крупных подвижных сил на фланг и тыл основной группировки противника»[1687]. Одновременно предусматривалось и проведение вспомогательных ударов, чтобы деморализовать противника на возможно широком фронте.

Как генерал армии Жуков, так и маршал Тимошенко, подводивший итоги совещания, детально и по большей части вопросов с новых позиций проанализировали характер и способы ведения современных фронтовых операций на главном – Западном – театре военных действий. По их мнению, современная операция полнее всего развертывается во фронтовом масштабе, причем фронт является «оперативно-стратегической организацией». Достижение конечной цели войны или кампании предусматривалось осуществлять путем проведения ряда промежуточных фронтовых операций[1688]. С. К. Тимошенко выделил три формы оперативного прорыва: нанесение одного удара сосредоточенными силами нескольких ударных армий на сравнительно узком участке фронта (80–100 км); нанесение нескольких ударов силами ударных армий на широком фронте (200–250 км); нанесение нескольких взаимосвязанных ударов в общей полосе шириной 350–450 км. При этом на главном направлении на 1 км фронта необходимо было иметь 50–100 орудий и 50–100 танков. В подвижную группу фронта рекомендовалось включать механизированный и кавалерийский корпуса или 1–2 механизированных корпуса, а в авиационную группу – фронтовую авиацию и воздушные десанты.

Наступательную операцию фронта предусматривалось проводить в два этапа: на первом – сокрушить оборону противника на всю ее оперативную глубину (100–120 км); на втором – завершить его разгром и создать условия для проведения новой фронтовой наступательной операции. Подвижную группу фронта рекомендовалось использовать в двух вариантах. В случае если тактическая зона обороны противника хорошо оборудована в инженерном отношении и плотно занята его войсками, считалось целесообразным вводить эту группу в прорыв после ее преодоления стрелковыми корпусами. Если противник не располагал необходимыми силами для создания прочной обороны на второй полосе, то намечалось подвижные группы вводить в прорыв сразу после преодоления стрелковыми корпусами его главной полосы. Задача подвижных групп заключалась в стремительном продвижении в глубину обороны противника, разгроме его подходящих резервов, недопущении создания ими нового фронта, выходе на пути отхода основной группировки врага и ее окружении при поддержке авиации во взаимодействии с воздушно-десантными войсками. Развитие тактического успеха в оперативный возлагалось не только на подвижные группы, но и на главные силы фронта. Преследование противника должно было осуществляться подвижными соединениями по параллельным путям во взаимодействии с авиацией и воздушными десантами.

В связи с тем, что предстоящая война рассматривалась как маневренная, должное внимание уделялось встречным сражениям. При этом отмечалось, что они могут возникнуть как в начальный период войны, когда обе стороны будут стремиться к захвату инициативы, так и в ходе наступательной операции, когда удастся прорвать тактическую зону обороны противника.

Отечественные военные теоретики признавали не только правомерность, но и необходимость как оперативной, так и стратегической обороны. В двадцатых годах под влиянием опыта Гражданской войны в основе взглядов на стратегическую оборону лежала идея сдерживания и истощения противника в маневренных боевых действиях с целью обеспечения развертывания Вооруженных сил или прикрытия участков фронта между направлениями, на которых предпринимается наступление. При этом большинство исследователей считало, что главная задача – уберечь войска от разгрома, применяя при необходимости отступление[1689]. Соответственно, в теории рассматривалась возможность организации оперативной и тактической обороны на нормальном и на широком фронте.

С начала тридцатых годов взгляды на стратегическую и оперативную оборону изменились: все внимание теперь было сосредоточено на обеспечении ее непреодолимости[1690]. В то же время оборона стала считаться вспомогательным видом военных действий. Но события советско-финляндской войны вынудили несколько изменить отношение к обороне. На совещании высшего командного и политического состава РККА, состоявшемся в декабре 1940 года, генерал армии И. В. Тюленев в своем докладе «Характер современной оборонительной операции» признал: «…Мы не имеем современной обоснованной теории обороны, которую могли бы противопоставить современной теории и практике глубокой армейской наступательной операции»[1691]. Он считал, что оборонительные операции должны строиться на сильных инженерных укреплениях и широком использовании новейших средств борьбы[1692].

И. В. Тюленев в своем докладе ограничился только рамками армейской оборонительной операции. Не поставил вопрос о стратегической и фронтовой оборонительной операции и нарком обороны С. К. Тимошенко в своем заключительном слове на совещании. При этом исходили из того, что войскам Красной армии не придется прибегать к длительной обороне, а тем более в широких масштабах, что отрицательно сказалось на ведении оперативной и стратегической обороны в ходе Великой Отечественной войны.

Правда, на совещании ряд проблем оперативной обороны получил более глубокое, чем прежде, освещение. С. К. Тимошенко поставил вопрос о том, чтобы современная оборона была «многоэшелонной, многополосной, глубокой, с нарастающим в глубине сопротивлением», упорной и активной, а также противоартиллерийской, противотанковой и противосамолетной[1693]. При организации армейской обороны требовалось создавать полосы обеспечения, тактическую и оперативную зоны обороны. Общая глубина армейского оборонительного района должна была составлять 50–60 км. С целью срыва наступления противника предусматривалось проведение артиллерийской и авиационной контрподготовки. Особое внимание уделялось нанесению армейских и фронтовых контрударов силами механизированных корпусов с целью разгрома вклинившегося противника и создания условий для перехода в контрнаступление. Одновременно с ведением позиционной обороны предусматривалась и маневренная (подвижная) оборона, которая должна была вестись на широком фронте и на значительную глубину.

Развитие отечественной военной теории в период между Гражданской и Великой Отечественной войнами характеризовалось достаточно высоким уровнем. Военные теоретики уделяли большое внимание изучению и обобщению опыта Первой мировой и Гражданской войн, военных конфликтов, советско-финляндской войны и начавшейся Второй мировой войны. Это позволило в целом верно решить многие проблемы военной теории и практики, которые нашли отражение в уставах и наставлениях того времени. Среди них взгляды на содержание и характер военной доктрины, методологические и мировоззренческие основы военной науки. Военная мысль сумела правильно определить характер будущей войны, к которой необходимо было заблаговременно готовить всю страну в экономическом, военном и моральном отношениях. Считалось, что она приобретет огромный размах с участием многомиллионных армий, оснащенных самым современным оружием и военной техникой. При этом подчеркивалось, что победу в войне одержит Советский Союз. Такая уверенность была обусловлена растущей мощью государства и его Вооруженных сил. Характерной чертой стратегического облика будущей войны считалась ее наступательная направленность, не исключавшая при этом сочетание маневренных и позиционных форм борьбы. Значительное внимание уделялось исследованию способов подготовки и ведения наступления и обороны, применения видов вооруженных сил и родов войск. Одним из достижений отечественной военной мысли явилась разработка теории глубокой операции и боя, которая пришла на смену теории последовательных операций.

В то же время наличие субъективных моментов, стремление рассматривать развитие военной науки с классовых позиций приводили нередко к ошибочным выводам и оценкам, к разрыву между теорией и практикой. Не оправдались расчеты на солидарность и поддержку трудящихся Германии и ее союзников. При исследовании вопросов, связанных с начальным периодом войны, в конце тридцатых годов недостаточно учитывались новые явления в военном деле, возможное противодействие противника, степень устойчивости современной обороны, реальный материальный потенциал Вооруженных сил. Одним из существенных недостатков явилась недооценка роли стратегической обороны, что имело пагубные последствия в начале Великой Отечественной войны.

В межвоенный период строительство Вооруженных сил СССР осуществлялось на основе выдвинутых руководством страны установок о враждебном капиталистическом окружении и неизбежности вооруженного столкновения с мировым империализмом. Военно-политическое руководство страны поставило задачу создать армию и флот, способные отразить агрессию, с какого бы направления она ни последовала, даже если СССР подвергнется одновременному удару с запада, востока и юга. Начиная с 1929 года было выполнено два пятилетних плана военного строительства, и в 1939 году началась третья пятилетка.

К началу Второй мировой войны советские Вооруженные силы по численности личного состава и основных видов вооружения были в ряду армий ведущих стран Европы и Азии. В основе организации армии и флота страны лежала кадровая система комплектования. Всеобщая воинская обязанность граждан Советского Союза мужского пола, достигших 18-летнего возраста, обеспечивала Красную армию и Военно-морской флот многомиллионными резервами. По численному составу они уступали лишь армии Германии, а по числу танков и самолетов являлись безусловными лидерами. Однако советско-финляндская война показала, что в качественном отношении Вооруженные силы СССР во многом не соответствовали требованиям времени.

Эти проблемы обсуждались на мартовском (1940) Пленуме ЦК ВКП(б), а затем на совещании высшего командного состава в апреле того же года. Принятые на них решения были направлены на реорганизацию органов управления, видов и родов войск, изменения в подходах к обучению и воспитанию личного состава, разработку новых планов мобилизации, развертывания и применения группировок войск. Осуществлялась программа перевооружения, велись интенсивные работы по подготовке западного театра военных действий к обеспечению развертывания войск на случай войны. Однако из-за дефицита времени и средств не все намеченные материально-технические и организационные мероприятия удалось осуществить к началу войны. К тому же военно-политическое руководство СССР допустило ряд крупных просчетов, негативно сказавшихся на результатах строительства Вооруженных сил.

Передовая по своему характеру советская военная доктрина предусматривала ведение войны объединенными усилиями всех видов и родов войск, считая при этом наступление решающим видом стратегических действий. Она признавала также необходимость и закономерность обороны, но недостаточно учитывала возможность ведения длительных оборонительных действий на всем стратегическом фронте, на своей территории, с отходом армии в глубь страны.

В связи с началом Второй мировой войны и нарастанием угрозы агрессии со стороны блока стран во главе с Германией численность советских Вооруженных сил постоянно увеличивалась, о чем свидетельствуют данные таблицы 22.

Таблица 22. Рост численности Вооруженных сил СССР перед войной (тыс. чел.)[1694]

Вооруженные силы СССР накануне войны состояли из Сухопутных войск, Военно-воздушных сил, Военно-морского флота, Войск противовоздушной обороны страны. В их состав включались также пограничные и внутренние войска. Основу Красной армии составляли Сухопутные войска, Военно-воздушные силы и Войска ПВО страны.

На Сухопутные войска в будущей войне возлагалось решение главных стратегических задач: совместно с Военно-воздушными силами, а на приморских направлениях с силами флота, обеспечить прикрытие сухопутной границы и побережья страны, отразить удары агрессоров, а затем разгромить их в ходе стратегических наступательных операций.

Высшими тактическими соединениями Сухопутных войск являлись корпуса (механизированные, стрелковые и кавалерийские). Основными соединениями считались дивизии (стрелковые, горнострелковые, мотострелковые, кавалерийские, танковые и моторизованные).

Перед войной Сухопутные войска состояли из стрелковых, танковых войск, кавалерии, артиллерии, воздушно-десантных войск, войск связи, инженерных, химических и др.

Стрелковые войска были самым массовым родом войск. Они насчитывали 62 управления стрелковых корпусов, 177 стрелковых, 19 горнострелковых и две мотострелковые дивизии. Стрелковый корпус включал две-три стрелковые дивизии, два корпусных артиллерийских полка, зенитно-артиллерийский дивизион, саперный батальон и батальон связи. При наличии в нем трех стрелковых дивизий он мог иметь более 51 тыс. человек, 306 полевых орудий, 162 противотанковые пушки, 48 зенитных орудий, 198 минометов (без 50-мм), 48 легких танков и 39 бронемашин. Советский корпус уступал германскому по количеству дивизий и личного состава, но превосходил его по огневой мощи артиллерии.

Стрелковая дивизия являлась основным тактическим соединением стрелковых войск и состояла из трех стрелковых и двух артиллерийских полков, зенитно-артиллерийского дивизиона, дивизиона противотанковой обороны, саперного батальона, батальона связи, подразделений обеспечения.

Ее штат военного времени неоднократно уточнялся (см. табл. 23).

Сравнительный анализ показывает, что такими советские дивизии должны были стать только после отмобилизования. А до самого начала войны они содержались по штатам мирного времени и имели различную организацию. Укомплектованность всех стрелковых дивизий автотранспортом была минимальной, получить его они должны были лишь при отмобилизовании. Часть корпусов и дивизий из-за недостатка артиллерии имела по одному артиллерийскому полку вместо двух, положенных по штату.

Таблица 23. Штатная численность личного состава и вооружения стрелковых (пехотных) дивизий СССР и Германии накануне войны[1695]

Для сравнения также необходимо отметить, что дивизии германской армии, развернутые на границе с СССР, были полностью укомплектованы личным составом, вооружением, транспортом и запасами материальных средств по штатам военного времени. Советская стрелковая дивизия уступала германской пехотной по числу противотанковых орудий в соотношении: 54 против 75. Перед самой войной были сняты с вооружения стрелковых подразделений противотанковые ружья, в результате чего во взводе и роте не оказалось средств борьбы с танками, а стрелковый батальон располагал всего двумя орудиями. В советской дивизии было мало и средств противовоздушной обороны. Этот недостаток значительно усугублялся тем, что перед войной большинство дивизий имело только 30–50 % положенного им по штату количества зенитных орудий.

Пехота стрелковых и танковых войск начала оснащаться современным для того времени стрелковым вооружением: ручной пулемет ДП-27, станковый пулемет ДС-39, пистолет-пулемет ППД конструкции В. А. Дегтярева, самозарядная винтовка Ф. В. Токарева (СВТ). Однако внедрение новых образцов стрелкового вооружения, особенно автоматического, осуществлялось крайне медленно[1696]. Только война с Финляндией убедила советское военное руководство в высокой эффективности пистолетов-пулеметов. До этого многие советские военачальники считали их малоэффективными в бою и пригодными только для оснащения милиции (полицейское оружие).

Вместе с тем советская военная промышленность перед войной произвела 100 тыс. автоматов. По принятым весной 1941 года штатам стрелковой дивизии военного времени полагалось иметь 1204 автомата, в то время как германская дивизия имела только 486. При штате, подобном германскому, имевшегося в СССР количества автоматов хватило бы на 200 дивизий. Ввиду того, что автоматами в первую очередь оснащались стрелковые дивизии, дислоцировавшиеся вблизи западной границы СССР, они имели в среднем по 400 пистолетов-пулеметов конструкции Дегтярева (ППД). Основными же видами стрелкового оружия в РККА оставались винтовка Мосина образца 1891/30 года и станковый пулемет системы «Максим» образца 1940 года.

Танковые войска (перед войной их называли автобронетанковыми) являлись главной ударной силой Сухопутных войск. В соответствии с теоретическими разработками глубокого боя и глубокой операции они по своему предназначению подразделялись на две самостоятельные группы. Одну из них предполагалось использовать для поддержки в бою пехоты и конницы. До осени 1939 года ее составляли отдельные танковые батальоны и роты стрелковых дивизий, танковые полки кавалерийских дивизий и танковые бригады РГК, предназначенные для усиления стрелковых и кавалерийских корпусов. В другую группу входили танковые корпуса, которые предназначались для развития тактического успеха в оперативный в составе фронтовой или армейской подвижной группы. Однако 21 ноября 1939 года на заседании Главного военного совета, на котором присутствовали И. В. Сталин и В. М. Молотов, было принято решение о ликвидации корпусов и переходе к бригадной системе[1697]. К марту 1940 года в составе автобронетанковых войск имелось 39 танковых бригад, 22 моторизованные дивизии и три мотобронебригады резерва Главного Командования (РГК), 31 танковый полк и 100 танковых батальонов стрелковых и кавалерийских соединений. На 1 апреля 1940 года в них насчитывалось 20 тыс. танков всех типов[1698].

Война с Финляндией выявила, что организационная структура танковых войск не обеспечивает их массированного применения в наступлении, а действия танковых бригад не подкрепляются достаточным количеством моторизованных частей[1699]. В то же время успешно проводимые вермахтом кампании в Европе показывали, что крупные танковые формирования в современных операциях играют важную роль. Поэтому в мае 1940 года было принято решение о создании шести танковых корпусов, а затем еще трех. С лета 1940 года их стали называть механизированными.

Механизированный корпус состоял из двух танковых и одной моторизованной дивизий, мотоциклетного полка, других частей и подразделений. Каждый корпус в своем составе должен был иметь: 36 080 человек, 1031 танк, 268 бронемашин, 358 орудий и минометов, 352 трактора и 5165 автомашин. Если провести сравнительный анализ дивизий механизированного корпуса с аналогичными соединениями вермахта (см. табл. 24), можно отметить явное количественное превосходство в бронетехнике соединений Красной армии.

Таблица 24. Штатная численность личного состава и вооружения танковых и моторизованных дивизий СССР и Германии[1700]

Еще в июне 1940 года в записке С. К. Тимошенко и Б. М. Шапошникова на имя И. В. Сталина и В. М. Молотова говорилось о том, что создаваемые девять танковых корпусов организационно будут оформлены к 1 июля 1940 года (срок был определен лично Сталиным), однако они будут иметь значительный некомплект танков, бронеавтомобилей, автомобилей и мотоциклов[1701]. Таким образом, на формирование даже девяти корпусов недоставало основных видов вооружения и техники. Несмотря на это, в феврале 1941 года началось формирование еще 20 механизированных корпусов. В результате общая потребность Красной армии в танках с учетом танковых частей кавалерийских дивизий и воздушно-десантных корпусов составила 37 895 танков. Для укомплектования создаваемых соединений требовалось более 14 тыс. танков. Заказ военной промышленности на 1941 год составлял 6 тыс. танков[1702]. При этом необходимо учитывать, что, хотя танковая промышленность работала с большим напряжением, она систематически не выполняла заказы наркомата обороны. Например, в 1938 году войска недополучили 104, в 1939 году – 292, в 1940 году – 773 танка[1703]. В последующем все это сказалось, и на учете был каждый выпускаемый танк.

Следует отметить, что политическое руководство страны и командование РККА допустили просчет при определении требуемой численности танков в каждом из корпусов и количества танковых соединений.

Остро ощущался недостаток автомобилей, средств транспортировки горючего и тракторов, предназначавшихся для буксировки орудий и подвоза материальных средств. К 22 июня 1941 года общая укомплектованность механизированных корпусов автомобилями ГАЗ-АА составляла 66 %, ЗИС-5 – 31 %, бензоцистернами – 27 %, тракторами – 47 %[1704].

Одновременное формирование большого количества танковых и моторизованных соединений без учета имеющихся промышленных возможностей и реальных сроков поставки (перераспределения) вооружения и материальных средств войскам привели к снижению уровня боевой готовности и слаженности, имевшихся ранее танковых бригад и батальонов, которые растворились в огромной массе новых формирований. На этом фоне снизилась боеспособность стрелковых и кавалерийских дивизий, из которых было изъято большое количество наиболее подготовленных солдат, сержантов и офицеров. Стрелковые дивизии лишились штатных танковых батальонов. Низкая укомплектованность соединений танками (из 20 корпусов западных приграничных округов только восемь были укомплектованы более чем на 50 %, из них лишь четыре – на 80–100 %, а 13, 17, 18, 20, 24-й мк – только на 6–25 %, при этом восемь механизированных корпусов вообще не имели танков КВ и Т-34)[1705], необеспеченность средствами тяги и транспортом подвоза снижали боеспособность и маневренность механизированных корпусов.

Некоторое сравнение тактико-технических характеристик советских и немецких танков (см. табл. 25) свидетельствует, что советские танки Т-34 и КВ значительно превосходили немецкие по основным показателям (калибру орудий, количеству пулеметов, запасу хода, мощности двигателя и бронированию). Важным положительным качеством являлось наличие у них менее пожароопасного дизельного двигателя, в то время как большинство немецких танков имело бензиновые двигатели. Лобовую броню танков КВ и Т-34 не могли пробить снаряды немецких танков. В то же время их броня пробивалась орудиями КВ и Т-34. Не уступали по основным параметрам легким танкам вермахта и советские машины Т-26 и БТ. Несколько тысяч танков БТ было оснащено дизельными моторами.

Таблица 25. Основные тактико-технические характеристики танков к началу Великой Отечественной войны

При всех положительных качествах новых образцов бронетехники необходимо отметить, что они имели целый ряд существенных конструктивных недостатков. В первую очередь это касалось моторесурса двигателей, танки не выдерживали гарантийный километраж в 2000 км и выходили из строя после 800–1200 км пробега[1706].

Исправными и имеющими необходимый запас моторесурсов считались только 14,7 тыс., из которых в западных приграничных округах находилось 8885 машин (см. табл. 26)[1707]. Там же были сосредоточены и все новые танки: КВ – 554, Т-34 – 960. Основная часть танков принимала участие в боях на Халхин-Голе и в советско-финляндской войне, а также совершила продолжительные марши в западные области Украины и Белоруссии, в Прибалтику и Бессарабию, израсходовав почти полностью моторесурс двигателей. Ходовая часть большинства этой техники была изношена и требовала ремонта.

Таблица 26. Наличие, состояние и распределение танков накануне войны[1708]

В отличие от Германии, у которой имелись оперативные объединения типа танковой группы, в Советском Союзе подобные формирования отсутствовали. Их предполагалось создавать по мере необходимости в ходе войны, что не гарантировало четкого руководства действиями подобных объединений, так как для них заблаговременно не создавались соответствующие органы управления[1709].

Незавершенность формирования новых танковых соединений, их недоукомплектованность техникой и личным составом, слабая полевая выучка подразделений, неслаженность в работе штабов и в целом соединений как боевых единиц значительно снизили боеспособность танковых войск накануне войны.

Советская артиллерия являлась главной огневой силой Сухопутных войск. Организационно она состояла из войсковой артиллерии и артиллерии резерва Главного Командования (РГК). Части и подразделения войсковой артиллерии имелись во всех войсковых структурах Сухопутных войск от корпуса до роты. Стрелковые корпуса и дивизии имели по два артиллерийских полка, дивизии других родов войск – по одному[1710].

Артиллерия РГК предназначалась для усиления армий и корпусов и состояла из 14 пушечных и 60 гаубичных полков, 15 дивизионов большой мощности (БМ), двух отдельных батарей особой мощности (ОМ) и 12 отдельных минометных батальонов. В состав артиллерии РГК накануне воины входили десять артиллерийских противотанковых бригад, формирование которых началось в апреле 1941 года и к началу войны также не было завершено.

Удельный вес артиллерии РГК в общем количестве наземной артиллерии составлял 6,3 %, чего, как показал последующий боевой опыт, было крайне недостаточно.

Артиллерия оснащалась вполне современными для того времени артиллерийскими системами, значительная часть которых не уступала основным системам вермахта (см. табл. 27). В том числе были разработаны системы полевой реактивной артиллерии. Однако, несмотря на то, что еще в середине тридцатых годов на вооружение были приняты реактивные снаряды, внедрение наземных систем для их применения осуществлялось медленно. К началу войны было создано только семь боевых машин. Германия к этому времени уже имела четыре полка реактивной артиллерии, оснащенных 442 реактивными установками.

Для борьбы с танками противника единственным орудием противотанковой артиллерии являлась 45-мм пушка. Также для борьбы с ними предполагалось использовать 76-мм полковые и дивизионные орудия. Однако 76-мм орудие, состоявшее на вооружении стрелковых полков, обладало слишком низкой начальной скоростью полета снаряда для эффективной борьбы с немецкими танками. Перед самой войной ошибочно было прекращено производство 45-мм и 76-мм пушек, а также снятие с вооружения противотанковых ружей.

Таблица 27. Тактико-технические данные основных образцов артиллерийского вооружения Красной армии и вермахта к началу Великой Отечественной войны

Советско-финляндская война заставила военное руководство страны серьезно заняться производством минометов. Если на 1 января 1939 года в Красной армии имелось всего 3,2 тыс. минометов, то к 22 июня 1941 года их насчитывалось 56,9 тыс. Однако в производстве минометов наблюдалось чрезмерное увлечение малоэффективными, как показал последующий опыт боевых действий, 50-мм системами. К началу Великой Отечественной войны в Красной армии насчитывалось 36,8 тыс. таких минометов, а в вермахте только 16 тыс.

Самым слабым местом советской артиллерии являлись средства тяги. В стрелковой дивизии все артиллерийские системы, за исключением орудий гаубичного полка, имели конную тягу. Вся остальная артиллерия была оснащена тихоходными сельскохозяйственными тракторами. Были разработаны образцы специальных артиллерийских тягачей, однако промышленность не успела обеспечить ими войска. Укомплектованность тракторами составляла 37,8 %.

Всего на 22 июня 1941 года в Красной армии насчитывалось 115 900 орудий и минометов. Около 2,3 тыс. орудий и минометов (без 50-мм) находилось на вооружении частей береговой обороны и 4,5 тыс. составляли зенитные орудия Войск ПВО страны. Таким образом, войсковая артиллерия сухопутных войск и артиллерия РГК насчитывали свыше 72 тыс. орудий и минометов (без учета 50-мм минометов), 46,8 тыс. из которых находилось в составе войск западных приграничных военных округов[1711].

В целом накануне войны советская артиллерия уступала германской в подвижности, в реактивных системах и в оснащенности средствами артиллерийской разведки. Каждая дивизия вермахта имела довольно современный штатный дивизион артиллерийской инструментальной разведки. В Красной армии подобными дивизионами располагали только артиллерийские полки РГК.

Кроме того, ввиду незавершенности формирования артиллерийских противотанковых бригад в Красной армии, в отличие от вермахта, практически не было противотанковых средств РГК.

Значительная роль отводилась кавалерии. Считалось, что конница может успешно действовать совместно с танковыми соединениями в составе армейских и фронтовых подвижных групп.

В связи с формированием механизированных корпусов число кавалерийских дивизий с лета 1940 года до начала войны сократилось с 25 до 13[1712]. В кавалерии осталось четыре корпусных управления. Каждый корпус имел, как правило, две дивизии. Дивизия включала четыре кавалерийских и один танковый полк, конно-артиллерийский и зенитный дивизионы, а также подразделения обеспечения и обслуживания. Кавалерийские дивизии, объединенные в кавалерийские корпуса, в соответствии с теорией глубокой наступательной операции должны были наряду с механизированными корпусами составлять конно-механизированную армию (группу) фронта, предназначавшуюся для развития успеха во фронтовой наступательной операции.

СССР являлся пионером создания воздушно-десантных войск. Первой советской воздушно-десантной частью стал созданный в марте 1931 года по инициативе М. Н. Тухачевского опытный воздушно-десантный отряд. 5 января 1932 года РВС СССР принял решение о создании четырех авиамотоотрядов[1713]. Через два года в маневрах участвовало 600 парашютистов. В 1935 году на Киевских, а 1936 году на Белорусских маневрах десантировалось до 3 тыс. парашютистов, а 8 тыс. человек с артиллерией, легкими танками и другой боевой техникой высаживались посадочным способом.

В соответствии с разработанной теорией глубокой наступательной операции воздушно-десантные части и соединения должны были высаживаться в тылу противника в интересах фронта, армии, корпуса или дивизии. Предполагалось, что таким образом они будут воздействовать на оборону противника по всей ее глубине.

Всего в РККА к лету 1940 года имелось шесть воздушно-десантных бригад. Однако их боевые возможности были невысоки, и бригады не могли эффективно решать возложенные на них задачи. Поэтому в конце апреля 1941 года началось формирование пяти воздушно-десантных корпусов. Каждый корпус должен был состоять из трех воздушно-десантных бригад, танкового батальона и других подразделений. На их комплектование было обращено несколько стрелковых дивизий. Однако время, отпущенное на реорганизацию воздушно-десантных войск, не позволило к началу войны сформировать и подготовить соединения к выполнению задач по предназначению.

Следует отметить, что в Красной армии не было специальной военно-транспортной авиации, а предназначавшиеся для транспортировки десантов бомбардировщики ТБ-3 представляли собой устаревшие, тихоходные машины. Только 5 июня 1941 года было принято решение о формировании при каждом воздушно-десантном корпусе двух десантно-бомбардировочных полков. Однако до начала войны эти полки не удалось обучить транспортировке и выброске воздушных десантов.

Следовательно, воздушно-десантные войска, которым в теории глубокой операции отводилась весьма существенная роль, накануне войны были еще в стадии формирования.

Специальные войска, выполняющие важнейшую задачу по обеспечению боевых действий, также находились в процессе реорганизации и технической перестройки.

Организационно инженерные войска РККА состояли из войсковых и армейских частей и подразделений, а также частей резерва Главного Командования. Стрелковый полк имел саперную роту, стрелковая дивизия – саперный батальон двухротного состава, стрелковый корпус – инженерно-саперный батальон трехротного состава. В танковой дивизии имелся моторизованный саперный батальон, в штате армий находились инженерные батальоны и отдельные специальные роты. Инженерные части резерва Главного Командования были представлены отдельными инженерными и понтонно-мостовыми батальонами. В феврале-марте 1941 года на их основе было сформировано 18 инженерных и 14 понтонно-мостовых полков РГК численностью до 1000 человек каждый[1714]. Накануне войны почти все дивизионные и корпусные саперные батальоны и девять из десяти инженерных полков западных приграничных округов выполняли задачи инженерного оборудования местности и строительства оборонительных сооружений в назначенных районах. Практически это означало, что соединения и объединения приграничных округов оставались без сил и средств инженерного обеспечения боевых действий, что в итоге привело к значительному снижению и без того невысокого уровня боеспособности войск этих округов.

Накануне войны войска связи состояли из частей и подразделений связи, организационно входивших в состав соединений и частей различных родов войск и частей связи резерва Главнокомандования (РГК), к которым относились все части центрального, окружного и армейского подчинения. В составе батальонов имелись взводы, полков – роты, дивизий и корпусов – батальоны связи. Окружные и армейские части связи насчитывали 19 отдельных полков (14 окружных и пять армейских), 25 отдельных батальонов (23 отдельных батальона связи и два отдельных линейных батальона связи) и 16 радиодивизионов.

Однако перед войной в них не хватало современных средств связи, фактически отсутствовали мобилизационные и неприкосновенные запасы имущества связи. Радиосеть Генштаба была обеспечена радиостанциями типа PAT только на 39 %, а радиостанциями типа РАФ и заменяющими их 11-АК и другими – на 60 %, зарядными агрегатами – на 45 %. Приграничный Западный военный округ располагал радиостанциями только на 27 %, Киевский военный округ – на 30 %, Прибалтийский военный округ – на 52 %. Примерно так же обстояло дело и с другими средствами радио– и проводной связи. Подземной кабельной сети, необходимой для обслуживания оперативных и стратегических инстанций, не было вообще.

Выступая в конце мая 1941 года на расширенном заседании Политбюро ЦК ВКП(б), начальник Генштаба Красной армии генерал армии Г. К. Жуков сказал, что «крайне слабым нашим местом являются войска связи», на что И. В. Сталин ответил ему: «Это действительно наша ахиллесова пята. Но думаю, что здесь едва ли можно быстро сделать что-нибудь серьезное, сейчас же устранить имеющиеся в этой области недостатки. Придется какое-то время исходить из того, что есть»[1715].

В связи с резким увеличением количества стрелковых, бронетанковых, артиллерийских, воздушно-десантных и других соединений и частей потребность в средствах связи быстро возрастала. Поэтому, например, связь в ВВС и танковых войсках скорее была обозначена, чем имелась. В Московском военном округе на 1 января 1940 года радиостанции стояли только на 43 самолетах из 583. До начала войны для бронетанковых войск выпускалось в месяц около 400 радиостанций 71-ТК и 5–10 радиостанций РСМК. Учитывая, что радиостанции устанавливались лишь на танке командира танковой роты (то есть было радиофицировано только 10–20 % от общего выпуска танков), такое количество радиостанций удовлетворяло потребности танкистов в мирное, но не в военное время[1716].

Среди командного состава и в общевойсковых штабах имела место недооценка радио как основного средства связи в современной войне. Данный недостаток был отмечен даже в приказе народного комиссара обороны от 15 февраля 1941 года. В частности, там было подчеркнуто, что некоторые командиры частей, соединений и их начальники штабов не принимают надлежащих мер к овладению искусством управления войсками по радио.

Безусловно, недостаток средств связи, неумение многих командиров использовать радиосредства резко ограничивали способность войск действовать в условиях быстро меняющейся обстановки, в отрыве от главных сил, характерных для начала войны. В мирное время войска связи содержались в сокращенном виде, что не обеспечивало их быстрое развертывание с началом войны[1717]. В результате таких действий для фронтовых и армейских полевых управлений недоставало: 18 отдельных полков связи – 48,6 % общей потребности; 73 отдельных линейных батальона связи – 74,4 %; 162 отдельных командно-штабных рот – 100 %; 84 отдельных телеграфно-строительных роты – 97,7 %; отдельных телеграфно-эксплуатационных рот – 96 % и трех отдельных радиодивизионов, или 50 %[1718].

Перед войной химические войска располагали техническими средствами для индивидуальной защиты, ведения химической разведки, дегазации местности, а также огнеметными установками, аппаратами для дымопуска и другой специальной техникой.

Они состояли из отдельных батальонов противохимической обороны и отдельных дегазационных батальонов центрального и окружного подчинения. В объединениях и соединениях имелись дегазационные роты. В каждом полку создавались взводы противохимической обороны и огнеметные команды. В танковые соединения включались батальоны и роты огнеметных танков.

В целом анализ состояния Сухопутных войск Красной армии и их боеспособности накануне Великой Отечественной войны показывает, что ее начало застало все рода войск в стадии реорганизации и крупных преобразований, направленных на резкое усиление их огневой мощи и маневренности, в первую очередь за счет создания большого количества механизированных и воздушно-десантных корпусов, других соединений и частей. Реорганизация нарушила сложившиеся организационно-штатные структуры, а создать новые и осуществить их боевое слаживание к началу войны не удалось. Особенно низким был уровень боеспособности в воздушно-десантных и танковых войсках. Наиболее слабыми местами Сухопутных войск Красной армии являлись: содержание соединений в штатах мирного времени, низкий уровень их укомплектованности транспортом, недостаток средств противотанковой и противовоздушной обороны и низкая обеспеченность войск радиосредствами.

По характеру выполняемых задач к сухопутным войскам приближались пограничные и внутренние войска.

К началу войны численность пограничных войск составляла 165 тыс. человек[1719]. Основная их часть находилась на западной и дальневосточной границах. В состав пограничных войск, охранявших западную границу от Баренцева до Черного морей, входило восемь пограничных округов, имевших 49 пограничных отрядов, десять отдельных пограничных комендатур, семь отрядов пограничных судов, восемь окружных школ младшего начсостава, другие части подразделения специального назначения, а также 11 полков оперативных войск. Общая численность пограничных войск, охранявших западную границу, составляла около 100 тыс. человек[1720], или 60 % общей численности пограничных войск[1721].

Пограничные отряды имели в основном однотипную организацию и вооружение. Пограничный отряд состоял из четырех-пяти пограничных комендатур, каждая из которых имела четыре линейные пограничные заставы (42–64 чел.), резервную заставу (42 чел.) и управление пограничной комендатуры; маневренной группы (150–250 чел.), состоявшей из трех-пяти застав (по 50 чел.) и управления маневренной группы; школы сержантского состава (70–100 чел.). Всего пограничный отряд имел: личного состава – 1400–2000 человек, ротных минометов (РМ-50) – 20–30; станковых пулеметов системы «Максим» – 48–60, ручных пулеметов – 80–122, винтовок —1200–1800, автомашин разных – 25–30, лошадей – 200–300, служебных собак – 120–160[1722].

В силу специфических задач по охране границы командование и личный состав пограничных войск не имели навыков в организации и ведении боевых действий в полевых условиях. Этот недостаток в подготовке командного состава погранвойск, особенно старшего, можно было устранить путем их привлечения к участию в войсковых и командно-штабных учениях соединений и объединений военных округов. К сожалению, такая форма подготовки старших командиров погранвойск в предвоенные годы почти не применялась.

Вооружение и организация подразделений пограничных войск позволяли им вести борьбу преимущественно с одиночными нарушителями границы и небольшими разведывательно-диверсионными группами.

Внутренние войска охраняли правительственные учреждения, наиболее важные промышленные предприятия и другие объекты оборонного значения. На них возлагались также охрана железнодорожных сооружений, сопровождение воинских и особо ценных грузов, конвоирование лиц, содержащихся под стражей, обслуживание судебных учреждений, наружной охраны тюрем. Кроме того, они привлекались и для охраны общественного порядка.

По составу вооружения, техническому оснащению внутренние войска не предназначались для ведения боевых действий с крупными силами противника.

Войска НКВД СССР по охране железнодорожных сооружений состояли из семи дивизий и пяти бригад; по охране особо важных предприятий промышленности – из пяти бригад, двух отдельных полков и девяти батальонов. Конвойные войска – из десяти бригад и двух отдельных полков.

С марта 1941 года в составе НКВД начало функционировать Управление оперативных войск, которому подчинялись части оперативного назначения и военно-учебные заведения. Ему были подчинены 11 оперативных полков, находившихся на территории приграничных округов, дивизия имени Ф. Э. Дзержинского, дислоцировавшаяся в Москве, и другие части[1723].

На территории Прибалтийского, Западного и Киевского особых военных округов из находившихся там оперативных полков накануне войны были сформированы 21, 22 и 23-я мотострелковые дивизии. Однако к началу войны они не были полностью укомплектованы. Всего в оперативных войсках (вместе с военно-учебными заведениями) насчитывалось около 41,5 тыс. человек, из них около 16 тыс. находилось вблизи западной границы[1724].

С начала 1941 года все пограничные железные дороги полностью принимаются под охрану войсками НКВД (было дополнительно принято 117 объектов), охрана организуется по гарнизонному принципу. В ротах вместо взводов вводилось шесть типов гарнизонов (в зависимости от размера охраняемых мостов и других сооружений). Накануне войны войска охраняли 1697 объектов, их штатная численность составляла 62 157 человек.

Постановлением СНК СССР от 7 октября 1940 года все вопросы, относящиеся к местной противовоздушной обороне (МПВО), охватывающие мероприятия по подготовке городов, населенных пунктов и объектов народного хозяйства при нападении противника с воздуха, возлагались на Наркомат внутренних дел[1725].

28 октября 1940 года в составе НКВД было образовано Главное управление местной противовоздушной обороны. На него возлагались следующие задачи: организация МПВО населенных пунктов, предприятий, железнодорожных узлов и других объектов в угрожаемой зоне; руководство подготовкой местных советских и общественных организаций и гражданских наркоматов к противовоздушной обороне, строительством убежищ, укрытий и эвакуацией населения в угрожаемых зонах; разработка мероприятий по светомаскировке и ликвидации последствий воздушного нападения.

Накануне Великой Отечественной войны в МПВО входило три инженерно-противохимических полка (Москва, Ленинград, Баку) и четыре инженерно-противохимических батальона.

Система МПВО находилась в стадии организации. В большинстве городов формирования существовали лишь на бумаге, не все население успело получить необходимые знания и навыки.

Не меньшее значение имела охрана государственных оборонных объектов. Росло число режимных предприятий, а сил войсковой охраны не хватало.

Накануне Великой Отечественной войны войска НКВД охраняли 145 объектов. Штатная численность охраны составляла 29,9 тыс. человек.

Конвойные части обслуживали 156 судебных учреждений, несли службу на 176 железнодорожных маршрутах. В военное время на эти части возлагались конвоирование военнопленных от пунктов приема до лагерей для военнопленных и охрана последних. Численность конвойных войск увеличилась к июню 1941 года до 38 311 человек. Они состояли из двух дивизий и семи бригад.

За два предвоенных года общая численность внутренних войск увеличилась на 26,7 тыс. человек, в том числе оперативных – на 16,4 тыс., железнодорожных – на 12 тыс., конвойных – на 9,5 тыс. Промышленные войска сократились на 11,2 тыс. человек. Общая численность войск накануне войны составляла 171,9 тыс. человек[1726].

Из общего состава оперативных войск одна треть располагалась в приграничных районах (три мотострелковые дивизии и отдельный мотострелковый полк), во внутренних округах дислоцировались одна дивизия, семь полков, три отдельных батальона.

Перед войной в железнодорожных войсках имелось девять дивизий, пять бригад, в промышленных – дивизия и пять бригад. Характерной особенностью войск была их дислокационная разбросанность и раздробленность. Они обучались действиям при обороне объектов, но оставались неотработанными вопросы взаимодействия друг с другом, частями РККА, порядок снятия с охраны, стягивания и сосредоточения гарнизонов и др.

Что касается задачи охраны прифронтовой полосы, то здесь нерешенных вопросов было еще больше. Напряженность обстановки в приграничных районах нарастала, требуя от руководства войск, командиров всех степеней принятия мер по усилению несения службы, повышению боеготовности. Однако своевременно все это сделать не удалось.

Авиационная боевая техника наряду с танками и артиллерией считалась приоритетной в советском военном строительстве. Особенно интенсивно она развивалась накануне войны. В 1940 году ассигнования на развитие авиационной промышленности составляли 40 % всего военного бюджета страны[1727]. Началось производство более совершенных машин типа МиГ-3, ЛаГГ-3, Ил-2, Пе-2 и др. По своим тактико-техническим характеристикам они не уступали аналогичным самолетам германских ВВС, а таких штурмовиков, как Ил-2, не имела ни одна армия в мире. Однако накануне войны производство новых самолетов только развертывалось, а основную массу боевых машин составляли самолеты старых образцов, уступавших немецким по всем важнейшим показателям (см. табл. 28).

К 22 июня 1941 года в составе ВВС имелось 266 полков, 19,1 тыс. боевых самолетов, из которых исправными считались 16,9 тыс.[1728]

Таблица 28. Тактико-технические данные основных типов самолетов к началу Великой Отечественной войны[1729]

Опыт применения авиации в советско-финляндской войне был изучен советским военным руководством. В условиях, когда главная задача сухопутных войск состояла в прорыве мощной укрепленной обороны противника на небольших участках фронта, требовалось сосредоточить усилия авиации главным образом в интересах общевойсковых армий. Истребительной авиации и ПВО отражать массированные налеты авиации противника в той войне не приходилось.

С началом Второй мировой войны на Западе совершенно в другой обстановке действовала германская авиация, применяя мощные массированные удары, особенно при действиях по войсковым и авиационным группировкам. Для этого противник имел крупные, централизованно управляемые объединения (воздушные флоты). Опыт первого периода Второй мировой войны не был достаточно учтен советским командованием. Одни и те же по своему составу полки – истребительной, бомбардировочной и штурмовой авиации – были равномерно распределены между фронтовой и армейской группами авиации, а часть соединений дальнебомбардировочной авиации (ДБА) отдана в оперативное подчинение командующим войсками округов. Такими организационными мероприятиями были созданы условия, ограничивающие возможности массированного, централизованного использования ВВС для отражения воздушного нападения крупных сил авиации противника и сосредоточения своих ударных сил для разгрома его основных авиационных и войсковых группировок.

В 1941 году удельный вес бомбардировщиков и штурмовиков составлял 41,4 %, истребителей – 53,4 %, а разведывательной авиации – всего 3,2 %. Учитывая, что главная угроза СССР исходила от Германии, основная группировка советских ВВС располагалась на Западе (см. табл. 29). Здесь было сосредоточено до 70 % дальнебомбардировочной и свыше 50 % фронтовой и армейской авиации. На Востоке находилось до 16 % ДБА и 2,3 % фронтовой и армейской авиации. Остальные силы располагались во внутренних округах и на юге. Свыше 3000 самолетов внутренних военных округов входили в резерв, предназначенный для восполнения потерь на любом из театров войны.

В целом такое решение на стратегическую группировку ВВС страны соответствовало складывавшейся в 1941 году военно-политической обстановке.

Таблица 29. Наличие, состояние и распределение боевых самолетов ВВС Красной армии накануне войны

Весьма медленно происходило перевооружение и переучивание экипажей на новую авиационную технику. 15 из 35 перевооружаемых полков имели менее 50 % самолетов от штатной численности.

Тыловые органы ВВС к началу войны находились в стадии реорганизации – переходе к системе районов авиационного базирования. В каждом районе планировалось иметь авиабазу, состоящую из четырех-пяти батальонов аэродромного обслуживания. Реорганизация должна была обеспечить свободу маневрирования авиации, избавив боевые авиачасти от тыловых органов (авиапарков). К 22 июня 1941 года переформирование тыловых органов не было завершено. Из десяти районов только восемь были частично сформированы. К тому же обеспеченность тыловых частей техническими средствами была в пределах 30–40 % штатной потребности частей военного времени. Незавершенность перестройки тыла не давала возможности осуществлять межфронтовой маневр авиации.

Управление авиацией было децентрализовано. Находясь в оперативном подчинении командующих войсками военных округов и армиями, соединения фронтовой и армейской авиации в то же время в вопросах всестороннего обеспечения полностью зависели от начальника ВВС. Подобная ситуация сложилась и в отношении соединений дальнебомбардировочной авиации, которые оперативно подчинялись командующим военными округами. Таким образом, было допущено ослабление контроля за боеготовностью ВВС. Не было принято надлежащих мер к обеспечению их качественного превосходства над немецкой авиацией.

Слабо развитая аэродромная сеть привела к скученному базированию авиации. Система связи и тыла ВВС оказалась к началу войны неподготовленной для обеспечения боевых действий ВВС.

В целом советские ВВС к 22 июня 1941 года не были в полной мере подготовлены к отражению внезапного нападения вооруженных сил Германии.

Военно-теоретическая мысль в СССР верно определила тенденции в развитии военно-воздушных сил потенциальных противников и связанную с этим угрозу воздушного нападения на крупные административно-политические центры, важные военно-экономические районы и другие стратегические объекты тыла СССР, а также значение противовоздушной обороны (ПВО) страны в общем комплексе задач вооруженных сил. ПВО отводилась важная роль в обеспечении нормальной работы тыла страны, его высокой эффективности, способности снабжать фронт всем необходимым для ведения напряженных и длительных боевых действий против сильного противника в условиях массового применения авиации. С началом войны под ее прикрытием должно было проводиться беспрепятственное развертывание вооруженных сил и оборонной промышленности.

Приведение в соответствие органов руководства, технического оснащения и организационной структуры войск ПВО возложенным задачам потребовало соответствующей перестройки всей системы ПВО.

Техническую основу войск ПВО страны перед войной составляли самолеты-истребители, зенитная артиллерия, зенитные пулеметы, прожекторы, аэростаты заграждения, оптические и акустические средства разведки воздушного противника.

Образцы зенитной артиллерии, стоявшие на вооружении войск ПВО, представлены в таблице 30. Из приведенных данных видно, что советские зенитные пушки обладали характеристиками, не уступавшими лучшим образцам немецких пушек.

Таблица 30. Сравнение тактико-технических характеристик зенитных орудий РККА и вермахта к началу Великой Отечественной войны[1730]

Одновременно войска ПВО оснащались приборами управления артиллерийским зенитным огнем (ПУАЗО), решавшими задачу расчета точки встречи снаряда с целью, стратегическими дальномерами, предназначавшимися для визуального определения координат воздушных целей. Части аэростатов воздушного заграждения в военный период получили на вооружение аэростаты отечественного производства. Зенитные прожекторные части имели советские зенитные прожекторы с дальностью действия светового луча 7–9 км. Основой службы воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС) в межвоенный период являлись визуальные наблюдательные посты, вооруженные оптическими средствами наблюдения и телефонными средствами связи. Координаты воздушных целей (дальность, высота, азимут, курс) определялись этими постами с большими погрешностями только в условиях хорошей видимости днем.

Положение начало улучшаться с внедрением в войска ПВО радиолокационных станций РУС-1 (радиоуловитель самолетов). Станция фиксировала полет самолетов на участке фронта протяженностью 80–100 км. Ее боевое использование было впервые осуществлено во время советско-финляндской войны 1939–1940 годов. В войсках ПВО страны имелось 45 комплектов РУС-1, затем их производство было прекращено, так как осенью 1939 года прошла испытания более свершенная РЛС обнаружения самолетов «Редут», которая в июле 1940 года была принята на вооружение под названием РУС-2. Эта станция позволяла обнаруживать воздушные цели в зоне радиусом 100–120 км и на высотах до 7000 м, а также определять азимут цели и дальность до нее.

Одновременно с ростом технической оснащенности войск ПВО совершенствовалась и их организация. Основной тенденцией в организационном совершенствовании войск ПВО являлось укрупнение тактических единиц. Вместо отдельных подразделений (батарей, отрядов, дивизионов) формируются части и соединения зенитной артиллерии и истребительной авиации.

В феврале 1941 года ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли совместное постановление «Об усилении противовоздушной обороны страны», в соответствии с которым началась реорганизация системы ПВО. Руководство войсками ПВО возлагалось: в центре – на Главное управление ПВО территории СССР, в военном округе – на заместителя командующего войсками округа по ПВО, который и являлся командующим зоной ПВО, в районе – на командиров корпусов, дивизий или бригад.

Территория приграничных и наиболее важных внутренних европейских районов страны на глубину до 1200 км от государственной границы была разделена на 13 зон ПВО (Северная, Северо-Западная, Западная, Киевская, Южная, Северо-Кавказская, Закавказская, Средне-Азиатская, Забайкальская, Дальневосточная, Московская, Орловская, Харьковская)[1731], границы которых совпадали с границами военных округов.

Территория военного округа, представлявшая собой зону ПВО, делилась на районы, а районы – на пункты ПВО. В состав зоны ПВО входили все силы и средства противовоздушной обороны, выполнявшие задачи ПВО пунктов и объектов, расположенных на территории данной зоны. Управление истребительной авиацией осуществлял командующий военно-воздушными силами военного округа. По своему боевому составу зоны ПВО представляли, по существу, оперативные объединения войск противовоздушной обороны.

В основу созданной к началу войны системы ПВО страны был положен принцип массирования сил и средств для обороны наиболее важных центров и объектов. Главная задача противовоздушной обороны страны заключалась в обеспечении нормальной жизнедеятельности тыловых объектов страны в условиях активных наступательных действий авиации противника. Основные усилия противовоздушной обороны сосредоточивались на глубину 500–600 км от государственной границы на западе и 200–250 км на Кавказе. В этой зоне было сосредоточено до 90 % всей имеющейся в то время в войсках ПВО зенитной артиллерии среднего калибра (основного огневого средства ПВО), причем на оборону трех важнейших центров страны – Москвы, Ленинграда, Баку – было поставлено 42,4 % всех батарей и до 50 % истребительных авиационных полков[1732].

Начиная с июня 1941 года войска ПВО стали обеспечиваться орудиями среднего калибра (76 и 85 мм) на 84 %, зенитными пулеметами – на 55,7 %. Части и соединения ПВО западных приграничных зон получили новую материальную часть в несколько большем количестве. Зенитными орудиями они были оснащены на 90–95 %, пулеметами – на 70,6 %[1733].

К началу войны в составе Войск ПВО страны имелось три корпуса, две дивизии, девять отдельных бригад, а также 28 отдельных зенитных артиллерийских полков, 109 отдельных зенитных артиллерийских дивизионов, 28 отдельных зенитных пулеметных рот, шесть полков, 35 отдельных батальонов, пять отдельных рот и четыре радиобатальона ВНОС[1734]. В них насчитывалось: личного состава – 182 тыс. человек, зенитных орудий среднего калибра – 3329, малого калибра – 330, зенитных пулеметов – 650, прожекторов – 1500, аэростатов заграждения – 850, радиолокационных станций обнаружения – до 45. Выделенные из состава ВВС 40 истребительных авиационных полков насчитывали около 1500 самолетов[1735].

Средства ПВО имелись и в общевойсковых соединениях. В стрелковых дивизиях и корпусах для противовоздушной обороны штатами предусматривались зенитные дивизионы, на вооружение которых должны были поступить 76-мм и 37-мм пушки. Однако к началу 1941 года орудий калибра 37 мм насчитывалось всего 1382 при штатной потребности более 4,9 тыс.[1736] Основная масса танковых, моторизованных и стрелковых дивизий имела по 4–8 орудий вместо 12, положенных по штату.

Основными недостатками в состоянии войск ПВО к началу войны являлись: неукомплектованность ряда частей и соединений ПВО материальной частью; незавершенность перевооружения войск ПВО новейшими средствами разведки и управления; недостаточная подготовка и оснащение частей ПВО к действиям ночью; несоответствие укомплектованности частей ПВО в мирное время требованиям их полной готовности к отражению внезапных ударов с воздуха, что потребовало отмобилизования и развертывания соединений и частей ПВО страны на общих основаниях с началом войны[1737].

Распределение сил и средств ПВО по зонам фактически означало их распыление, что в конечном счете привело к ослаблению противовоздушной обороны на главных операционных направлениях. Если зенитно-артиллерийские средства полностью подчинялись помощнику командующего войсками округа по ПВО, то истребительные соединения и части оставались в двойном подчинении: командующему ВВС округа и помощнику командующего войсками округа по ПВО. Такая система управления средствами ПВО, как показал последующий опыт, затрудняла централизованное использование всех сил и средств ПВО для решения стоящих перед ними задач.

К недостатку можно также отнести отсутствие в Красной армии формирований ПВО РГК, предназначенных для усиления фронтов и армий. В вермахте эту роль играли части ПВО, переданные в подчинение командования групп армий из состава ВВС Германии.

В предвоенные годы интенсивно развивалась боевая техника и вооружение Военно-морского флота, совершенствовалась его организационная структура. Продолжала реализовываться программа третьей пятилетки. С 1936 года осуществлялась программа строительства «Большого океанского флота». Однако в связи с нарастающей военной угрозой 19 октября 1940 года было принято решение прекратить строительство кораблей с большим сроком постройки[1738]. Только за 11 месяцев 1940 года было введено в строй сто различных боевых кораблей, главным образом эскадренных миноносцев, подводных лодок, тральщиков, торпедных катеров[1739].

В предвоенный период подводные лодки рассматривались как основной род сил для действий на морских сообщениях и для борьбы с боевыми кораблями противника. Для действий у своих берегов предназначались малые подводные лодки типа «М». Их можно было транспортировать по железным дорогам. Еще в начале 1930-х годов для действий в открытом море началась серийная постройка средних подводных лодок типа «Щ» и «С». Строились и большие подводные лодки типа «Л», которые кроме мощного торпедного вооружения имели устройства для постановки мин. Это были первые подводные минные заградители советской постройки. В 1936 году началось строительство крейсерских подводных лодок типа «К», которые были одними из самых сильных лодок в мире по вооружению и быстроходности. Большую часть вступивших в строй подводных лодок составляли малые и средние.

Надводные корабли, находящиеся в строю, рассматривались как основной род сил ВМФ. Наряду с кораблями советской постройки в составе флота оставалось довольно много кораблей постройки до 1917 года[1740]. Они обладали большой скоростью, хорошей мореходностью, достаточно мощным вооружением.

Значительное внимание уделялось авиации ВМФ. Лишь за один 1940 год авиация флота выросла на 39 %, хотя и рассматривалась перед войной как обеспечивающий род сил[1741]. Самолетный парк авиации включал самолеты различных типов, но в своем большинстве (87,5 %) это были машины старой конструкции.

В предвоенном строительстве ВМФ по объективным, в принципе, причинам выявился и ряд недостатков, повлиявших на его боеспособность. Это прежде всего незавершенность его строительства. Верный по существу в предвоенные годы курс на развитие подводного флота не учитывал до конца технические возможности подводных лодок, а также возможности их базирования.

На всех флотах не хватало малых боевых кораблей и катеров для несения дозорной службы на подходах к базам, для поиска и уничтожения подводных лодок противника, для охранения транспортов и крупных надводных кораблей в море. Количество тральщиков, имевшихся на флотах, не соответствовало потенциальной минной опасности, возникавшей в прибрежных водах в случае начала войны. Военно-морская академия и Военный совет Краснознаменного Балтийского флота в свое время обращали на это внимание военно-политического руководства страны. По предварительным подсчетам, на Балтике необходимо было иметь до 200 современных тральщиков[1742].

Но это предложение в силу экономических возможностей государства не могло быть вовремя реализовано. По этой же причине флоты и флотилии были слабо обеспечены вспомогательными судами и транспортными средствами для организации тылового обеспечения. Отсутствовали на флотах и десантные суда специальной постройки.

Малая скорость, ограниченная дальность полета и небольшая грузоподъемность самолетов морской авиации не могли не сказаться на решении авиацией поставленных задач на море и приморских направлениях в начале войны. Истребительная авиация не могла надежно прикрыть с воздуха надводные корабли в силу ограниченного радиуса действия, слабого вооружения и малой продолжительности пребывания в воздухе[1743]. Гидросамолеты составляли около 40 % всех самолетов ВМФ[1744]. В большинстве это были машины еще более устаревшие, чем сухопутная колесная авиация. В целом морская авиация пополнялась самолетами по остаточному принципу.

Силы и средства противовоздушной обороны флота в количественном и качественном отношениях требовали дальнейшего совершенствования. Не хватало зенитных средств на Северном флоте. Достаточно сказать, что такой важный незамерзающий порт, как Мурманск, прикрывался всего одной зенитной батареей. Корабли флота также имели слабое зенитное вооружение.

В целом к началу Великой Отечественной войны флот имел три линейных корабля, семь крейсеров (из них четыре новых типа «Киров»), 61 лидер и эскадренный миноносец, 269 торпедных катеров, 218 подводных лодок, 22 сторожевых корабля, 80 тральщиков. Находились в постройке 219 кораблей, что свидетельствует о том, что советское руководство знало об имевшихся недостатках в строительстве флота и стремилось по мере возможностей их устранить. Самолетный парк авиации ВМФ насчитывал 2824 машины различных типов[1745].

Морская артиллерия пополнилась рядом новых образцов орудий и установок. Так, на вооружение поступили: 180-мм пушки – в трехорудийных башнях; 130-мм палубные установки Б-13; 100-мм универсальные палубные установки Б-24.

Для береговой артиллерии, в дополнение к введенным в строй до 1917 года, были построены башенные батареи 180-мм и 305-мм калибра, транспортеры железнодорожной артиллерии калибром 100, 152, 180, 305 и 356 мм. Советские конструкторы разработали уникальную и сложнейшую 406-мм артиллерийскую установку.

В развитии торпедного вооружения первостепенное значение придавалось скорости и дальнобойности. Советские торпеды не уступали большинству иностранных образцов[1746].

Также флоты не располагали достаточным количеством минного оружия. Например, обеспеченность минами заграждения составила на Балтийском флоте 69,5 %, Северном – 12,5 %, минными защитниками соответственно 85 % и 9 %[1747].

Не менее серьезным недостатком в минном вооружении к началу Великой Отечественной войны явилось также недостаточное количество неконтактных мин и донных неконтактных мин, приспособленных для постановки из торпедных аппаратов подводных лодок. Отставание в создании неконтактных мин в значительной степени обусловило и отставание в разработке неконтактных тралов, а это значительно осложнило борьбу с неприятельскими минами в начале войны.

По глубинным бомбам и некоторым другим разновидностям противолодочных средств советский ВМФ значительно уступал флотам союзников СССР и в меньшей степени флоту Германии.

Значительно хуже обстояло дело со средствами гидроакустического наблюдения. Причиной этого была относительная молодость советской гидроакустической техники, которая начала развиваться только во время первых двух пятилеток. Ни один из образцов шумопеленгаторов и приборов подводной связи, которыми к 22 июня 1941 года были вооружены корабли отечественного производства, не отвечал существовавшим требованиям наблюдения за подводными лодками.

К началу войны ВМФ располагал вполне современными средствами радиосвязи, и в частности аппаратурой коротковолнового диапазона. Имелся ряд достижений в области радиолокационного наблюдения (станции РУС-1 и РУС-2) и электрооптики (теплопеленгаторы), но в целом технические средства наблюдения развивались недостаточными темпами. Более совершенные средства радиолокации, над созданием которых велись работы в течение предвоенных лет, появились только во время войны.

Советский ВМФ к началу войны организационно включал четыре высших оперативных объединения: Северный, Краснознаменный Балтийский, Черноморский и Тихоокеанский флоты, а также пять оперативных объединений: Дунайскую (входила в состав ЧФ), Каспийскую, Пинскую, Краснознаменную Амурскую и Северо-Тихоокеанскую (входила в состав ТОФ) военные флотилии. Флоты состояли из надводных и подводных сил, морской авиации, береговой обороны, служб наблюдения и связи, обеспечивающих их действия, а также тыла[1748].

В составе флотов надводные корабли организационно объединялись в эскадры (как высшее соединение надводных кораблей), бригады и отдельные дивизионы. Так, в составе наиболее мощных Балтийского и Черноморского флотов имелось по одной эскадре, в составе Тихоокеанского флота – бригада эскадренных миноносцев и в составе Северного флота – отдельный дивизион эскадренных миноносцев.

Подводные лодки объединялись в бригады (на Северном флоте – одна, на Балтийском – три, на Черноморском – две и на Тихоокеанском – четыре).

На всех флотах, кроме Северного, были организованы бригады торпедных катеров. Для действий в особых, шхерных условиях на Балтийском флоте была создана бригада шхерных кораблей.

Была разработана и введена организация охраны водного района (ОВР), объединявшая силы и средства противовоздушной, противокатерной и противолодочной обороны районов базирования флота.

Авиация флотов организационно объединялась в бригады, полки и отдельные эскадрильи. В составе Балтийского флота к началу войны имелось три авиационные бригады, два авиаполка и семь отдельных авиаэскадрилий; Черноморский флот имел две бригады, один полк, десять отдельных эскадрилий и один авиаотряд; Северный флот – два полка, одну отдельную авиаэскадрилью и звено связи.

Тыловые органы авиации флотов находились в стадии реорганизации, которая не была закончена к началу войны, что затрудняло обеспечение ее боевых действий.

В ряде случаев базирование сил флота в оперативном плане было неблагоприятным и не отвечало задачам, поставленным перед флотами в начале войны. Имевшиеся на Северном и Тихоокеанском флотах военно-морские базы не были достаточно оборудованы ремонтными средствами, причальным фронтом, складскими помещениями, рейдовыми стоянками и т. д.

Обеспеченность флота топливом к началу войны была недостаточной. Так, по мазуту она составляла 50 %, по соляру – 84 %, по углю – 69 %, по авиабензину – 38 %[1749].

Отсутствие развитой системы базирования к началу войны ограничивало возможности маневра силами на морском театре и в конечном счете приводило к тому, что флоты не могли в полной мере использовать свои достаточно мощные силы и средства для ведения активных наступательных боевых действий.

До начала войны решался вопрос и о береговой обороне. В этот период она имела на вооружении более 1 тыс. орудий калибром от 45 до 406 мм[1750]. Значительное развитие получила стационарная и подвижная (железнодорожная и на механической тяге) береговая артиллерия. В течение 1940 года общее количество батарей береговой обороны увеличилось на 43 %, а батарей ПВО – на 90 %[1751]. Строительство береговой обороны по планам предвоенных пятилеток было завершено, но в новых районах базирования, которыми стал располагать ВМФ с 1939 года, к началу войны это строительство только развернулось.

В основу организации береговой обороны было положено создание укрепленных районов и укрепленных секторов, прикрывавших основные узлы базирования сил флота и наиболее важные операционные направления.

Морские театры к началу войны не имели необходимого количества развернутых на побережье и хорошо оборудованных постов наблюдения и связи, мало было метеорологических станций.

Таким образом, накануне Великой Отечественной войны военно-морская компонента Вооруженных сил СССР находилась в стадии развернутого строительства большого флота. Общее направление в его развитии осуществлялось по линии создания мощных морского и океанского флотов. Однако оно проходило без достаточного учета характера действий Вооруженных сил в предстоящей войне. Поэтому возникла большая диспропорция между строительством крупных надводных кораблей и кораблей специального назначения. В результате флоты недостаточно были подготовлены к широкому взаимодействию с сухопутными войсками на приморских направлениях и испытывали недостаток в тральщиках, кораблях противолодочной обороны, десантных кораблях и вспомогательных судах. Противовоздушная оборона флотов и флотилий к началу войны находилась на недостаточно высоком уровне.

Наблюдалась определенная диспропорция в распределении сил флота, в результате которой большая часть военно-морских сил была сосредоточена во внутренних морях на Балтийском и Черноморском флотах. Самым слабым оказался Северный флот, на долю которого выпала значительная часть боевой нагрузки во время войны.

Крайне неудачно сложившийся для Красной армии начальный период войны долгое время традиционно объяснялся сформулированным еще при Сталине тезисом о внезапности удара германской армии, которая была отмобилизована к началу войны и развернута вдоль границ Советского Союза.

Однако при ближайшем рассмотрении этот тезис не выдерживает критики. Войну ожидали, к ней готовились, при этом предполагали, что она может начаться внезапно.

Тем не менее уже много лет историки пытаются найти ответ на вопрос, как могло произойти, что, имея громадное численное преимущество перед Германией в танках и авиации, части и соединения Красной армии, пусть даже и атакованные внезапно, не смогли остановить вермахт на границах страны, в ряде случаев были разгромлены, попали в окружение и понесли большие потери, что позволило германским войскам сразу же прорваться в глубь территории страны.

В условиях начавшейся Второй мировой войны в Советском Союзе был проведен ряд крупных мероприятий, направленных на повышение боеспособности вооруженных сил. Однако многие из них оказались недостаточно эффективными, в том числе потому, что проводились без учета вероятных сроков нападения Германии на СССР и возможностей экономики по их реализации.

Конечно, в значительной степени наша готовность к войне определялась умением военно-политического руководства государства рационально спланировать боевое использование имевшихся сил и средств, определить оптимальный срок начала военных действий и обеспечить своевременное приведение войск в полную боевую готовность.

Большое значение при решении этих судьбоносных задач имела способность политических и военных руководителей правильно оценить вероятного противника, театры военных действий, рационально распределить силы и средства между ними и стратегическими направлениями, выбрать наиболее эффективные действия вооруженных сил с учетом их боеспособности как в период их развертывания и создания необходимой группировки, так и в особенности с началом военных действий.

Есть масса свидетельств тому, что Сталин всеми силами стремился избежать начала войны раньше 1942-го, а при возможности – и 1943 года. Но, стремясь отодвинуть войну или избежать ее, руководство СССР допустило ряд просчетов в военном строительстве, оперативно-стратегическом планировании, учете информации разведки и основных внешнеполитических факторов.

Допущенные просчеты пришлось срочным порядком ценой больших усилий и жертв исправлять уже в ходе Великой Отечественной войны.

В подготовке Советского государства и его Вооруженных сил к отражению агрессии важное место занимали вопросы оперативно-стратегического планирования. Разработка планов в предвоенные годы представляла собой динамичный и сложный процесс, связанный с решением политических, дипломатических, военных, экономических и иных вопросов.

Советское военное планирование в 1930-х годах и особенно после 1935 года учитывало две существовавшие объективные реальности. Первая состояла в ясном понимании советским руководством уязвимости геостратегического положения страны, связанного с огромными просторами Советского Союза, а также его экономической и технологической слабости по сравнению с западными государствами, в частности с Германией.

Второй реальностью было растущее понимание, основанное на политических, идеологических и военных соображениях, что нацистская Германия рано или поздно нападет на Советский Союз либо в одиночку, либо совместно с Японией. Так как ситуация в Европе после 1935 года постоянно характеризовалось усилением военной угрозы со стороны Германии, советским органам военного планирования пришлось менять свои взгляды на первоочередность задач для Вооруженных сил в соответствии с изменениями военно-политической обстановки. Неоднократно проводился анализ стратегического положения СССР и пересматривались существующие мобилизационные планы в соответствии с реалиями военно-политической обстановки. Именно такой ситуацией стал чехословацкий кризис в сентябре 1938 года, в ходе которого Советский Союз пытался предпринимать меры с целью обеспечить Чехословакии политические и военные гарантии помощи в случае немецкой агрессии. Кроме принятия дипломатических мер, советское правительство частично мобилизовало и развернуло свои вооруженные силы, чтобы продемонстрировать солидарность с Чехословакией против действий немцев.

Хотя внешнеполитические усилия СССР не нашли поддержки у западных демократий и Мюнхенское соглашение решило судьбу Чехословацкого государства, реализация на практике вопросов стратегического развертывания стала весьма поучительной. Советские планы мобилизации и развертывания войск оказались неэффективными, а управление мобилизованными войсками – неотработанным. Советское командование осознало, что процесс мобилизации войск и тыла в случае широкомасштабного конфликта станет весьма нелегкой задачей. Это побудило советское военно-политическое руководство принять меры для исправления положения и уделить больше внимания подготовке новых планов.

В 1938 году был принят план стратегического развертывания Вооруженных сил, разработанный под руководством начальника Генерального штаба Красной армии Б. М. Шапошникова. В плане рассматривались вероятные противники, состояние их вооруженных сил; советские оперативные планы и возможности стратегического развертывания Красной армии на Западе и Востоке. План определял в качестве наиболее вероятных и опасных противников Германию и Италию, при возможной поддержке Японии. Хотя план и предполагал, что Германия в конечном итоге будет воевать с Советским Союзом, его авторы считали, что в то время Германия с учетом ее военно-экономического потенциала была еще не способна осуществить такое нападение. Да и политические условия не подходили для подобных действий Германии. План Шапошникова исходил из того, что Советский Союз столкнется с войной на два фронта: на Западе – против Германии, Италии, Польши, а возможно, и Румынии вместе с прибалтийскими государствами, на Востоке – против Японии.

Генеральный штаб отдавал приоритет Западному театру военных действий, где планировалось сосредоточить основную часть советских войск. Наличие в центре будущего фронта Припятских болот поднимало вопрос о том, где противник нанесет главный удар – к северу или к югу от этих болот. Шапошников решил эту дилемму, разработав сценарии, отвечавшие обоим вариантам.

План Шапошникова от 1938 года имел сходство с планами, разрабатывавшимися русским командованием еще до Первой мировой войны, – в том смысле, что он предполагал проведение мобилизации уже после начала военных действий. Принималось за аксиому, что существующие войска прикрытия и укрепрайоны будут способны остановить любые силы вторжения, какие противник сможет выставить в ходе предварительной (довоенной) мобилизации. На ориентировочный характер этих планов указывало то, что советское командование не намечало создания конкретного числа фронтов – хотя и предвидело операции вдоль трех «стратегических направлений», наиболее важным из которых было западное.

Для проведения операции по воссоединению с Западной Украиной и Западной Белоруссией в 1939 году Генштаб провел частичную мобилизацию и создал два командования фронтами (Белорусским и Украинским), в составе которых имелось несколько армий и специально созданных мобильных оперативных групп. Число мобилизованных дивизий было примерно тем же самым, что и во время чехословацкого кризиса годом раньше. Мобилизация и развертывание войск сопровождались многочисленными трудностями по управлению войсками и тыловому обеспечению.

Продвижение границ в западном направлении поставило органы военного планирования перед двумя новыми проблемами. Во-первых, ширина колеи советских железных дорог отличалась от ширины колеи, применяемой в Центральной и Восточной Европе. Поэтому всю военную технику, снаряжение и материальные запасы, предназначенные для новых приграничных областей, приходилось перегружать на старой границе на поезда другой колеи. Этот процесс существенно тормозил осуществление мобилизационных планов. Во-вторых, чтобы решить эту проблему, планировалось построить в новых приграничных областях базовые склады – но и сами эти склады, и вся территория за пределами старых границ, оставались уязвимы при стремительном наступлении противника или массированных ударах с воздуха.

Недостаточно эффективные действия советских войск в Западной Украине, Западной Белоруссии и в ходе советско-финляндской войны привели к смене руководства Наркомата обороны. Была также проведена общая оценка оперативных и мобилизационных планов. К моменту приема и сдачи Наркомата обороны оперативного плана войны не было; общие и частные оперативные планы не были разработаны и отсутствовали. Генеральный штаб не имел точных данных о состоянии прикрытия госграницы. Решения военных советов военных округов, армий и фронтов по этому вопросу Генштабу были неизвестны.

С началом Второй мировой войны в СССР на государственном уровне проводился ряд важных мероприятий, направленных на повышение обороноспособности страны. 1 сентября 1939 года был принят Закон о всеобщей воинской обязанности. 2 сентября 1939 года был утвержден план реорганизации Сухопутных войск на 1939–1940 годы. Определялись задачи подготовки промышленности по выпуску военной продукции и работы транспорта. Последующие мероприятия 1939–1941 годов были направлены на обеспечение стратегического развертывания советских войск в западных приграничных округах.

С учетом экономического и военного потенциала Советского Союза, политической обстановки в мире стали разрабатываться планы, которые определяли порядок стратегического развертывания и использования Вооруженных сил СССР. Планирование стратегического использования Вооруженных сил являлось главной задачей Наркомата обороны и Генерального штаба.

Вопрос о том, против какого противника придется воевать в первую очередь, стал четко вырисовываться с приходом в Германии к власти нацистов, зарождением блока фашистских государств и активизацией антисоветской политики со стороны Японии. Именно с этого времени во всех оперативных планах Генштаба неизменным оставалось положение, что Советскому Союзу надо быть готовым к войне против Германии на Западе и Японии на Востоке. Все стратегические планы строились на основании взглядов на характер будущих военных столкновений. Считалось, что в них Советскому Союзу будут противостоять не отдельные враждебные страны, а целая коалиция государств. В случае агрессии предусматривалось вначале отразить удар противника, затем нанести мощный ответный удар с перенесением военных действий за пределы своей страны с целью его сокрушительного разгрома.

Стратегические планы войны в Советском Союзе в разное время носили следующие названия: «О стратегическом развертывании Красной армии на случай войны на Западе по варианту ПС» (1924); «Записка по обороне СССР» (1927); «План стратегического распределения РККА и оперативного развертывания на Западе» (1936); «Основы стратегического развертывания на Дальневосточном театре военных действий» (1938); «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на Западе и на Востоке на 1940–1941 годы» (1940); «Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками» (май 1941 года)[1752].

Планы учитывали состояние и дислокацию группировок противника, оборонительные возможности укрепленных рубежей, территориально-климатические особенности, в том числе и сопредельных стран. Документы содержали специальные директивы военным советам округов, подробные карты распределения войсковых соединений по театрам военных действий, по фронтам, планы противовоздушной и противохимической обороны, материального обеспечения действующей армии, организации всех видов связи.

Все военное планирование в СССР начиная с 1920-х годов основывалось на том, что Красная армия начнет военные действия в ответ на удар агрессора. Основу планирования составили положения советской военной доктрины, предполагавшей переход в наступление как ответную меру в случае нападения на СССР. Идея ответного удара по-прежнему оставалась в силе и накануне войны. Она декларировалась политическими руководителями в открытых выступлениях, фигурировала в закрытых источниках и находила место в обучении командного состава стратегического и оперативного звена.

В этих условиях перед Вооруженными силами СССР и органами военного планирования была поставлена задача: готовиться к ответному удару и одновременно к решительному разгрому агрессора с перенесением военных действий на его территорию. Считалось, что соединения и части Красной армии должны быть всегда готовы ответить молниеносным ударом на любую внезапность со стороны противника[1753]. Из этого следовало, что, во-первых, для Красной армии содержанием первых часов и дней войны должны стать сдерживающие боевые действия, и, во-вторых, внезапность нападения противника должна быть нейтрализована высокой боевой готовностью Вооруженных сил.

Военные специалисты полагали, что противник начнет свои действия с проведения операции вторжения, для чего он уже в мирное время в приграничной полосе будет располагать значительным количеством войск, насыщенных танками. В соответствии с этим и советское командование накануне войны держало в приграничных районах наиболее сильные войска. Дислоцировавшиеся в них армии были полнее укомплектованы техникой, оружием и личным составом. Помимо стрелковых соединений они включали, как правило, один-два механизированных корпуса и одну-две авиационные дивизии. К началу войны 20 из 29 механизированных корпусов Красной армии дислоцировались в западных приграничных военных округах.

Основные документы по оперативно-стратегическому планированию разрабатывались и уточнялись под руководством начальников Генерального штаба (маршала Б. М. Шапошникова, генерала армии К. А. Мерецкова, генерала армии Г. К. Жукова) при непосредственном участии генерал-лейтенанта Н. Ф. Ватутина и его заместителей А. М. Василевского и Г. К. Маландина.

Следует в то же время учесть, что на процесс оперативного планирования не могла не влиять морально-психологическая атмосфера, сложившаяся в центральном аппарате в результате необоснованных репрессий и вынужденной ротации кадров. В связи с тем, что на смену репрессированным офицерам приходили малоопытные командиры с ограниченным оперативным кругозором, функционирование Генерального штаба усложнилось. Болезненный процесс перемен не мог не сказаться на качестве и сроках выполняемых задач.

Следует также иметь в виду, что разработка планов в предвоенные годы в значительной степени определялась сложными и противоречивыми условиями военно-политической обстановки. Особенно напряженно проходил процесс планирования в Генеральном штабе в последний перед войной год. Резко возросшая опасность нападения на Советский Союз требовала от Генерального штаба большой оперативности, с тем чтобы своевременно вносить необходимые изменения в оперативные и мобилизационные планы. Так, только с лета 1940 года и до начала войны не менее пяти раз (июль, сентябрь, октябрь 1940 года, март, май 1941 года) перерабатывались «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на Западе и Востоке на 1940–1941 годы», составлявшие главное звено в оперативных планах войны.

Советское военное командование считало, что в сложившейся военно-политической обстановке создались реальные угрозы вооруженного вторжения на территорию СССР на Западе и на Востоке. Для Советского Союза вероятность ведения войны на два фронта являлась реальностью, а именно: на Западе – против Германии, поддержанной Италией, Венгрией, Румынией и Финляндией, и на Востоке – против Японии как открытого противника или противника, занимающего позицию вооруженного нейтралитета, всегда могущего перейти к агрессивным действиям. При выработке основ стратегического развертывания Генеральный штаб приходил к выводу, что при ведении военных действий на два фронта необходимо считать основным театром Западный, где и должны быть сосредоточены главные силы.

Тем не менее после окончания советско-финляндской войны летом 1940 года проводятся мероприятия по усилению дальневосточной группировки. Благодаря этому советские войска к 1 января 1941 года превосходили японскую группировку в Маньчжурии и Корее по численности в 1,5 раза, по орудиям и минометам – в 4,8 раза и по танкам – в 11 раз. По самолетам превосходство было в 4,5 раза[1754]. Баланс сил в этом регионе, так же как и в предыдущие годы, был в пользу Советского Союза. Окончательная стадия стратегического развертывания была проведена во время непосредственной подготовки наступательной кампании против Японии.

Что касается западного направления, то, по оценке Генерального штаба, Германия вместе с союзниками могла сосредоточить на западных границах Советского Союза 233 дивизии, 10 550 танков, 15 100 самолетов[1755].

Принципиальным вопросом в анализе оперативно-стратегических замыслов противника являлось определение направления его главного удара. В записке «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных сил СССР», подготовленной в августе 1940 года, Генеральный штаб достаточно обоснованно определил развертывание основных сил Германии к северу от устья р. Сан в целях нанесения и последующего развития главного удара в направлении на Ригу, Каунас и далее на Двинск, Полоцк или на Каунас, Вильнюс и далее на Минск. Удар на Ригу мог быть поддержан высадкой морских десантов в районе Либавы и захватом островов Даго и Эзель в целях последующего развития наступления на Ленинград. Вспомогательные удары были наиболее вероятны из районов Ломжи и Бреста на Барановичи, Минск. Считалось, что одновременно с главным ударом следует ожидать удара из Восточной Пруссии в целях выхода в тыл львовской группировке советских войск и овладения Западной Украиной.

Не исключалась возможность, что противник с целью захвата Украины может нанести главный удар в общем направлении на Киев. В этих условиях наступление из Восточной Пруссии рассматривалось как вспомогательное. При этом учитывались удары со стороны Финляндии на Ленинград и наступление из районов Северной Румынии на Жмеринку[1756].

Считая, что основной удар немцев будет направлен к северу от устья р. Сан, Генштаб полагал, что необходимо и главные силы Красной армии иметь развернутыми к северу от Полесья. Основной задачей наших войск ставилось нанесение поражения германским силам, сосредоточивающимся в Восточной Пруссии и в районе Варшавы, а вспомогательным ударом нанести поражение группировке противника в районе Ивангород, Люблин, Грубешов, Томашев, Сандомир[1757].

При разработке документов Наркомат обороны и Генеральный штаб, в отличие от германского командования, руководствовались тем, что будущая война примет продолжительный характер. Это потребует наличия технически хорошо вооруженных массовых армий и огромного напряжения всех материальных и духовных сил страны. При этом признавалось, что война может начаться внезапно. Утверждалось, что начальный период войны охватит промежуток времени от начала военных действий до вступления в сражение основной массы развертываемых вооруженных сил[1758].

Считалось, что война между такими крупными державами, как Германия и Советский Союз, должна начаться по ранее существовавшей схеме: главные силы вступают в сражение через несколько дней после приграничных сражений. Германия в отношении сроков сосредоточения и развертывания ставилась в одинаковые условия с Советским Союзом. В «Соображениях» указывалось, что противнику для стратегического развертывания главных сил при нападении на СССР потребуется до 15 суток[1759]. Делалось предположение, что боевые действия с обеих сторон могут начаться лишь частью сил.

Таким образом, в оперативном плане был заложен стратегический просчет в оценке сил и способов ведения боевых действий противником в начальном периоде войны. И это случилось, несмотря на выводы советских военных теоретиков, что главной отличительной особенностью военных действий на Западе явилось их внезапное начало полностью развернутыми еще до начала вторжения силами. Растянутость этого процесса по времени делала его незаметным для противника. Следовательно, упреждение противника в повышении степени боевой готовности войск приобрело решающее значение для успешного проведения первых стратегических операций и всего начального периода войны.

Одним из условий своевременного и планового развертывания Вооруженных сил являлось их надежное оперативное прикрытие. Планирование всех этих мероприятий составляло основу разработки оперативного плана. Положение, однако, осложнялось тем, что в предвоенные годы среди руководства Наркомата обороны и Генерального штаба единого подхода к пониманию сути оперативного плана и плана стратегического развертывания не было. Часто эти понятия отождествлялись или заменялись одно другим. Такое положение размывало целенаправленность планирования и, естественно, снижало его качество.

Оперативный план как главный документ плана войны представлял собой совокупность документов, обеспечивающих при их выполнении организованное развертывание и вступление в боевые действия армии и флота в соответствии с целями и задачами первых стратегических операций. Он включал: директиву об основах стратегического развертывания Вооруженных сил; записку, разработанную начальником Генерального штаба и утвержденную наркомом обороны СССР, о порядке стратегического развертывания Вооруженных сил (задачи фронтов и флотов) с приложением карты и сводной таблицы распределения войсковых соединений, авиации и частей РККА по фронтам и армиям; план стратегических перевозок для сосредоточения Вооруженных сил на театрах военных действии; планы прикрытия стратегического развертывания; план устройства тыла и материального обеспечения действующей армии; планы по связи, военным сообщениям, ПВО и др.

18 сентября 1940 года доработанный вариант плана («южный») был представлен правительству на утверждение. В нем по-прежнему предполагалось, что Германия, вероятнее всего, развернет свои главные силы к северу от устья р. Сан. Как и в предыдущем варианте «Соображений», это считалось наиболее политически выгодным для Германии[1760]. Однако при этом основным вариантом предлагалось провести развертывание главных сил Красной армии к югу от Брест-Литовска, во взаимодействии с левофланговой армией Западного фронта силами Юго-Западного фронта нанести решительное поражение Люблин-Сандомирской группировке противника, выйти на р. Висла и в дальнейшем на р. Пилица и верхнее течение р. Одер. Боевой состав фронта с учетом резерва планировалось довести до 95 дивизий, пяти танковых бригад и 88 авиационных полков. Задачи Западного и Северо-Западного фронтов заключались в том, чтобы «сковать большую часть сил немцев к северу от Брест-Литовска и в Восточной Пруссии, прочно прикрывая при этом Минское и Псковское направления».

При этом подчеркивалось, что удар в направлении Краков, Братислава, отрезая Германию от Балканских стран, приобретает исключительное политическое значение. Кроме того, удар в этом направлении должен был проходить по еще слабо подготовленной в оборонном отношении территории бывшей Польши[1761].

Одновременно признавалось, что серьезным недостатком данного варианта развертывания была недостаточная пропускная способность железных дорог юго-запада, в результате чего сосредоточение главных сил армий фронта могло быть закончено лишь на 30-й день от начала мобилизации, только после чего и возможен будет переход в общее наступление для решения поставленных выше задач[1762].

Также было решено разработать и другой вариант («северный»). По нему основная группировка войск развертывалась в полосе Западного и Северо-Западного фронтов с целью нанесения решительного поражения главным силам германской армии, сосредоточивающимся в Восточной Пруссии, и захвата последней, что имело бы исключительное экономическое и прежде всего политическое значение для Германии и неизбежно сказалось бы на всем дальнейшем ходе борьбы с ней.

В то же время высказывались опасения, что из-за сильного сопротивления немецких войск, сложных природных условий и исключительной подготовленности этого театра для обороны «борьба на этом фронте может привести к затяжным боям, свяжет наши главные силы и не даст нужного и быстрого эффекта, что в свою очередь сделает неизбежным и ускорит вступление балканских стран в войну против нас»[1763].

По «северному» варианту от побережья Балтийского моря до верховьев р. Припять против возможных 120–123 пехотных и моторизованных дивизий и десяти танковых дивизий немцев предполагалось иметь 108 дивизий, семь танковых бригад и 90 полков авиации, которые могли быть развернуты в следующие сроки: на шестой день от начала мобилизации – до 18 дивизий, на 15-й день – до 46 дивизий, на 25-й день – до 62 дивизий, остальные дивизии – к концу первого месяца войны[1764].

5 октября И. В. Сталин дал дополнительные указания по вопросу о направлении главного удара. После доработки документ был утвержден 15 октября. Он окончательно определял: «Основную группировку иметь в составе Юго-Западного фронта с тем, чтобы мощным ударом в направлении Люблин и Краков и далее на Бреслау в первый же этап войны отрезать Германию от балканских стран, лишить ее важнейших экономических баз и решительно воздействовать на балканские страны в вопросах участия их в войне». Одновременно предполагалось активными действиями Северо-Западного и Западного фронтов сковать силы немцев в Восточной Пруссии[1765].

С октября 1940 года по февраль 1941 года в план стратегического развертывания вносились лишь непринципиальные изменения. Более решительные доработки начались в феврале 1941 года с приходом нового начальника Генштаба Г. К. Жукова, что привело к составлению новых документов (март, май).

Таким образом, общий замысел применения основных сил состоял в том, чтобы на первом этапе активной обороной прочно прикрыть наши границы в период сосредоточения советских войск и не допустить вторжения противника в пределы СССР. На втором этапе мощными ударами главных группировок войск фронтов нанести решительное поражение противнику и в дальнейшем развивать наступление.

Однако замысел, основанный на идее нанесения мощного контрудара, а не отражения агрессии путем ведения обороны, требовал точного учета сил и планов противника. Кроме этого, в плане не учитывались мощь и характер удара агрессора. По признанию Г. К. Жукова, советские вооруженные силы не могли «по своей слабости» в начале войны отразить массированные удары германских войск и не допустить их глубокого прорыва[1766].

Предполагалось, что на минском направлении 71 расчетная дивизия двух приграничных округов, ведя активную оборону, могла бы противостоять наступлению противника из Восточной Пруссии и Польши, в то время как основные силы Красной армии должны были разворачиваться на юго-западном направлении с целью нанесения сокрушительного контрудара. Данное предположение не отражало реально складывавшуюся обстановку, когда немецкие войска упреждали Красную армию в стратегическом и оперативном развертывании.

Уступая противнику в пропускной способности железных и шоссейных дорог, советские войска на юго-западном направлении на пятый день мобилизации могли сосредоточить в планируемых районах только 17 стрелковых дивизий, на 10-е сутки – 24, на 20-е сутки – 46 и лишь на 35-е сутки – 75 дивизий. Таким образом, переход в общее наступление главных сил был возможен только на 35-е сутки. Даже при одновременном начале развертывания противник имел все возможности упредить советские войска в выдвижении и создании ударных группировок сил и средств. Это позволяло ему захватить инициативу и создать предпосылки для успешных боевых действий в начальном периоде войны. В реально создавшейся обстановке вермахт перешел в наступление, полностью завершив развертывание, а советские войска его лишь начали.

Следует отметить, что советские военные специалисты давно считали юго-западное стратегическое направление наиболее выгодным для активных действий против Германии и ее союзников в Европе. Считалось, что нанесение главного удара из Белоруссии могло привести к затяжным боям и вряд ли позволило бы достигнуть решающих результатов в войне. По этой причине в сентябре 1940 года и предлагалось создать основную группировку войск к югу от Припяти. В то же время руководство Наркомата обороны, несомненно, знало точку зрения Сталина, который, определяя вероятное направление главного удара противника на Западе, считал, что Германия будет стремиться в первую очередь захватить экономически развитые районы – Украину и Кавказ. Сталин не без оснований считал, что для немцев важней всего зерно Украины, уголь Донбасса и нефть Кавказа. После того, как Гитлер утвердился на Балканах, казалось еще более вероятным, что он нанесет свой главный удар в юго-западном направлении. Этот вывод Сталин сделал в том числе и на основании донесений советской разведки.

Кроме того, высшие посты в Генеральном штабе занимали люди, служившие в Киевском особом военном округе: С. К. Тимошенко, как нарком обороны, Г. К. Жуков, который в феврале 1941 года стал начальником Генштаба, Н. Ф. Ватутин, первый заместитель Жукова, и С. К. Кожевников, начальник политотдела Генштаба. Естественно, что они, давно вовлеченные в решение оперативных вопросов в КОВО, должны были до некоторой степени считать юго-западное направление наиболее важным. Военный совет Киевского особого военного округа придерживался взгляда, что надо ожидать главного удара объединенных сил противника в его зоне ответственности. План по развертыванию войск на 1940 год, подготовленный новым начальником штаба Киевского особого военного округа М. А. Пуркаевым, прямо утверждал, что самые сильные удары немецкой армии надо ожидать на юго-западном направлении.

Овладение Восточной Пруссией имело важное экономическое и политическое значение, так как резко снижало возможности Германии в ведении войны. Однако, как уже указывалось выше, целесообразность нанесения главного удара на этом направлении вызывала большие сомнения, так как бои в Восточной Пруссии могли принять затяжной характер, а это могло ускорить вступление балканских стран в войну против Советского Союза. Таким образом, хотя сценарий развертывания более крупных сил к северу от Припяти категорически не отвергался, он не получил особой поддержки. Вследствие этого произошла переориентация и перераспределение основных сил советских войск на юго-западное направление.

Совершенная советским командованием ошибка в определении наиболее опасного стратегического направления и решение сосредоточить основную группировку сил Красной армии на юго-западном направлении основывалась на серьезных, но до конца не просчитанных основаниях стратегического и военно-политического характера, в том числе и на данных разведки.

Г. К. Жуков в своих мемуарах пишет: «…Пришлось в первые же дни войны 19-ю армию, ряд частей и соединений 16-й армии, ранее сосредоточенных на Украине и подтянутых туда в последнее время, перебрасывать на западное направление и включать с ходу в сражения в составе Западного фронта. Это обстоятельство, несомненно, отразилось на ходе оборонительных действий на западном направлении»[1767]. При этом, как пишет Жуков, «железнодорожные перевозки наших войск по ряду причин осуществлялись с перебоями. Прибывающие войска зачастую вводились в дело без полного сосредоточения, что отрицательно сказывалось на политико-моральном состоянии частей и их боевой устойчивости»[1768].

На Дальнем Востоке при любых обстоятельствах предусматривалось не допустить вторжения противника в Приморье и обеспечить побережье Тихого океана от возможных попыток высадки десанта японских войск. Используя превосходство в силах и средствах, Генеральный штаб предполагал упредить противника в развертывании, в короткие сроки перейти в общее наступление, «пользуясь своим превосходством в технике», разгромить его по частям и в дальнейшем овладеть Северной Маньчжурией[1769].

При всех вариантах развертывания Военно-воздушные силы должны были вести активную борьбу с авиацией противника, наносить удары по его сухопутным группировкам, крупным административным и политическим центрам, обеспечивать прикрытие и поддержку наступающих войск.

Важное место отводилось Военно-морскому флоту. Каждому из флотов исходя из их оперативного предназначения предписывались определенные задачи.

Февраль 1941 года стал переломным моментом в оперативно-стратегическом планировании применения Вооруженных сил. В Генеральном штабе разрабатывалась крупнейшая программа по разработке новых оперативно-мобилизационных планов. В частности, в докладах начальников управлений Генерального штаба его начальнику генералу армии Г. К. Жукову излагались планы решения вопросов стратегического планирования. На основе указаний начальника Генерального штаба генерал-лейтенант Н. Ф. Ватутин составил «План разработки оперативных планов», в соответствии с которым в феврале появился ряд важнейших оперативных документов. В марте – мае 1941 года Н. Ф. Ватутин совместно с генерал-майором А. М. Василевским на основе указаний начальника Генерального штаба и новых разведывательных данных вносили существенные уточнения в план стратегического развертывания Вооруженных сил.

По оценке Генерального штаба, на наших западных границах на 11 марта 1941 года противник сосредоточил до 76 дивизий (в том числе шесть танковых и семь моторизованных)[1770], на 15 мая – до 112 дивизий (в том числе 13 танковых и 12 моторизованных)[1771]. 15 мая советское командование отмечало, что главный противник – Германия – содержит свою армию полностью отмобилизованной, имея развернутые тылы. Был сделан вывод, что «она имеет возможность предупредить нас в развертывании и нанести внезапный удар»[1772]. Данный вывод следует признать не совсем правильным. Данные свидетельствовали, что развертывание вермахта для нападения на Советский Союз в основном уже завершилось и противник упредил Красную армию в развертывании своих войск. Таким образом, наступил критический момент в определении характера действий советских войск.

Руководство Генерального штаба считало, что ни в коем случае нельзя отдавать инициативу действий германскому командованию. В варианте «Соображений» от 15 мая 1941 года предлагалось «упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск»[1773]. Однако в тот момент время для осуществления такого замысла было упущено. Следовало предпринимать кардинальные меры по отражению готовящегося удара противника и обеспечению в этих условиях стратегического развертывания Красной армии. Однако этого сделано не было. В расчетах по-прежнему войскам определялись решительные цели. Прорабатывались действия по нанесению двух ударов: одного, главного – на Краков, Катовице и другого – на Варшаву, Демблин с выходом к 30-му дню операции на рубеж Лодзь, Оппельн.

Для решения этих задач намечался вариант развертывания на Западе 258 дивизий (в том числе 58 танковых, 30 моторизованных, семи кавалерийских), 53 артиллерийских полков РГК, 165 авиационных полков. Главные силы в составе 122 дивизий и 91 авиационного полка выделялись Юго-Западному фронту, а Западный фронт получал 45 дивизий, 21 авиационный полк[1774].

Чтобы обеспечить Вооруженные силы от возможного внезапного удара противника, были сделаны предложения заблаговременно провести ряд мероприятий по скрытому отмобилизованию и сосредоточению войск, особенно армий резерва Главного Командования, а также авиации ближе к западной границе, развертыванию тыла и госпитальной базы.

Однако рекомендации по нанесению упреждающего удара противоречили внешнеполитическим устремлениям советского руководства непосредственно накануне войны. Кроме того, советские Вооруженные силы не были готовы к столь решительным действиям. Как показал ход боев советско-финляндской войны, Красная армия была еще не полностью подготовлена к ведению широкомасштабной войны, особенно в ее наступательной форме.

Что касается противника, то для достижения ближайших целей войны он намечал в соответствии с планом «Барбаросса» развернуть свои главные силы (190 дивизий) в целях уничтожения основных сил «русских сухопутных войск, находящихся в Западной России».

Таким образом, каждая сторона, исходя из содержания своих оперативных планов, стремилась в короткие сроки достичь ближайших стратегических целей войны наступлением развернутых к определенному сроку ударных группировок. Это и должно было явиться основным содержанием начального периода войны.

С целью повышения готовности к войне, учитывая возрастание угрозы агрессии и увеличение состава Вооруженных сил, Генеральный штаб постоянно вносил уточнения в документы по стратегическому развертыванию. К середине июня 1941 года в «Справке о развертывании Вооруженных сил СССР на случай войны на Западе» предусматривалось первый стратегический эшелон развернуть уже на основе существующих военных округов в составе четырех фронтов (189 дивизий с учетом войск, расположенных в Крыму), что составляло более 60 % всех соединений Красной армии.

Наиболее сильная группировка предусматривалась в полосе Юго-Западного фронта (100 дивизий, в том числе 20 танковых и 10 моторизованных), который должен был формироваться на базе Киевского особого и Одесского военных округов.

Второй стратегический эшелон – резерв Главного Командования – предполагалось создать из пяти армий (16, 19, 22, 24, 28-я) в составе 51 дивизии. Из них на Юго-Западном фронте сосредоточивались 23 дивизии, на Западном фронте – девять. В районе Москвы предусматривалось развернуть две армии – 24-ю и 28-ю в составе 19 дивизий.

Всего для западного направления вместе с резервом Главного Командования предназначались 240 дивизий (с учетом войск, расположенных в Крыму), 159 авиационных полков, пять воздушно-десантных корпусов, десять противотанковых бригад, 55 артполков РГК, две отдельные стрелковые бригады.

Для обороны границ на Дальнем Востоке выделялись 31 дивизия и две бригады, в Закавказье и Средней Азии – 31 дивизия и для прикрытия Беломорского побережья – одна дивизия.

Из общего количества авиационных дивизий фронтовой и дальнебомбардировочной авиации для западных округов выделялось 60 %, для Дальнего Востока и Забайкалья – 16 % и во внутренние военные округа (в том числе в Закавказье и Среднюю Азию) – 24 %.

Основные силы ВМФ СССР также сосредоточивались на Западе в составе Северного, Балтийского и Черноморского флотов[1775].

Указанная «Справка» должна была составить основу оперативного плана по использованию Вооруженных сил, но разработать детальный план Генеральный штаб не успел, так как началась война.

В планировании стратегического развертывания важное место занимала организация прикрытия государственной границы. Весь комплекс мероприятий по прикрытию государственной границы осуществлялся на основе разработанного в мирное время «Плана обороны государственной границы», который являлся составной частью плана стратегического развертывания Вооруженных сил. Разработка планов прикрытия в округах проводилась на основании директивы наркома обороны СССР. Так, Западный особый военный округ представил свой план Генштабу еще 31 декабря 1940 года, а Киевский особый военный округ сделал то же самое 7 февраля 1941 года.

Однако изменение внутренних и международных условий вскоре потребовало пересмотра этих планов. Наиболее существенным изменениям подверглись планы прикрытия в ЗапОВО и КОВО. Последние директивы на разработку окружных планов прикрытия были подписаны наркомом обороны в начале мая 1941 года. Срок представления планов на утверждение в Генеральный штаб был определен 25 мая 1941 года. Как показали последующие события, эти сроки оказались нереальными. В ходе нарастания угрозы войны с Германией, особенно в период с февраля 1941 года, в Генеральном штабе шел сложный процесс корректировки планов прикрытия[1776]. Обстановка складывалась так, что округа не успевали качественно разрабатывать документы, и даже их проекты устаревали до утверждения.

В соответствии с директивами наркома обороны военные округа должны были до 25 мая 1941 года представить на рассмотрение новые оборонительные планы и планы противовоздушной обороны. Они обозначали, какие именно районы должны защищать те или иные округа, определяли необходимые силы и средства, конкретизировали взаимодействие с Военно-морским флотом и войсками соседних округов и другие соответствующие вопросы.

Кроме этого, упорной обороной предусматривалось надежно прикрыть отмобилизование, обеспечить бесперебойную работу железных дорог, сосредоточение и развертывание войск, активными действиями авиации завоевать господство в воздухе, мощными ударами по коммуникациям и группировкам войск противника нарушить их сосредоточение и развертывание, не допустить высадки в тыл воздушных десантов и диверсионных групп противника. Таким образом, задачи в окружных планах имели чисто оборонительный характер. Округам, взаимодействующим с флотами, кроме того, ставилась задача не допустить высадки морских и воздушных десантов в прибрежных зонах и советских портах, для чего разрабатывались планы противодесантной обороны.

Разработанные на основе директив наркома обороны планы прикрытия в приграничных военных округах не соответствовали рассмотренным ранее рабочим документам по стратегическому развертыванию Вооруженных сил. В связи с этим оказались нереальными как оперативный план войны, так и планы прикрытия госграницы, в соответствии с которыми действия войск по ним значительно усложнились. Во-первых, требовалось своевременно выявить сосредоточение войск в создаваемых группировках противника на сопредельной территории; во-вторых, не допустить внезапного вторжения войск противника на территорию СССР.

В соответствии с требованиями директив основу обороны по прикрытию государственной границы должны были составить укрепленные районы и полевые укрепления, построенные по линии государственной границы с использованием всех имеющихся сил и возможностей. Директивы требовали, чтобы при этом оборона войск носила активный характер, с тем чтобы всякие попытки противника к прорыву обороны немедленно ликвидировать контратаками корпусных и армейских резервов. Особое внимание обращалось на организацию противотанковой обороны. В случае прорыва фронта соединениями противника для его уничтожения предусматривалось массированное применение механизированных корпусов во взаимодействии с авиацией и артиллерийскими противотанковыми бригадами. Резервам армий и округов предписывалось быть готовыми к нанесению мощных контрударов по прорвавшемуся противнику и перенесению боевых действий на его территорию.

Прикрытие стратегического развертывания планировалось двумя основными способами боевых действий войск: путем активной обороны с последующим переходом в наступление (западные округа) и ведением активной обороны на широком фронте (на севере и юге). Однако расчеты военного руководства построить устойчивую оборону на базе укрепрайонов не подкреплялись реальными возможностями. Огромное по своему объему строительство укрепрайонов велось крайне медленно и в 1941 году не могло быть завершено в установленные сроки.

Способность армий прикрытия обеспечить войска от возможного внезапного удара противника в оперативно-стратегическом масштабе являлась сомнительной, так как решению этой задачи должны были предшествовать мероприятия по оперативному развертыванию армий прикрытия и инженерному оборудованию оборонительных рубежей. Кроме того, следовало предоставить инициативу командному составу, по крайней мере на тактическом уровне, в приведении войск в боевую готовность. К сожалению, ни одно из перечисленных мероприятий в полной мере проведено не было. Кроме того, это усугубилось просчетами в определении времени возможного вторжения противника, его сил и характера действий.

Планируемые контрудары армейскими и фронтовыми резервами не были обеспечены реальными силами для их нанесения. Механизированные корпуса, которые должны были составлять основу группировок, предназначенных для контрударов, не были полностью укомплектованы и потому являлись лишь частично боеспособными. Артиллерийские противотанковые бригады, имея в основном штатную численность, были слабо подготовлены, чтобы вести эффективную борьбу с танками.

Такой подход к организации прикрытия в условиях нарастающей угрозы внезапного нападения сильного противника не мог обеспечить выполнение задачи, так как не учитывал всех факторов, определявших способность армий первого эшелона к отражению удара крупных сил противника. Кроме того, значительная часть группировки советских войск (в том числе механизированные корпуса) была расположена в выдвинутых далеко вперед белостокском и львовском выступах, поэтому у советского командования не было достаточного пространства для организации совместных контрударов.

Большая часть дивизий ЗапОВО и КОВО была дислоцирована в 30–60 км от районов, подвергавшихся наибольшей угрозе массированного удара противника. Поэтому с началом военных действий многим соединениям и частям для занятия отведенных им оборонительных позиций пришлось перемещаться параллельно фронту. Планами не предусматривалось варианта, по которому дивизии первого эшелона могли занять оборонительные позиции в глубине своей территории, поблизости от мест постоянной дислокации.

В основу организации планирования обороны государственной границы была положена чрезмерная централизация. Вышестоящие штабы определяли задачи войскам на две-три ступени ниже, что объясняется стремлением сохранить в тайне все планируемые мероприятия. К нижестоящим инстанциям испытывалось недоверие. Привлечение к разработке документов строго ограниченного круга лиц затягивало их разработку и приводило к определенному шаблону в принятии решений.

Разработка планов прикрытия штабами военных округов закончилась в последние перед войной дни, и поэтому они не были в достаточной степени освоены исполнителями. Генеральный штаб эти планы получил 10–20 июня. Для их рассмотрения и утверждения времени уже не оставалось. Однако это не означает, что войска вступили в войну, не имея конкретных боевых задач. Армейские планы прикрытия были в основном утверждены, задачи соединениям определены. В войсках должна была поддерживаться постоянная готовность к их выполнению (табл. 31).

Планы прикрытия государственной границы в округах представляли собой совокупность текстуальных и графических документов, в которых определялись задачи, главные направления для прикрытия, выделяемые силы и средства, количество и состав районов прикрытия, а также способы действий войск. Основой плана являлось «решение-записка» командующего войсками с картой. К этому документу прилагались планы ПВО, использования ВВС, инженерного обеспечения, организации связи, устройства тыла, железнодорожных перевозок и т. д. Кроме этого, имелись документы по подъему частей прикрытия по тревоге и выходу соединений и частей на назначенные рубежи и в районы[1777].

Аналогичную структуру имели планы прикрытия армий и отдельных корпусов. Армейские районы прикрытия делились на участки, нарезаемые для корпусов, и менее масштабные участки – для дивизий в соответствии с конкретными условиями обстановки[1778].

Таблица 31. Соединения, планируемые для прикрытия и обороны государственной границы СССР на май-июнь 1941 года[1779]

С учетом задач войск, наличия сил и средств, а также условий местности предписывалось подготовить глубоко эшелонированную, многополосную, способную наращивать сопротивление в глубине оборону. В случае вынужденного отхода предусматривалось создание системы заграждений, разрушение дорог, мостов, железнодорожных систем, уничтожение промышленных и других важных объектов.

Планируемое построение обороны соединений и объединений имело ряд существенных недостатков. Первым недостатком являлось то, что передний край обороны большинства дивизий проходил по государственной границе и полоса обеспечения здесь отсутствовала. К тому же создаваемая оборона не была рассчитана на отражение главных сил противника. На расположение позиций и войск оказал влияние наступательный характер планируемых стратегических действий.

Второй недостаток состоял в том, что из-за недооценки боевых действии по прикрытию государственной границы наиболее сильные группировки советских войск создавались в белостокском и львовском выступах, в то время как противник планировал свои главные удары под основания этих выступов. Здесь проходили стыки между военными округами и районами прикрытия (армиями), и по этой причине оборона была заведомо слабой.

Еще один недостаток заключался в том, что при определении состава группировок войск слабо учитывалась реальная дислокация входивших в эти группировки соединений.

Большинство дивизий Западного и Киевского особых военных округов, прежде чем занять оборону, должны были совершить перегруппировку на расстояние до 60 км, зачастую вдоль фронта в непосредственной близости от государственной границы. Какого-либо альтернативного варианта занятия обороны, например в глубине полосы или в районе дислокации, не предусматривалось. Сложный порядок переподчинения ряда соединений, особенно в Западном ОВО, не обеспечивал устойчивого управления ими при внезапном нападении противника. В ряде случаев исходные районы частей и соединений для занятия обороны находились в зоне видимости противника и могли поражаться огнем его артиллерии. Таким образом, уже в самом планировании закладывались предпосылки для будущих неудач советских войск.

Последние предвоенные планы по сравнению с планами лета 1940 года показывают, что значительно увеличился количественный состав войск и изменился характер их действий по прикрытию, отражению агрессии и нанесению ответного удара. Практически стиралась грань между боевыми действиями по прикрытию и первыми крупными операциями. Усиливались огневые возможности укрепленных районов, к взаимодействию с которыми все более привлекались первые эшелоны войск прикрытия. Однако замыслы командующих войсками округов были не всегда осуществимы. Значительное количество соединений, планируемых в состав войск прикрытия, находилось в стадии формирования и имело низкую боевую готовность. В то же время подсчет соотношений сил и средств проводился без учета реальной боеспособности войск.

Противовоздушную оборону планировалось осуществлять силами истребительной авиации во взаимодействия с зенитными частями и средствами ПВО общевойсковых соединений. Прикрываемая территория разделялась на районы и участки прикрытия с учетом их важности из такого расчета, чтобы каждая общевойсковая армия прикрывалась одной авиационной дивизией. Слабым местом в планировании противовоздушной обороны являлось отсутствие единого управления силами и средствами ПВО, что резко снижало возможности борьбы с воздушным противником.

Группировка авиации создавалась таким образом, чтобы поддержать фронты при ведении ими наступательных операций, которые должны были начинаться после отражения удара противника. Этим обусловливалась ее дислокация вблизи государственной границы.

Материально-техническое обеспечение войск планировалось на срок действия плана, то есть на первые 15 суток войны. В частности, детально было разработано эшелонирование в войсках округов боеприпасов, горючего, смазочных материалов и продовольствия.

В планах прикрытия важное место отводилось последовательности сосредоточения войск. В общих чертах она выражалась в том, что войска, расположенные в непосредственной близости от государственной границы, с объявлением боевой тревоги должны были занять районы обороны, намеченные им по плану. Первыми, через 45 минут после объявления тревоги, занимали оборону специально выделенные от дивизий первого эшелона отряды в составе усиленного стрелкового батальона. Они имели задачу поддержать боевые действия пограничных войск и войск укрепленных районов. Далее под прикрытием боевого охранения должны были выдвигаться части дивизий первого эшелона армий прикрытия. Первый эшелон этих дивизий должен был занять оборону через 3–9 часов[1780]. Все эти войска планировалось содержать в постоянной боевой готовности.

Под боевой готовностью в тактическом масштабе понималась способность войск своевременно вступить в бой с противником в различных условиях обстановки. Она складывалась из многих элементов, связанных с подготовкой войск для боя. Особо следует подчеркнуть, что уровень боевой готовности частей и соединений должен был поддерживаться в зависимости от роли, места и задач, возлагаемых на них с началом боевых действий. Сроки готовности частей определялись временем, необходимым для сбора по тревоге и выхода в назначенные районы.

Доукомплектование автотранспортом и личным составом должно было осуществляться после начала боевых действий или в угрожаемый период из близлежащих районов. Часть войск второго оперативного эшелона планировалось перевозить железнодорожным транспортом.

В каждом соединении для борьбы против диверсионно-разведывательных групп выделялся специальный отряд, как правило, в составе роты в состоянии постоянной боевой готовности и усиленной танками и артиллерией.

План прикрытия предусматривалось немедленно вводить в действие при объявлении мобилизации, а в других случаях только распоряжением наркома обороны СССР шифрованной телеграммой: «Приступить к выполнению плана прикрытия 1941 года»[1781]. Ввод его в действие не был рассчитан на внезапные действия противника.

Принятая система многоступенчатой передачи шифрованных сообщений занимала много времени, поэтому войска могли не получить своевременно важные распоряжения. Не учитывалось также, что противник сможет вывести из строя целые звенья системы управления. К тому же система оповещения не обеспечивала поддержание связи на две-три ступени вниз. Скрытое управление войсками при их отмобилизовании и развертывании предусматривалось достичь с помощью кодов, кодированных карт и радиосигнальных таблиц.

В целях быстрого и планомерного вступления частей и соединений в боевые действия была разработана система приведения войск в полную боевую готовность (система оперативных готовностей флота). В планах прикрытия имелись «Указания по подъему частей по тревоге», на основании которых командиры частей и соединений разрабатывали план-инструкцию по подъему войск по тревоге. Приказ на подъем частей по боевой тревоге предусматривалось передавать письменно или устно установленным сигналом. Весь комплекс мероприятий, проводимый в войсках по боевой тревоге, был в целом продуман. Части и соединения тренировались в подъеме по тревоге и выходе в районы сбора. Отрабатывалась служба оповещения. Предусматривались плановые и внеплановые учебно-боевые тревоги.

При оценке разработанных планов необходимо отметить их раздвоенность. С одной стороны, признавалась возможность внезапного начала войны и ведения сторонами высокоманевренных боевых действий. В связи с этим необходимо было иметь сильный первый оперативный эшелон. С другой стороны, все расчеты исходили из того, что даже армиям прикрытия будет предоставлено в угрожаемый период время на отмобилизование. Не принималась во внимание реально сложившаяся обстановка, характеризовавшаяся полной готовностью немецких стратегических группировок к наступлению и незавершенным развертыванием советских войск. Проявлялась к тому же и недооценка уже проявленной в Европе мощи вооруженных сил Германии. Все это привело к серьезнейшим просчетам в подготовке армии и страны к надвигающейся войне.

Планирование мобилизационного развертывания, как и его проведение, рассматривалось в качестве важнейшего элемента стратегического развертывания Вооруженных сил. Накануне войны под мобилизацией армии понимался ее планомерный и своевременный переход с организации и штатов мирного времени на организацию и штаты военного времени в сроки, установленные схемой мобилизационного развертывания.

Мобилизационный план являлся составной частью оперативного плана и разрабатывался на несколько лет с ежегодной его корректировкой. Он представлял собой совокупность взаимосвязанных документов, в которых отражались конкретные мероприятия, обеспечивавшие планомерное отмобилизование Вооруженных сил. Разработка мобилизационного плана Красной армии и его доведение до исполнительных органов проходили в Генеральном штабе под руководством наркома обороны СССР.

Основанием для всех расчетов являлась схема развертывания армий. В ней были отражены наименование, порядок, сроки и места отмобилизования частей и учреждений по округам, видам и родам войск. При этом требовалось максимально учитывать наличие материальных ресурсов страны, а также сил, которые могли выставить в случае войны вероятные противники.

План корректировался каждый раз при изменении международной обстановки. Он должен был обеспечить постепенное наращивание боевой и мобилизационной готовности, поступательность и гибкость в проведении мобилизации Вооруженных сил.

Между тем разработка мобилизационных планов накануне войны осуществлялась в исключительно сложных условиях и в сжатые сроки. Так, с мая 1940-го по июнь 1941 года мобилизационные планы кардинально перерабатывались четыре раза без учета того, что для разработки одного мобилизационного плана требовалось не менее девяти месяцев. В результате качество мобилизационных документов было невысоким из-за имевшихся ошибок, несогласованностей, неточных подсчетов и т. п. Это происходило из-за того, что в Вооруженных силах постоянно проводились оргмероприятия, численность войск изменялась, их организационно-штатная структура была до конца не отработана. Половина штатов являлась временной и требовала серьезных уточнений. Из-за частых перегруппировок частей и соединений постоянно менялась дислокация войск.

В решении важных мобилизационных вопросов военно-политическое руководство государства порой проявляло непозволительную медлительность. Так, мобилизационный план развертывания промышленности на военное время, представленный начальником Генерального штаба накануне войны председателю Комитета обороны К. Е. Ворошилову, пролежал у него в сейфе более месяца, и только после обращения Г. К. Жукова к И. В. Сталину план был рассмотрен, но так и не был утвержден, так как началась война[1782].

Мобилизационные возможности Вооруженных сил к началу войны были определены общим планом их развития на третью пятилетку (1938–1942). Так, доклад начальника Генерального штаба о мобилизационном развертывании на 1938 год основывался главным образом на выводах из оценки международной обстановки, сложившейся перед Второй мировой войной, и экономических возможностей Советского Союза. Результаты такой оценки потребовали от военного руководства резкого увеличения количества сил и средств армии и флота до такого объема, который бы давал перевес над вероятными противниками в решающих средствах борьбы (авиации, танках, артиллерии)[1783].

16 августа 1940 года Главный военный совет принял решение на разработку мобилизационного плана МП-41, рассчитанного на ввод его в действие к 1 мая 1941 года. В создавшихся условиях возникла потребность проводить разработку данного плана с одновременным уточнением существующей схемы развертывания, сохраняя постоянную мобилизационную готовность всех формирований до ввода нового плана МП-41 в действие. В основу новой схемы развертывания Красной армии были положены: новая организационная структура стрелковых и танковых войск, артиллерии и Военно-воздушных сил; изменения в дислокации частей и соединений; сроки, реально зависящие от отмобилизования войск по очередям в каждом округе.

В Сухопутных войсках, как в главном виде Вооруженных сил, требовалось развернуть 206 дивизий (стрелковых – 170, горнострелковых – десять, моторизованных – восемь и танковых – 18). Кроме того, предусматривалось иметь: управлений стрелковых корпусов – 65, управлений механизированных корпусов – восемь, а также ряд других соединений[1784].

Мобилизационный план не содержал механизма одновременного приведения Вооруженных сил в состояние полной боевой готовности. Войска на театре военных действий могли быть приведены в состояние полной боевой готовности либо оставлены в более низком состоянии «постоянной готовности». Сроки мобилизации колебались в зависимости от мест дислокации войск. Соединения первого эшелона армий прикрытия должны были быть мобилизованы за два-три дня, а остальные соединения и части, службы тыла предполагалось мобилизовать за четыре – семь дней. Полная мобилизация и развертывание группировок войск на театре военных действий должны были быть осуществлены в течение 15–30 дней, что соответствовало предположениям Генштаба в отношении начального периода войны.

Мобилизационный план требовал, чтобы устойчивые и постоянные тыловые органы фронтов содержали крупные запасы – от девяти до десяти боекомплектов боеприпасов, до десяти заправок горючего и 30-дневный запас продовольствия в дополнение к трех-шестидневному запасу, имевшемуся в войсках. Хотя общий план мобилизации содержал в себе отдельный «План развертывания тылов», действенность этого плана сильно снизила несогласованность планирования и руководства службами тыла. В итоге возникала нехватка основных предметов снабжения и транспорта. По существу, план мобилизации тыловых служб и то, как он приводился в исполнение, не отвечали требованиям мобилизации и планам стратегического развертывания войск.

Согласно МП-41, при частичной мобилизации предусматривалось использовать для ее прикрытия крупномасштабные маневры. Для приведения соединений и частей в состояние боевой готовности полагалось применять схему мобилизационных телеграмм. Шифрованные телеграммы направлялись соответствующим командирам, у которых имелись специальные запечатанные пакеты, помеченные грифами «совершенно секретно» и «вскрыть только по получении телеграммы о мобилизации».

Мобилизация могла проводиться также под видом «больших учебных сборов» (БУС) и была двух типов, обозначаемых литерами «А» или «Б». Во время мобилизации по литере «А» части и соединения доводились до штатной численности. Военные округа, которые должны были проводить БУС, обеспечивали комплектацию войск начальствующим и рядовым составом, включая транспортные средства. Во время мобилизации по литере «Б» войска должны были доводиться до штатной численности за счет мобилизационных ресурсов, полученных с территории военного округа, а материальное обеспечение проводилось по нормам мирного времени за счет обычного снабжения и резервных складов.

Нарастающая угроза войны потребовала от советского военного командования заново переосмыслить мобилизационный план МП-41. В основу корректировки расчетов были положены уточненные выводы из складывающейся к этому времени военно-политической обстановки и экономических возможностей государства. Непосредственная угроза военного нападения на Западе и сложная обстановка на Востоке требовали развертывания Вооруженных сил до такого состава, который бы не уступал силам германо-японского блока, главным образом по решающим средствам борьбы.

12 февраля 1941 года Генеральный штаб представил правительству новый мобилизационный план – МП-41, который после его рассмотрения был утвержден. В соответствии с этим планом, с учетом последующих уточнений, Вооруженные силы СССР намечалось развернуть в составе: 300 дивизий (стрелковых – 198, горнострелковых – десять, мотострелковых – две, моторизованных – 30, танковых – 60), 348 авиаполков, пяти управлений воздушно-десантных корпусов, десяти отдельных противотанковых артиллерийских бригад РГК, 94 корпусных артполков, 72 артиллерийских полков РГК. Кроме того, предусматривалось развертывание соответствующего количества частей боевого и тылового обеспечения[1785].

После мобилизационного развертывания численность Вооруженных сил должна была составить 8,9 млн личного состава. В ее составе должно было насчитываться 32 628 самолетов (из них 22 171 боевых), свыше 106 тыс. орудий и минометов, около 37 тыс. танков, 10 679 бронеавтомобилей, около 91 тыс. тракторов, 595 тыс. автомобилей[1786].

Количество боевых частей составляло до 75 % от общего числа, других частей и учреждений – 11 %, запасных частей и военно-учебных заведений – 14 %. Общее число развертываемых соединений определялось в 344 расчетные дивизии.

По сравнению с предшествующими планами численность стрелковых соединений увеличилась на 23 %, авиационных полков – в три раза, было сформировано 20 новых механизированных корпусов, резко возросло количество зенитных частей, артиллерии, особенно артиллерии РГК. Численность войск по округам распределялась неравномерно: в западных округах она составляла 76 %, на Дальнем Востоке – 16 %, на Закавказский и Среднеазиатский военные округа приходилось 8 %.

Наиболее сложным оставался вопрос мобилизационного обеспечения армии автомобилями и другим транспортом. Развертывание большого количества частей и соединений, особенно в бронетанковых войсках, приводило к тому, что мобилизационная потребность Вооруженных сил в грузовых и специальных автомобилях даже при полном их изъятии из народного хозяйства могла быть обеспечена только на 81 %, а по гусеничным тракторам – лишь на 70 %. Многие транспортные средства были изношенными и поступали в войска с большим опозданием. Наконец, технику, призванную придать Красной армии должную мобильность, требовалось еще перевезти на большие расстояния, прежде чем она попадала в места назначения. Поэтому реальная обеспеченность автотранспортом округов к началу войны была намного ниже, чем предусматривалось планом.

У Красной армии отсутствовали пригодные для мобилизации чрезвычайные стратегические резервы, необходимые для замены первоначальных потерь военного имущества, до тех пор, пока советская промышленность не станет выпускать их в нужном количестве. При разработке оперативных и мобилизационных планов Народный комиссариат обороны и Генеральный штаб нарушили важное требование координации развертывания Вооруженных сил с возможностями экономического потенциала страны, особенно в производстве средств вооруженной борьбы.

К началу войны проявились весьма существенные противоречия. С одной стороны, планируемый количественный рост армии требовал значительного повышения ее боевой мощи и обеспечения возможностей по отражению вторжения агрессоров. При этом все стратегические расчеты велись исходя из предположения, что средства и возможности для такого роста есть. С другой стороны, высшее военное командование, планируя эти крупные мероприятия, в полной мере не учитывало особенности военно-политической обстановки кануна войны, детально не согласовывало потребности армии с государственными планами производства боевой техники и вооружения. Это влекло за собой увеличение некомплекта в войсках, который не мог быть преодолен в результате мобилизации. Появилось большое количество не боеготовых или ограниченно боеготовых соединений и частей, а те части, которые предназначались для формирования новых соединений, утеряли прежнюю боеспособность.

По этой причине система одновременной реорганизации большинства соединений основных видов Вооруженных сил и родов войск в условиях надвигающейся войны привела к резкому снижению боеготовности всей Красной армии. Данный вывод подтверждается и тем, что обеспеченность армии оружием и боевой техникой, с учетом выпуска их промышленностью в 1941 году, могла составить: по танкам – 71 %, по боевым самолетам – 67 %. Поэтому к началу войны основные рода войск оказались слабо укомплектованными. Укомплектованность войск составила: тяжелыми танками – 13 %, средними танками – 74 %, зенитными орудиями – 65 %, средствами связи и военно-инженерным имуществом – 50–75 %, средствами заправки и транспортирования горючего и смазочных материалов – 20–35 %.

Крупный просчет советское военно-политическое руководство допустило в соотношении средств вооруженной борьбы. Еще в 1928 году при планировании первой пятилетки военного строительства приоритет был отдан созданию основных средств вооруженной борьбы – артиллерии, танкам, а также боевым самолетам. Основанием для этого послужил вывод о том, что для ведения успешных операций Красной армии необходимы высокомобильные и хорошо вооруженные соединения и части, оснащенные быстроходными танками и моторизованной артиллерией. В принципе такое решение было правильным. Однако на определенном этапе производство этих средств вооружения приняло гипертрофированные размеры. В частности, было налажено производство большого количества так называемых «автострадных танков», безнадежно устаревших к моменту вторжения Германии в 1941 году.

В условиях реальной угрозы войны особое значение стало придаваться модернизации существовавших образцов, созданию новейших видов вооружения и военной техники и переходу к их серийному производству. В предвоенные годы в СССР был разработан целый ряд перспективных образцов военной техники.

Общепризнанно, что многие образцы советского оружия и боевой техники, созданные накануне войны, по своим характеристикам превосходили аналогичные образцы в западных армиях, в частности германской, и надолго остались непревзойденными. Однако наладить выпуск новой техники в массовом масштабе и вооружить ею Красную армию к началу войны не удалось.

Полное обеспечение Красной армии вооружением и военной техникой по плану МП-41 могло быть удовлетворено только через пять лет. Поэтому разработанный план для условий весны 1941 года был нереальным, и принятый способ развертывания армии в условиях, когда противник уже сосредоточивался на границе, являлся ошибочным. Кроме того, в соответствии с оперативным планом, мобилизационные запасы были приближены к границе, что, как показали последующие события, оказалось явным просчетом.

Сокращение сроков отмобилизования, и прежде всего войск армий прикрытия, достигалось призывом основной массы личного состава запаса по территориальному принципу. В то же время для некоторых соединений первого оперативного эшелона транспорт подавался из тыловых районов страны только на вторые – четвертые сутки мобилизации. Из этого исходило, что при внезапном начале войны отмобилизование войск, расположенных у границ, могло быть нарушено, и они будут вынуждены вступать в бой не полностью укомплектованными и не боеготовыми. В условиях начала стратегического развертывания противника необходимо было планировать такое состояние войск армий прикрытия, которое обеспечивало бы им без дополнительных мобилизационных мероприятий готовность отразить внезапный удар. Однако такого варианта в мобилизационном плане не предусматривалось.

Советское командование исходило из того, что оно будет способно обнаружить как начало отмобилизования войск противника, так и начало их сосредоточения. Неточность этих взглядов проявилась в том, что в планируемых мероприятиях не учитывалось главное, а именно то, что вооруженные силы Германии были к этому времени уже полностью отмобилизованы и находились в высокой степени боевой готовности.

В мобилизационные планы военных округов потребовалось вносить значительные изменения, особенно в части комплектования личным составом, механизированным транспортом и всеми видами материального обеспечения. Проведенные в апреле-мае 1941 года проверки выявили существенные недостатки. В ряде военкоматов и войсковых частей приграничных округов разработка планов не была спланирована, календарные планы работ отсутствовали. Мобилизационная готовность ряда военных комиссариатов не соответствовала предъявляемым требованиям. Личный состав оставался не приписанным к сборным пунктам. В ряде военкоматов ранее составленные планы не корректировались, автотранспорт, подлежащий поставке, находился в неудовлетворительном состоянии. Во многих гражданских учреждениях и организациях мобилизационные планы на военное время отсутствовали[1787]. Так, проверка 12 июня 1941 года показала, что приписка военнообязанных к частям Прибалтийского ОВО в военных комиссариатах города Москвы и Московской области была проведена неудовлетворительно[1788].

В целом военному командованию удалось отработать оповещение о мобилизации, порядок призыва военнообязанных и поставки автотранспорта, распределение их по войсковым частям. Приписка мобилизационных ресурсов как основное звено плана в военных округах и флотах к началу войны была закончена. Планы в основе своей учитывали новые тенденции в развитии мобилизационного развертывания. Скрытое отмобилизование было разработано и достаточно успешно проводилось. Вместе с тем в мобилизационном планировании были допущены определенные просчеты. В первую очередь это касалось реальности планирования. Планы исходили из устаревших взглядов на начальный период войны, не учитывали производственные возможности страны в условиях нарастания военной угрозы. Это в конечном итоге привело к резкому снижению боеспособности войск и в последующем к крупным поражениям Вооруженных сил СССР в начале войны.

Таким образом, органы советского военного планирования накануне войны допустили ряд упущений, имевших самые серьезные последствия.

Предпринимая меры по повышению боевой готовности войск, военное и политическое руководство СССР, опасаясь спровоцировать Гитлера, не сделало главного: своевременно не привело в полную боевую готовность предназначавшиеся для отражения первого удара противника войска прикрытия, которые находились в более укомплектованном и боеготовом состоянии. Маниакальная боязнь спровоцировать Гитлера сыграла дурную шутку со Сталиным – нацистское руководство (выступление Гитлера 22 июня) все равно обвинило СССР в том, что советские войска «вероломно» атаковали части вермахта и последний «был вынужден» нанести ответный удар.

Ошибки, допущенные в оперативном планировании (определение направления главного удара противника, создание группировок войск, особенно второго стратегического эшелона и др.), пришлось в срочном порядке исправлять уже в ходе боевых действий, что определило трагические неудачи Красной армии в начальном периоде Великой Отечественной войны.

Накануне Великой Отечественной войны в западных приграничных округах развертывались крупные стратегические группировки войск в составе нескольких оперативных объединений различных видов вооруженных сил, действия которых объединялись единым стратегическим замыслом и планом. Как правило, в пределах каждого будущего ТВД планировалось в случае необходимости проводить крупные операции со стратегическими целями. Особое место среди характеристик ТВД занимали вопросы оперативного оборудования территории, включавшие подготовку системы военно-политического и стратегического управления, аэродромов, военно-морских баз и портов, сети железнодорожных и автомобильных дорог, воздушных, морских и речных путей сообщения, линий связи, а также различных баз, складов, укреплений и заграждений. Повышенное внимание уделялось совершенствованию мест дислокации войск, организации системы ПВО, а также объектам инженерного оборудования местности (укрепрайоны).

Группировки войск. Сухопутные войска и авиация западных приграничных округов, Северный, Балтийский и Черноморский флоты, войска западных зон ПВО страны составляли первый стратегический эшелон советских Вооруженных сил. В западных приграничных округах насчитывалось 170 дивизий и две бригады, 2680 тыс. человек личного состава, 37,5 тыс. орудий и минометов, 1475 новых танков KB и Т-34, 1540 боевых самолетов новых типов, а также значительное количество легких танков и боевых самолетов устаревших конструкций (табл. 32).

Таблица 32. Боевой состав сил сторон к началу Великой Отечественной войны[1789]

Примечания:

* С началом войны в период с 22-го по 25 июня на базе западных приграничных военных округов было образовано пять фронтов: Северный, Северо-Западный, Западный, Юго-Западный, и Южный.

** С учетом 2-й армии (24 дивизии) резерва главнокомандующего сухопутными войсками, двух финских и двух румынских армий.

*** В том числе 16 дивизий и 3 бригады финские, 13 дивизий и 9 бригад румынских и 4 венгерские бригады.

В составе трех флотов имелось около 220 тыс. человек, 182 корабля основных классов (три линкора, семь крейсеров, 45 лидеров и эсминцев и 127 подводных лодок) (табл. 33).

Таблица 33. Соотношение сил и средств сторон к началу Великой Отечественной войны[1790]

Примечания:

* Силы и средства советских Вооруженных сил в западных приграничных округах и флотах.

** В том числе в составе финских, румынских и венгерских войск – 900 тыс. чел., 5200 орудий и минометов, 260 танков, 980 боевых самолетов, 15 боевых кораблей основных классов.

*** В том числе 12 135 50-мм минометов, 5975 зенитных пушек.

**** Из них 469 танков КВ и 832 Т-34.

Непосредственную охрану государственной границы несли пограничные части (сухопутные и морские) восьми пограничных округов. Вместе с оперативными частями и подразделениями внутренних войск они насчитывали около 100 тыс. человек[1791]. Наибольшее количество войск, находившихся в трех приграничных округах (Прибалтийском, Западном и Киевском), прикрывало полосу от Паланги до Липканы протяженностью более 1600 км, или 47 процентов западных сухопутных границ. Это свидетельствовало о том, что для обороны на наиболее угрожаемых направлениях советское командование выделило примерно 60 процентов всех сил и средств.

На стыке Западного и Киевского особых округов, на реке Припять, базировались корабли Пинской военной флотилии.

Для прикрытия с воздуха важнейших тыловых объектов в западной приграничной полосе использовались соединения и части войск противовоздушной обороны, объединенные в пять зон ПВО: Северную, Северо-Западную, Западную, Киевскую и Южную. Прикрытие важнейших объектов западными приграничными зонами ПВО осуществлялось на глубину 500–600 км.

В 1939–1940 годах на воссоединенные территории была передислоцирована основная часть советских войск, располагавшихся на Западе. В условиях назревания военной угрозы предпринимались меры по укреплению западных границ. Строились новые и реконструировались старые аэродромы, создавались склады горючего и боеприпасов. Проводились мероприятия по материально-техническому оснащению войск приграничных округов, пополнению их личным составом за счет дополнительного призыва контингентов из запаса и выдвижению соединений и частей из глубины страны в западные районы.

Вместе с тем войска западных приграничных округов испытывали большие трудности, связанные с подготовкой театра военных действий. Многие объекты инфраструктуры приходилось строить и оборудовать заново. Основные инженерные сооружения в укрепленных районах (УPax) и оборонительных полосах, базы и пункты снабжения, аэродромы, дорожная сеть, узлы и линии связи создавались на территориях западных районов Литвы, Белоруссии, Украины и Молдавии, недавно вошедших в состав Советского Союза. Огромный объем работ требовал больших затрат сил, средств и времени.

Значительная часть людских ресурсов планировалась к поступлению из глубины страны. Это требовало значительного объема межокружных перевозок и привлечения большого количества транспортных средств, которых было недостаточно. После изъятия из народного хозяйства максимально допустимого количества тракторов и автомобилей насыщение ими армии все равно не соответствовало установленным нормам[1792]. Мобилизационное развертывание войск не обеспечивалось и по целому ряду других материальных средств.

В апреле – июне 1941 года, с нарастанием угрозы войны, были приняты дополнительные срочные меры по подготовке ТВД, включавшие в том числе: издание директивы начальника Генштаба от 14 апреля о срочном приведении в боеготовность всех долговременных огневых сооружений, укрепленных районов с установкой в них оружия полевых войск при отсутствии табельного; создание с апреля 1941 года командных пунктов и занятие их 18–21 июня срочно сформированными фронтовыми управлениями; приказ НКО № 0367 от 27 декабря 1940 года и его повторение 19 июня 1941 года о рассредоточении и маскировке самолетов; направление 14 июня 1941 года Сталиным генерала К. А. Мерецкова в западные приграничные округа для проверки боеготовности ВВС.

Управление войсками и связь. Созданная перед войной система стратегического руководства Вооруженными силами в целом обеспечивала строительство армии и флота и управление ими в мирное время, но не отвечала требованиям военного времени. Система командных пунктов и стратегической связи была развита слабо. Нарком обороны, Генштаб, начальники видов и родов войск командными пунктами не располагали.

Органы военного управления за два предвоенных года претерпели существенные изменения по два-три раза, что не позволило руководящим кадрам приобрести опыт, уверенность и способность четко решать поставленные задачи. Имелись существенные упущения в организации и методике обучения штабов. Вопросы управления войсками на различных занятиях отрабатывались поверхностно[1793].

Недостаточно были проработаны вопросы управления в оперативно-стратегическом звене, организации взаимодействия видов Вооруженных сил и родов войск. Это, несомненно, сказалось при внезапном начале войны, ведении стратегической обороны, отступлении и боевых действиях в окружении. Фактически была проведена полная замена высшего командного состава, что значительно снизило уровень стратегического руководства. В мирное время вопросы взаимодействия органов управления, а также сил и средств связи в оперативно-стратегическом звене отрабатывались исключительно редко. Без должного внимания оставались вопросы обеспечения связи Генерального штаба по планам развертывания Вооруженных сил, не было сделано обоснованных выводов в отношении подготовки театров военных действий по связи.

Негативно сказывались частая смена руководящих оперативных работников Генерального штаба (особенно начальников ГШ и оперативного управления), недооценка и недопонимание роли этого органа в стратегическом руководстве войсками со стороны руководства страны.

Органы оперативного управления войсками (фронт, армия) также оказались недостаточно подготовленными, особенно в части боевого управления: анализа обстановки, постановки задач войскам, организации разведки, взаимодействия родов войск, поддержания связи. Это явилось следствием отсутствия необходимого уровня в оперативной подготовке, приверженности к теории и практике военного искусства времен Первой мировой и Гражданской войн. К тому же к началу Великой Отечественной войны штабы не освоили собственные оперативные планы и не имели новых средств управления.

Основным средством связи считалась проводная связь, организованная по оси и по направлениям. Планировалось проводную связь Генерального штаба с фронтами, военными округами и резервами обеспечивать по линии и через узлы связи Наркомата связи (НКС), а во фронтах и армиях – путем широкого использования сил и средств НКС и полевыми средствами. Построение общегосударственной проводной сети планировалось по радиальному принципу, при котором узлы и линии связи сосредоточивались в крупных промышленных и административных центрах. Отсутствовали запасные узлы связи, обходы крупных населенных пунктов. Учреждения и узлы связи, линии связи и радиостанции НКС размещались в помещениях, не защищенных от ударов авиации противника. Воздушные линии связи проходили вдоль шоссейных и железных дорог и были весьма уязвимы в условиях войны. Практически отсутствовали кабельные подземные магистрали.

Радиосвязи отводилась вспомогательная роль в управлении войсками оперативно-стратегического звена. Радиосвязь Генерального штаба, фронтов предполагалось организовать как силами и средствами войск связи, так и радиосредствами НКС. Однако на проводимых учениях местные радиостанции для военной связи практически не использовались, а система радиосвязи НКС в соответствии с мобилизационными планами еще не была готова.

Использование государственных средств связи в интересах управления вооруженной борьбой намечалось осуществлять через полевые органы НКС. Однако уровень квалификации личного состава этих органов не давал возможности готовить сотрудников к работе в боевых условиях. Высказанные на совещании в Генеральном штабе 15–17 апреля 1940 года в Москве рекомендации по созданию специальных отделов (отделений) в Красной армии, фронтах (армиях) не были учтены, и существующее положение оставалось неизменным до начала войны.

Подготовке по управлению войсками общевойсковых командиров и штабов вышестоящие органы должного внимания не уделяли. Командующие и штабы слабо знали средства связи, способы организации управления, не имели практических навыков в их использовании.

Не отвечала требованиям управления Вооруженными силами и система руководства связью в центре. К началу войны вопросами обеспечения связи в стратегическом звене в том или ином объеме занимались три не подчинявшихся друг другу органа: Управление связи Красной армии, отдел связи Оперативного управления Генштаба и Народный комиссариат связи СССР. Аналогичное положение существовало во фронтах и в армиях. Кроме управлений (отделов) связи объединений функционировали органы полевой связи Народного комиссариата связи.

Таким образом, организация обеспечения и уровень развития коммуникационных систем в стране, подготовка театров военных действий в этом направлении ни по масштабам, ни по направленности не соответствовали предъявляемым к ним требованиям.

Задачи прикрытия и поддержки сухопутных войск возлагались на авиацию округов. Однако условия ее базирования были неблагоприятными. Строительство новых и реконструкцию старых аэродромов из-за ограниченности времени завершить не удалось. Запасных аэродромов для рассредоточения авиации и осуществления маневра не хватало. Реорганизация тыла ВВС к началу войны также не была завершена.

Начавшееся наращивание авиационной группировки в западных округах потребовало ускоренного развития аэродромной сети, поскольку существовавшая система не обеспечивала рассредоточенного базирования действующих и вновь образованных авиационных соединений и частей (табл. 34). В большей степени это касалось областей, воссоединение с которыми произошло в 1939–1940 годах. Имевшихся там аэродромов было недостаточно для размещения на них прибывающих и формируемых авиачастей и соединений. Кроме того, многие аэродромы не имели необходимого оборудования, складов ГСМ, средств связи, коммуникаций и подъездных путей. В дополнение к этому почти все они могли обеспечить полеты самолетов только старых типов, а в период весенне-осенней распутицы становились непригодными к эксплуатации.

Таблица 34. Аэродромы западных военных округов[1794]

Приведенные данные показывают, что к началу 1941 года аэродромная сеть была сравнительно большой. Однако выделение 382 аэродромов в качестве оперативных привело к тому, что базирование авиации на постоянных аэродромах было скученным.

Глубина базирования авиационных частей и соединений в среднем составляла: для истребительной и штурмовой авиации – 60–110 км, для бомбардировочной – 120–300 км. Однако отдельные истребительные части базировались на глубину до 400–450 км от госграницы (ЗОВО и КОВО), тогда как ряд аэродромов для них находились в непосредственной близости от госграницы. Общая глубина базирования ВВС приграничных военных округов доходила до 370–500 км. Такая организация аэродромной сети для фронтовой авиации, с одной стороны, ставила значительную часть нашей авиации под удар в случае внезапного начала боевых действий, а с другой – не могла обеспечить своевременную и эффективную поддержку обороняющихся сухопутных войск.

Осенью 1940 года было принято решение довести численность аэродромов в ВВС Красной армии до трех на один авиаполк (один основной и два оперативных). 24 марта 1941 года ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли очередное постановление о строительстве и реконструкции имеющихся военных аэродромов. Для реализации такой грандиозной строительной программы было специально создано Главное управление аэродромного строительства НКВД.

Всего по состоянию на 22 июня 1941 года в западных округах было 614 аэродромов: в Ленинградском – 86; в Прибалтийском – 58; в Западном —213; в Киевском – 150; в Одесском —107[1795].

В 1939–1940 годах на присоединенные к СССР новые территории была передислоцирована основная часть советских войск, располагавшихся на западе. Это отрицательно повлияло на их боеготовность и боеспособность. Введенные на новые территории войска вынуждены были дислоцироваться на необорудованных театрах военных действий. К чему это привело, видно на примере авиации. Имевшиеся на новых территориях аэродромы лишь наполовину удовлетворяли потребности военно-воздушных сил западных военных округов, поэтому 40 % авиаполков базировалось по два на одном аэродроме, то есть более чем по 120 самолетов на каждом, при норме два-три аэродрома на полк[1796]. Печальные последствия известны: в условиях внезапного нападения вермахта огромное количество советских самолетов с первого налета было уничтожено на земле.

С началом Великой Отечественной войны в результате внезапных массированных ударов противника по аэродромам ВВС приграничных округов советская авиация понесла большие потери. С октября 1939 года и до начала войны над территорией западных приграничных округов немецкие самолеты появлялись более 500 раз для ведения интенсивной воздушной разведки. Особенно участились случаи нарушения государственной границы СССР перед самым началом войны. На отдельных участках самолеты-нарушители перелетали государственную границу по нескольку раз в день и углублялись в советское воздушное пространство на 100–150 км[1797].

Это позволило немецкому командованию выявить большинство советских аэродромов в приграничных округах, установить количество и типы базирующихся на них самолетов и сделать выводы о составе и возможностях авиационных группировок советских ВВС на главных направлениях предстоящего вторжения, что оказало существенное влияние на масштабы потерь нашей авиации от первых массированных ударов противника в начальный период войны.

Серьезной ошибкой советского военно-политического руководства было решение оборудовать ряд действующих аэродромов в нескольких километрах от советско-германской границы. Материальная часть в большинстве случаев располагалась на краях летных полей в линию и не была замаскирована. Это позволило противнику с началом боевых действий атаковать ее не только с воздуха, но и с земли путем обстрела самолетов полевой артиллерией.

Следует отметить, что советское командование накануне войны предпринимало меры по обеспечению безопасности и маскировке важных объектов западных ТВД. Так, в приказе наркома обороны СССР № 0367 от 27 декабря 1940 года говорилось: «…Необходимо осознать, что без тщательной маскировки всех аэродромов, создания ложных аэродромов и маскировки всей материальной части в современной войне немыслима боевая работа авиации».

Приказ наркома обороны СССР № 0042 от 19 июня 1941 года требовал:

«1. К 1 июля 1941 года засеять все аэродромы травами под цвет окружающей местности, взлетные полосы покрасить и имитировать всю аэродромную обстановку соответственно окружающему фону.

2. Аэродромные постройки до крыш включительно закрасить под один стиль с окружающими аэродром постройками. Бензохранилища зарыть в землю и особо тщательно замаскировать.

3. Категорически воспретить линейное и скученное расположение самолетов, рассредоточенным и замаскированным расположением самолетов обеспечить их полную ненаблюдаемость с воздуха…

7. Проведенную маскировку аэродромов, складов, боевых и транспортных машин проверить с воздуха наблюдением ответственных командиров штабов округов и фотосъемками. Все вскрытые ими недочеты немедленно устранить…»[1798].

Из приказа командующего Прибалтийским ОВО № 0052 от 15 июня 1941 года: «…Самолеты на аэродромах рассредоточить и замаскировать в лесах, кустарниках, не допуская построения в линию, но сохраняя при этом полную готовность к вылету. Парки танковых частей и артиллерии рассредоточить, разместить в лесах, тщательно замаскировать, сохраняя при этом возможность в установленные сроки собраться по тревоге… Командующему армией, командиру корпуса и дивизии составить календарный план выполнения приказа, который полностью выполнить к 25 июня с. г.».

Из приказа командующего Прибалтийским ОВО № 00229 от 18 июня 1941 года: «С целью быстрейшего приведения в боевую готовность театра военных действий округа ПРИКАЗЫВАЮ:

Начальнику зоны противовоздушной обороны к исходу 19 июня 1941 года привести в полную боевую готовность всю противовоздушную оборону округа… К 1 июля 1941 года закончить строительство командных пунктов, начиная от командира батареи до командира бригадного района (ПВО)… Не позднее утра 20 июня 1941 года на фронтовой и армейские командные пункты выбросить команды с необходимым имуществом для организации на них узлов связи… Систематически производить проверку связи с командными пунктами… Наметить и изготовить команды связистов, которые должны быть готовы к утру 20 июня 1941 года по приказу командиров соединений взять под свой контроль утвержденные мною узлы связи…»[1799].

Командующий войсками ПрибОВО действовал в строгом соответствии с теми предписаниями, которые получал из Москвы. Точно такие же указания получали все приграничные округа, причем не только в отношении авиации. «…20 июня 1941 года командиром корпуса было проведено совещание с командованием дивизий, на котором была поставлена задача о повышении боевой готовности, то есть было приказано окончательно снарядить снаряды и магазины, уложить в танки, усилить охрану парков и складов, проверить еще раз районы сбора частей по боевой тревоге, установить радиосвязь со штабом корпуса. Причем командир корпуса предупредил, что эти мероприятия проводить без шумихи, никому об этом не говорить, учебу продолжать по плану…»[1800].

События 22 июня 1941 года показали, что, несмотря на то, что западные приграничные округа получали необходимые указания о повышении боеготовности и рассредоточении сил и средств, до начала войны вопросы маскировки аэродромов и находящихся на них самолетов решены не были; противовоздушная оборона аэродромов была организована неудовлетворительно, что объясняется не только отсутствием необходимых маскировочных средств, некомплектом средств противовоздушной обороны, но и тем, что этим вопросам со стороны командиров всех степеней должного внимания не уделялось.

Кроме того, к началу Великой Отечественной войны сложилась следующая ситуация: производилось много самолетов, выпускалось достаточное количество летчиков, строились аэродромы и авиазаводы. При этом повсеместно не хватало бензозаправщиков, шлангов и воронок, аккумуляторов и автостартеров, радиостанций и телефонных проводов. На вооружение поступали новейшие скорострельные зенитки, но снарядов к ним не было в достаточном количестве; существовали уникальные системы наддува топливных баков инертным газом, но на аэродромах не хватало азота; существовал огромный самолетный парк, но без тракторов для расчистки аэродромов от снега; была крупнейшая в Европе добыча углеводородов, но отсутствовал высокооктановый авиационный бензин. Вследствие этого реально понижалась боеспособность военной авиации и эффективность подготовки ТВД к военным действиям.

Укрепрайонам в планах подготовки ТВД отводилась очень важная роль. Они должны были прикрыть важнейшие операционные направления и районы, от удержания которых зависела устойчивость обороны, и явиться опорными рубежами для действий полевых войск, как в обороне, так и при переходе к решительному наступлению. В случае прорыва противника на соседних направлениях УРы должны были составить прочную опору для маневра силами и средствами. Согласно этим расчетам, при инженерной подготовке вероятных театров военных действий главное внимание уделялось строительству УРов. Разработка и проектирование укрепрайонов проводились Главным военно-инженерным управлением.

Таким образом, в соответствии с требованиями директив основу обороны по прикрытию государственной границы должны были составить укрепленные районы и полевые укрепления, построенные по линии государственной границы с использованием всех имеющихся сил и возможностей. При этом оборона войск должна была носить активный характер, с тем чтобы попытки противника к прорыву обороны немедленно ликвидировать контратаками корпусных и армейских резервов. Особое внимание обращалось на организацию противотанковой обороны. В случае прорыва фронта соединениями противника для его уничтожения предусматривалось массированное применение механизированных корпусов во взаимодействии с авиацией и артиллерийскими противотанковыми бригадами. В благоприятных условиях обороняющимся войскам и резервам армий и округов предписывалось быть готовыми к нанесению мощных контрударов по прорвавшемуся противнику и перенесению боевых действий на его территорию.

Из доклада начальника артиллерии Красной армии командарма 2 ранга Н. Н. Воронова народному комиссару обороны 1 апреля 1940 года об итогах и использовании боевого опыта советско-финляндской войны:

«…При постройке наших укрепленных районов нужно учесть полученный нами богатый опыт финского УР. Постройке укрепленных районов и настоящих предполий перед ними мы должны уделить серьезное внимание. Не всегда выгодно УР строить на самой границе, нужна глубина УРа и надежное обеспечение его флангов. Нужно умело комбинировать и наслаивать пулеметный огонь из железобетонных точек, каменно-деревоземляных и просто траншей, окопов и приспособленных к обороне ходов сообщений. Основу обороны строить на фланговом огне пулеметов, противотанковых пушек и огня артиллерии с закрытых огневых позиций. Опыт войны показал, что артиллерия в УРе должна быть, как правило, в железобетонных и каменно-деревоземляных сооружениях.

Для хранения боевых припасов нужны подземные хранилища. Все должно быть отлично применено к местности, отлично замаскировано и иметь надежную подземную связь. В самом УРе и предполье нужно строить серьезные противотанковые и противопехотные препятствия, обязательно простреливаемые фланговым огнем…»[1801].

В 1927–1937 годах на старой западной государственной границе и в ближайшей оперативной глубине было построено 13 укрепленных районов. Каждый из них имел протяженность по фронту от 48 до 140 км и в глубину от 1 до 2 км. Слабой стороной этих УРов было то, что во многих из них преобладало пулеметное вооружение, а артиллерийские сооружения в них составляли около 10 %.

В 1938–1939 годах на старой границе дополнительно началось возведение еще восьми укрепрайонов, в которых было забетонировано 1028 сооружений. Для содержания УР в боеспособном состоянии в тринадцати из них на 1 июня 1941 года располагалось 25 пулеметных батальонов общей численностью 17 080 человек. Семь укрепленных районов постройки 1938–1939 годов гарнизонов не имели.

В 1940–1941 годах началось строительство еще 20 УРов на новой государственной границе. Они возводились по новой системе и должны были быть более совершенными. Удельный вес артиллерийских сооружений в них составлял уже 46 %. В каждом из укрепрайонов предполагалось иметь две, вместо одной, укрепленные полосы, вследствие чего общая их глубина увеличивалась до 30–50 км. Протяженность укрепрайона достигала 100 км. Между укрепленными районами допускались разрывы до 20 км, прикрытие которых обеспечивалось созданием узлов обороны и опорных пунктов[1802].

В 1938–1939 годах службами Наркомата обороны и Наркомата внутренних дел была проведена широкая инспекция укреплений старой госграницы, показавшая их практическую небоеспособность. Повторная инспекция УР старой границы проводилась в апреле-мае 1941 года представителями Генерального штаба, Наркомата обороны и ЦК ВКП(б). Новый список недоделок был практически идентичным сделанному в начале 1939 года. 25 мая 1941 года вышло очередное (с 1932 года десятое по счету) постановление правительства о мерах по усилению укреплений на старой и новой госграницах. По старой границе срок исполнения мероприятий был установлен 1 октября 1941 года, но до начала войны ничего сделано так и не было.

Между тем, как показал начальный период войны, даже при наличии больших недостатков в огневых сооружениях УРов, их планировании и оснащении, они, будучи занятыми полевыми войсками, оказывали немецким войскам достойное сопротивление. Так, Карельский УР (один из представителей самой ранней постройки), занятый войсками 23-й армии, сдержал наступление финских войск и преградил им путь на Ленинград. Карельский УР являлся ядром обороны Ленинграда с севера до 1944 года.

К сожалению, ничего подобного не было сделано на Западном направлении. Многие из недостатков, отмеченных проверяющими инстанциями по боеготовности укрепленных районов наряду с другими объектами инфраструктуры ТВД, должны были быть устранены на местах собственными силами, что, безусловно, повысило бы боеспособность советских войск в начальный период войны. Особенно странным это бездействие окружных командований кажется на фоне донесений советской разведки об усиленных приготовлениях немецких войск на советско-германской границе.

Позднее командующий Западным фронтом генерал армии Д. Г. Павлов уже после своего ареста признавал: «…В отношении строительства УРов я допустил со своей стороны также преступное бездействие. В 1940 года строились только отдельные узлы, а не сплошная линия укреплений, и я поставил об этом вопрос только в 1941 году, перед событиями. Вопросы эти хотя и были разрешены положительно, но было уже поздно. В результате моей бездеятельности УРы к бою готовы не были. Из 590 сооружений было вооружено только 180–190, и то очень редкими узлами. Остальные бетонные точки пришлось использовать как временные пулеметные гнезда и убежища. Такое положение с УРами дало возможность противнику безнаказанно их обходить и форсировать… Мы в данное время сидим на скамье подсудимых не потому, что совершили преступления в период военных действий, а потому, что недостаточно готовились в мирное время к этой войне»[1803].

То обстоятельство, что в ходе войны с Финляндией Красной армии пришлось прорывать долговременную глубокую оборону, а на границах ряда европейских стран тоже были возведены мощные долговременные укрепления, послужило веским основанием для принятия советским руководством решения о возведении долговременных оборонительных рубежей вдоль новой западной границы. Однако дорогостоящее и крупномасштабное строительство, развернутое в условиях нарастающей угрозы нападения, не оправдало возлагаемых на него надежд. Справедливости ради необходимо отметить, что невозможно было прикрыть в короткий срок огромные по своей протяженности западные границы сплошной системой укреплений, которая не позволила бы крупным подвижным соединениям противника обойти их.

По свидетельству маршала С. С. Бирюзова, начальник Генерального штаба Б. М. Шапошников предлагал К. Е. Ворошилову и И. В. Сталину оставить главные силы войск восточнее старой границы, на которой уже были построены хорошо укрепленные рубежи обороны, а на новых территориях иметь лишь подвижные войска вместе с сильными инженерными частями заграждения. По мнению Шапошникова, в случае нападения агрессора они будут вести сдерживающие боевые действия от рубежа к рубежу, благодаря чему можно выиграть время для отмобилизования и создания группировок главных сил на линии старой границы[1804]. Однако Сталин, считавший, что ни одной пяди своей земли не должно быть отдано врагу, а громить его следует на его же территории, отклонил это предложение. Он приказал главные силы войск сосредоточить в только что присоединенных районах, то есть в непосредственной близости от границы с Германией.

С другой стороны, Шапошников и начальник инженерных войск Красной армии А. Ф. Хренов предлагали сначала построить не бетонные, а легкие полевые фортификационные сооружения. Это позволило бы как можно быстрее создать условия для ведения устойчивой обороны, а уж потом постепенно строить более мощные бетонные сооружения[1805]. Однако Сталин отказался. В итоге к июню 1941 года намеченные работы были далеки от завершения: план строительства укреплений удалось выполнить лишь на 25 %[1806].

Помимо этого столь масштабное предприятие имело и другие негативные последствия: значительные средства были отвлечены от совершенствования не менее важных объектов инфраструктуры приграничных округов. Более того, недостаток рабочей силы и стремление к экономии средств вынудили в широких масштабах привлекать к строительству боевые части, что пагубно отражалось на их боеготовности[1807].

Транспортные коммуникации. В ограниченные сроки были построены и введены в эксплуатацию на западном и юго-западном направлениях важные в оборонном и хозяйственном отношении железнодорожные линии и участки[1808]. Одновременно с этим была увеличена пропускная способность ряда военных дорог фронтального направления[1809], подходящих к государственной границе. Однако особые планы по созданию сети железных дорог и распространения ее до новых западных границ не были выполнены к лету 1941 года, поскольку советская промышленность не произвела потребного количества рельсопроката.

Весьма существенным фактором являлось и то, что советская экономика не могла удовлетворить потребности вооруженных сил за требуемый короткий срок. К примеру, железные дороги, ведущие к западным границам СССР, реально могли осуществить не более 30 % планируемых перевозок. Для транспортировки тяжелых танков требовались 60-тонные платформы; в наличии имелось лишь 387 таких платформ, и ни одна из них не была построена в 1940 году. Транспортная система располагала всего около 50 % необходимого оборудования (рельсы, телеграфные столбы, шпалы), необходимого для бесперебойной доставки воинских грузов к западным границам СССР. С начала 1941 года советское руководство принимало все возможные меры, чтобы повысить производство продукции для нужд обороны, уделяя основное внимание созданию новых промышленных комплексов, удовлетворяющих потребностям того времени[1810].

Важную роль в подготовке железных дорог сыграла разработка Генеральным штабом и Народным комиссариатом путей сообщения воинского литерного графика, который создавал благоприятные условия для массовых перевозок. 21 февраля 1941 года Генеральный штаб направил Наркомату путей сообщения план воинских перевозок на военное время. На его основании Наркомат путей сообщения установил среднесуточную нагрузку на железнодорожные сети, количество вагонов, в том числе 35 % вагонов воинских перевозок. Для их осуществления планировалось выделять необходимое количество паровозов из 27,9 тыс. (в том числе 22,6 тыс. грузовых), имевшихся на железных дорогах страны[1811].

По решению ЦК ВКП(б) и советского правительства в 1940–1941 годах развернулось строительство новых шоссейных дорог, имевших важное значение в западных приграничных районах (Орша – Лепель, Львов – Переяславль, Белая Церковь – Казатин).

В марте 1941 года началось формирование специальных дорожно-эксплуатационных батальонов по линии НКВД, полков по линии НКО и отдельных мостостроительных батальонов. Перед ними стояла задача постройки наплавных мостов через Неман, Западную Двину и Днепр. Для этого в приграничных округах создавались запасы необходимых материалов и оборудования.

Военно-инженерная подготовка ТВД, в том числе устройство заграждений, проводилась во всех приграничных военных округах. Издавались специальные наставления по выводу из строя (подрыву) железнодорожных путей, мостов и других ключевых объектов инфраструктуры. Были созданы специальные подрывные команды с необходимыми запасами минно-взрывных средств для полного разрушения дорог в полосе до 60–100 км от границы. В конце 1929 года подготовка к устройству заграждений на западной границе СССР в основном была завершена. К 1932 году в каждом округе имелись специальные батальоны, дислоцировавшиеся на железнодорожных узлах в приграничной зоне и предназначавшиеся для устройства и преодоления минно-взрывных заграждений, дезорганизации работы тыловых органов противника.

Однако организация системы минно-взрывных заграждений вдоль границ СССР была связана с именами М. Н. Тухачевского, И. П. Уборевича, И. Э. Якира и по этой причине не получила дальнейшего развития. С 1934-го по 1940 год в вооруженных силах Германии резко возросло количество и улучшилось качество танков. В Красной армии инженерные противотанковые средства остались на уровне тридцатых годов. Ульяновское училище особой техники – единственное учебное заведение, готовившее квалифицированных специалистов для работы с радиоуправляемыми минами, – было реорганизовано в училище связи.

В 1940 году, после советско-финляндской войны, ситуация несколько улучшилась. К инженерному обеспечению боя и операции, к инженерным войскам в целом стали относиться с большим вниманием. Это дало положительные результаты: в войска стали поступать современные противопехотные и противотанковые мины.

Развитие тыла приграничных ТВД осуществлялось в соответствии с требованиями советской военной доктрины и экономическими возможностями государства. Основной упор делался на централизованное обеспечение войск и сил посредством специально созданных органов, которые являлись неотъемлемой составной частью объединений, соединений, частей и кораблей. Накануне войны силы и средства тыла содержались в сокращенном составе. Фронтового и армейского тыла создано не было. Их предполагалось развернуть на 15-е сутки мобилизации. В этот период намечалось отмобилизовать в каждом фронте около 400–500, а в армии более ста частей и учреждений тыла.

Планировалось, что на фронтовой тыл будет возлагаться задача доставки материальных средств до армейских распорядительных станций. Глубина фронтового тылового района определялась в 500 км. Для армий запасы материальных средств были установлены в размере десятисуточной потребности. Глубина армейского тыла предусматривалась до 175 км, а войскового – до 75 км. Запасы материальных средств в войсках содержались на трое суток, а продовольствия на пять-шесть суток.

Общее руководство тылом Вооруженных сил осуществляло Управление устройства тыла и снабжения. Однако службы снабжения подчинялись непосредственно наркому обороны или его заместителям. Единого органа, возглавлявшего все службы снабжения, не было, как не существовало и единого руководства оперативным тылом.

В подготовке тыла к войне большое место занимали вопросы мобилизационного планирования, включая и планы развертывания тыла. Размер мобилизационных запасов определялся на трехмесячную потребность фронтов и флотов. Вместе с тем в приграничных военных округах накопление запасов лимитировалось недостатком складской площади. Запасы боеприпасов и горючего там обеспечивали только месячную потребность.

Так, на 1 июня 1941 года из 887 стационарных складов и баз Красной армии 340 находились в западных военных округах[1812]. Здесь же находились и некоторые союзные склады и нефтебазы. Проблема заключалась в том, что из-за недостатка складских помещений в этих округах половина их запасов боеприпасов хранилась на территории внутренних военных округов, при этом треть – на удалении 500–700 км от границы. От 40 до 90 % запасов горючего западных военных округов хранилось на складах внутренних округов, а также на гражданских базах в глубине страны[1813].

На центральных базах и складах Главного артиллерийского управления хранилось 20 % общих ресурсов артиллерийских снарядов и 9 % мин. Военные округа большую часть этих баз и складов расположили в приграничной зоне. Так, около 25 % боеприпасов, сосредоточенных на Западном ТВД, находилось на расстоянии 50–200 км от государственной границы, а около 1/3 всех запасов – на удалении 500 км и более. Желание максимально приблизить запасы боеприпасов к границе привело к тому, что более 30 млн снарядов и мин оказалось в угрожаемой зоне. Большая часть их впоследствии была потеряна[1814].

Наиболее сложным оказалось развертывание войскового тыла, который накануне войны был укомплектован на 25–30 % к штатам военного времени. Укомплектование должно было осуществляться после объявления мобилизации на вторые-третьи сутки. Однако, как показало начало войны, оно для армий прикрытия было сорвано. Сложности усугублялись также большим недостатком автотранспорта (в войсковом звене – 50–60 %, в армейском – 79–90 % и в фронтовом – 70–80 %), а также отсутствием отлаженной системы подвоза материальных средств[1815].

В приграничных военных округах имелось ограниченное количество медицинских учреждений стационарного типа. Предусматривалось все необходимые для фронтов и армий медицинские учреждения и части отмобилизовать в мирное время. Эвакуацию раненых планировалось производить постоянными и временными военно-санитарными поездами, санитарными летучками, автотранспортом и гужевыми транспортными ротами. Однако полностью осуществить эти мероприятия не удалось.

Кроме этого, существовала большая нехватка медперсонала (51 630 человек), особенно мужчин, контингент которых в медвузах постоянно сокращался[1816].

В целом органы оперативного тыла оказались недостаточно подготовленными к большой войне, не были заблаговременно отмобилизованы. Тыл вступил в войну с большим некомплектом личного состава и транспортных средств. Наспех сколоченные и неукомплектованные транспортом части и учреждения тыла не могли в начале войны в полной мере выполнять функции снабжения войск, особенно в условиях их отхода и тем более окружения. Эшелонирование и накопление запасов материальных средств не соответствовали возможностям транспорта армии, и поэтому войска приграничных округов в начале войны остались без должного тылового обеспечения, а многие склады были уничтожены или захвачены противником.

Со времен Гражданской войны советское военное командование стало уделять большое внимание возможности ведения партизанской борьбы. Определялись ее цели, тактика и способы взаимодействия с регулярными войсками в случае нападения на СССР с территорий сопредельных государств. Совершенствовались известные способы партизанской войны, отрабатывались новые формы ее ведения при сохранении высокой маневренности партизанских групп и отрядов.

Подготовка к партизанской войне велась с двадцатых годов как по линии ОГПУ, так и по линии Разведуправления. ОГПУ готовило в основном глубоко законспирированных диверсантов-подпольщиков. Военная разведка осуществляла подготовку командного состава для действий в составе спецподразделений в тылу противника. С этой целью в приграничных военных округах создавались партизанские базы с запасами оружия и минно-взрывных средств.

С 1923 года концепция использования партизанских формирований предусматривала, что вторгшиеся в глубь территории СССР войска противника увязнут в позиционной войне в местах расположения укрепрайонов. В это же время на оккупированной территории партизанские отряды начинают организованное сопротивление и нарушают вражеские линии коммуникаций. С учетом того, что минно-взрывные заграждения не могут вывести из строя дорожную сеть на длительный срок, так как противник, обладая хорошей инженерной техникой, может ее быстро восстановить, партизан особо готовили к постоянному минированию восстанавливаемых транспортных коммуникаций. Отрезанные от своего тыла, лишившись пополнения в живой силе, подвозе боеприпасов и продовольствия, войска противника вынуждены будут отступить. При этом партизаны будут отходить вместе с противником, оставаясь в его тылу и продолжая проводить против него диверсионные действия.

Система ведения партизанской войны была рассчитана не только на случай временной оккупации территории СССР. Велась подготовка маневренных партизанских формирований, способных действовать как на своей, так и на сопредельной территории.

Гражданская война в Испании дала новый импульс развитию партизанской диверсионной войны. Многие диверсионные приемы, отработанные советскими специалистами в ходе этой войны, нашли свое применение в годы советско-финляндской и Великой Отечественной войн.

К сожалению, необходимо отметить, что в период репрессий против командных кадров, отвечавших в том числе и за организацию партизанской борьбы, подготовка войсковых партизан прекратилась. Все заблаговременно подготовленные партизанские базы были ликвидированы. Из потайных складов извлекались и передавались в войска все минно-взрывные средства, а десятки тысяч единиц стрелкового оружия иностранного производства вместе с патронами к ним были просто уничтожены[1817]. Подготовленные партизанские кадры оказались не у дел. Все это пришлось спешно восстанавливать с началом Великой Отечественной войны, когда 29 июня 1941 года была издана директива ЦК ВКП(б) и СНК СССР о необходимости развертывания в тылу противника партизанской борьбы.

Таким образом, советское командование, несмотря на предпринимаемые энергичные меры, не успело завершить мероприятия по оперативному оборудованию ТВД. Огромная масса людей и вооружения оказалась не подготовленной к отражению агрессии из-за незавершенности формирования и реорганизации войск, неукомплектованности их командным составом и его низкой профессиональной подготовки, необученности подразделений и частей, слабой слаженности работы штабов, недостатка коммуникаций, средств ремонта и эвакуации транспорта, средств транспортировки и заправки горючего, инженерного оборудования и в целом низкой степени подготовленности театра военных действий.

На все это накладывалась недостаточная устойчивость политико-морального состояния личного состава вооруженных сил. Опыт локальных конфликтов с участием советских войск и советско-финляндской войны выявил низкую дисциплину в ВС, что в наиболее сложной обстановке, как правило, приводило к неисполнению приказов, деморализации и панике. Это отмечалось командованием всех степеней, а также на апрельском совещании командного состава в 1940 году. Принятые в том же году указ «Об усилении ответственности за самовольные отлучки и дезертирство», Дисциплинарный устав, дававший право начальнику на применение силы и оружия против подчиненных, а также создание дисциплинарных батальонов не дали желаемых результатов.

Следует отметить, что частые перемещения по службе и дефицит военных кадров были порождены не только репрессиями, но и техническим переоснащением, организационным совершенствованием и форсированным развертыванием новых частей и соединений Красной армии[1818] без учета потребностей в объектах инфраструктуры. Этот процесс нарастал как минимум с 1935 года, когда начался перевод советских вооруженных сил на кадровую систему комплектования. При этом основные организационные мероприятия пришлись на 1937–1938 годы. До 1937 года в малочисленной территориально-кадровой Красной армии кадровых дивизий было два десятка (26 %) на двадцать военных округов (во внутренних округах их не было вообще); армейских управлений не существовало с 1920-го по 1939 год; крупные маневры начали проводиться только в 1935–1937 годах. Вопрос заключается в том, что Красная армия так и не успела стать по-настоящему кадровой ни по духу, ни по содержанию оперативной и боевой подготовки. С 1935 года она развивалась экстенсивно, не уделяя должного внимания развитию собственной инфраструктуры, увеличивалась количественно, но в ущерб качеству.

Несмотря на то, что значительному числу резидентур советской разведки серьезный ущерб нанесли чистки, в результате которых заметно пострадали заграничные разведывательные сети, разведка в целом продолжала функционировать и проводить успешные операции, такие как, например, создание «Кембриджской пятерки» в Англии. За рубежом в предвоенный период и в годы войны действовало свыше 90 «легальных» и нелегальных резидентур. В отдельных странах одновременно имелось несколько резидентур (Великобритания, Германия, Иран, Китай, США, Франция, Швейцария, Япония и др.). Состав резидентур был интернационален по своему составу (за исключением Германии), он состоял из антифашистов различной политической направленности, работников Коминтерна, сотрудников военной разведки и разведки НКВД. Резидентуры были самостоятельны, подчинялись различным ведомствам, но в силу обстоятельств, в основном связанных с внезапным началом Великой Отечественной войны, членам различных резидентур пришлось контактировать между собой, что способствовало впоследствии ликвидации противником некоторых агентурных сетей.

Поскольку с началом Великой Отечественной войны деятельность «легальных» резидентур в странах «оси» была прекращена, остро встал вопрос о ведении работы против этих стран с нелегальных позиций. Еще в конце двадцатых – начале тридцатых годов прошлого столетия советская внешняя разведка разработала и стала успешно осуществлять план получения перспективной агентуры среди студентов высших учебных заведений западноевропейских стран в расчете на их внедрение в дальнейшем в интересующие Москву правительственные структуры и местные спецслужбы. Так, в середине 1930-х годов в Англии была создана агентурная группа. В нее входили выпускники привилегированного Кембриджского университета; помимо этого, в Англии работала также «Оксфордская группа», добывавшая много ценной информации по интересующим Центр вопросам. Советские разведчики занимали высокие посты в британской разведке и правительственных структурах. Это позволило военно-политическому руководству СССР получать информацию о состоянии вооруженных сил и планах министерства иностранных дел Великобритании.

Аллен Даллес, возглавлявший ЦРУ США в 1953–1961 годах, назвал «Кембриджскую пятерку» самой сильной разведывательной группой времен Второй мировой войны. Только за 1941–1945 годы от Кима Филби и его товарищей было получено несколько тысяч секретных и совершенно секретных документов.

В предвоенный период боязнь провокаций побудила Сталина в значительной степени ограничить разведывательную деятельность в Германии[1819]. Невозможность создать новую разведывательную сеть придавала еще больше значимости таким агентам, как обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен («Старшина»), работавший в оперативном отделе штаба ВВС, и референт Министерства хозяйства Германии Арвид Харнак («Корсиканец»). Оба они еще в тридцатые годы создали подпольную антифашистскую группу для борьбы с нацизмом, установили контакт с советскими представителями, были привлечены внешней разведкой к сотрудничеству. В Берлине, кроме того, была еще и резидентура военной разведки, которой руководила Ильза Штёбе («Альта»), сотрудница германского МИДа, которая регулярно передавала в Москву первоклассную внешнеполитическую информацию.

Информация «Старшины» и «Корсиканца», поступавшая в Центр с октября 1940-го до лета 1942 года, оказала советскому руководству большую помощь в раскрытии военных планов Германии в отношении СССР. В частности, помимо предупреждений о неизбежности войны Германии против нашей страны, весной 1942 года от них были получены сведения о том, что главный удар немцев будет наноситься в направлении Сталинграда и Кавказа.

В Европе существовала целая сеть эффективно действующих резидентур, которую впоследствии немецкая контрразведка назвала «Красной капеллой».

Во Франции и Бельгии «Красной капеллой» считают резидентуры военной разведки в этих странах, возглавляемые Леопольдом Треппером («Отто») и Анатолием Гуревичем («Кент»). В Швейцарии организатором разведывательной сети, впоследствии рассматриваемой как локальное звено «Красной капеллы», был Л. А. Анулов («Коля»). Швейцарскую резидентуру Разведуправления возглавлял Шандор Радо (псевдоним «Дора»). Агентурными группами руководили У. Кучински («Соня») и Р. Дюбендорфер («Сиси»).

О советском разведчике Рихарде Зорге говорят как об одном из самых надежных источников предупреждений о надвигавшейся войне. Будучи доверенным лицом германского посла и военного атташе в Токио, Зорге имел доступ к весьма ценной информации. В мае 1941 года Зорге уведомил Москву, что Гитлер решил «разгромить СССР и получить европейскую часть Советского Союза в качестве зерновой и сырьевой базы для контроля Германией всей Европы»[1820].

В одном из своих самых знаменитых донесений в начале июня 1941 года Зорге предупредил, что, как сообщили германскому послу в Токио из Берлина, «немецкое наступление против СССР начнется во второй половине июня»[1821].

Сообщения токийской резидентуры НКГБ СССР о планах Японии в отношении СССР свидетельствуют об эффективной работе советской разведки в Японии. Информация, докладываемая в Центр, находила свое подтверждение в политике японского правительства и практической деятельности командования вооруженных сил Японии по форсированию подготовки планов операций в Юго-Восточной Азии и на Тихом океане. Достаточно точно, как показали дальнейшие события, была отмечена готовность Японии к войне с западными демократиями, к которым японцы относили в первую очередь США и Англию.

Главная задача советской разведки в Китае накануне и в ходе войны заключалась в том, чтобы не просмотреть подготовку Японии к нападению на СССР. Эта задача стала еще более актуальной с началом германской агрессии против нашей страны. В Харбине, где были сосредоточены основные органы японских спецслужб в Маньчжоу-го, советская разведка получала важную разведывательную информацию об агрессивных антисоветских планах японской Квантунской армии.

Данная разведывательная информация имела очень большое значение для советского руководства и командования Красной армии, так как еще раз указывала на неготовность японской армии к выступлениям против Советского Союза. Эти перепроверенные разведданные позволяли советскому командованию в относительно спокойной обстановке осуществлять оборонительные операции на советско-германском фронте, будучи уверенным, что в ближайшее время Япония не выступит против СССР на Дальнем Востоке. На перспективу это было важно еще и потому, что давало надежду в критический момент борьбы с германскими войсками перебросить некоторое количество войск с Дальнего Востока на советско-германский фронт.

Сообщения резидентуры НКГБ СССР в Шанхае подтверждали ранее переданные сведения разведки из Харбина, что Япония в ближайшее время не вступит в войну против Советского Союза. Советское руководство было информировано о том, что японцы будут стимулировать антисоветскую деятельность белоэмигрантов, находящихся в Маньчжурии, и активизировать подрывную деятельность своих спецслужб против Советского Союза, не доводя ситуацию до непосредственного столкновения с войсками Красной армии.

Перед советской разведкой накануне и в ходе Великой Отечественной войны ставились следующие задачи:

– наладить работу по выявлению военно-политических планов Германии, Японии и их союзников во время войны;

– выявлять истинные планы и намерения США и Англии по вопросам ведения войны и послевоенного устройства;

– вести разведку нейтральных стран с тем, чтобы не допустить их перехода на сторону стран «оси»;

– осуществлять научно-техническую разведку в целях укрепления военной и экономической мощи СССР.

В июне-июле 1940 года Сталин стал получать первые донесения советской разведки о намерениях Германии напасть на Советский Союз. Пока еще разрозненная информация состояла из ссылок на секретные переговоры немцев в Мадриде с герцогом Виндзорским (бывший британский монарх Эдуард VIII, известный своими прогерманскими настроениями) по вопросу формирования нового английского правительства, заключения мира с Германией при условии военного союза против СССР[1822]; сведений о передислокации немецких войск в Польшу; росте производства на военных предприятиях «Шкода» в Чехословакии; вербовке немцами белых эмигрантов в Праге. Советская разведка в Германии подтверждала эти данные[1823]. Это придавало вес информации скептически встреченной в начале лета, что Нейрат, бывший германский министр иностранных дел, доверительно сообщил группе белых эмигрантов, будто Гитлер намеревается создать на территории СССР две новых республики, Украину и Казань, и установить новый порядок в самой России.

Вскоре военная разведка представила Сталину более точную информацию о переброске немецких войск на Восток: «Переброска германских войск в Восточную Пруссию и на территорию бывшей Польши подтверждается рядом агентурных источников, данными иностранной прессы и заявлением германского военного атташе в Москве… предупредившим о предстоящих перебросках, мотивируя их как возвращение частей на старые места расквартирования»[1824].

В начале июля Берия передал Сталину отчет о выполнении особого задания надежным агентом в Польше, подтверждавший, что передислокация немецких войск свидетельствует о начале подготовки Германии к войне с Советским Союзом. Сведения, собранные в различных приграничных районах пограничниками НКВД, сообщали, что германские офицеры высокого ранга осматривали эти районы в течение летних месяцев. Затем последовало строительство новых аэродромов и расширение существующих. Перегоняемые на них самолеты с Западного фронта проходили тщательный технический осмотр. Было также отмечено прибытие в приграничную область пилотов германских ВВС. Это заставило советскую разведку забить тревогу, так как информация подтверждала данные, находившиеся в ее распоряжении, а в некоторых случаях практически повторяла их. К концу августа из разных источников стало известно, что германское командование намечает перебросить на Восток 120 дивизий[1825].

Сталин полагал, что войны с Германией можно избежать или по крайней мере оттянуть ее начало, если правильно «разыграть дипломатические карты». Достижение прочного урегулирования отношений с Германией или получение мирной передышки зависели в том числе и от безупречной работы разведки.

Как уже отмечалось, серьезный ущерб советской разведке нанесли чистки, в результате которых пострадали не только руководители, на смену которым пришли менее опытные и способные работники[1826], но и заграничные разведывательные сети. Чистки произвели разрушительный психологический эффект, сведя на нет инициативу и свободу в анализе полученной информации, жизненно необходимые для успешной работы разведки.

Кроме того, не следует забывать о сталинском недоверии к разведке и военным вообще в период 1939–1941 годов. Как отмечал позднее Молотов, отношение Сталина выражалось в следующем: «Я считаю, что на разведчиков положиться нельзя. Надо их слушать, но надо их и проверять. Разведчики могут толкнуть на такую опасную позицию, что потом не разберешься. Провокаторов там и тут не счесть. Поэтому без самой тщательной проверки, перепроверки нельзя на разведчиков положиться»[1827].

Подобное отношение со стороны высшего руководства страны вынуждало разведку проявлять осторожность. Вследствие этого постоянный поток разведывательной информации характеризовался двумя противоположными особенностями. Необработанные данные, особенно при ретроспективном анализе, неизменно содержат достаточно точные и подробные сообщения о наращивании сил Германией. Однако попытки подогнать эту информацию к преобладающим политическим концепциям приводят к совершенно другому результату. Говорить, будто Сталин не знал об опасности, потому что разведка скрывала от него правду, – значит сильно преувеличивать. Списки рассылки показывают, что обширная разведывательная информация доходила до Сталина, и он знал о ней, как знал и Жуков, впоследствии заявлявший, будто его намеренно оставляли в неведении[1828].

К началу 1941 года из-за границы ежедневно поступали в Разведуправление от пяти и более разведывательных донесений. Каждые 10–15 дней по ним готовилась специальная сводка (спецсообщение). Правда, руководство военной разведки предпочитало открыто не высказывать мнение о неизбежности войны с Германией, сложившееся на основе твердых фактов, находящихся в его распоряжении.

Вообще разведывательные сообщения поступали из трех основных источников: РУ ГШ, НКГБ и НКИД. Эти сообщения сводились воедино, как правило, в секретариате Сталина. Кроме этого, разведывательные сведения обычно рассылались в количестве до 14 экземпляров Молотову, Ворошилову, Тимошенко, Жукову, Берии, Кузнецову, Мехлису, Кулику, Шапошникову и другим заинтересованным лицам. Значительная часть сведений, полученных НКГБ, передавалась военной разведке. В ряде случаев НКГБ сопоставлял свои материалы с добытыми военной разведкой и давал на них заключение: «Ваши данные о переброске за последнее время германских войск и воинских грузов к границам СССР правдоподобны. Они подтверждаются рядом наших источников»[1829].

Советская разведка пристально следила за передислокацией германских войск после капитуляции Франции. Цель передислокации преимущественно связывалась с будущими операциями на Балканах, в частности в Салониках и турецких Проливах[1830].

Осенью 1940 года в НКГБ было заведено особое оперативное досье под названием «Затея» для сбора информации о замыслах немцев и представления ее лично Сталину[1831]. Со второй половины сентября советские спецслужбы стали представлять подробные донесения о перегруппировках немецких войск на территории Польши, происходивших с начала лета 1940 года. Большое значение имела информация о строительстве немцами казарм и создании инфраструктуры для обеспечения потребностей перебрасываемых с Запада войск. Был сделан вывод, что германское командование продолжает концентрацию войск в Восточной Пруссии и «подготовку театра на всех оперативных направлениях»[1832].

Были вскрыты приготовления военного характера и в восточных районах Словакии, где строились дороги, прокладывались новые железнодорожные пути, совершенствовалась аэродромная сеть[1833].

Собранная за октябрь 1940 года разведывательная информация подробно описывала усиленную переброску германских пехотных и моторизованных дивизий на Восток. Накануне ноябрьской встречи Молотова с Гитлером в Берлине, по предварительным оценкам, «против СССР было сосредоточено в общем итоге свыше 85 дивизий, то есть более одной трети сухопутных сил германской армии». Недавнее замедление сосредоточения войск на советской границе относилось на счет германского плана «по оккупации Румынии и дальнейшему продвижению в глубь Балканского полуострова»[1834].

Тем не менее не скрывался тревожный факт, что до оккупации Франции в Польше дислоцировались лишь 27 пехотных дивизий с приданными им шестью кавалерийскими формированиями, а теперь были выявлены 70 пехотных дивизий в дополнение к пяти моторизованным и семи-восьми танковым дивизиям[1835].

Накануне встречи в Берлине Молотова с Гитлером военная разведка докладывала руководству тревожные сообщения об ухудшении советско-германских отношений, о решении Гитлера «весной разрешить вопросы на востоке военными действиями», о возможном изменении направленности Тройственного пакта – против СССР, о призыве на военную службу в Германии новых контингентов для формирования большого числа новых соединений, о стремлении Германии не выполнять договорные поставки в СССР, об активизации русской белой эмиграции и украинских националистов и создании из них военных формирований, о подготовке агентуры для заброски в СССР[1836]. Становилось ясно, что берлинская встреча является четким водоразделом в отношениях СССР с Германией. Анализ разведывательных данных выводил на два возможных сценария развития двусторонних отношений. Первый предполагал неизбежную войну. Второй, который советское руководство считало для себя предпочтительным, предусматривал предварительные переговоры, предшествующие мирной конференции. СССР, разумеется, был выгоден второй вариант. И он, невзирая ни на какие обстоятельства, стал основным в сталинском процессе принятия решений.

5 декабря 1940 года посол СССР в Германии В. Г. Деканозов получил анонимное письмо, содержавшее важную информацию о намерении Гитлера напасть на Советский Союз весной 1941 года[1837]. Неделей позже Сталина ознакомили с содержанием речи генерала В. Кейтеля в Берлине перед корпусными и дивизионными командирами, где говорилось, что Гитлер раздражен «нежеланием русских вести разговоры о новом порядке в Европе и о разделе мира на сферы влияния»[1838].

Всего через 11 дней после издания директивы № 21 об операции «Барбаросса» от 18 декабря 1940 года резидент Разведуправления в Берлине Н. Д. Скорняков («Метеор») информировал Москву о том, что «Гитлер отдал приказ о подготовке к войне с СССР». В то же время сообщалось, что «война будет объявлена в марте 1941 года»[1839].

Скорняков доверял своим источникам, которые основывались «не на слухах, а на специальном приказе Гитлера, который является сугубо секретным и о котором известно очень немногим лицам»[1840]. Данная информация была доложена лично Сталину. Сталину также стали известны данные люфтваффе инструкции приступить к выполнению широкой программы разведывательных полетов над советской территорией в приграничных районах[1841].

Советская разведка сумела узнать, что Гитлер подписал приказ о подготовке к войне против СССР, и это, несомненно, ее крупное достижение. Однако поступавшие разведывательные сообщения не давали полной картины по срокам нападения. Оставался открытым вопрос, начнется ли война против СССР после победы над Англией или Германия рискнет начать войну на два фронта.

Несомненно, информация о том, что Германия скоро нападет, была очень важна для советского руководства. Но для организации должного отпора агрессору это считалось недостаточным. Необходимо было выяснить: когда конкретно будет нападение; какие силы противника будут задействованы; каковы направления главных ударов. Именно на эти вопросы и должна была ответить советская разведка.

Перед тем как говорить о том, насколько точные сроки начала войны сообщала наша разведка, следует отметить следующее. Многие считают, что, утвердив план «Барбаросса», Гитлер за полгода до нападения назначил его дату и четко соблюдал установленный график подготовки к войне. Можно говорить и о том, что вначале нападение на СССР было назначено на 15 мая, а затем перенесено на 22 июня в связи с незапланированной операцией против Югославии. И в случае, если бы советская разведка получила доступ к тексту «Барбароссы» и узнала бы точную дату нападения, все сложилось бы иначе.

На самом деле точный срок начала вторжения был известен очень ограниченному кругу высших руководителей Германии. Гитлер 1 мая 1941 года принял решение о новом сроке начала операции «Барбаросса» – 22 июня. 10 июня главком сухопутных войск Германии отдал распоряжение, согласно которому днем «Д» операции «Барбаросса» окончательно назначалось 22 июня. 21 июня в 13:00 войскам должен был быть передан сигнал «Дортмунд» о начале операции. В 3:30 22 июня должно было начаться наступление германских войск (позднее срок был перенесен на 3 часа утра). Широко распространенное мнение о добытой советской разведкой точной дате немецкого наступления за несколько месяцев до начала Великой Отечественной войны, к сожалению, не соответствует действительности. В лучшем случае речь может идти лишь об ориентировочном сроке.

Общая сводка начальников Украинского и Белорусского НКГБ информировала о создании управления интендантской службы в Варшаве, массовой переброске войск, переоборудовании гражданских учреждений в казармы, укреплении главных железнодорожных узлов и введении мер противовоздушной обороны. Отмечалось резкое увеличение количества пограничных инцидентов с немцами. Если в промежутке от подписания соглашений с Германией в августе-сентябре 1939 года вплоть до июня 1940 года было всего 22 незначительных инцидента, быстро разрешавшихся местным командованием, то во второй половине 1940 года их число выросло до 187[1842].

Перехваченная телеграмма из японского посольства в Бухаресте содержала информацию от германского посла: «Обстановка вошла в решающую фазу развития. Германия полностью завершила подготовку от Северной Финляндии и до южной части Черного моря и уверена в молниеносной победе. Румыния тоже по мере возможности ведет подготовку к тому, чтобы можно было сразу выступить»[1843].

Советское руководство отчетливо понимало, что к войне с Германией СССР был не готов. Сталин полагал, что в лучшем случае только с 1942 года Вооруженные силы СССР будут в состоянии вести маневренную войну и смогут на равных противостоять вермахту.

Неготовность Вооруженных сил к войне с сильным противником, каким являлся вермахт, вместе с донесениями разведки о нарастающей военной угрозе со стороны Германии – важнейшие элементы для понимания настойчивых попыток Сталина отсрочить войну и его осторожных действий по развертыванию войск в последние предвоенные месяцы[1844]. После закрепления Германии на Балканах дипломатия, по мнению Сталина, стала одним из последних средств в попытках переиграть Гитлера. Кроме того, Сталин полагал, что Гитлер не нападет на СССР, не закончив войну с Англией.

Чувство близкой опасности и необходимость встретить ее в полной готовности с помощью более совершенной разведки и контрразведки явились причиной реформирования в начале 1941 года органов государственной безопасности. Наркомат внутренних дел разделился на НКВД (вопросы внутренней безопасности) и НКГБ (внешние проблемы)[1845]. В начале февраля 1941 года нарком НКГБ генерал В. Н. Меркулов обратил внимание Сталина на то, что германское командование проводит систематическую подготовку к войне против Советского Союза. Инструктаж старших германских офицеров с использованием оперативных карт показывал намерение немцев отделить Европейскую часть СССР от Ленинграда до Черного моря от остальной части страны и создать там государство с дружественным Германии правительством. Война имела целью обеспечить полный контроль над индустриальными центрами России[1846]. Общий рапорт подкреплялся многочисленными донесениями стратегической разведки.

Из Берлина «Старшина» предупреждал, что разведывательные полеты над территорией Советского Союза ведутся полным ходом. Возможность сопротивления советских войск оценивается невысоко. Большая часть информации указывала на намерение Гитлера лишить Советский Союз его экономической и индустриальной базы на Украине. После завоевания Украины вермахт планировал двинуться на Кавказ и севернее к Уральским горам и завершить всю кампанию за 25 дней[1847]. Эти выводы подтверждал «Корсиканец», докладывавший, что начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии генерал Ф. Гальдер рассчитывает на молниеносную оккупацию Украины и захват в целости нефтепромыслов в Баку считает легкой задачей[1848]. Эти данные убеждали Сталина в необходимости сосредоточения основной группировки советских войск на юго-западном направлении.

Доклады, посылаемые руководством военной и внешней разведок Сталину, составлялись с учетом его внешнеполитических предпочтений, создавая тем самым ложный фон для анализа собранной информации:

«1. На основании всех приведенных выше высказываний и возможных вариантов действий [со стороны Германии] весной этого года считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира.

2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки»[1849].

Стратегическая разведывательная информация дополнялась конкретными оперативными данными. Военная разведка докладывала, что германское Верховное командование с большой интенсивностью продолжает работу по инженерной подготовке районов сосредоточения немецких войск и вплотную занимается их перегруппировкой. Согласно проведенному анализу, боевой состав вермахта должен быть увеличен до 250–260 пехотных дивизий, 20 танковых и 15 моторизованных дивизий[1850].

В середине марта 1941 года военная разведка доложила о состоянии экономического потенциала Германии, дававшего ей возможность вести войну на двух фронтах одновременно: германская промышленность сумела перевыполнить так называемую программу Гинденбурга, характеризовавшую месячную расчетную потребность вооружения и боеприпасов Германии в 1918 году[1851]. Внешняя разведка информировала о значительном росте волны слухов насчет того, что наступление Германии на Советский Союз произойдет до покорения Англии. Когда центр внимания европейской политики сместился на Юго-Восточную Европу, из правительственных кругов Югославии поступили сведения, подтверждавшие намерения немцев отложить вторжение на Британские острова и вместе с Венгрией, Румынией и Болгарией захватить в апреле-мае 1941 года Украину и Баку[1852].

Несмотря на то, что многочисленная информация отражала достаточно полную картину растущей германской угрозы, существовала масса дополнительных сведений, хотя и не исключавших возникшую опасность, но ставивших под сомнение вопрос о неизбежности войны. И здесь большую роль играл личностный фактор: руководители разведки чутко улавливали настроения и взгляды, которых придерживались наверху. По этой причине информация подавалась двусмысленным образом, так, чтобы при избирательном чтении ее можно было приспособить к политическим расчетам, или она перекраивалась в соответствии с этими расчетами.

Весной 1941 года Германия начала вторжение на Балканы, что подтверждало вывод, что выступление немцев против СССР в данный момент является «немыслимым до разгрома Англии»[1853]. Подобная оценка являлась скорее результатом интенсивной немецкой кампании по дезинформации, отвлекающей внимание от перегруппировки немецких войск и подкреплявшейся возобновлением воздушных налетов на Англию. Советскому военному атташе в Венгрии, например, венгерская сторона внушала, что слухи о подготовке Германии, Венгрии и Румынии к нападению на СССР сфабрикованы английской пропагандой. «Германии достаточно войны с Англией, и она экономически заинтересована в мире с СССР»[1854].

20 марта начальник Разведуправления генерал Ф. И. Голиков доложил Сталину: «Большинство агентурных данных, касающихся возможностей войны с СССР весной 1941 года, исходит от англо-американских источников, задачей которых на сегодняшний день, несомненно, является стремление ухудшить отношения между СССР и Германией»[1855].

Такова была и господствующая точка зрения советского руководства, когда в начале апреля произошли события в Югославии, еще больше приблизив угрозу войны.

Эффективность разведки определяется степенью влияния политиков на аналитиков и способностью последних сохранять высокую степень автономности. Аналитики разведывательной информации имеют тенденцию руководствоваться концептуальными установками, спускаемыми политиками сверху. Составители аналитических докладов процеживают море информации, находящейся в их распоряжении, стремясь дать ожидаемые ответы на волнующие руководство вопросы. Процесс подобной селекции неизбежно отвлекает внимание аналитиков и, соответственно, политиков от важнейших данных. А кроме этого, полученные сведения могут вызывать недоверие у руководства. Результаты зачастую поистине катастрофичны.

После падения Югославии Сталин был серьезно озабочен перспективой предотвращения военного столкновения с Германией путем создания удобного климата для политического урегулирования. Почти половина имеющихся у Разведуправления и органов госбезопасности материалов содержали предположения, будто войны можно избежать, а слухи о ней распространяются с целью втянуть в войну Советский Союз. Так, продолжали поступать донесения о деятельности англичан по нагнетанию среди германского руководства страха, что Советский Союз готов вступить в войну с Германией[1856].

Начиная с середины апреля 1941 года разведывательные донесения представлялись Сталину так, чтобы он мог выбирать такие сведения, которые подходили под его внешнеполитическую концепцию. В. Н. Меркулов, нарком НКГБ, считал нужным в общем потоке разведывательной информации выделять донесения «Старшины», содержавшие предположения о наличии раскола среди политического и военного руководства Германии. Сравнение необработанных материалов с окончательными вариантами, представленными на доклад Сталину, показывает, что их содержание в значительной степени подгонялось под политические предпочтения руководства.

Даже несущественные разногласия внутри германского руководства влекли за собой два дополнительных следствия: открывали возможность политического урегулирования и в то же время делали советское руководство крайне подозрительным в отношении любых действий англичан. Имея дело с противоречащими друг другу сообщениями разведки, Сталин отдавал предпочтение донесениям о расколе в германских военно-политических кругах. В то же время громкие слухи, ходившие в дипломатической колонии в Москве по поводу приближающейся войны, нацеленной на «южные районы СССР, богатые хлебом, углем и нефтью», отметались как намеренная провокация и приписывались английским усилиям по созданию Балканского блока[1857].

Так сложилось, что историки и исследователи избирательно цитируют донесения Р. Зорге в Москву, делая упор на той информации, которая в итоге оказалась верной. Однако разведданные, точность которых подтвердилась только с началом Великой Отечественной войны, были перемешаны с неточными выводами, часто отражавшими искаженную реальную картину слухов и точного анализа, создававшуюся в германском посольстве в Токио. По этой причине, видимо, противоречивый характер информации убеждал Сталина продолжать маневры дипломатического характера в надежде избежать войны с Германией. Информация Зорге, как многие другие сообщения, несмотря на предупреждение о возможной опасности, давала надежду на мирную передышку до поражения Англии и на то, что только «по окончании теперешней войны должна начаться ожесточенная борьба Германии против Советского Союза»[1858].

Так, Зорге сообщал об уверенности группы немецких чиновников, недавно прибывших из Германии, в том, что война начнется в конце мая. Но одновременно он сообщал, что, по мнению тех же чиновников, в 1941 году опасность войны «может и миновать»[1859].

1 июня Зорге предупредил, что «немецкое наступление против СССР начнется во второй половине июня»[1860]. Однако последующая радиограмма от 17 июня несколько снижала значимость переданной ранее информации – «война против СССР задерживается, вероятно, до конца июня»[1861].

В своем докладе от 20 марта генерал Голиков в том числе сообщал о расколе в германском руководстве, в котором преобладали два мнения:

«Первое – СССР в настоящее время слаб в военном и внутреннем отношениях, поэтому надо использовать удобный момент и вместе с Японией покончить с СССР и освободиться от „дамоклова меча“, висящего все время над Германией; второе – СССР не слаб, русские солдаты сильны в обороне, что доказано историей. Рисковать нельзя. Лучше поддерживать с СССР хорошие отношения».

Считалось, что военные под предводительством Геринга настаивают на войне и сепаратном мире с Англией. Некоторые донесения действительно содержали предположения о тайных переговорах и прощупывании почвы с обеих сторон; отслеживание подобных попыток заняло главное место в списке приоритетов разведки. В части донесений, выделявшихся в общем информационном массиве, предполагалось, что Гитлер оценивает три возможных варианта применения в 1941 году своих 228 дивизий: он может вторгнуться в Англию, начать наступление в Северной Африке и, наконец, повернуть свои силы против СССР. Большое место отводилось сообщениям о том, что германское руководство в ходе войны предполагает оказать помощь Румынии и Финляндии в возвращении «потерянных территорий»[1862].

Занимая высокое положение в органах руководства германских ВВС, «Старшина» обеспечивал бесперебойный поток стратегической и оперативной информации, которая отражала ту картину действительности, которую разведчик видел с позиции своего министерства. По мнению «Старшины», Геринг являлся самым активным сторонником антисоветского лагеря, настаивавшим на войне против СССР. В своих донесениях он описывал конфликты между Герингом и Риббентропом, которые «зашли так далеко, что переросли в личную неприязнь между ними». Эта точка зрения привела его к необоснованным выводам, что, несмотря на пропаганду войны, «подавляющее большинство немецкого офицерства оппозиционно настроено по отношению к Гитлеру. Среди этого большинства также непопулярна идея нападения на Советский Союз»[1863].

Знакомство с материалами иностранных разведок укрепило Сталина в правоте собственной интерпретации событий. Через «Кембриджскую пятерку» в его руки попадали некоторые из еженедельных разведывательных сводок МИД Англии. В полученной сводке за неделю 16–23 апреля говорилось: «Германские приготовления к войне с СССР продолжаются, однако до сих пор нет абсолютно никаких доказательств, что немцы намерены напасть на СССР летом 1941 года»[1864]. Собранная резидентурой в Лондоне информация об оценке британской разведкой замыслов немцев подтверждала «теорию раскола». Ряд донесений указывал на то, что, хотя германские военные настаивают на войне, политики выступают за переговоры. «Во главе с Риббентропом они заявляют, что путем переговоров с Советским Союзом Германия может получить все, что ей нужно, то есть участие в экономическом и административном контроле над Украиной и Кавказом. Германия добьется большего в результате мирного решения, нежели в результате контроля над оккупированной территорией, лишенной советского административного аппарата»[1865].

Кампания намеренной дезинформации со стороны Германии путем распространения слухов о продолжающейся подготовке и концентрации сил вермахта для вторжения в Англию также способствовала неверной оценке ситуации. Весьма эффективной оказалась дезинформация двойного агента «Лицеиста», славшего смесь истинных и ложных сведений. Давая довольно точную, хотя и общего характера информацию о количестве войск на западных границах Советского Союза, он затем отправлял успокоительные послания: война между Советским Союзом и Германией маловероятна, несмотря на ее народную поддержку в Германии.

Очень скоро «теория раскола» была развита и вошла составной частью в «теорию ультиматума». Еще 2 апреля 1941 года «Старшина» передал информацию, относящую военные приготовления за счет демонстрации решимости немцев, и сделал вывод о том, что началу военных действий должен предшествовать ультиматум Советскому Союзу с предложением о присоединении к Тройственному пакту с участием Германии, Италии и Японии. Гитлер мог начать войну, если только Сталин откажется выполнить требования немцев. Необходимость действовать осторожно диктовалась предположением, что ультиматум будет предъявлен, как только решится исход боев в Югославии и Греции. В результате НКГБ взял на вооружение «теорию ультиматума», подстроив ее под взгляды Сталина[1866].

В мае берлинская резидентура передала успокаивающее сообщение о том, что «от СССР будет потребовано выступление против Англии на стороне держав „оси“. В качестве гарантии будет оккупирована Украина, а возможно, и Прибалтика». Такое донесение дезавуировало информацию противоположного характера, как то слова Гитлера, сказанные высокопоставленным офицерам: «В ближайшее время произойдут события, которые многим покажутся непонятными. Однако мероприятия, которые мы намечали, являются государственной необходимостью, так как красная чернь поднимает голову над Европой»[1867].

Желание избежать войны сделало Сталина восприимчивым к любой информации, предполагавшей готовность Гитлера превратить военное решение вопроса в политическое. Считалось, что пока Советский Союз не спровоцирует немцев, Гитлер может откладывать начало войны.

Решения Сталина редко оспаривались его окружением. Его привычка приписывать собственные соображения своим соперникам и крайняя подозрительность даже по отношению к потенциальным союзникам вели к колоссальному самообману. Исчезновение альтернативных мнений позволяло Сталину упорно держаться своих убеждений, подавляя малейшие разногласия и вынуждая всю политическую и военную систему приспосабливаться к его взглядам[1868]. Правда, в пользу его оценки военно-политической ситуации говорило множество свидетельств. Гораздо существеннее были неверные трактовки происходивших событий. В итоге Сталин сохранял уверенность, что с помощью искусных политических маневров можно предотвратить или, по крайней мере, отсрочить войну.

В этом контексте Сталин и произнес свою знаменитую речь перед выпускниками военных академий 5 мая 1941 года. Речь и последовавшие за ней здравицы послужили основой для предположений, будто Сталин готовил Красную армию к агрессии против Германии. Однако это далеко не так. В своей речи Сталин конкретно указал, что если поначалу Германия воевала под лозунгом освобождения от гнета Версаля, то теперь этот лозунг сменился на лозунги захватнической завоевательной войны, и они не приведут ее к победе. Он привел ряд прогнозов дальнейшего развития событий. По мысли Сталина, Германия может потерпеть поражение, если будет сражаться на двух фронтах, как это было в Первой мировой войне; основной военный и экономический потенциал Германии уже исчерпан, и дальнейший исход борьбы определят США и СССР, у которых есть лучшая техника; в германской армии появилось самодовольство и зазнайство, а это прямой путь к катастрофе. В заключение Сталин во время провозглашения одного из тостов сказал, что Красной армии необходимо перейти от обороны к «военной политике наступательных действий» и перестроить пропаганду, агитацию, печать, все воспитание «в наступательном духе».

Таким образом, речь шла о перестройке общественного сознания. После августа 1939 года, когда Гитлер из злейшего врага превратился в «злейшего друга», в общественном сознании были сумбур и сумятица. Эта речь Сталина была предназначена для того, чтобы эти «сумбур и сумятицу» убрать и ввиду все более очевидного и неизбежного нападения Германии показать, кто есть настоящий враг. Кроме этого, Сталин хотел показать, что «не так страшен черт, как его малюют», и что немецкая армия не так уж непобедима. Тем более если будет воевать на два фронта. Это было вызвано необходимостью противостоять росту слухов о плохой подготовленности Красной армии. Многочисленные разведывательные донесения предупреждали: «немецкая военщина упоена своими успехами»; превосходство немецких механизированных войск означает, что оккупация страны вплоть до Москвы и Урала «не представит серьезных трудностей»[1869].

Когда в начале июня нарком обороны С. К. Тимошенко, ссылаясь на сталинскую речь, пытался доложить ему соображения оперативного характера, Сталин откровенно ответил ему: «Это я сказал для народа, надо повысить его бдительность, а вы должны понимать, что Германия никогда не пойдет одна воевать с Россией. Если вы будете на границе дразнить немцев, двигать войска без нашего разрешения, тогда головы полетят, имейте в виду»[1870].

Ощущение, что один неверный шаг, будь то военная провокация или дипломатический промах, может вызвать войну, привело Сталина к чрезмерной осторожности. Это мешало работе разведки тем больше, чем ближе приближалась война. В каждом советском посольстве соблюдались полученные из Москвы соответствующие инструкции, в соответствии с которыми информация тщательно фильтровалась и подстраивалась под указания сверху.

Даже те сообщения разведки, которые с позиций сегодняшнего дня кажутся наиболее убедительными, при тогдашнем настроении советского руководства можно толковать двояко. Советский военный атташе в Бухаресте узнал от своего информатора, что тщательная подготовка к кампании завершена, и начала войны ожидают в июле. Он был уверен: если война не начнется в 1941 году, это можно считать «чудом». Однако затем он допускал предположение, будто Гитлер ведет «какую-то совершенно утонченную игру». Сообщение о том, что «нет ни одного человека, который имел хотя бы малейшее сомнение в немедленной победе над СССР», можно рассматривать как элемент войны нервов. Такое толкование подкреплялось утверждением, что в Берлине отдают себе отчет в том, что оккупация может повлечь за собой катастрофический развал советской экономики, и ее восстановление поставит «немецкое управление перед самой тяжелой задачей»[1871].

В Спецсообщении от 31 мая генерал Голиков пересмотрел свои прежние выводы о приоритетах Германии после балканской кампании. Задачи, осуществляемые германским верховным командованием, шли в следующем порядке: 1) восстановление западных группировок войск для борьбы с Англией; 2) наращивание сил против СССР; 3) укрепление резервов верховного командования.

Было сильно преувеличено число дивизий, предназначенных для вторжения в Англию: 122–126, в сравнении со 120–122 дивизиями, развернутыми против Советского Союза, тогда как 44–48 оставались в резерве. Формирование новых немецких соединений не было секретом для советской разведки. Однако допущенная ошибка с определением количества дивизий вермахта не позволяла объективно оценить военную мощь вероятного противника. Подсчет сил вермахта шел от достигнутого: новые немецкие дивизии приплюсовывались к старым, в том числе и к тем, которые существовали только в разведывательных сводках. Завышалось не только число дивизий, но и количество имевшейся у немцев боевой техники. К тому же не учитывалось, что личный состав дивизий, развернутых против Англии, не шел ни в какое сравнение с частями вермахта, сосредоточенными на границе с СССР.

У советского военно-политического руководства создавалось неверное представление о распределении немецких сил между Востоком и Западом. При таком раскладе трудно было предположить, против кого будет нанесен главный удар. Вследствие этого нельзя было правильно оценить, какое количество немецких войск, предназначенных для войны с Советским Союзом, уже сосредоточено у наших границ, а следовательно, как полагалось, сам процесс стратегического и оперативного развертывания был еще далек от завершения.

Что касается выявления направления главного удара, то следует отметить, что документов, раскрывающих стратегические замыслы немецкого командования, советской разведке добыть не удалось. Собираясь нанести главный удар в Белоруссии, немецкое командование было заинтересовано в ослаблении противостоящей группировки Красной армии. Для этого распространялась информация о возможном ударе главным образом на Украине. Другие данные говорили, что наступление будет проводиться одновременно на Москву, Ленинград и Киев. Информация эта, однако, касалась только долгосрочных стратегических целей. Из нее невозможно было сделать вывод о реальной группировке сил противника и его действиях в начальный период войны.

Отметив, что «перегруппировки немецких войск после окончания Балканской кампании в основном завершены», генерал Голиков не акцентировал внимание руководства страны на значительную переброску немецких войск к советским границам в течение трех недель, предшествовавших нападению Германии на СССР. Более того, на 1 июня в Разведуправлении были сделаны два совершенно неверных вывода. Первый касался восстановления западной группировки вермахта для борьбы с Англией, «имея в перспективе осуществление главной операции против английских островов». Второй вывод заключался в том, что, «перебросив значительные силы из Югославии, Греции и Болгарии на территорию Румынии, немцы в значительной степени усилили свое правое крыло против СССР, повысив его удельный вес в общей структуре своего восточного фронта против СССР»[1872].

Органы госбезопасности также получали информацию с возможными датами нападения – 15 мая или 20 июня. Тем не менее эта ценнейшая информация превратилась в предположение, что война начнется после заключения англо-германского соглашения, возможно, на основе предложений, переданных английской стороне Гессом[1873]. Считалось само собой разумеющимся, что войне будут предшествовать жесткие требования, чтобы Советский Союз присоединился к «оси» и оказал Германии «более эффективную экономическую поддержку». Из этого вытекало, что «угроза войны» использовалась «как средство давления» на Советский Союз[1874].

В то время как стратегическая разведывательная информация прямо поддерживала Сталина в его попытках предотвратить войну дипломатическими средствами, большая часть сведений военного характера поставлялась тактической разведкой. Сотни наблюдателей (полевых агентов), рассеянные по всей протяженности западной границы с немецкой стороны на ключевых железнодорожных и автодорожных узлах, тщательным образом отслеживали процесс развертывания немецких войск. Приграничная разведка сообщала о прибытии штабов крупных немецких соединений (корпус-армия), о том, что 28 мая немцы закончили сосредоточение своих войск на востоке и что общая численность армии, включая войска в Австрии, Чехословакии, Греции, Румынии и на восток от Берлина, определяется в 4,5 миллиона человек и что эта армия сосредоточилась и полностью готова к войне с СССР[1875].

Нагрузка на ключевые железнодорожные станции на территории Польши постоянно увеличивалась; отмечались строительство новых ангаров и взлетно-посадочных полос в приграничных районах, а также мероприятия по расширению и улучшению железнодорожной и автодорожной сети[1876]. В апреле Разведуправление зафиксировало непрерывно продолжающиеся массовые переброски немецких войск из Германии и Западной Европы в двух направлениях: к границе СССР и на Балканы (в Румынию и Польшу). Эти сообщения вызвали повышенный интерес Голикова, который поставил задачу информационному отделу Разведуправления 5 мая доложить, куда перебрасывались немецкие войска из Югославии[1877].

Фактически к 25 апреля 1941 года переброски немецких войск на Балканы уже прекратились, и полным ходом шли массовые переброски по плану «Барбаросса». Еще 15–16 апреля начальник оперативного отдела генштаба сухопутных войск доложил Гальдеру план переключения немецких сухопутных войск на операцию «Барбаросса» и принципы переброски войск с Балкан[1878].

Ожидания советского руководства какого-то значимого прорыва на дипломатическом фронте к концу мая не оправдались, хотя, по мнению советского военного атташе в Берлине генерала В. И. Тупикова, заключение советско-японского пакта о нейтралитете «отсрочило столкновение». Вместе с тем он отмечал постоянно продолжающуюся переброску немецких войск к советским границам как константу германской военной политики. Показательным и тревожным фактором считалось демонстративное пренебрежение Гитлера советскими интересами, главным образом на Балканах. Действия Германии, основываясь на своих источниках, он объяснял потребностью последней в контроле над экономическими ресурсами СССР. Но вывод генерал Тупиков сделал однозначный: «В германских планах сейчас ведущейся войны СССР фигурирует как очередной противник. Сроки начала столкновения – возможно, более короткие и, безусловно, в пределах текущего года»[1879].

Очень тревожной была информация из приграничных с Советским Союзом государств. Германия поощряла Румынию вновь заявить претензии на Бессарабию и обещала помочь вернуть ее в качестве компенсации за участие Румынии в войне против СССР. Донесения из этого региона указывали на укрепление немцами румынской границы и побережья Черного моря и сосредоточение войск у советской границы, сопровождавшиеся мерами по защите нефтепромыслов от воздушных налетов. В Подкарпатье сосредоточивалась стотысячная группировка венгерских войск. Не оставалось сомнений в том, насколько далеко зашла подготовка Германии к войне против Советского Союза[1880].

Информация, полученная НКГБ, содержала описание различных мер, предпринимаемых немцами и «свидетельствующих об ускоренной подготовке театра войны» на советско-венгерской границе. Высокопоставленные офицеры осматривали этот район и фотографировали советские пограничные заставы и мосты через реку Буг. Подобные сведения сопровождались информацией о систематической переброске войск к границе начиная с 27 марта. Заводы переводились на выпуск недостающей военной продукции и работали круглосуточно. Возрастало число разведывательных полетов. В одном из донесений приводились слова немецкого командира пограничной заставы, сказанные им 10 апреля: «Греция капитулировала… Скоро возьмем Югославию… Один месяц отдохнем и пойдем войной на СССР»[1881].

2 июня 1941 года Берия передал правительству сведения о военных мероприятиях немцев по всей протяженности советской границы. Они представляли собой сводку материалов, полученных от источников НКГБ из Белоруссии, Украины и Молдавии, показывающих точное расположение группировок немецких войск и дислокацию их штабов. Однако его окончательный вывод делал акцент на том, что «после взятия Крита очередной этап англо-германской войны завершится. Если Германия и начнет войну против Советского Союза, то, вероятно, это будет результатом англо-германского соглашения, которое повлечет за собой немедленное прекращение военных действий между Германией и Англией. Возможно, именно это предложение мира между Германией и Англией привез в Англию Гесс». Это, скорее всего, усилило стремление Сталина опередить англичан и добиться соглашения с немцами[1882]. Достоверные сведения с украинского участка советской границы о мощном наращивании германских сил по-прежнему расценивались как прелюдия к ультиматуму[1883]. По линии военной разведки по-прежнему «из самых достоверных немецких кругов» шел непрерывный поток сообщений о подготовке немцами «похода на Украину»[1884]. В некоторых сообщениях указывалось даже, что «удар будет нанесен одновременно с территории Польши, с моря на Одессу и с Турции на Баку»[1885].

12 июня органы советской разведки обобщили все полученные на данный момент донесения и представили их Сталину в сжатой форме. Кратко описывались интенсивные усилия немцев по осуществлению оперативного развертывания войск в районах, граничащих с СССР, устройству складов горючего и боеприпасов в приграничной зоне. Сообщалось также о посещении приграничных участков 23 офицерами высшего ранга, пристально наблюдавшими и фотографировавшими советскую сторону[1886]. Самое главное заключалось в том, что военная разведка признала необходимым уделить особое внимание продолжающемуся усилению немецких войск на территории Польши[1887]. Тем не менее этот вывод терялся на фоне других сообщений разведки, которые опять указывали на угрозу с южного и юго-западного направлений.

В ночь с 11-го на 12 июня Г. К. Жуков и С. К. Тимошенко стали настаивать на своем требовании привести войска в боевую готовность. Сталин сказал: «С Германией у нас договор о ненападении… Германия по уши увязла в войне на Западе, и я верю в то, что Гитлер не рискнет создать для себя второй фронт, напав на Советский Союз. Гитлер не такой дурак, чтобы не понять, что Советский Союз – это не Польша, это не Франция и что это даже не Англия… Вы что же, предлагаете провести в стране мобилизацию, поднять сейчас войска и двинуть их к западным границам? Это же война!»[1888].

14 июня было опубликовано заявление ТАСС, отрицавшее возможность войны. Позднее Молотов дал краткое и неполное объяснение причин, побудивших Сталина сделать такое заявление: «Сообщение ТАСС нужно было как последнее средство. Если бы на лето оттянули войну, с осени было бы очень трудно ее начать. До сих пор удавалось дипломатически оттянуть войну, а когда это не удастся, никто не мог заранее сказать. А промолчать – значит вызвать нападение»[1889].

Разведывательная информация, указывающая на скорое начало военных действий, продолжала поступать в Москву. Посол СССР в Германии Деканозов не мог скрыть собственного мнения, что германское правительство «явно готовит страну к войне с Советским Союзом, привлекая внимание населения к ресурсам Украины и распространяя слухи о слабости Советского Союза, изучая при этом реакцию немецкого народа». Он также доложил о 170–180 дивизиях, большей части германской армии, противостоящих Красной армии на всей протяженности границы. С начала июня в сторону границы шел поток тяжелой артиллерии, танков и самолетов. В ночь с 12-го на 13 июня отмечалась массовая транспортировка войск и снаряжения[1890].

Немцы усиленно распространяли дезинформацию, оказавшуюся смертоносным оружием в атмосфере взаимного недоверия и подозрительности. Противоречивые слухи в Москве и Лондоне играли на руку германской стороне. В своем дневнике Геббельс с удовлетворением отмечал, что относительно Советского Союза «нам удалось вызвать огромный поток ложных слухов. Газетные домыслы окончательно запутали дело, так что уже невозможно разобраться, где правда, где ложь. Именно такая атмосфера нам и нужна»[1891]. Германская пропаганда поощряла «непрерывное распространение всяческих слухов: мир с Москвой, Сталина ждут в Берлине, в ближайшем будущем начнется наступление на саму Англию»[1892]. Апофеозом информационной войны стала провокация, организованная Геббельсом в отношении якобы написанной им статьи «Крит как образец», опубликованной в газете «Фёлькишер беобахтер» 13 июня 1941 года, тираж которой был немедленно конфискован. После окончания Второй мировой войны из дневников Геббельса выяснилось, что и конфискация «Фёлькишер беобахтер», и последовавшая затем «стычка» Гитлера с Геббельсом были провокацией, придуманной самим же нацистским министром пропаганды в целях дезинформации мирового общественного мнения[1893]. Но именно эта провокационная акция, пожалуй, нагляднее всего показывает, с каким дьявольским коварством, цинизмом и изворотливостью гитлеровцы готовили операцию «Барбаросса».

«Старшина» на основе документов, прошедших через его руки, докладывал: «В руководящих кругах германского министерства авиации и в штабе авиации утверждают, что вопрос о нападении Германии на Советский Союз окончательно решен. Будут ли предъявлены какие-либо требования Советскому Союзу – неизвестно, и поэтому следует считаться с возможностью неожиданного удара»[1894].

Когда нарком НКГБ Меркулов 16 июня ознакомил Сталина с дальнейшими сведениями от «Старшины», указывавшими на то, что приняты уже последние меры перед нападением, Сталин вышел из себя и сказал, что это не источник, а дезинформатор. Проигнорировал Сталин и донесения Зорге[1895]. Он также полностью пренебрег сообщением, будто Розенберг уже подобрал администрацию для управления советской экономикой после оккупации советских территорий и пообещал «стереть название „Россия“ с географических карт»[1896].

Сталин все же потребовал, чтобы все разведывательные донесения были пересмотрены, так как кажутся «противоречивыми». Он «приказал подготовить более убедительную и доказательную сводку всей разведывательной информации»[1897]. 20 июня 1941 года появился документ «Календарь сообщений агентов берлинской резидентуры НКГБ СССР „Корсиканца“ и „Старшины“ о подготовке Германии к войне с СССР за период с 6 сентября 1940 года по 16 июня 1941 года». Он попал в руки Меркулова через несколько часов после нападения немцев. В итоге документ был возвращен начальнику немецкого отдела управления внешней разведки и отправлен в архив. В Разведуправлении в конце июня также подготовили «Перечень донесений военной разведки о подготовке Германии к войне против СССР (январь – июнь 1941 года)», но этот документ, очевидно, также не докладывался руководству в связи с тем, что события опередили его – началась война.

Сталин отказывался воспринимать сообщения, подвергавшие сомнению проводимую им политику в течение двух предшествующих лет. Конечно, многие документы составлялись с учетом мнения наверху, и разведчикам приходилось искать способы не слишком отклоняться от истины и исполнить свой долг, все же предупредив об опасности. Вера Сталина в провокации англичан, с одной стороны, и в ультиматум немцев, который должен предшествовать нападению, с другой, оставалась незыблемой.

Несмотря на чистки, нанесшие большой ущерб советской разведке, она оставалась весьма эффективной и получала ценные разведывательные сведения. Однако информация, докладываемая руководству, предварительно анализировалась с учетом «мнения наверху», что приводило к тенденциозному пониманию материала. В итоге в массе разведывательных сведений было достаточно двусмысленных фактов, что убеждало Сталина, будто нападение Германии может быть отсрочено или по крайней мере начнется в тот момент, который он сам выберет, если правильно разыграет дипломатические карты. Сообщения разведки указывали на возможность раскола между Гитлером и военными: Гитлер надеялся добиться своих целей путем переговоров, а вермахт хотел войны[1898]. Это усиливало уверенность Сталина в том, что объявить всеобщую мобилизацию и начать развертывание войск на границе равносильно началу военных действий. Сталин находился в плену своих иллюзий, постоянно находя рациональные на вид оправдания своим поступкам.

То, что страна не сумела должным образом подготовиться к нападению нацистской Германии, является безусловной ошибкой советского руководства. Объективности ради необходимо отметить, что даже с позиций нашего времени, зная все то, что произошло, достаточно трудно выбрать верный альтернативный вариант, который должно было выбрать советское правительство. Скорее всего, это могло бы быть решение без объявления всеобщей мобилизации привести части прикрытия госграницы в полную боевую готовность с выводом их в районы сбора и сосредоточения с одновременным выдвижением войск второго стратегического эшелона из глубины. Кстати, те командиры, которые так и поступили (например, командующий 5-й армией КОВО генерал М. И. Потапов[1899]), смогли сохранить свои войска и оказать организованное сопротивление агрессору. Если были бы приняты упреждающие меры, последствия нападения можно было бы в лучшем случае смягчить, но не предотвратить. И, конечно, не могло идти речи не только о каком-то превентивном ударе, но и даже о развертывании дополнительных сил вдоль границы. Маршал Жуков впоследствии спорил с маршалом Василевским, который утверждал, будто Сталин совершил ошибку, не развернув все силы прикрытия и второй эшелон на границе. Г. К. Жуков считал, что «точка зрения Василевского не вполне соответствует действительности. Я уверен, что Советский Союз был бы разбит в самом начале, если бы мы развернули все наши силы на границах накануне войны, а немецкие войска смогли бы выполнить свой план, окружить и уничтожить их на границе… Тогда гитлеровские войска смогли бы ускорить свою кампанию, а Москва и Ленинград пали бы в 1941 году»[1900].

С другой стороны, Василевский совершенно прав, когда утверждает, что если бы Сталин своевременно принял решение о приведении войск в состояние полной боеготовности, то «уже в первые дни войны были бы нанесены противнику такие потери, которые не позволили бы ему столь далеко продвинуться по нашей стране, как это имело место»[1901].

Жуков тем не менее вынес весьма мягкий вердикт по поводу проводимой Сталиным линии. Возлагая на него вину, он все же считал: «Нет ничего проще, чем, когда уже известны все последствия, возвращаться к началу событий и давать различного рода оценки. И нет ничего сложнее, чем разобраться во всей совокупности вопросов, во всем противоборстве сил, противопоставлении множества мнений, сведений и фактов непосредственно в данный исторический момент»[1902]. Над Сталиным «тяготела опасность войны с фашистской Германией, и все его помыслы и действия были пронизаны одним желанием – избежать войны или оттянуть сроки ее начала и уверенностью в том, что это ему удастся… В этих сложных условиях стремление избежать войны превратилось у И. В. Сталина в убежденность, что ему удастся ликвидировать опасность войны мирным путем. Надеясь на свою „мудрость“, он перемудрил себя и не разобрался в коварной тактике и планах Гитлера»[1903].

Таким образом, задолго до июня 1941 года советская разведка информировала руководство страны о подготовке Германии к войне с СССР, называла примерные сроки нападения и даты начала войны. Свой профессиональный и патриотический долг разведка выполнила. Поступавшие весной и летом 1941 года разведывательные данные позволяли правильно оценить военно-стратегическую обстановку и недвусмысленные военные приготовления Германии.

Советской разведке не удалось добыть документов германского Верховного командования о намерениях Германии на Востоке. Разведка имела источники в окружении военно-политического руководства Германии, но не имела доступа к документам германского командования. Поэтому получаемая информация во многом строилась на слухах и отражала колебания в германском руководстве по вопросу об отношениях с СССР[1904]. Все это также затрудняло советскому руководству возможность дать правильную оценку обстановки.

Информация о военных приготовлениях вероятного противника, докладываемая руководству страны в разобщенном виде, не создавала убедительной целостной картины происходящих событий, не отвечала своевременно на главный вопрос: с какой целью эти приготовления осуществляются, принято ли правящими кругами Германии политическое решение о нападении, когда следует ожидать агрессии, каковы будут стратегические и тактические цели ведения противником военных действий[1905].

Источники разведывательной информации политическим-руководством СССР брались под сомнение. Стремление избежать или отсрочить войну в связи с неготовностью армии привело Сталина к особому отношению к той информации, которая вскрывала подготовку Германии к агрессии против СССР. И все же основной поток разведывательных данных говорил об интенсивной подготовке Германии к войне против СССР.

Советская разведка добыла максимально возможный объем информации. Но в условиях целенаправленной дезинформации и высокоэффективных мер по сохранению секретности, проводимых немецкими спецслужбами, эта информация оказалась слишком противоречивой[1906]. Слабость аналитического аппарата спецслужб в Москве не позволила отфильтровать немецкую дезинформацию, что в итоге дезориентировало советское руководство, не позволив ему вовремя предугадать истинную направленность приготовлений Германии.

Вопрос о стратегическом развертывании Вооруженных сил СССР перед войной – один из важнейших в плане подготовки к отражению агрессии нацистской Германии. Он тесно связан с целым комплексом проблем, и прежде всего с оценкой обоснованности внешнеполитических и военно-стратегических решений политического руководства и высшего командования страны. До сих пор многие историки и исследователи пытаются решить проблему, насколько предпринимаемые действия советских лидеров соответствовали реальной обстановке и не в них ли заключается одна из основных причин трагедии начального периода войны.

В наши дни окончательно решен вопрос «внезапности» нападения Германии на СССР в тех конкретных исторических условиях. Высшее политическое и военное руководство СССР к войне готовилось, ее ждали. Вместе с тем по-новому встают вопросы, касающиеся степени готовности нашей страны и Красной армии к войне, правильности конкретных шагов советского руководства в формировании этой готовности и его ответственности за тяжелые поражения первых месяцев войны.

С лета 1940 года советские лидеры располагали сведениями о прямой подготовке Германии к войне против СССР. С начала 1941 года появились данные о формировании вероятным противником трех армейских групп, имеющих целью нанесение удара в направлении на Ленинград, Москву, Киев, и о переброске до 66 дивизий к советской границе. К 20 апреля группировка войск вермахта, согласно поступавшей разведывательной информации, увеличилась до 90 дивизий. Разведка также докладывала о силах и средствах союзников Германии, сосредоточившихся вдоль западной границы СССР[1907].

В этих условиях советское командование спланировало и осуществляло комплекс мероприятий по подготовке Вооруженных сил к отражению усиливавшейся с каждым днем угрозы вторжения вероятного противника. С января по июнь 1941 года стратегическое развертывание Красной армии проходило в три этапа.

Первый этап (январь – март) – решения по реорганизации и модернизации Вооруженных сил; принятие под давлением высшего военного руководства постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 8 марта 1941 года о призыве на большие учебные сборы военнослужащих запаса. Были приняты меры по реорганизации войск ПВО, бронетанковых войск, формированию механизированных корпусов, ускоренному оборудованию ТВД. Промышленность получила заказы на новое вооружение, в частности на производство танков KB и Т-34. Однако эти меры не коснулись войск второго стратегического эшелона. Требование Сталина «не давать немцам повода» для обострения отношений неукоснительно соблюдалось.

Второй этап (апрель – начало июня) – скрытое отмобилизование и выдвижение армий второго стратегического эшелона в районы оперативного предназначения. В апреле с Дальнего Востока на Запад были переброшены три корпуса; с 13 мая началось выдвижение четырех армий второго эшелона (19, 16, 22 и 21-й) в Западный и Киевский ОВО. Готовилось выдвижение управлений еще четырех армий, в составе которых было 28 дивизий.

На третьем этапе (начало июня – 22 июня 1941 года) в соответствии с принятыми решениями началось выдвижение вторых эшелонов (резервов) западных приграничных военных округов. Принимались меры по повышению боевой готовности войск армий прикрытия.

В феврале – марте 1941 года дальнейшее развитие получила крупнейшая программа по развертыванию Красной армии со всеми ее структурными элементами. Реорганизация и организационное укрепление Вооруженных сил требовали величайшего напряжения и колоссальной работы штабов и войск. Особенно резко возросло количество мобилизационных мероприятий в Западном и Киевском особых военных округах.

Одновременно переводились на новые штаты все бронетанковые войска, воздушно-десантные бригады, инженерные, части, а с апреля 1941 года – стрелковые дивизии. В соответствии с оперативными планами осуществлялись их перегруппировка и передислокация.

Однако развертывание и доукомплектование новых соединений (на базе боеспособных и слаженных) проводилось с большими просчетами и ошибками. Новые соединения развертывались в более крупные, но не доведенные до штатной численности формирования. В результате снижалась боеспособность прежних соединений.

Так, в частности, получилось с танковыми (механизированными) бригадами и механизированными дивизиями, на базе которых формировались механизированные корпуса. Одновременное развертывание и формирование большого количества этих корпусов в короткие сроки привели не к повышению, а к снижению боеспособности бронетанковых сил Красной армии.

Действия высшего военно-политического руководства страны в последние перед войной месяцы не отличались решительностью и определенностью. С одной стороны, было признано, что противник ведет непосредственную подготовку к войне, с другой – основные мероприятия по развертыванию планировалось завершить только в 1942 года. С поступлением новых разведывательных данных в апреле – мае 1941 года мероприятия по оперативному и мобилизационному развертыванию войск приобрели более широкий и конкретный характер.

В середине мая генералами А. М. Василевским и Н. Ф. Ватутиным была разработана записка, в которой указывалось, что германские войска могут упредить Красную армию в стратегическом развертывании. Чтобы не дать таких преимуществ противнику, предлагалось провести скрытую мобилизацию под видом учебных сборов запаса, под видом учебных сборов и тыловых учений развернуть тыл и госпитальную базу и придвинуть войска к границе. Первым предусматривалось перебросить на Запад резерв Главного Командования, так как на его выдвижение и развертывание требовалось значительно больше времени, чем для войск первого стратегического эшелона. Затем должны были начать выдвижение дивизии, расположенные в глубине приграничных военных округов[1908].

Развертывание армии и флота потребовало увеличения численности командного, политического и инженерно-технического состава. В апреле – мае 1941 года командование приняло решение по представленной записке и с согласия правительства проводить скрытное отмобилизование военнообязанных запаса под прикрытием «больших учебных сборов». Ставилась задача усилить войсковые части и соединения в 14 военных округах. Всего на «учебные сборы» до объявления войны было призвано свыше 802 тыс. человек, что составляло 24 % приписного личного состава по мобилизационному плану МП-41[1909].

Учитывая взрывоопасную обстановку, Сталин одобрил предложение Наркомата обороны о досрочном выпуске курсантов училищ. По приказу наркома обороны СССР № 0170 от 13 мая молодые командиры и политработники направлялись в войска.

Эти мероприятия позволили усилить половину всех стрелковых дивизий (99 из 198), предназначенных в основном для действий на Западе. При этом состав стрелковых дивизий приграничных округов при штатной численности 14483 чел. был доведен: 21 дивизии – до 14 тыс. чел., 72 дивизий – до 12 тыс. чел. и шести стрелковых дивизий – до 11 тыс. чел.

Одновременно пополнились части и соединения других родов войск и видов Вооруженных сил. Приписной состав саперных батальонов стрелковых корпусов и дивизий (около 28,5 тыс. человек) был переброшен в составе батальонов к границе на оборонительные работы. Одновременно было поставлено из народного хозяйства в армию 26 620 лошадей. Вместе с тем работа по повышению мобилизационной готовности приграничных округов не носила последовательного характера. В частности, соединения и части не укомплектовывались до штатной численности автомобилями, тракторами и лошадьми. Их полная готовность к боевым действиям снижалась и определялась временем поступления техники из народного хозяйства уже после начала войны.

В соответствии с рекомендациями Генштаба было принято важное решение на выдвижение войск второго стратегического эшелона армий резерва ГК. Эти действия явились началом стратегического выдвижения и развертывания группировок войск на театре военных действий.

26 апреля Генштаб отдал предварительное распоряжение Военным советам Забайкальского и Дальневосточного военных округов быть готовыми к отправке на Запад 5-го механизированного, двух (32-го и 31-го) стрелковых корпусов (в общей сложности девять дивизий) и двух (211-й и 212-й) воздушно-десантных бригад[1910].

После 15 мая 1941 года приграничные военные округа – Ленинградский, Прибалтийский, Одесский, Киевский и Западный – получили директивы наркома обороны о подготовке планов обороны и прикрытия границы. Им предлагалось срочно разработать и от 25-го до 30 мая представить в Наркомат обороны и Генштаб планы обороны госграницы и противовоздушной обороны с целью:

«1. Не допустить вторжения как наземного, так и воздушного противника на территорию округа.

2. Упорной обороной созданных укреплений по линии госграницы прочно прикрыть отмобилизование, сосредоточение и развертывание войск округа.

3. Противовоздушной обороной и действиями авиации обеспечить нормальную работу железных дорог и сосредоточение войск.

4. Всеми видами разведки округа своевременно определить характер сосредоточения и группировку войск противника.

5. Активными действиями авиации завоевать господство в воздухе и мощными ударами по основным железнодорожным узлам, мостам, переправам и группировкам войск нарушить и задержать сосредоточение и развертывание войск противника.

6. Не допустить сбрасывания и высадки на территории округа воздушных десантников и диверсионных групп противника.

Оборону государственной границы организовать, руководствуясь следующими основными указаниями:

1. В основу обороны положить упорную оборону укрепленных районов и созданных по линии госграницы полевых укреплений с использованием всех сил и возможностей для дальнейшего развития их. Обороне придать характер активных действий. Всякие попытки противника к прорыву обороны немедленно ликвидировать контратаками корпусных и армейских резервов.

2. Особое внимание уделить противотанковой обороне. В случае прорыва фронта обороны крупными мотомехчастями противника борьбу с ними и ликвидацию прорыва осуществить непосредственным распоряжением Командования округа, для чего массированно использовать большую часть противотанковых артиллерийских бригад, механизированных корпусов и авиацию. Задача противотанковых бригад – на подготовленных рубежах встретить танки мощным, артиллерийским огнем и совместно с авиацией задержать их продвижение до подхода и контрудара наших мотомехкорпусов. Задача мехкорпусов – развертываясь под прикрытием противотанковых бригад, мощными фланговыми и концентрическими ударами совместно с авиацией нанести окончательное поражение мехчастям противника и ликвидировать прорыв»[1911].

С 13-го по 22 мая поступили распоряжения Генерального штаба о начале выдвижения к западной границе трех армий (22, 21 и 16-й) из Уральского, Приволжского и Забайкальского военных округов. 22-я армия (62-й и 51-й стрелковые корпуса – шесть дивизий) выдвигалась в район Идрица, Себеж, Витебск со сроком окончания сосредоточения 1–3 июля. 21-я армия (66, 63, 45, 30, 33-й стрелковые корпуса – 14 дивизий) сосредоточивалась в район Чернигов, Гомель, Конотоп 17 июня – 2 июля. 16-я армия (12 дивизий) перебрасывалась 22 мая – 1 июня в район Проскуров, Хмельники. Переброска войск была спланирована с расчетом завершения сосредоточения в районах, намечаемых оперативными планами, с 1 июня по 10 июля 1941 года.

Наряду с этим был разработан график переброски из Северо-Кавказского военного округа в район Черкассы, Белая Церковь 19-й армии (34-й, 67-й стрелковые, 25-й механизированный корпуса) со сроками сосредоточения к 10 июня[1912]. Харьковский военный округ получил задачу выдвинуть к 13 июня 25-й стрелковый корпус в район Лубны в оперативное подчинение командующего 19-й армией. В Одесский округ для обороны Крыма в период с 19-го по 23 мая передислоцировались из Северо-Кавказского округа управление 9-го стрелкового корпуса и 106-я стрелковая дивизия из Киевского особого военного округа.

Общий объем перевозок войсковых соединений составлял 939 железнодорожных эшелонов. Растянутость выдвижения войск и поздние сроки сосредоточения определялись мерами маскировки и сохранением режима работы железных дорог по мирному времени. К началу войны из 77 перебрасываемых дивизий успели сосредоточить в новых районах только девять дивизий, а остальные соединения либо находились в пути, либо готовились к погрузке в железнодорожные эшелоны[1913]. Перебрасываемым соединениям предписывалось иметь только часть запаса боеприпасов, горючего, продовольствия, предусмотренного мобилизационными и оперативными планами.

Директива от 13 мая приказывала передислоцировать соединения из Московского, Волжского, Сибирского, Архангельского, Орловского и Дальневосточного военных округов для формирования трех дополнительных армий (20-й, 24-й и 28-й). Хотя основная масса 20-й армии, в первую очередь из Орловского военного округа, начала сосредоточение к западу от Москвы, остальные армии к 22 июня еще не начинали передислокацию. Первоначально эти армии предназначались для использования в качестве стратегического резерва – но с началом военных действий они стали ядром Резервного фронта под командованием маршала С. М. Буденного. Всего из внутренних округов в соответствии с планом стратегического развертывания началось выдвижение 28 дивизий, девяти управлений корпусов и четырех армейских управлений.

Большинство соединений в резервных армиях были неполной численности. До 80 % дивизий имели сокращенный штат мирного времени, и только с началом войны они стали получать личный состав и дополнительное вооружение, снаряжение и транспорт. В конечном итоге большинство дивизий было доведено до 60 % штатной численности, но в них по-прежнему не хватало многих видов оружия и особенно транспортных средств, необходимых для перевозки войск и материальных средств.

Серьезные недоработки в планировании и неэффективность работы органов тыла не позволили обеспечить выдвигаемые войска требуемым вооружением и необходимым военным имуществом. Особенно серьезным был провал в системе мобилизации транспорта. Реквизиция для военных нужд гражданских грузовиков и тракторов осуществлялась с огромными трудностями. Вследствие этого соединения и части вынуждены были передвигаться в районы сбора с помощью тех средств, какими могли воспользоваться, – обычно по железной дороге или пешим порядком. Они не могли взять с собой тяжелое вооружение, артиллерию, горючее, боеприпасы и даже необходимый объем продовольствия. Особенно тяжело это сказалось на дивизиях, выдвигавшихся из внутренних военных округов. Большинству пришлось оставить на месте снаряжение и запасы, которые к ним позже так и не прибыли.

Невозможность довести дивизии до штатов военного времени была вызвана нехваткой снаряжения в военных округах и неверной оценкой Генштабом и округами возможностей железнодорожного транспорта.

Советское командование, осуществляя выдвижение войск в районы оперативного предназначения дивизий из внутренних военных округов без укомплектования их положенным по штату транспортом, допускало грубую ошибку. Генеральный штаб в условиях реальной угрозы войны неправильно полагал, что недостающие по плану личный состав, боеприпасы, средства МТО, транспорт могут быть своевременно доставлены в новые места сосредоточения дивизий, которые выдвигались туда «походом» и брали с собой только полностью возимые запасы огнеприпасов и горюче-смазочных материалов[1914]. В складывающихся условиях следовало проводить перевозку на театры военных действий только укомплектованных, обученных соединений, имеющих войсковые запасы горючего, продовольствия и боеприпасов.

Это было тем более необходимо, что был определен совершенно нереальный порядок отмобилизования дивизий в новых районах. К 5 июня 1941 года оставленные в пунктах постоянной дислокации мобилизационные ячейки должны были составить план приема лошадей, обоза и механизированного транспорта и предъявить заявки на их перевозку в новые районы. Генеральный штаб раньше этого времени уже располагал фактическими данными о завершающемся сосредоточении войск противника.

Конечно, перед Главным Командованием Вооруженных сил стояла сложнейшая проблема. С одной стороны, им предпринимались попытки призвать часть транспорта из народного хозяйства, что нельзя было полностью скрыть, с другой – советское правительство не хотело давать Германии повода к обострению отношений и тем самым спровоцировать войну. Решение вопроса усложнялось также и тем, что изъятие транспорта из народного хозяйства ставило под угрозу проведение уборочной кампании.

16 мая 1941 года с большим запозданием приграничные военные округа получили указания ускорить строительство укрепленных районов на новой государственной границе. В это же время Генеральный штаб в целях сокращения сроков боеготовности частей прикрытия и отрядов, выделяемых для поддержки погранвойск, разрешил провести ряд мероприятий, в частности, касающихся готовности боеприпасов и материальных средств к немедленной выдачи войскам по боевой тревоге[1915].

27 мая в целях повышения боевой готовности штабов к управлению войсками командующие западными приграничными округами получили приказ наркома обороны немедленно приступить к строительству командных пунктов фронтов и завершить его к 30 июля.

Войскам ПВО страны предписывалось закончить к 15 июля 1941 года оборудование командных пунктов и артиллерийских позиций. 5 июня была проведена проверка оперативной готовности на Черноморском флоте.

С поступлением разведывательных данных о непосредственных сроках нападения нацистской Германии военно-политическое руководство страны разрешило сосредоточить соединения второго оперативного эшелона западных приграничных военных округов в районах, предписанных планами прикрытия.

Директивой начальника Генерального штаба западным приграничным округам предписывалось с 12-го по 15 июня скрытно вывести дивизии, расположенные в глубине, ближе к государственной границе. Так, в директиве Военному совету КОВО указывалось: «Для повышения боевой готовности войск округа к 1 июля 1941 года все глубинные дивизии и управления корпусов с корпусными частями перевести ближе к госгранице в новые лагеря…»[1916]. Время с 10-го по 15 июня являлось тем последним критическим рубежом, когда советские войска приграничных округов в случае принятия решения успевали перейти в состояние полной готовности с развертыванием соединений на театре военных действий.

Выдвижение сильно осложнялось из-за недостатка транспортных средств. В связи с этим к началу войны во всех приграничных округах и новых районах успели сосредоточиться лишь четыре дивизии, а 28 дивизий война застала в движении[1917].

Войскам Киевского ОВО (как и другим округам) ставилась сугубо оборонительная задача по организации в приграничной полосе округа четырех районов прикрытия:

«1. Район прикрытия № 1. Начальник района прикрытия – командующий 5-й армией… Задача – оборонять госграницу на фронте иск[лючая] Влодава, Устмилуг, Крыстынополь, не допустив вторжения противника на нашу территорию…

2. Район прикрытия № 2. Начальник района прикрытия – командующий 6-й армией… Задача – оборонять госграницу на фронте иск[лючая] Крыстынополь, Махнов, Сенява, Радымно, не допустив прорыва противника на нашу территорию…

3. Район прикрытия № 3. Начальник района прикрытия – командующий 26-й армией… Задача – оборонять госграницу на фронте иск[лючая] Радымно, Перемышль иск[лючая] Лютовиска, не допустив вторжения противника на нашу территорию.

4. Район прикрытия № 4. Начальник района прикрытия – командующий 12-й армией… Задача – оборонять госграницу на фронте Лютовиска, Ужок, Ворохта, Волчинец, Липканы, не допустив вторжения противника на нашу территорию…»[1918].

Но этим новые, сугубо оборонительные задачи не исчерпывались. Войскам Киевского ОВО приказывалось: «Обрекогносцировать и подготовить тыловые оборонительные рубежи на всю глубину обороны до р. Днепр включительно. Разработать план приведения в боевую готовность Коростеньского, Новгород-Волынского, Летичевского и Киевского укрепленных районов, а также всех укрепрайонов строительства 1939 года. На случай вынужденного отхода разработать план создания противотанковых заграждений на всю глубину и план минирования мостов, железнодорожных узлов и пунктов возможного сосредоточения противника (войск, штабов, госпиталей и т. д.)»[1919].

В директиве нет и речи о подготовке или нанесении упреждающего удара. Разрешалось только «при благоприятных условиях быть готовым, по указанию Главного Командования, нанести стремительные удары для разгрома группировок противника, перенесения боевых действий на его территорию и захвата выгодных рубежей». Лишь авиации ставилась задача «разрушением железнодорожных мостов, узлов Катовице, Кельце, Ченстохов, Краков, а также действиям по группировкам противника нарушить и задержать сосредоточение и развертывание его войск», в то время как войска 5, 6, 12, 26-й армий Киевского ОВО организовывали бы оборонительные рубежи от западной границы и вплоть до Днепра[1920].

В конце весны – начале лета 1941 года обстановка складывалась серьезнейшая: Германия завершала последние приготовления по плану «Барбаросса». В то же время нарком обороны СССР и начальник Генштаба РККА, с одной стороны, выдвигали к западной границе СССР крупные воинские соединения из восточных районов страны и перегруппировывали силы приграничных округов. Однако при этом советское командование не готовилось в случае необходимости упредить противника и тем самым ставило свои войска под его первый удар. С другой стороны, предписания по принятию мер по оборудованию оборонительных рубежей в тылу в силу недостатка времени и средств практически не могли быть выполнены.

Стратегическое развертывание вермахта и непосредственное выдвижение германских войск с 10 июня к советским границам привели к кардинальному изменению обстановки на западе СССР. С военной точки зрения являлось недопустимым дальнейшее промедление в выполнении мероприятий по приведению Вооруженных сил в полную боевую готовность.

Народный комиссар обороны Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко и начальник Генерального штаба генерал армии Г. К. Жуков находились в весьма трудном положении. Несмотря на то, что они стремились проводить мероприятия по стратегическому развертыванию, адекватному действиям противника, эти действия вступали в противоречие с мнением Сталина.

Не давая согласия на приведение войск приграничных округов в полную боевую готовность, Сталин часто подчеркивал, что этот шаг может быть использован нацистским руководством как предлог для войны. К сожалению, у военного руководства не хватило смелости и настойчивости отстоять свои взгляды. Когда 10 июня Жукову пограничники доложили, что части укрепленных районов КОВО получили приказ занять предполье, он сразу же издал жесткую директиву, приказывавшую отменить этот приказ и доложить ему, «кто конкретно дал такое самочинное распоряжение», которое «может спровоцировать немцев на вооруженное столкновение и чревато всякими последствиями»[1921].

12 июня командование приграничных военных округов под видом учений и изменения дислокации летних лагерей приступило к скрытому развертыванию войск вторых эшелонов округов в соответствии с планами обороны государственной границы[1922]. К 15 июня более половины дивизий, составлявших второй эшелон и резерв западных военных округов, были приведены в движение. Всего к началу войны осуществляли выдвижение из резерва приграничных округов около 32 дивизий. Эти мероприятия проводились с особой осторожностью и соблюдением мер маскировки. Нарком обороны, Генеральный штаб и командующие военными приграничными округами были предупреждены Сталиным о личной ответственности за последствия, которые могут возникнуть из-за неосторожных действий наших войск.

Соблюдая меры предосторожности в условиях нарастающей военной угрозы, военное руководство продолжало с запозданием проводить мероприятия по стратегическому развертыванию. С 15 июня в приграничные округа начали прибывать дополнительные соединения: 16-й армии – в КОВО, пять дивизий 22-й армии – в ЗапОВО. Но к 22 июня смогла прибыть только примерно половина запланированных сил и средств: пять дивизий (две стрелковых, две танковых, одна моторизованная), две воздушно-десантные бригады, два отдельных полка. В изданном 19 июня приказе наркома обороны Тимошенко предписывалось замаскировать аэродромы, воинские части и другие военные объекты[1923]. В тот же день начальник Генерального штаба от имени наркома отдал распоряжение округам о выделении фронтовых управлений и выводе их к 22–23 июня на командные пункты, а нарком ВМФ Кузнецов приказал привести флоты и флотилии в оперативную готовность № 2[1924].

Некоторые командиры и командующие на свой страх и риск предпринимали меры по повышению боеготовности войск. Так, командующий Прибалтийским Особым военным округом Ф. И. Кузнецов 15 июня своим приказом потребовал максимально повысить боеготовность частей и соединений, рассредоточить авиацию. Через три дня Военный совет округа отдал распоряжение «о приведении в готовность театра военных действий»[1925]. Начальник противовоздушной обороны округа получил приказ к исходу 20 июня привести в полную боевую готовность подчиненные ему войска. 18 июня были подняты по тревоге и приведены в полную боевую готовность штабы армий, корпусов и дивизий, к утру следующего дня их узлы связи развернулись на полевых пунктах управления[1926]. Дивизии, в том числе танковые и моторизованные, расположенные в глубине территории округа и приграничной зоне, еще в ночь на 19 июня начали выдвижение на запад.

С 14-го по 19 июня командование приграничных округов получило указания к 22–23 июня вывести фронтовые (армейские) управления на полевые пункты. Так, в телеграмме начальника Генерального штаба от 19 июня командующему войсками КОВО указывалось: «Народный комиссар обороны приказал: к 22.06.1941 управлению выйти в Тернополь, оставив в Киеве подчиненное вам управление округа… Выделение и переброску управления фронта сохранить в строжайшей тайне, о чем предупредить личный состав штаба округа»[1927]. 16 июня ЦК ВКП(б) и СНК СССР принимает запоздалое постановление «Об ускорении приведения в боевую готовность укрепленных районов».

Одновременно принимаются меры по повышению боевой готовности Военно-морского флота. 19 июня флоты и флотилии получили приказ перейти в оперативную готовность № 2. 20 июня 1941 года командующие Ленинградским, Прибалтийским особым и Одесским военными округами получили указание в двухдневный срок отработать вопросы взаимодействия с флотами в соответствии с планом прикрытия. В тот же день Главный военный совет флота, учитывая непосредственную опасность войны, потребовал от военных советов флотов, политорганов, партийных организаций усилить политическую работу в духе постоянной готовности вступить в бой с врагом.

В соответствии с поставленными задачами Северный флот должен был уничтожить флот противника в Баренцевом и Белом морях и вести крейсерские операции подводных лодок у западного побережья Норвегии и в проливе Скагеррак. Балтийскому флоту предстояло уничтожить боевые флоты Финляндии и Швеции (при выступлении последней против СССР), прервать морские коммуникации этих стран в Балтийском море и Ботническом заливе, во взаимодействии с авиацией Красной армии нанести поражение германскому флоту при его попытке пройти в Финский залив. Основной задачей Черноморского флота являлось обеспечение господства на Черном море, а в случае вступления Румынии в войну против Советского Союза уничтожить ее флот и блокировать ее побережье. Флотам предписывалось оказывать содействие сухопутным войскам, вести борьбу с высадкой морских десантов и действиями флота противника у своего побережья и островов.

Приказом наркома обороны СССР от 19 июня предписывалось провести маскировку аэродромов, воинских частей и важных военных объектов западных округов; к 1 июля произвести маскировку складов, мастерских, парков[1928].

21 июня было принято решение об образовании Южного фронта. В состав фронта включались войска 9-й и 18-й армий. Управление 18-й армии выделял Харьковский военный округ. Армии второго стратегического эшелона, выдвигающиеся из глубины страны на рубеж Западная Двина, Днепр, объединялись в группу армий резерва Главного Командования (19, 20, 21 и 22-я армии). Одновременно генералу армии Г. К. Жукову поручалось общее руководство Юго-Западным и Южным фронтами, а генералу армии К. А. Мерецкову – Северным фронтом с выездом на места.

Некоторые мероприятия по развертыванию и повышению боевой готовности проводились в войсках по личной инициативе командиров и начальников штабов частей и соединений. Они включали выдачу боеприпасов, отмену отпусков личному составу, строительство командных пунктов соединений[1929]. В Одесском военном округе вооружение, боевая техника и имущество неприкосновенного запаса приводилось в состояние, готовое к немедленному действию. Штабы округов отдали указания командирам соединений и частей по отработке «Плана-инструкции по подъему войск по боевой тревоге». В Киевском особом военном округе было принято решение переместить запасы дизельного топлива в тыловые районы округа и поднять уровень боевой готовности войск второго эшелона к уровню боеготовности войск прикрытия.

Командующий Прибалтийским особым военным округом в приказе от 15 июня 1941 года требовал выполнения мероприятий по рассредоточению авиации, максимальному повышению боевой готовности частей и соединений.

К сожалению, эти важные и неотложные мероприятия по ряду причин к началу войны осуществить полностью не удалось. Они не носили общего характера, проводились с большим опозданием и потому не были доведены до конца; во многом сказался и так называемый человеческий фактор, то есть низкий уровень исполнительной дисциплины. Здесь вполне уместно процитировать выдержку из приказа войскам Прибалтийского Особого военного округа № 0052 от 15 июня 1941 года по обеспечению боевой готовности войск округа: «Указанные ошибки в действиях командиров частей и соединений показывают, что немалое количество командиров живет и работает старыми порочными методами, совершенно не понимая современной международной обстановки, не понимая главного, что именно сегодня, как никогда, мы должны быть в полной боевой готовности. Этого многие командиры не понимают. Но это надо всем твердо и ясно понять, ибо в любую минуту мы должны быть готовы к выполнению любой боевой задачи»[1930].

Кроме того, недостатки оперативного и мобилизационного планирования не позволили достигнуть главной цели проводимых мероприятий – своевременно привести в полную боевую готовность первый эшелон приграничных военных округов, осуществить их оперативное развертывание согласно планам прикрытия. Задерживала приведение войск в полную боевую готовность и боязнь спровоцировать преждевременное выступление немецких войск.

11 июня командующие приграничными округами получили указание «полосу предполья без особого на то приказания полевыми и УР-овскими частями не занимать». 12 июня нарком обороны приказал запретить полеты нашей авиации в приграничной полосе 10 км от госграницы»[1931].

В последние часы, когда вермахт уже был приведен в готовность к началу широкомасштабного наступления, советское высшее руководство продолжало настаивать на том, чтобы не давать никакого повода для войны, ставя тем самым наши войска в крайне неблагоприятное положение. В результате войска армий прикрытия оказались своевременно не готовы отразить мощные удары противника, несмотря на то, что для этого они имели все возможности.

Наступил последний предвоенный день. С поступлением из разных источников прямых данных о неизбежном нападении на нашу страну нарком обороны и начальник Генерального штаба вечером 21 июня предложили Сталину направить в округа директиву о приведении войск в полную боевую готовность и получили от него указание подготовить проект соответствующей директивы.

Однако эта директива была отправлена в приграничные округа лишь в 23:30 21 июня. В директиве предписывалось проведение только части мероприятий по приведению войск в полную боевую готовность, которые определялись оперативными и мобилизационными планами. Командующие войсками округов получили указание принять меры, чтобы в течение ночи на 22 июня были скрытно заняты подготовленные рубежи обороны, позиции в укрепленных районах на государственной границе. Все части, в том числе и ПВО, должны были быть приведены в полную боевую готовность; предусматривались меры по их рассредоточению и маскировке; готовилось затемнение городов и важных объектов. При этом в директиве содержалось требование не поддаваться ни на какие провокационные действия, которые могли бы вызвать крупные осложнения. На передачу директивы в войска ушло несколько часов. Многие соединения и части не успели получить необходимых распоряжений и поэтому не заняли рубежи обороны.

Директива, по существу, не давала разрешения на ввод в действие плана прикрытия в полном объеме. Половинчатые меры вызвали новые запросы в Москву, в то время как до начала войны оставались уже считанные минуты.

Просчет во времени усугубил имевшиеся недостатки в боеготовности Красной армии и тем самым резко увеличил объективно существовавшие преимущества нападавшей стороны. Времени, которым располагали войска округа для приведения в полную боевую готовность, оказалось явно недостаточно. На оповещение войск для приведения их в боевую готовность вместо 25–30 минут ушло в среднем 2 часа 30 минут. Вместо сигнала «Приступить к выполнению плана прикрытия 1941 года» объединения и соединения получили зашифрованную директиву с ограничениями по вводу плана прикрытия.

В этих условиях даже соединения и части первого эшелона армий прикрытия, имевшие постоянную боевую готовность в пределах 6–9 часов (2–3 часа – на подъем по тревоге и сбор, 4–6 часов – на выдвижение и организацию обороны), не получили необходимого для этого времени. В их распоряжении оказалось не более 30 минут, а некоторые соединения вообще не получили сигнал оповещения. Сказались также слабая оперативная подготовка и слаженность в работе органов управления. Задержка, а в ряде случаев и срыв передачи команды были обусловлены и тем, что противнику удалось в значительной степени нарушить проводную связь с войсками в приграничных районах. В результате штабы округов и армий не имели возможности быстро передать свои распоряжения. Поэтому для многих частей сигналом боевой тревоги явилось начало вторжения противника на территорию СССР. Хотя необходимо отметить, что накануне войны предусматривались меры и на этот случай: «Донесение посылать одновременно по радио, телефону, телеграфу, самолетом и делегатом на автомашине, имея целью в кратчайший срок информировать Военный совет округа. Помни, что противник примет все меры, чтобы дезорганизовать связь и не дать возможности донести о нападении»[1932].

В результате запоздалого принятия решения обстановка для оперативного развертывания войск приграничных округов стала крайне сложной.

В Ленинградском военном округе (командующий генерал-лейтенант М. М. Попов, член Военного совета корпусной комиссар Н. Н. Клементьев, начальник штаба генерал-майор Д. Е. Никишев) все войска прикрытия находились в пунктах постоянной дислокации и в лагерях; 1-я танковая дивизия перевозилась из района Пскова в район Алакурти. 11-я стрелковая дивизия начала передислокацию в состав 8-й армии Прибалтийского военного округа, 52-я стрелковая дивизия выдвигалась на мурманское, а 104-я стрелковая дивизия на кандалакшское направление.

Активные боевые действия на границе с Финляндией начались только 29 июня, поэтому войска округа были в основном развернуты в соответствии с планом прикрытия.

Вместе с тем даже в этих условиях группировка войск начала создаваться с запозданием на трое суток, так как имелось распоряжение Главного Командования не проводить мероприятия по развертыванию, чтобы не давать финнам повода для провокации. Явным просчетом Генерального штаба явилось также недостаточное прикрытие петрозаводского направления. Войска 23-й армии на Карельском перешейке заняли крайне невыгодный рубеж на государственной границе. Наиболее целесообразным рубежом для организации обороны, как показали последующие события, был рубеж в 15–30 км от границы.

В составе округа имелось три стрелковых и два механизированных корпуса: 15 стрелковых, четыре танковые и две моторизованные дивизии, одна стрелковая бригада (табл. 35).

В Прибалтийском особом военном округе (командующий генерал-полковник Ф. И. Кузнецов, член Военного совета корпусной комиссар П. А. Диброва, начальник штаба генерал-лейтенант П. С. Кленов) на государственной границе к началу войны находились 10-я стрелковая дивизия и по три батальона от 90, 125, 5, 33, 188-й стрелковых дивизий. Всего 15 стрелковых батальонов на фронте 165 км. Войска частично были приведены в боевую готовность, отдельные соединения выдвигались в новые районы. К государственной границе совершали марш 23, 48 и 162-я стрелковые дивизии, 11-я стрелковая дивизия перевозилась из Ленинградского военного округа и выгружалась из эшелонов юго-восточнее Шяуляя, 21-й и 24-й стрелковые корпуса находились на переформировании в пунктах постоянной дислокации, кроме 181-й стрелковой дивизии, которая совершала марш из района Гулбене в Рижский лагерь. 3-й и 12-й механизированные корпуса были подняты по тревоге и выдвинуты в районы боевого предназначения согласно плану прикрытия. Штабы 8-й и 11-й армий и их корпусов находились на полевых командных пунктах в готовности взять на себя управление войсками с началом боевых действий. Всего командованию округа удалось привести в боевую готовность шесть стрелковых дивизий из 19 имеющихся в округе и два механизированных корпуса.

Таблица 35. Группировка войск западных приграничных военных округов к началу войны

В Западном особом военном округе (командующий генерал армии Д. Г. Павлов, член Военного совета корпусной комиссар А. Ф. Фоминых, начальник штаба генерал-майор В. Е. Климовских) войска первого и второго эшелонов армий прикрытия дислоцировались в пунктах постоянной дислокации. Наиболее боеспособные войска 10-й армии находились в белостокском выступе вблизи границы в лагерях и казармах. Из внутренних районов округа (150–400 км от госграницы) к государственной границе выдвигались стрелковые корпуса: 2-й (100я, 161-я стрелковые дивизии), 47-й (55, 121, 143-я стрелковые дивизии), 44-й (62-я и 108-я стрелковые дивизии), 21-й (17, 37, 50-я стрелковые дивизии). Управление 13-й армии, предназначенное для объединения 49-й, 113-й стрелковых дивизий и 13-го механизированного корпуса, которые планировались для прикрытая государственной границы, продолжало оставаться в Могилеве. Части 30-й танковой дивизии проводили тактические учения, 42-я стрелковая и 22-я танковая дивизии готовились к учению, которое было отменено в последние часы перед началом войны. Зенитные артиллерийские части 4-й армии находились в окружном лагере под Минском. Непосредственно на границе, осуществляя ее охрану, находились только пограничные войска. Здесь же, не имея оружия, на строительстве укрепленных районов были заняты инженерные части и подразделения, а также выделенные для этих работ военнослужащие из дивизий первого эшелона.

Всего имелось восемь стрелковых, шесть механизированных корпусов и кавалерийский корпус (24 стрелковые, 12 танковых, шесть моторизованных и две кавалерийские дивизии).

В Киевском особом военном округе (командующий генерал-полковник М. П. Кирпонос, член Военного совета корпусной комиссар Н. Н. Вашугин, начальник штаба генерал-лейтенант М. А. Пуркаев) войска, назначенные в первый и второй эшелоны армий прикрытия, находились в местах постоянной дислокации, на полигонах, стационарных и временных лагерях, а также на марше. Стрелковые соединения резерва округа выдвигались по плану прикрытия в предусмотренные районы сосредоточения и находились в 100–150 км от государственной границы. В движении находились 31-й (193, 195, 200-я стрелковые дивизии), 36-й (140, 146, 228-я стрелковые дивизии), 37-й (80, 139, 141-я стрелковые дивизии), 55-й (130, 169, 189-я стрелковые дивизии) стрелковые корпуса. В состав 12-й армии прибывали: 49-й стрелковый корпус (190-я, 198-я стрелковые дивизии) – по железной дороге; 109-я стрелковая дивизия – походным порядком.

Наиболее сильная группировка войск находилась в львовском выступе, по существу, в стороне от главного удара противника. Оперативное развертывание войск округа не было завершено, не были подготовлены оборонительные рубежи. Всего в округе насчитывалось 11 стрелковых, восемь механизированных корпусов и кавалерийский корпус (26 стрелковых, шесть горнострелковых, 16 танковых, восемь моторизованных и две кавалерийские дивизии).

В Одесском военном округе (командующий генерал-полковник Я. Т. Черевиченко, член Военного совета корпусной комиссар А. Ф. Колобяков, начальник штаба генерал-майор М. В. Захаров) войска прикрытия находились в пунктах постоянной дислокации. 14 июня 48-й стрелковый корпус (30-я и 74-я стрелковые дивизии) прибыл походным порядком в район Флорешти, Рыбница. В Крыму к 5 июня сосредоточились управление 9-го стрелкового корпуса, 106-я стрелковая к 32-я кавалерийская дивизии. Всего в округе было четыре стрелковых, два механизированных корпуса и кавалерийский корпус (13 стрелковых, три горнострелковые, четыре танковые, три моторизованные и три кавалерийские дивизии).

В Прибалтийском, Западном и Киевском особых военных округах артиллерийские полки, противотанковые и зенитные дивизионы некоторых стрелковых дивизии находились на артиллерийских полигонах, где они проводили артиллерийские стрельбы по учебному плану.

На западной границе от Мурманска до Черного моря охрану осуществляли 47 сухопутных и шесть морских пограничных отрядов, девять отдельных пограничных комендатур, 11 полков внутренних войск НКВД.

В целом к началу войны командования западных военных округов не успели создать ни наступательных, ни оборонительных группировок. Войска не были отмобилизованы и оставались в штатах мирного времени, имея большой некомплект в личном составе, транспортных средствах, средствах связи и т. д. Полная готовность не была достигнута. Более того, как уже указывалось выше, 28 дивизий приграничных округов война застала в движении, выдвигающимися ближе к государственной границе в районы, предназначенные им по плану обороны.

Немецкие войска, завершив развертывание, получили возможность наносить поражение советским войскам по частям.

Из 108 дивизий войск прикрытия в первые часы войны вооруженный отпор совершившему нападение противнику могли оказать около 40 не полностью отмобилизованных дивизий, из которых лишь незначительная часть успела занять на границе предусмотренные планом полосы обороны. Остальные войска в основном находились в пунктах постоянной дислокации, в лагерях или на марше. Обстановка усугублялась недостаточной подготовленностью войсковых штабов, слабой слаженностью частей и соединений, их неустойчивым управлением.

Кроме 170 дивизий (56 %) на Западе в состав войск первого стратегического эшелона входили: укрепленных районов – 33, противотанковых бригад – десять, артиллерийских полков РГК – 41, воздушно-десантных корпусов – четыре.

Войска второго стратегического эшелона (16, 19, 20, 21, 22, 24, 28-я армии) – 77 дивизий (25 %) только начинали сосредоточиваться в назначенных районах, девять дивизий вышли в районы, 19 дивизий 16, 21, 22-й армий находились на марше или перевозились по железной дороге, остальные дивизии 20, 24, 28-й армий оставались в пунктах постоянной дислокации. На Дальнем Востоке находилась 31 дивизия (10 %), на южных границах – 25 дивизий (табл. 36).

Таблица 36. Распределение Сухопутных войск по ТВД к началу Великой Отечественной войны

Таким образом, против главного противника на Западном ТВД и в резерве Главного Командования было выделено 247 дивизий, то есть около 80 % всех сухопутных сил.

Главную группировку советских войск на западной границе составляли войска Киевского и Западного особых военных округов. Правый фланг данной группировки обеспечивался 25 дивизиями Прибалтийского особого военного округа во взаимодействии с силами Краснознаменного Балтийского флота. Левый фланг обеспечивался 22 дивизиями Одесского военного округа во взаимодействии с силами Черноморского флота.

Северное крыло стратегического направления на Финляндию обеспечивали войска Ленинградского военного округа (в составе 21 дивизии), взаимодействующие с двумя флотами.

В группировке ВВС из 79 дивизий 48 дивизий базировались в приграничных военных округах на постоянных аэродромах. 15 дивизий входили в состав армий прикрытия, 20 подчинялись командованию округов, 13 находились в распоряжении Главного Командования (табл. 37).

Таблица 37. Распределение авиационных соединений на Западном ТВД[1933]

Самолеты на аэродромах продолжали находиться скученно. На некоторых аэродромах по-прежнему имелся двойной комплект самолетов, часть из них находилась без летного состава. В Прибалтийском особом военном округе без летного состава насчитывалось 188 самолетов, в Западном – 430, в Киевском – 342. Нарушалась маскировка, прикрытие аэродромов средствами ПВО было слабое. Передовые части армейской авиации базировались чрезмерно близко от границы (10–30 км), а фронтовой и дальней – были слишком удалены от нее (300–500 км и 600–900 км соответственно).

Группировка войск ПВО имела в своем составе: первый эшелон (пять зон ПВО) – 579 зенитных батарей (56 % от их общего количества) и 17 истребительных авиационных полков (иап) (43 %), основные усилия были сосредоточены на ПВО Ленинграда и Киева; второй эшелон (три зоны ПВО) – 223 зенитные батареи (21 %) и 11 иап (28 %). Основные усилия были сосредоточены на прикрытии Москвы. Закавказская и Северо-Кавказская зоны ПВО прикрывали 237 зенитных батарей (23 %).

Части ВНОС (войска воздушного наблюдения, оповещения и связи) к началу войны были развернуты и несли дежурство в полосе глубиной до 150–200 км, на боевом дежурстве находилось до 20–22 % зенитных батарей[1934]. На каждом аэродроме находилось дежурное звено. Средства ПВО имели короткие сроки приведения в боевую готовность (до двух часов), но они не были в нее своевременно приведены. Часть войск ПВО (около 40 % зенитных батарей) находилась вдали от объектов прикрытия, выполняя стрельбы на полигонах.

В главных силах Военно-морского флота все крупные надводные корабли и подавляющая часть подводных лодок были сосредоточены в базах и акваториях Балтийского и Черного морей. Северный флот, имеющий свободный выход в открытый океан, существенно уступал по численности и боевой мощи другим флотам. Следует отметить, что флоты, имевшие разработанную и освоенную систему оперативных готовностей, сумели в короткие сроки перейти в готовность № 1 и наиболее организованно встретить начало войны.

Таким образом, Красная армия и, в частности, войска первого стратегического эшелона оказались не готовы к отражению внезапного удара противника и были застигнуты врасплох.

Упредив советские войска в стратегическом развертывании, создав мощные оперативные группировки своих сил на избранных направлениях главного удара, имея более высокий уровень боеготовности и боеспособности соединений, германское командование заложило основы для успешного проведения первых наступательных операций.

В первом эшелоне Германия развернула против Советского Союза 77 % пехотных дивизий, 90 % танковых, 94 % моторизованных дивизий и 100 % самолетов, оставив в резерве до 12 % имевшихся сил и средств. Таким образом, с первых же часов войны в удар по советским войскам вкладывалась практически вся мощь вермахта (табл. 38).

Таблица 38. Состав сил и средств по стратегическим эшелонам на Западе к началу войны

В группировке советских войск 43 % дивизий были включены в состав армий первого эшелона (против 77 % у противника), 25 % входило в состав вторых эшелонов округов (фронтов) и 32 % составляли резерв Главного Командования. Обе стороны развернули главные силы, но у советского командования они были развернуты на фронте до 2800 км и в глубину до 500 км. Рассредоточение на большом пространстве такой стратегической группировки не обеспечивалось своевременным развертыванием и оперативно-стратегическим взаимодействием и позволяло противнику разбивать ее по частям.

Стремление германского командования вложить в первый удар всю мощь своих вооруженных сил предопределило во многом неожиданные для советских войск условия вступления в войну, а также ожесточенный характер боевых действий с самого начала агрессии.

Для понимания причин поражения советских войск в начальном периоде войны достаточно рассмотреть построение группировок войск на стратегических направлениях – Северо-Западном, Западном и Юго-Западном (табл. 39). Очевидно, что на всех направлениях противник добился существенного превосходства, прежде всего над войсками армий прикрытия, обеспечив, таким образом, возможность быстрого прорыва обороны советских соединений и развития наступления в глубину.

Таблица 39. Группировка войск по стратегическим направлениям

Несмотря на стремление советского военно-политического руководства провести масштабные мероприятия по укреплению обороноспособности страны и повышению боеспособности Вооруженных сил, многие из важных мероприятий по ряду объективных и субъективных причин были проведены со значительным опозданием. Завершить их к началу Великой Отечественной войны не удалось.

Просчет в определении сроков начала войны наложил отпечаток на всю систему реорганизации Вооруженных сил и умножил ошибки, допускавшиеся при ее проведении. Комплекс основных мероприятий по перевооружению и оснащению формируемых частей и соединений Красной армии, в первую очередь танками, артиллерией и самолетами, планировалось завершить лишь к концу 1942 года, поэтому к началу войны он оказался невыполненным.

В подготовке военных кадров большое значение имело понимание ими природы войны, характера возможных боевых действий, способов использования в них войск. В Красной армии в обучении войск преобладала наступательная тематика, особенно по теории глубоких операций и боев. По сути дела, это была передовая теория, но она значительно опережала реальное положение тех лет – уровень технической оснащенности войск, их подготовки, способность командных кадров управлять войсками в таких операциях. В то же время при обучении штабов, войск и военных кадров уделялось мало внимания организации и ведению обороны, боям в окружении и при отходе. Фактически игнорировался важнейший принцип в планировании и ведении войны; готовя глубокие и решительные операции по разгрому противника, нельзя было исключать подобных действий с его стороны, необходимости организации эффективного им противодействия.

Одна из главных трудностей состояла в том, что начальствующий состав армии не мог действовать самостоятельно. Большинство спешно повышенных в званиях командиров не имели достаточных навыков управления войсками в бою. Многие офицеры были не способны умело организовать взаимодействие, правильно решать вопросы разведки, маскировки, боевого и тылового обеспечения, пользоваться техническими средствами связи. Все это сказалось на неудачах начального периода войны и больших потерях в личном составе Красной армии.

Советское командование не рассчитывало, что противник сосредоточит такую массу бронетанковых и моторизованных войск и бросит их в первый же день мощными компактными группировками на всех стратегических направлениях с целью нанесения сокрушительных рассекающих ударов[1935]. Следует подчеркнуть, что подобный способ развязывания войны Германия уже применяла при нападении на страны Западной Европы и Польшу. Было время его проанализировать, учесть в подготовке наших войск и военных кадров. К сожалению, этого в полной мере сделано не было. По этой причине часть командиров Красной армии оказалась неподготовленной к управлению войсками в сложной обстановке.

Исторический опыт свидетельствует, что в связи с развитием научно-технического прогресса всегда происходит моральное устаревание находящихся на вооружении образцов оружия и техники, поэтому требуется постоянная разработка научных программ, адекватных программам перевооружения потенциальных противников. Однако в СССР была создана такая система управления в военном строительстве, которая не позволяла ни один из вопросов в этой области решить без личного участия Сталина и его непосредственного окружения.

Недостаточно глубокая проработка планов реорганизации Вооруженных сил, поспешность в осуществлении экономически необоснованных программ приводили к парадоксальным результатам, когда боеспособность Вооруженных сил не только не повышалась, но в ряде случаев даже снижалась. Особенно это проявилось в автобронетанковых войсках, авиации, воздушно-десантных войсках, войсках укрепрайонов. Они оказались недостаточно укомплектованными, плохо оснащенными и слабо подготовленными.

В предвоенные годы было выпущено большое количество оружия и боевой техники. Однако вследствие развертывания в короткий срок большого количества новых соединений войска не смогли получить необходимого количества боевой техники, оружия и транспортных средств. К тому же боевая техника оказалась рассредоточенной на громадной территории.

Безусловно, ошибочной явилась одновременная реорганизация основных родов войск в западных приграничных военных округах. В условиях непосредственной угрозы нападения со стороны Германии это привело к тому, что в момент агрессии, по существу, не оказалось полностью боеспособных стрелковых, танковых, моторизованных, авиационных соединений и частей. В свою очередь, организационные формы во многом зависят от способности военного руководства своевременно оценить значение новых видов вооружения и найти им подобающее место в организационной структуре войск.

Опыт строительства Красной армии накануне войны со всей очевидностью показал, что изменение организационно-штатной структуры войск не всегда проводилось исходя из реальных возможностей экономики государства, характера будущей войны, особенностей театра военных действии, мобилизационных возможностей страны, уровня развития военной науки и состояния военного потенциала вероятного противника. Отрицательную роль играло субъективное мнение отдельных политических и военных руководителей.

Была допущена переоценка роли и места укрепленных районов в будущей войне. Недостаточное внимание уделялось развитию и оснащению частей и подразделений боевого, технического и тылового обеспечения.

Организация боевой подготовки соединений и частей, сколачивание штабов в различных звеньях проводились упрощенно, без учета характера современной войны.

Были допущены просчеты и в строительстве ВВС. Распыление авиационных частей и соединений между РГК, фронтами, армиями и корпусами противоречило выработанным научным концепциям их массированного применения. Имелись и другие недостатки, такие как слабое знание руководящим составом Красной армии опыта применения авиации в начальном периоде войны; низкая техническая готовность самолетов; оснащение авиационных соединений и частей авиатехникой с устаревшими тягами машин; недостаточно быстрые темпы переучивания личного состава и освоения им новых образцов самолетостроения; скученное базирование авиации; слабое прикрытие аэродромов от ударов с воздуха; отсутствие авиационных резервов; наличие большого количества неисправных самолетов.

Противовоздушной обороне страны, ее укреплению было уделено явно недостаточное внимание, выразившееся в недостаточном количестве вооружения и боевой техники. Не было создано единой системы управления ПВО. Слабой оставалась и организация боевого дежурства.

Существенное место в боеспособности вооруженных сил принадлежит их стратегическому развертыванию перед войной. Степень стратегического развертывания вооруженных сил является концентрированным выражением их готовности организованно вступить в войну, реализовать заложенную в них боеспособность в решение задач, поставленных перед ними накануне и в ходе начавшейся войны. Своевременность и полнота проведения всех мероприятий по стратегическому развертыванию вооруженных сил обеспечивает успех их действий, особенно в начале войны, в ее первых операциях.

Решение проблемы стратегического развертывания и использования Вооруженных сил являлось наиболее сложным во всей системе подготовки к войне. Главный вопрос, который определял весь характер развертывания и использования Вооруженных сил, заключался в четком определении вида стратегических действии с началом войны.

В основу всех оперативно-стратегических планов была заложена идея отражения нападения агрессора, а затем перехода в мощное контрнаступление и завершение разгрома противника на его территории. Данная концепция требовала от Генерального штаба исключительной четкости в планировании, глубокого научного предвидения характера войны и особенно се начального периода, высокой бдительности в отношении намерений вероятного противника и поддержания постоянной боевой готовности войск. Однако достаточно четкой системы планирования в этот сложный период добиться не удалось.

Оперативные планы были рассчитаны на отмобилизование и приведение в полную боевую готовность первого стратегического эшелона в течение двух недель с момента начала войны. После этого предусматривался мощный ответный удар с целью отражения вторжения противника и перенесения боевых действий на его территорию.

Это мнение Наркомата обороны и Генерального штаба в теоретическом плане было явно устаревшим, а на практике не соответствовало реально сложившейся обстановке. Главные силы противника оказались полностью отмобилизованными, развернутыми и готовыми по получении приказа начать вторжение, в то время как на приведение Красной армии в полную боевую готовность требовалось определенное время. Войскам и командному составу вермахта были поставлены конкретные задачи, какого противника (соединения, части), в каком месте, к какому времени разгромить (окружить, уничтожить), какой местностью овладеть и т. п. В этом заключалось кардинальное отличие процесса стратегического развертывания группировок войск Германии и ее союзников, предназначенных для вторжения на территорию СССР, от аналогичного процесса в Красной армии.

Советское командование не учитывало, что противник сможет достичь большого превосходства в силах и средствах и в короткие сроки нанесет поражение армиям прикрытия. В планах советского командования не учитывалась возможность захвата противником стратегической инициативы, ведения войсками первого стратегического эшелона длительной обороны и отхода их на глубину 300–500 км. Замысел на стратегическое развертывание Вооруженных сил и построение оперативных группировок войск на Западном стратегическом направлении в большей мере отражал наступательные цели. В силу этого нанесение главного контрудара было спланировано по наиболее слабой группировке войск противника.

В Наркомате обороны и Генеральном штабе в предвоенный период не было четкого понимания сущности и содержания начального периода надвигающейся войны и вероятных способов ее развязывания. По существу, нерешенными оказались проблемы построения обороны в оперативно-стратегическом масштабе при отражении наступления крупных масс пехоты и танков. Планирующие документы практически не основывались на фактических данных, которыми располагал Генеральный штаб. Оперативно-стратегические расчеты и замыслы зачастую отрабатывались без учета реальной обстановки. Выводы из ее анализа подгонялись под указания сверху. Вместо аналитической работы Наркомат обороны и Генеральный штаб занимались составлением боевых документов с учетом субъективного мнения одного лица.

Необходимые планы разрабатывались с большим опозданием, а уже имевшиеся корректировались несвоевременно и с ошибками. Генеральный штаб к началу войны не успел завершить разработку детального оперативного плана войны, и ему не удалось в полной мере выполнить свою основную функцию стратегического планирующего органа, готовящего Вооруженные силы к войне. Мероприятия по отражению первых ударов противника в оперативных планах разрабатывались Генеральным штабом недостаточно полно, а содержание оборонительных действий в оперативно-стратегическом масштабе не отрабатывалось вообще.

Нападение Германии застало Вооруженные силы СССР в разгар стратегического развертывания, когда все необходимые мероприятия были уже начаты, но к началу войны не завершились. В наиболее тяжелом положении оказались Северо-Западный, Западный и Юго-Западный фронты (бывшие Прибалтийский, Западный и Киевский особые военные округа), войска которых приняли на себя с первых дней войны удары главных группировок войск противника – групп армий «Север», «Центр» и «Юг». Объединения, соединения и части на указанных направлениях должны были в наиболее полной мере осуществить оперативное развертывание, занять исходное положение для отражения ударов противника. Однако этого сделано не было.

Мобилизационный план МП-41, разработанный Генеральным штабом, войсками не был освоен и в материальном отношении в полной мере не мог быть обеспечен. Он не позволял приводить войска в боевую готовность поочередно. В результате этого мобилизация войск западных особых округов фактически ставилась под угрозу срыва. К тому же меры по управлению процессом мобилизации достаточно полно разработаны не были. Не было сделано главного – не проведено отмобилизование и приведение в полную боевую готовность войск армий прикрытия (108 дивизий) и не созданы боеспособные группировки войск. Руководство Вооруженными силами совершенно необоснованно полагало, что это можно будет осуществить в течение короткого времени, в период, когда война фактически станет неизбежной.

В целом советское военно-политическое руководство провело крупные мероприятия, направленные на повышение боевой и мобилизационной готовности Вооруженных сил. Однако они не в полной мере соответствовали реальной складывавшейся на тот момент времени обстановке, уровню подготовки германского вермахта и оценке возможных сроков нападения Германии на СССР. В условиях реальной угрозы нападения на Советский Союз (июнь 1941 года), когда все предпринимаемые меры дипломатического характера не давали желаемых результатов, решение о приведении Вооруженных сил в полную боевую готовность следовало принять и осуществить своевременно. Отсутствие такого решения привело к чрезвычайно тяжелым последствиям, в значительной мере предопределившим крупные неудачи и поражения Красной армии в начальном периоде войны.

Вместе с тем следует отметить, что допущенные просчеты и упущения, имевшие тяжелые последствия и создавшие ряд непредвиденных ситуаций для советского военно-политического руководства и Вооруженных сил в начальном периоде войны, имели временный характер и не привели к полной военной катастрофе. Несмотря на то, что оперативные и мобилизационные планы исполнялись с существенными изъянами, к 1941 году советская мобилизационная система сумела сформировать общий резерв живой силы в 14 млн военнослужащих. Это позволило Красной армии создать уже в начальный период войны значительное число новых армий, дивизий и других соединений. В конечном счете именно эта система дала возможность Красной армии и Советскому государству пережить катастрофический по неудачам первоначальный период войны и оказаться победителями в 1945 году.